Читать книгу: «100 слов психоанализа»

Jacques ANDRÉ

LES 100

MOTS DE LA PSYCHANALYSE

© Presses Universitaires de France/Humansis, Les 100 mots de la psychanalyse, 2009

© Когито-Центр, 2022

Аддикция

Уже само происхождение этого слова напоминает о зависимости, о теле, находящемся в рабстве обязанностей, с той отличительной особенностью, что раб и повелитель живут на этот раз вместе. Пить, есть, курить, летать, расслабляться… список аддикций рискует расшириться до такой степени, что может смешаться с «нездоровыми привычками», когда от них невозможно будет избавиться, даже если они дорогостоящи и разрушительны. Похоже, что уже ничего в аддикции не отличает желание от нужды, причем от самой примитивной нужды. Однако потребность, если она жизненно важная, витальная, характеризуется тем, что она проходит сразу же после получения удовлетворения, в то время как бутылка алкоголика и желудок больного булимией становятся бездонными колодцами. Аддикция – это скорее настойчивая потребность, а не нужда. Первоначальный смысл слова требовать фискальный: настоятельно требовать принадлежащее по праву, то, что положено. Потребность при аддикции настойчива и претенциозна, она никогда не уменьшается; вместо убывания по мере удовлетворения она лишь еще больше возрастает. Тираническая и ненасытная, потребность превращает желания в приказы. Но кто отдает эти приказы? Может показаться, что тело – клетка, жаждущая утолить потребность, к примеру, в никотине. На самом деле бессознательное является настоящим повелителем, когда переполнено тревогой или возбуждением. Возможно также, что первоначальным источником всех аддикций является зависимость от другого, которая настолько требовательна к его присутствию, насколько неизбежны бесконечные разочарования в нем, зависимость, которая заставляет нас бесконечно повторять: «Любишь ли ты меня? Любишь ли ты меня?».

Амбивалентность

Совсем не обязательно искать в психоанализе объяснение того, что одно и то же лицо может быть поочередно то объектом любви, то объектом ненависти. Как только стали появляться трагедии, в них уже засквозили идеи, что самые любимые из нас могут однажды вдруг стать объектом лютой ненависти. Амбивалентность, однако, имеет отношение к чему-то еще более несовместимому: любовь не только может превратиться в ненависть и наоборот, но и доходит до того, что любовь и ненависть, тайно пересекаясь, перевоплощаются из одного в другое, причем совершенно неразделимым образом. Нередко взрослые способствуют этому, сводя с ума своих отпрысков, задавая им вопросы: «Ты кого предпочитаешь: маму или папу?». Ненависть таится в самой сердцевине любви и, соответственно, в отрицании противоречия. Хорошая грудь, любимая грудь есть также и нехорошая, нелюбимая грудь; для этого ей достаточно всего лишь отдалиться (отсутствующая грудь автоматически становится плохой). Случается, что речь с ее двусмысленностью может выразить амбивалентность весьма утонченным образом. Например: «Я не желаю тебе ничего, кроме добра…».

Анальный (анальность)

«Мало того, что проявления нежности детей замарали словом „сексуальность“, так еще и саму сексуальность запачкали, да еще и возмутительным образом, ссылкой на анальность» (Лу Андреа-Саломе). Место, которое занимает анальность в эротической и психической жизни человека, не преминули тут же использовать для того, чтобы публично дискредитировать представления о психоанализе. «Нечто анальное» может спонтанно стать объектом отвращения, неизвестного животному миру – это само по себе указывает на присутствие чего-то бессознательного, неприемлемого.

Частота такого банального симптома, как запор, который может приобрести хроническую форму, является самым верным свидетельством давления анальности на психическую жизнь, ее способности брать ответственность за психический конфликт. Анальная зона занимает привилегированное место в отношениях между взрослым и самым маленьким ребенком, даже в тех случаях, когда его приучение к чистоте не становится повседневной дрессировкой. Дефекация должна происходить в определенное время; фекальный комочек является первым подарком, преподнесенным ребенком своей матери. По крайней мере, от него не отказываются; это потеря, закаляющая характер: упрямый, аккуратный, экономный – эти черты чаще всего ассоциируются между собой, создают «мораль сфинктеров». Ничего не оставлять, ничего не уступать…

Если психический конфликт с удовольствием использует ресурсы анальности, то лишь потому, что анальность сама конфликтна по своей сути: выделение/удержание, уничтожение/сохранение, или обладание. Первое движение легко ассоциируется с активностью или садизмом; второе ассоциируется с пассивностью и мазохизмом. Можно предугадать, что пара из ненависти^*1 (деструктивной) и любви^* (обладающей) заимствует у анального эротизма одну из своих модальностей.

Вытеснение^*, сублимация^* анального эротизма принимает многообразные формы благодаря смещению снизу вверх, когда рот путают с анусом, когда слово становится грубым, грязным, а юмор – «скабрезным». При этом осуществляется переход от транспозиции к ее противоположности, когда самое грязное, самое презираемое становится самым ценным: гениальный алхимик – анальная метаморфоза дерьма, которое превращается в золото.

Анорексия (булимия)

Представим себе грудного младенца нескольких месяцев от роду, отвергающего любую пищу, отказывающегося от любого глотка и поглощения, как если бы питаться для него было бы куда опаснее, чем ничего не поглощать/инкорпорировать. Все похоже на то, будто бы страдающий анорексией грудной младенец ведет себя так, как описывают в книгах по психоаналитической теории! Согласно этой теории, младенец подозревает, что грудь, молоко, кроме благотворного продукта, содержит еще что-то, совсем другое: страсть, ненависть^*, тревогу^*… Парадоксально, но в подобной ситуации отказ от поглощения становится для него жизненно важным. В таком раннем возрасте, когда психика ребенка и психика взрослого еще слабо отделены друг от друга, выздоровление может произойти «волшебным» образом: достаточно постороннему чуткому уху уловить материнскую тревогу и успокоить ее, после чего цикл кормления восстановится.

Анорексия в грудном возрасте не обходит стороной мальчиков, особенно во время их отнятия от груди, однако анорексия подросткового или зрелого возраста почти всегда женская. В этом и состоит ее загадка. Правильнее было бы использовать множественное число – «анорексии», так как этот синдром встречается при самых разных патологических картинах: от истерического невроза до самых тяжелых психотических форм. Случается, что анорексия приводит к летальному исходу.

В наше время анорексия рассматривается как дань моде с ее тощими стандартами, хотя она была описана еще в давние времена (например, Авиценной в XI в.), когда предпочтение отдавалось женщинам с пышными формами. Истерическая форма самая безопасная; она неразрывно связана с неприемлемыми сексуальными репрезентациями, смещенными от генитальной зоны к оральной, т. е. снизу вверх, и вызывающими отвращение. Одна из самых опасных форм анорексии появляется в период пубертата, она приводит к отставанию в развитии, задержке и остановке роста, аменорее, чрезмерной худобе… Всё это сопровождается отрицанием болезни, гордостью от собственной худобы и вызовом, брошенным окружению. Схема анорексия-булимия часто встречается вместе с сопровождающими ее практиками: вызыванием рвоты, использованием слабительных… У больных анорексией есть своя святая, Катерина де Сиен-на, которая боролась с собственным телом^* до самой смерти. Трудно найти более показательный пример насилия над психикой с проявлением такого крайнего экстремизма.

«Я живу в своей анорексии вместе с матерью», – заявляет одна пациентка. Тревога вторжения, интрузии, сепарации, связанная с самыми ранними отношениями «мать—дочь»^*, определяют клиническую картину, даже когда инцестуозный фантазм приобщает к симптому отца.

Остается загадка женственности. Из-за нарциссической тревоги^* вторжения, угрожающей границам Я^*, либидинальный страх пенетрации превращает другого в насильника, путаются регистры, как если бы у больной анорексией женственность осталась примитивной, ассоциированной с картиной взлома. Это вынуждает держать закрытыми все двери.

Аутоэротизм

Мастурбация парадоксальна, ибо мы видим в ней всего лишь одностороннее удовольствие органа, преследующее только цель разрядки, и не пытаемся хоть в какой-то степени раскрыть, что такое «аутоэротизм». Другой, более тонкой и более загадочной формой его демонстрации является создание шутки, когда эротизм падает на речь и играет с языком. Ни в коем случае нельзя говорить ни о каком аутоэротизме, если тело не чувствует возбуждения. И все же это никак не меняет психическую природу возбуждения; тело всегда отвечает фантазму^*, бессознательному или сознательному.

Первые движения аутоэротизма раскрывают нам его строение, структуру: лишенные удовольствия, сопровождающего сосание груди, губы сосут, целуют сами себя, не зная, какой груди отдаться. Аутоэротизм ищет утерянное удовольствие, воссоздает его, мультиплицирует. И, что удивительнее всего, гений инфантильной сексуальности^* превращает пережитый им опыт неудовольствия в форму удовольствия: мать ушла; чтобы справиться с этим, ребенок бросает свою катушку и тянет веревочку, заставляя таким образом мать появиться вновь; он играет, наслаждаясь уходом/возвращением матери, fort/da. Одна катушка потеряна, десять катушек найдено.

Аффект

См. Тревога, Ложная самость, Психосоматика, Вытеснение

Бессознательное

См. Самость

Бисексуальность

«Я имею обыкновение представлять себе сексуальный акт как явление, в котором участвуют четыре человека» (Фрейд). Не столько сам коитус, который ничем не обязан человеческой изобретательности, сколько прелюдия к коитусу, эта игра сексуальности, умножающая отверстия и аппендиксы, применяющая то активность, то пассивность, предварительные ласки посредством «объятий, нежности, укусов, надавливаний», стирающих границы между двумя партнерами (Ференци), показывает человеческую бисексуальность. И вот результат: зритель, ребенок, возбужденный фантазмом первосцены^*, идентифицируется как с одним, так и с другим партнером, как с матерью, так и с отцом.

Свидетельнице полиморфизма инфантильной сексуальности, бисексуальности трудно долгое время сохранять равновесие. Пол тяготеет в одну или другую сторону – и вовсе не обязательно в анатомическую, желание идентичности взывает к своим правам вплоть до необузданного отвержения покинутой стороны. Если сама бисексуальность не становится средством защиты, то способом отвержения кастрации^* становится «секторизация», почему лишь один пол, а не оба? Иногда девушка-подросток, колеблющаяся между выбором надеть юбку или брюки, отказывается принимать однозначное решение, надевая одно поверх другого. Надеется ли она, что паритет продержится до любовной реализации? Бисексуальность, безусловно, более доступна женщинам, чем мужчинам: две женщины смело делят одну и ту же ванную комнату, мужчин же для этого должно быть, по крайней мере, одиннадцать, целая футбольная команда.

Без психической бисексуальности психоанализ невозможен, ибо именно она позволяет аналитику путешествовать от одного пола к другому, например, быть мужчиной и перевоплощаться в переносе в женщину (женственную или фаллическую), состоящую в гомосексуальных отношениях.

Брат, сестра

«Тело ее брата с такой нежностью, так ласково прижималось к ее телу, что она чувствовала себя отдыхающей в нем, так же, как он чувствовал себя отдыхающим в ней» (Мюзиль). Так как отношения между братьями, сестрами или между братом и сестрой представляют собой первое смещение отношений с первичными объектами^*, матерью и отцом, они с легкостью выдают, иногда во всей своей простоте, любовь и ненависть, скрытые фантазмы, инцест^* и преступление. «Мало того, что он мой брат, к тому же я должна любить его…»

Жизнь взрослых носит следы тех страстей, которые были в детстве, например, у людей, избегающих поцелуев: Леа может коснуться своего горячо любимого брата только кончиками губ, Элен отворачивает лицо, когда к ней приближается тот, кто был для нее когда-то безжалостным тираном.

Братская связь находит в социальной (socius, «компаньон») жизни «естественный» дериват. Брат, прежде чем стать символическим, является, по меньшей мере, объектом страсти, когда историческая сцена попадает во власть влечений. Братство или смерть! Французская революция с готовностью злоупотребила этим девизом и его дилеммой. Первичный и манифестный смысл является идеальным, принимается отказ от личной жизни, подчинение конечной цели, составляющей человеческую суть. Во вторичном смысле, подчеркнутом Шамфором, формула превращается в «или ты мне брат, или я убью тебя!». Жиронда потеряла голову. Но в третьем смысле, более бессознательном, секира проходит между братьями и кромсает «не на живот, а на смерть». Это проявилось в апогее террора, когда Робеспьер и Сен-Жюст отправляют Дантона и Камилла, особенно Камилла (Демулена) на гильотину. «Стань моим братом, чтобы я смогла тебя убить…»

Булимия

См. Анорексия, Влечение

Власть (захват, влечение к)

«У мальчика предпочтение руки во время мастурбации указывает на то, насколько значительный вклад позже внесет в мужскую сексуальность влечение к власти» (Фрейд). Рука на пенисе, рука на половом органе предвосхищает ситуацию владения объектом, контроля над ним. В рамках человеческой сексуальности удерживается то, что осталось от мускулов, что-то от вида и его баланса сил, которые сопротивлялись бы инфантильному и полиморфному изобретению сексуальной жизни, то, что меняет объекты, выбор, цели, позиции… Стать хозяином и властелином природы, в первую очередь обладателем женщины! Сама природа создает обстоятельства, позволяющие мужчине обратиться к своему виду, когда кастрация^* и тревога угрожают ему. С момента, когда он читает в глазах своей партнерши жгучее желание, объектом которого является он сам, Шарль всегда приходил в нерешительность: «Было бы намного легче, если время от времени она бы говорила: «О, нет! О, нет!».

Влечение

«Мы пьем, не чувствуя жажды, и занимаемся любовью, когда нам угодно, только это, мадам, отличает нас от других животных» (Бомарше). Правда в том, что влечение сохранило неудержимую силу инстинкта, но все остальные определения влечения касаются именно того, чем влечение отличается от инстинкта. Инстинкт является характеристикой врожденного поведения, обусловленного генетически, общего для определенного вида, как, например, инстинкт медоносных пчел или перелетных птиц. Осталось ли еще у человека хоть что-то инстинктивное? Может быть, голод в ситуациях крайней нищеты, потому, что в остальном… возбуждение рафинированного гурмана, отказ от еды больного анорексией^*, а также ненасытность больного булимией указывают не на инстинктивные проявления, а на неудачные попытки адаптации к ситуации нужды. Приступ булимии, его необузданность, насильственность – яркая иллюстрация того, что происходит с влечением, когда речь идет не о потребности в еде, а о заполнении пустоты, именно пустоты тела^*, которое фантазм^* и тревога^* сделали похожим на бочку Данаид.

Все начинается с сексуального инстинкта. Кроме специфического эндокринного состояния, благоприятного для репродуктивности, являющегося фертильным периодом после овуляции, течки, мы не замечаем у самок млекопитающих никакой сексуальной активности. У всех, за исключением одной… – людской. Женщина и мужчина занимаются любовью в любой период, и не всегда вдвоем. Человеческая сексуальность потеряла не только компас, ориентирующий ее на воспроизведение, в поисках удовольствия она заразилась стремлением к получению удовольствия от любого действия, начиная с потребления еды и утоления жажды. Влечение дублирует инстинкт только для того, чтобы использовать его не по назначению. Инстинктивная потребность всегда «знает», что именно необходимо человеку в данный момент, в то время как «что-то из природы влечения, наоборот, противится полному удовлетворению» (Фрейд). Всегда не хватает, никогда не заканчивается. Никакие другие биологические тела не демонстрируют столько безумия. Требуется вмешательство фантазма^* с условием, чтобы его не перепутали с простой фантазией. Фантазм как вросший ноготь; он вдавлен в плоть, трепещущую при одном упоминании о нем.

Влечение к смерти

Чего желает тот, кто не хочет излечиться, кто не хочет меняться, кто навязчиво повторяет свои травмы только ради самого их повторения, кто разрушает то, что было только что построено с таким непомерным трудом, кто больше не получает никакого удовольствия ни от чего, даже от разрушения и страдания, кто остается равнодушным к отчаянию человека, оказавшегося неспособным ему помочь? Чего желает тот, для кого цель – ничто?

Ненависть^*, агрессивность, разрушающий гнев как нельзя лучше пристраиваются к функции удовольствия, даже если человек этого не ощущает. Перечисленные аффекты обладают особенной способностью, разрушать преимущественно другого, выводить смерть наружу, тогда как влечение к смерти является, по сути, влечением к собственной смерти. Оно становится черной стороной нарциссизма^*, когда безмерная любовь к себе переворачивается обратной стороной, оно появляется, когда любовь к себе съеживается до полного исчезновения. Похоже, лишь подъем психической жизни, становится тогда главным противником влечения к смерти. Не идет ли речь о последнем слове Эроса? От Кьеркегора до Беккета философы и писатели сумели создать эстетику отчаяния; яркий пример – роман Бальзака «Шагреневая кожа»… Именно эту книгу выбрал Фрейд, пожелав иметь ее при себе в последние минуты жизни: «Это именно то, что мне было надобно, книга, которая „говорит“, съеживаясь до тех пор, пока не исчезает полностью».

Возбуждение

См. Аутоэротизм, Тело, Мазохизм, Оральный

Возвращение в материнскую утробу (сон)

Благодаря сну мы погружаемся в состояние, в котором пребывали до появления на свет, восстанавливаем ощущения пребывания в материнской утробе. Мы создаем себе сходные с существовавшими там условия: тепло, полумрак, отсутствие стимулов. Одни из нас скручиваются во время сна, складываясь в маленький комочек и выбирают положение тела^*, подобное внутриутробному. «Мир не владеет нами полностью, треть нашей жизни (период сна) мы пребываем в таком состоянии, как будто еще не появились на свет» (Фрейд). Чем глубже сон, чем меньше во время сна сновидений и чем больше постель напоминает «сладкое гнездо», тем больше он показывает стремление к исполнению желания возвращения в утробу матери. Является ли этот фантазм нарциссическим (учитывая сферическое замыкание тела и психики в самих себе) или инцестуозным (обновляя радость возвращения в родное гнездо)? Так отменяются различия, смешиваются удовольствия, как если бы Я^* уснуло, а балом правило бы Оно^*, в котором отсутствуют какие-либо различия. Восстановление первоначального нарциссизма и возвращение к симбиотическим отношениям с первичной матерью составляют единое целое.

За очаровательной картинкой рекламных видов с Сейшелльских и Багамских островов и других «теплых морей» находится фантазм^*, обещающий рай, однако нужно отметить, что радость внутриутробной жизни может быть лишь ретроспективной. Под черным солнцем депрессии^* этот же фантазм опасно приближает «сон» к «вечному сну», живот к гробу; мы сталкиваемся с парадоксом фантазма, исполнение которого привело бы к уничтожению самой фантазматической жизни и любой психической жизни. Спать, вечно спать…

Воспоминание – экран

«Все наши воспоминания, в особенности самые дорогие нашему сердцу, будь они связаны с радостью или со страданием, с ранами/обидами или блаженством, которые питают нашу ностальгию или горечь, – все они сохраняются только потому, что защищают наши чувства непрерывности и личной идентичности; все они являются экранами. И это не потому, что они скрывают предыдущие воспоминания, а потому, что в своем статусе маленьких сцен, картин, взывающих к памяти, они и содержат в себе, и диссимулируют их, являясь для мнестических следов и экраном, и футляром» (Понталис). Голубой цвет платья, запах еды, доносящийся с кухни, кусочек стены, покрытый желтыми обоями… столько деталей, вызывающих чувственный отклик, настолько ярких, живых, насколько «незначительных», содержащих в конденсированном виде и без нашего ведома суть детства, как в картине мастера во второстепенной детали может таиться самое интимное подтверждение его почерка. Экран скрывает то, что показывает, например, вытесненное^*, которое в нашей памяти является и недоступной, и самой живой частью. Наши воспоминания в меньшей степени из детства, скорее о детстве; в них фантазм^* смешивается с реальными данными, «они возникли по целому ряду причин, из которых историческая правда является последней» (Фрейд).

Вуаеризм

См. Первосцена

Вытеснение

Этот механизм защиты содержит в себе воинственные акценты: вытеснить к границе Я^* что-то чуждое и нежелательное, чье присутствие вызывает лишь плохое настроение и отвращение. У каждого из нас есть определенный опыт вытеснения: сдержанная неловкость, жуткое отвращение, вся гамма отрицательных аффектов старается подать сигнал о появлении врага, атакующего изнутри, и именно поэтому его труднее побороть. Вытесненное – своего рода троянский конь.

Вытеснение удерживает на расстоянии от сознания недозволенное желание, недопустимое представление. Работа вытеснения бесконечна, она никогда не заканчивается. Вытесненное не перестает вновь возвращаться: если помехи не дают ему войти через дверь, оно проникает через окно в виде симптома^*, ошибочного действия^*, сновидения^*… Одной из любимых масок вытеснения является превращение в свою противоположность, так, ненависть^* превращается в чрезмерную нежность, садизм трансформируется в сочувствие… За тем, кто защищает животных, прячется индивид, который в своем детстве обрывал крылья мотылькам.

А к какому цинизму может прибегнуть вытесненное, чтобы вернуться!

Вытесненное может заимствовать способ, предназначенный для собственного отвержения, как в примере аскета, который для того, чтобы устоять перед искушением, когда вместо распятия ему внезапно померещилась обнаженная женщина, он отмахивается от видения крестом (Фрейд).

Парадокс вытеснения состоит в том, что подавленное и спрятанное вытеснением становится в большей степени существующим, в некотором роде даже вечным и абсолютно злободневным; вспыхивая спустя несколько десятков лет, вытесненное производит такой же сильный эффект, как и в самом начале, до вытеснения. То, что вытеснено, составляет самую живую часть нашей памяти, самую нерушимую.

Вытеснение не является простым отвержением (Фрейд), оно трансформирует всё, к чему прикасается. И все время в направлении чрезмерности: самая любящая из матерей превращается в колдунью; самый задушевный отец становится восточным тираном. Это уже символизированный материал, претерпевший метаморфозы, которые работа психоанализа старается выявить, освободить от всего, что держит его в оковах.

Гомосексуальность

Гомосексуальность… это слово впервые появляется в Англии во время викторианской эпохи, эпохи Оскара Уайльда. Психоанализ занялся этим самостоятельно, когда термин «гетеросексуальность» оказался психоаналитически бесполезным, и не только потому, что это слово объединяет то, чего почти уже нет, а мужской и женский гомосексуализм – это не просто параллели, но и потому, что внутри каждого из них разнообразие важнее однородности. Это единство, даже «сообщество», более социальное, чем психическое.

Независимо от принадлежности сексуального объекта к одинаковому или противоположному полу, его выбор связан с психогенезом, главным образом бессознательным, с историей каждого человека. Слово Homos делает упор на «одинаковый», что иногда оправданно, особенно когда объект является скорее двойником, чем «другим». Особенно двойником ребенка, в прошлом мальчика, которого мать так сильно любила и которого мы любим сейчас в образе эфеба, напоминающего юного лютниста на картине Караваджо. Но это всего лишь один психический путь из множества других возможных. Первая сексуальная идентификация соответствует полу, она возможна, если только родитель не будет упорствовать в своем желании, несмотря на то, что анатомия новорожденного ребенка не соответствует родительскому фантазму; психический пол ребенка, обрисованный в бессознательном взрослого, обязательно наложит свой отпечаток на реальный пол ребенка. Девушка с мальчишескими замашками будет любить девушек, женоподобный мальчик будет любить мужчин. Однако и выбор партнера противоположного пола не освобождает от гомосексуальности. Иногда она присутствует в негативе, когда страх и ужас перед противоположным полом играет решающую роль в выборе сексуального партнера. «Вагина? – спрашивает такой мужчина, – это бездонный колодец, красный, липкий, это зияющая дыра, которую пенис никогда не сможет заполнить». Ненависть к другому полу присутствует и в определенной женской гомосексуальности, при которой фаллос идентифицируется с садистическим инструментом, которая запрещает любую практику пенетрации, обрекая при этом эротизм лишь скользить по поверхности кожи. Ничего уже не ценится: искусственный пенис является неотъемлемым инструментом женщины, убежденной в примате фаллоса и в своем воображаемом обладании им.

В «гомосексуальном» выборе присутствует одна константа: выбор никогда не совершается по простой прямой линии, он никогда не идет напрямую от любви ребенка, направленной на однополого родителя, к объекту, выбранному позже. Идентификации^* взаимопроникаются, пути смешиваются. Равновесие часто нарушается: мать чаще, чем отец, является инфантильным партнером человека, который в будущем сделает гомосексуальный выбор независимо от пола, будет ли он женским или мужским. Так, взрослая женщина вновь видит себя девочкой, лежащей в кровати матери, два тела, прижатые друг к другу, формируя вместе спусковой крючок пистолета, спиной к материнскому животу, ритм дыхания которой совпадает с ритмом спящей.

Депрессия

«Низкое и тяжелое небо давит, как крышка гроба», депрессия, словно туман, окутывающий психическую жизнь. Ничего не разглядеть, ничто больше не имеет значения. «Депрессия» – едва ли это слово может быть лишь метафорой, особенно когда тело сгибается, движения замедляются, взгляд опустошается. Остается только голая тревога^*, хватающаяся за все, что попадается на ее пути, в тщетной надежде хоть за что-то уцепиться (и образовать фобию). «Ждать, чтобы дни начинались и заканчивались, чтобы время утекало. Терять время. Отказаться от всего запланированного, любого ожидания из-за отсутствия терпения. Полное исчезновение желаний. Ждешь до тех пор, когда уже нечего ждать» (Жорж Перек). Депрессия – это болезнь против времени, «болезнь смерти». Философскому, экзистенциальному недомоганию абсурда психоанализ противопоставляет конкретность бессознательной репрезентации: «Смерть сама не более чем мертвец» (Фрейд). Какой мертвец гасит жизнь больного депрессией? Часто его следы теряются между умершими за последний год, забытыми, неизвестными погибшими. Один образ присутствует часто, это образ умершего ребенка^*. «Ребенок, умерший во мне», как говорит поэт, хотя речь не идет непременно об «умершем в ней ребенке». Однако случается и так, что мать может потерять ребенка, которому дала жизнь.

Депрессивный человек – это потерявшийся ребенок. Если, несмотря на вегетативное состояние, его психика все еще способна создать фантазм^*, тогда это будет фантазм возврата к жизни, в неподвижность гнезда, в лоно матери.

Помимо разграничения разных видов депрессий, Мелани Кляйн выдвинула идею депрессивной позиции, через которую проходят все дети, своего рода «зачаточной меланхолии». Объект, о потере которого плачет ребенок, – это грудь, мать^*, олицетворяющая любовь, доброту и защиту; потерянная мать – это мать, разрушенная жадными фантазмами младенца. Мать поочередно разрушается и восстанавливается, подобно плюшевому мишке, которого любят, но плохо с ним обращаются. Мы разрушаем только то, что любим, депрессия – это репарация, восстановление.

Диван

Анаис приходит на свой первый сеанс психоанализа. На предыдущих встречах были оговорены условия: частота, время сеансов, работа лежа на диване… И все же и на этот раз вместо того, чтобы лечь, она садится в кресло и начинает говорить, не проронив ни слова о том, что помешало ей лечь на диван. Тот же сценарий повторяется и на последующих сеансах. Затем однажды без видимого повода, без всякого объяснения, войдя, она тут же ложится. Анаис прокомментировала свое поведение, этот странный балет, лишь несколько месяцев спустя. Она легла потому, что в тот день (наконец) на подушке не было бумажного полотенца, обычно постеленного там, «такого полотенца, на которое больной кладет свою голову, когда ложится на операционный стол».

Турецкое слово диван (diwan) указывает на вклад Востока в психоанализ, оно корнями уходит прямо в зал консилиума султана, частью комфорта которого являлся диван, обложенный подушками с лежащими на нем сладострастными одалисками. Такая картина роскоши вкупе с репутацией психоанализа, во время которого «говорят только об этом», держит пациента, скорее, на расстоянии. Приглашая пациента разместиться на диване, мы не можем знать, как это будет им воспринято и расшифровано. «Теряясь из виду», отсутствуя, аналитик желает отойти от обычного способа беседы, облегчить регресс^* и перенос^*, позволить мечте соединиться с речью. «Ощущения» анализанда – это совсем другая история. Один анализанд расшифровывает слово «лежать» как призыв к подчинению и вспоминает, что на жаргоне слово «лечь» является синонимом слова «исповедоваться». Другой понимает это так: «Мария, ляг-ка туда!». Пациентка Анаис видит лишь предложение к хирургическому вмешательству, четвертый анализанд, ложась на диван, принимает положение лежачего больного… Это свидетельствует о том, что анализ начался, и первый перенос у лежащего на диване уже состоялся.

Желание

Желать – этимологически означает созерцать «звезду», быть «ошеломленным», «очарованным», так никогда ею и не овладев… Так течет жизнь, увлекаемая чем-то, чего нет, одушевленная чем-то отсутствующим, ожидающая впереди то, что ранее было утрачено. «Найти объект всегда означает обрести/найти его вновь» (Фрейд), поэтому вновь найденное никогда не имеет вкуса «первого раза» – следов «первого раза». Кроме мгновений счастья, когда чувствуешь себя на седьмом небе, можно ли считать себя полностью, всецело и окончательно удовлетворенным? Желание само по себе парадоксально: оно означает отсутствие, но у нас нет ничего другого. «Несчастлив тот, кто больше ничего не желает! Он теряет все, что у него уже есть» (Руссо).

Инфантильное бессознательное ничего не желает знать об этом. Игнорируя отрицание, оно исполняет желание. Оно, бессознательное^*, галлюцинирует. Внутри него нет никаких различий между желанием, действием и обладанием. Сновидение^*, симптом^* свидетельствуют об отсутствии различий искаженным, иногда смутным образом. А может быть, это присуще и фантазму^*, дающему нам самую ясную картину. Внезапно лицо^* осеняется, когда ничего из реальности не вызывает улыбку, и мы догадываемся, что тайное желание только что исполнилось. Речь, конечно, идет о воображаемом исполнении, но с весьма реальным эффектом: кто бы играл в лото, если бы ему не создали условия до объявления выигрыша почувствовать себя счастливцем, обладателем внушительной суммы, позволяющей ему сделать благородный жест?..

Желание иметь ребенка

«Только рождение сына может принести матери безграничную радость. Мать может перенести на сына амбиции, которые она была вынуждена подавлять в себе, в том числе зависть к пенису^*» (Фрейд). Чьи это слова – любимчика-сына или сведущего теоретика? Разумеется, и того, и другого. Правда, весьма впечатляюще звучит констатация того, что фрейдовская теория, стройная и согласованная от начала и до конца, соответствует фантазму^*, поддерживающему подчеркнуто мужской фетишизм^*. Кроме того, она приписывает женщине/матери следующую бессознательную мысль: я хорошо знаю, что у меня нет пениса, но тем не менее… у меня есть ребенок, мальчик, у которого он все-таки есть! Фетишизм ли это, по мнению Фрейда, или нет, сложно сказать, но каждому аналитику независимо от пола представлялось немало возможностей удостовериться в существовании бессознательного уравнивания ребенка и фаллоса. Немало жизней (не только мальчиков, но и девочек, которые тоже могут быть «материнским фаллосом») было посвящено инсценировке материнской фаллической программы. Такова жизнь campio, чемпиона, посвященная Прекрасной Даме.

Критика фрейдовской теории столь же необходима, сколь относительна, теоретические размышления Фрейда строятся не вокруг желания иметь ребенка, а вокруг фантазматической формы, одной из множества других, которые может принять этот фантазм. В зависимости от вариаций инфантильной сексуальности^* случается, что в утробе ребенок становится наследником более архаического эротизма, скорее анального^*, чем фаллического: начиная с «самого грязного» [анального] и заканчивая его самой драгоценной противоположностью, мать производит на свет золотого ребенка. Он не станет жезлом той, которая его зачала, но сможет стать ее собственностью с амбивалентным риском выдворения, экспульсии.

Нет ничего необычного в том, что желание иметь ребенка в современном мире может побудить женщину начать психоанализ. «Революция» нравов предоставила женщинам свободу, которая ранее не была основной характеристикой их сексуальной жизни. Рикошетом было затронуто природное, «автоматическое» желание женщин иметь детей. Супружеская и материнская участь женщины была веками предопределена, но сегодня это уже не так. Политическая свобода радует, психическая свобода тревожит. Стремление к свободе смущает тем больше, чем ярче выражено стремление, чтобы это желание было разделено мужчиной или женщиной, поскольку расширение возможностей приводит к дополнительным сложностям.

Существует столько же видов желания иметь детей, сколько и соответствующих им фантазмов: некоторые женщины хотят, прежде всего, просто забеременеть, поскольку в моменты грусти и меланхолии их захлестывает желание быть наполненными чем-то. Другие женщины не хотят ребенка, а всего лишь крошку-младенца; становясь взрослыми, некоторые люди, особенно мужчины, носят в себе неизгладимые следы подобных желаний, оставаясь вечными младенцами. Третьи хотят иметь «маленькую девочку», какой они сами мечтали быть в детстве, четвертые также мечтают о «младенце», но лишь для наслаждения от кормления грудью; и т. д.

При искусственном оплодотворении часто возникают непредвиденные трудности. «Услуга» сдачи донорских яйцеклеток часто приводит к прекращению для некоторых женщин биологической филиации: зачатие ребенка возможно, но он уже будет «внуком» собственной матери.

Существует и обратная сторона – фантазм о вселенной, состоящей только из матерей и дочерей, реализующих себя через клонирование. Наконец можно избавиться от мужчин… Бессознательные мечты, восходящие к амазонкам.

Женственность (женская сексуальность)

«Я отдавалась, бледнея, закрыв глаза. Когда он засыпал, удовлетворенный и расслабленный, я оставалась взбудораженной, но неподвижной, с застывшими чувствами». Фригидная Лелия, героиня Жорж Санд, принадлежит «палеолитической» эпохе, XIX веку, временам, когда женщина познавала мужскую эрекцию в «первую брачную ночь». Времена изменились, и вместе с ними изменилось отношение к сексуальности, утвердилось представление о «сексуальной свободе», и в первую очередь это коснулось женщины: было снято табу на девственность, появились различия между сексуальной и супружеской жизнью, зачатие было отделено от сексуальности… Однако бессознательное не имеет срока, оно игнорирует время. Исторические вариации сексуальных практик – это одно, укоренение сексуальности в инфантильном – совсем другое. Женщины продолжают рассказывать истории со змеями с тем же двусмысленным ужасом, как и прежде, а перед требованиями и штурмом либидо продолжают превращать/конвертировать свою тревогу^* в телесные симптомы. Мужчины все так же временами претерпевают фиаско, а женщины по-прежнему фригидны. И те, и другие по-прежнему прилагают усилия для избавления от этих симптомов. Не существует социального лечения бессознательной части сексуальной жизни; слова, с помощью которых люди выражают свои жалобы, не претерпели никакого изменения, как и образ тридцатилетней женщины, озабоченной собственной способностью устанавливать достаточно прочные отношения с мужчиной для создания семьи, чтобы родить, и обеспокоенной, «что свободные отношения смогут превратиться в блуд».

Времена сегодняшнего «освобождения» еще больше выставляют напоказ то, что, возможно, представляет собой первоначальную форма тревоги у женщины, тревоги потерять любовь, страх «более не быть любимой». Истоки подобной тревоги коренятся в первых минутах жизни, когда еще совсем маленький ребенок полностью зависим от своего окружения, когда его опыт нежности и чувственности в обязательном порядке неизбежно является пассивным. Пассивность, развивающаяся от желания «быть любимым» к желанию «быть пенетрированным», смогла бы создать бессознательную цепь, связывающую первый период с последующим опытом. Страх того, что насильник проникнет в дом ночью, присущий всему женскому роду, резюмирует с помощью аффекта вкупе с репрезентацией старую как мир историю.

Забывание

См. Ошибочные действия

Зависть к пенису (женская кастрация, кастрация, фаллический)

Первичная женственность^* девочки предопределена с того момента, когда у нее появилось желание пользоваться преимуществами видимого и пригодного, управляемого полового члена, чего-то, находящегося снаружи, что можно было бы при случае показать (как это делает ее младший брат-фанфарон), который является предметом дурацкой гордости родителей.

Зависть девочки к пенису не отделена от чувства тревоги^* перед собственным половым органом, внутренним, невидимым и загадочным. Пенис – очевидность; вагина – неизвестность. Первый является обладателем многочисленных прозвищ и имен, а у второго нет даже названия. Инфантильное дает имена только видимому.

Участь зависти к пенису важнее самой зависти к пенису. Самое динамичное из них состоит в переходе к чему-то другому, в превращении зависти (зависть – «завистлива», недоброжелательна) в желание: мечта о наличии пениса (и не просто об обладании пенисом, а о том, чтобы быть пенетрированной им), пениса отца, мужчины, ребенка, созданного объекта искусства… Существует, однако, и другая участь зависти, несущая скорее печать фиксации, нежели трансформации. Первая кастрирует женщину, вплоть до фригидности. У нее нет пениса, следовательно, у нее вообще ничего нет. Это проявляется в словах самих женщин, в умалении ими всех успехов (включая любовные) и всех действий: «Я ничтожество, у меня никогда ничего не получится».

Другая участь, наоборот, – уже не «кастрированная», а «кастрирующая» женщина: у нее нет пениса, но она будет его иметь, для этого достаточно лишь кастрировать мужчину… На краю бассейна группа женщин смотрит, как проходит инструктор по плаванию: «Терем выглядит неплохо, но башня в развалинах». Ах, если хотя бы желанному мужчине женщина не давала понять, что желает только его пенис, придатком которого он является!

Третья участь сопряжена с настоящим в утвердительной форме: у нее есть «он» и его атрибуты, в первую очередь, сила. Фаллическая женщина – это «железная леди»; аргентинские генералы потеряли скипетр и Мальдивы, потому что забыли об этом.

Но, возможно, самая худшая участь – это когда зависть к пенису выковывает характер… За «кислой» женщиной с мрачным выражением лица, с видом всегда неудовлетворенной жертвы угадывается обиженная девочка. Мужчины («все одинаковые», что можно перевести так: «У всех он одинаковый») представляют первый момент притязания; скрыто анализ высвечивает мать, ненавидимую за то, что не дала единственно ценное и стоящее…

Запрещенный

См. Эдипов комплекс

Идеальная самость

См. Сверх-Я

Идеальное Я

В случае мегаломании, как, например, у Чаушеску, «Гения Карпат», который переписывал историю Румынии, смешивая ее с элементами собственной генеалогии и генеалогии Наполеона, принявшего корону из рук папы и провозгласившего себя императором, мы видим, что ничто уже не отличает идеальное Я от Я. Одно Я непрерывно полностью покрывает своим триумфом другое Я. Даже если мы не покоряемся его культу личности, идеальное Я, это дитя Нарцисса, оставаясь неизвестным героем или диктатором, живет тайно в сердце каждого из нас. Оно ограничивает свою экспансию не больше, чем время, пространство или любое другое ограничение: Я, полностью занятое своими героическими идентификациями^*, – это Оно^*, не ведающее себя, в то время как его желания^* исполняются. Чувство всемогущества становится «океаническим», уподобляясь самому примитивному нарциссизму. Являясь наследником первоначальных форм Я – Я-удовольствия, не терпящего никаких препятствий на пути своего удовлетворения, Я формируется не само по себе. Мы представляем себе маленького ребенка, глядящего в зеркало-отражение^* своих родителей, и узнающего в себе если не «Гения Карпат», по крайней мере, Его Величество Младенца.

Идентичность,

См. Бисексуальность, Рамки, Равнодушие, Я, Нарциссизм

Идентификация (инкорпорация)

Перед тем как стать неотъемлемой частью психоанализа, «идентификация» входила в понятийный аппарат общей психологии. Любому наблюдателю, даже не особо внимательному, никогда не составляло труда заметить, если не у себя, то, по крайней мере, у других заимствование, перенимание, повторение привычек и некоторых особенностей матерей, отцов, лидеров, друзей… начиная с деталей в одежде и вплоть до, к примеру, копирования черт характера и манеры говорить. Нередко можно услышать: «С годами ты все больше становишься похожим на свою мать!». Чем точнее интерпретация, тем она более «дикая». Патология идентификации, при которой похожее уступает место идентичному, может стать частью публичной жизни, как в случае «двойников» Элвиса Пресли, каждый год собирающихся праздновать годовщину «Короля».

Психоанализ не довольствуется лишь подчеркиванием бессознательного измерения процесса, касающегося первых идентификаций, несомненно, самых глубоких, самых незыблемых; психоанализ утверждает, что Я сформировано именно из идентификаций и ни из чего другого: Я есть не только другой, но и другие. Я формируется на основе идентификаций с близкими, родственниками во время первых объектных отношений. Идентификация не является простой имитацией, помещение вовнутрь является одновременно и трансформацией, и присвоением. Как это происходит? Страдающий анорексией^* младенец, из последних сил отказывающийся проглатывать предлагаемую ему пищу, показывает в негативе, что вначале психическое движение идентификации не отличается от соматического процесса приема пищи. То, что один отвергает, другой (удовлетворенный младенец) принимает: «Я есть грудь» (следовательно, я существую). Идентификация, прежде всего, есть инкорпорация, а инкорпорация является прототипом всех последующих интериоризаций. Идентификация – это присвоение как хорошего, так и всего остального, что нравится и любимо. Стремиться стать, быть тем, кем ты хочешь, если не можешь обладать, иметь. Идентификация является остатком и отзвуком любви.

Импотенция

См. Кастрация

Инкорпорация

См. Каннибалическое, Идентификация, Оральный

Интерпретация

Сон ее взволновал, и она не могла сказать почему, все было невинным в образе этого школьного двора, где мальчики и девочки гонялись друг за другом, где она, не задумываясь, билась, чтобы защитить свою территорию… Ассоциации ведут ее к детским играм, к удовольствию «схватки» со своим отцом. Она беспокоится, испытывает легкую тревогу; она абсолютно уверена в том, что никогда ее «обожаемый папа» не сделал ни одного жеста… было много разделенной любви, конечно, но ничего такого, что…

– (Психоаналитик) Но это не мешает видеть такие сны…

Интерпретация является единственным актом, который может совершить психоаналитик. Между двумя лагерями: с одной стороны – желание^* (бессознательное), с другой стороны – защита или сопротивление^* – она всегда выбирает первый. Слово, которое звучит как помощь, чтобы могло высвободиться то, что ищет выхода, выражения.

Если интерпретация слишком приближается к объяснению, она теряется. Ее приверженность к двусмысленности, к тайне, к острому словечку направлена на то, чтобы прежде всего сохранять доступ к будущему смыслу. Психоаналитик не знает – если только он не услышал – как максимум, он угадывает. Лишь последующие ассоциации анализанда могут подтвердить или опровергнуть предложенную интерпретацию, и это всегда указывает на реальную динамику, когда мысль идет в том направлении, о котором аналитик даже не помышлял. Какие-то «блестящие» слова могут потерпеть полную неудачу, в то время как «незначительное» слово, от которого интерпретирующий мог бы с тем же успехом и воздержаться, способно произвести потрясающий эффект.

Тому, к которому обращена интерпретация, она сообщает, что его слова несут смысл, неизвестный ему самому, она «проявляет чуждое в сердцевине интимного» (Федида). Ее действие является «объективно» преследующим и, в некотором смысле, преступным – она озвучивает то, о чем не говорят. Тем более, если не соблюдаются условия ее произнесения. Неправильная интерпретация – это просто жестокая и болезненная атака, если только она не остается неуслышанной и в то же время испорченной из-за того, что была предоставлена слишком рано.

Психоанализ не обладает монополией на интерпретацию: что же тогда составляет ее самобытность? Это тот опыт, которым не владеет ни философ герменевтики, ни историк, ни искусствовед…, опыт настоящего переноса^*. Из слов интерпретации сила переноса создает акт, жест, являющийся как бы продолжением сновидения.