Читать книгу: «Проклятый призрак»

Виктория. Мой воздух

Я отказывался запоминать её такой — мёртвой. Но и помнить её живой было мучительно. Воспоминания сдавливали грудь, лишали дыхания, вытесняли воздух. Она думала, что я не вижу, как ей тяжело даются эти вымученные улыбки, а я не только видел, но и чувствовал её боль, как собственную.

Я хотел было развернуться и покинуть церковь, но отец остановил меня и покачал головой. Его небрежный толчок в спину подтолкнул меня вперёд, хотя я всё ещё не ощущал под ногами землю. Церковь то увеличивалась, отдаляя от меня гроб, то сжималась, и он оказывался совсем рядом. Я жмурился, чтобы не смотреть, чтобы задержать выступившие слёзы.

Когда до гроба оставалось всего несколько шагов, я замер. Крышка была открыта, и я не мог смотреть куда-то ещё, кроме как на неё. Но это была не она, а какая-то другая женщина: последние месяцы жизни оставили на лице отпечаток болезни, превратив её в дряхлую старушку, а в гробу сейчас лежала молодая женщина с почти натуральным румянцем на слегка впалых щеках.

— Совсем не похожа на себя, правда? — прошептал отец, словно прочитав мои мысли.

Я бросил на него испуганный взгляд и кивнул. Надежда шёлковой вуалью полоснула мою душу, опустилась к ногам и исчезла.

— Врачи сделали всё, что могли, ты же знаешь. Я сделал всё, что мог.

Я хотел ему верить, но внутри всё сопротивлялось. Нет, он сделал не всё, что мог... Он мог бы предложить алхимику что-то взамен на её жизнь. Да хоть свою душу! Если ты любишь, то зачем тебе душа без любимого человека? Зачем тебе жизнь без него?

Отец не умел показывать свои настоящие эмоции, оттого казался безразличным, словно хоронил обычного пациента, а не жену. Я же не умел скрывать свои, и когда увидел мать в гробу, расплакался, как мальчишка. Стыдливо провёл ладонью по глазам, но щёки не успевали высыхать — слёзы всё текли и текли.

Я опустил голову ниже и схватился за край гроба, чуть не перевернув его.

— Всё хорошо? — спросил отец, присаживаясь рядом.

— Всё хорошо, — эхом отозвался я. В горле стоял ком, я попытался откашляться, чтобы избавиться от него, но он только становился больше. — Как ты так легко отпускаешь её? — выдохнул я и посмотрел на отца. Его лицо расплывалось из-за пелены перед глазами.

Отец придерживал гроб, вероятно, опасался, что я переверну его.

— Иногда единственное, что нам остаётся, — это смириться.

Последнее слово я услышал как «забыться». Стены церкви давили, лики святых с икон смотрели со скорбью. Жмурясь, я коснулся маминой руки. Её ладони были сложены на груди, одна поверх другой, и только холод, который исходил от них, убедил меня, что в её теле больше нет жизни.

В этом теле больше нет её души.

— Хочешь что-нибудь сказать? — громко обратился ко мне отец, и все голоса сразу стихли, уступая место моему.

— Нет. — Мой голос в тишине прозвучал слишком резко.

Отец вздохнул и кивнул, что можно закрывать крышку. Он помог мне подняться. Я до последнего не разжимал пальцы, не отпуская её. Всхлипывания и молитвы смешались в единый гул. Я ненавидел церкви — как и больницы. Но было в них кое-что общее: симбиоз запахов — смерти и умирающей надеждой.

***

Отец женился во второй раз через три года. Конечно, вдовцы едва ли выдерживают принятые три месяца траура, но я считал, что и этого мало. Наши взгляды разнились: по его мнению, любить можно много раз, а я чувствовал, что в моём сердце есть место только для одной женщины. Меня не было на свадьбе отца, но это не знак протеста или неуважения: я долгое время путешествовал по стране, чтобы отвлечься от мрачных мыслей. Отец не стал дожидаться моего возвращения. Да и в моём благословении он не нуждался.

Мы ждали, пока подадут карету.

— Тебе самому уже пора жениться, — как бы невзначай заметил отец.

— Я никого не люблю, — отрезал я.

— Значит, нужно влюбиться.

— Мне не нужны советы человека, который не хранит верность своей любимой.

— Не нужно избавляться от любви к одному человеку, чтобы любить другого, — сказал отец, похлопав меня по плечу.

— Любовь не умирает, даже если умер человек, — отозвался я.

Мы присели друг напротив друга, и карета тронулась.

— Сегодня ты познакомишься не только с мачехой.

— И с кем же ещё?

— Со своей сестрой.

— Уже? — удивился я. — Быстро вы.

— Сводная сестра.

— Ты не говорил о ней.

— А ты и не спрашивал, — пожал плечами отец.

Я молча уставился в окно.

— Она больна, — вдруг сказал он.

— Твоя жена? — Я повернулся к нему.

— Твоя сестра.

Когда карета остановилась, отец не спешил выходить. Я тоже не двинулся с места.

— Я не прошу тебя любить их. Просто будь... вежлив, как умеешь быть вежливым с теми, кому хочешь понравиться. — Отец поднялся.

— То есть быть лицемерным, — я следом выбрался из кареты.

— Если для тебя вежливость то же, что и лицемерие, — вздохнул он. — Ты уже взрослый. У тебя своя жизнь, и я в неё не лезу.

— Так уж не лезешь.

Мы подошли к крыльцу небольшого, но ухоженного домика. Вокруг всё казалось застывшим: не слышно ни пения птиц, ни шороха листьев. Деревья вокруг казались часовыми — идеально прямые и высокие. По сравнению с моим он был как собачья будка рядом с хозяйским домом.

— Это лишь знак приличия, сын.

— Конечно, нужно показать, что ты хорошо воспитал меня, папа, — съязвил я.

Отец, как обычно, сделал вид, что не расслышал. Это он хорошо умел — делать вид. Делать вид, что не скорбит. Делать вид, что ему всё равно. Жаль, что мне по наследству передалась эмоциональность матери, а не высокомерие отца.

На пороге нас встречала тучная женщина. Я понадеялся, что она окажется горничной, но, увы, отец представил её как свою жену. Я не расслышал имени, а переспрашивать не стал. Я вспомнил маму: её худоба была не из-за болезни — она всегда была тонкой, ей даже запрещали рожать, но она справилась. На последних балах, когда она ещё вела светскую жизнь, её принимали за мою невесту — отец был занят своими пациентами, а я сопровождал маму.

За мной захлопнулась дверь. Повеяло знакомым запахом смерти и умирающей надежды. И если снаружи всё было застывшим, то внутри — слишком оживлённым. Такое оживление обычно было перед ожиданием неизбежного конца: вокруг все суетятся, чтобы сделать всё правильно.

— Милая, спустись к нам! — громко позвала мачеха. Я вздрогнул от её низкого, почти мужского голоса, сравнимого со звуками органа. Мамин же был подобен трели скрипки.

Я услышал шаги на лестнице, но прежде почувствовал чей-то взгляд. Он заинтересованно скользнул по мне, я успел перехватить его прежде, чем моя сестра отвела глаза.

— Виктория, у нас гость! — Мачеха покачала головой. — Это Виктор, сын Леона.

Виктория спрятала руки в складках бордовой накидки, низ которой был расшит красными розами, что шлейфом тянулись за ней по лестнице. Я вспомнил о маминой незаконченной картине — роза с осыпающимися лепестками, которые так и остались незакрашенными.

— Даже дети у вас созвучных имён, как повезло! — фыркнула Виктория, развеивая нахлынувшие воспоминания. — Добро пожаловать домой, Виктор.

Всё же было между нами кое-что общее: оба не в восторге от нового брака своего родителя.

Темнота гостиной утяжеляла атмосферу. Свечи на столе отбрасывали тени на мрачные лица. Отец сидел слева от меня, мачеха рядом с ним, сестра напротив, сложив руки на груди и открыто рассматривая меня, даже не отводя взгляд, когда я смотрел на неё, а между нами молчаливая старушка подсовывала Виктории тарелки с едой, которые та демонстративно не замечала.

— Она опять не ест? — мачеха шепнула старушке.

Та раздосадованно пожала плечами.

— Я если что тоже здесь, матушка, — напомнила Виктория.

Я тоже не прикоснулся к еде.

— Ваша мать готовит лучше?

— Моя? — Я посмотрел на Викторию, не сразу сообразив, что вопрос обращён ко мне.

Наши глаза встретились в молчаливой схватке: зелёная волна настигла подножье гор, пошатнув их спокойствие.

— Виктория! — осадила её мачеха.

— Моя мать умерла, — ответил я.

Виктория склонила голову набок и прищурилась:

— Мой отец тоже. Но я была слишком мала, даже не помню его лицо.

Я скривился в улыбке.

— Вы боитесь смерти, Виктор? — как ни в чём ни бывало спросила она.

— Нет, если она пришла за мной, а не за тем, кого я люблю.

Виктория улыбнулась и пододвинула к себе тарелку.

— Что это? — она взглянула на старушку.

— Это говяжьи щёчки, моя милая.

— Хорошо, — кивнула она и взяла приборы.

— Вы хорошо на неё влияете, Виктор, — заметила мачеха.

— Не думаю, что разговоры о смерти улучшают пищеварение.

— Попробуйте это, — вмешалась Виктория, кивнула на мою тарелку, — это вполне себе сносно.

Старушка подложила Виктории ещё, но та хлопнула её по ладони:

— Нянечка, довольно.

Я наблюдал за ней, поджав губы. Чем же она больна? Выглядела вполне здоровой. Я заметил и румянец на щеках. Виктория, почувствовав, что я рассматриваю её, подняла голову и поддалась вперёд:

— Предполагаю, вы гадаете, какой недуг настиг меня?

— Виктория! — вздохнула мачеха.

Отец весь ужин отсутствующе молчал.

— Никто не знает, — пожала плечами Виктория, не замечая попытки матери смягчить её слова. — А отчего умерла ваша матушка?

— Виктория... — застонала мачеха.

— Никто не знает, — спокойно ответил я.

— Пора принять лекарства, Виктория, — наконец вмешался отец.

— Пусть мой братец позаботится об этом, — Виктория поднялась и направилась к лестнице.

— Прошу прощения за то, что она... — мачеха бросила быстрый взгляд на отца, но тот не смотрел на неё, он словно и вовсе не слышал, о чём здесь говорят, — что она разбередила свежие шрамы, Виктор, в связи с кончиной вашей матушки...

— Какие лекарства? — уточнил я, всем видом давая понять, что не хотел бы продолжать этот разговор.

Мачеха развернулась к отцу.

— Из него бы вышел прекрасный доктор, — вздохнул отец и покосился в мою сторону, — но он решил пойти по стопам матери и стать художником.

— Ты рисуешь? — Мачеха взглянула на меня.

— Уже нет, — отрезал я и повторил свой вопрос: — Какие лекарства?

— Принеси, — мачеха кивнула старушке.

Та удалилась из-за стола.

— Ай, ещё перепутает, — буркнула мачеха и поспешила вслед за ней.

Я молчал. Отец кашлянул.

— Ей бы хотелось, чтобы ты следовал своему предназначению, — тихо сказал он.

— Это неважно. Её больше нет.

Вернулась мачеха и подала мне поднос с лекарствами.

— Сначала вот это, — она указала на чашечку поменьше, — а потом вот это, — посмотрела на другую, от которой шёл дымок. — Проследи, чтобы она выпила всё.

Я кивнул и направился к лестнице, но замер у последней ступеньки: не знал, куда идти дальше. Этаж был светлым в отличие от гостиной — свет шёл от больших окон просторного холла, а выше уходила ещё одна лестница, круче предыдущей, и оттуда распахнулась дверь. В проёме стояла Виктория.

— Не ко мне ли вы, братец?

— Принёс вот... — Я кивнул на поднос в своих руках.

Виктория подпархнула ко мне и схватила чашечку поменьше, принюхалась.

— Чили, — фыркнула она, — матушка думает, что этот отвар снимает боль. — Она выплеснула содержимое на стену. — Ошибается!

Я опешил, но успел перехватить вторую чашку, прежде чем Виктория коснулась её, и завёл поднос за спину.

— А меня не предупредили, что пациентка буйная...

— А там, поди, успокоительное! — Виктория закатила глаза.

— И вам очень кстати.

— Дайте сюда! — приказала она и потянулась за мою спину.

Свободной рукой я схватил её за запястье, притянув девушку к себе:

— Если нужно, я залью его силой.

— А папочка к таким методам не прибегает.

— Я не мой отец, — холодно бросил я.

Её кожа была холодная, запястье тонкое. Я почти не ощущал её руку в своей. Мы оказались так близко друг к другу — непозволительно близко. Я отпрянул, отпустив её.

— Да, посимпатичнее будете, — фыркнула Виктория. — Так вы отдадите мне лекарство или нет?

— Его нужно выпить, а не вылить.

— Они не помогают! — Она нахмурилась, выдернув свою руку.

— Конечно, они не будут помогать, если их выливать!

Мы услышали шаги, я обернулся к лестнице. Виктория быстро поднялась в свою каморку и, схватив за ворот рубашки, потянула меня за собой.

— Давайте сюда эту дрянь! — Она выхватила чашку, половина содержимого которой пролилась, и быстро выпила остатки, сглотнула и показала язык.

— И стоило устраивать этот спектакль? — горделиво бросил я, оглядываясь.

Маленькая и тёмная комната, но при этом она напомнила мне о чердаке в моём доме, где мама рисовала. Там было много света, который проникал через стеклянную крышу. Здесь же источником света служило только одно маленькое окно.

— Матушку отпугивает этот чердак. — Виктория присела на край кровати. — Зато нянюшка не боится.

Пол был устлан распущенными клубками ниток разных оттенков красного — от тёмно-бордового до ярко-алого. Виктория проследила за моим взглядом.

— Не могла подобрать цвет для роз, — пожала плечами она.

— Я... мне не следует здесь находиться, — я попятился к двери.

— Я не кусаюсь! Я же выпила успокаивающий отвар, — закатила глаза она, потом подняла руки и стала скручивать волосы по кругу, схватила со столика в углу спицу и воткнула её в причёску.

Я так и стоял у двери, прижавшись к ней спиной. Меня спасла старушка, лицо которой показалось в приоткрытую дверь. Я вынырнул наружу и стремглав бросился к выходу.

Дома я поднялся на чердак, направляемый чьей-то невидимой рукой, подошёл к мольберту, провёл по нему ладонью: пыль взлетела вверх и медленно осела. Все мамины картины стояли у голой стены, приставленные друг к дружке. Я разозлился на отца, что он снял их, а потом разозлился на себя, что сам не заходил сюда уже больше трёх лет.

На мольберте стояла незаконченная картина — одинокая роза, голова которой смотрела вниз, почти все лепестки осыпались, но они были не закрашены. Видимо, мама не успела подобрать цвет... Я аккуратно снял её и поставил рядом с другими. Когда я вернулся к мольберту, мой взгляд зацепился за белый лист, но я чётко увидел на нём портрет.

Остатки угля рассыпались под пальцами, но я продолжал рисовать. Казалось, эти черты уже не стереть из моей памяти. Я закрывал глаза и рисовал, чувствовал под пальцами только полотно и крошки, которые впивались в подушечки. В какой-то момент я так сильно надавил на лист, что услышал характерный звук — порвалась бумага. Прилив ярости нахлынул так неожиданно, что я не успел совладать с собой. Очнулся уже тогда, когда всё было разрушено: разорвано, сломано, разбито.

***

Когда следующим утром карета остановилась у дома мачехи, я не был уверен, что это порыв сердца, а не разума. Я стоял на крыльце и, подняв голову вверх, был готов поклясться, что встретился в окне с зелёными глазами.

Я не двинулся с места. Чего я боялся? Мне казалось, все свои страхи я вчера уничтожил — вместе со старым мольбертом, мамиными полотнами, красками и кистями. Вместе с моим недорисованным портретом. Как хорошо, что злости было недостаточно, чтобы сжечь всё: тогда бы я остался без дома. О том, что вчера произошло, свидетельствовали мои ладони, которые сейчас были перевязаны. Только я начал натягивать перчатку, как перед моим лицом распахнулась дверь.

Две пары удивлённых глаз уставились на меня.

— Сын! — первым опомнился отец. — Мы тебя не ждали...

Мачеха приветливо улыбнулась, но посмотрела на меня отнюдь не радушно. Между ними протиснулась Виктория.

— Что ж вы сразу не сказали, что намечается семейная прогулка! — наигранно весело сказала Виктория, поправив на своих плечах шаль.

Она подошла ближе и просунула руку через мой локоть.

Отец заметил мои перевязанные ладони и отвёл взгляд. Промолчал, за что я был ему признателен. Но зато Виктория обратила на это внимание:

— Что случилось с вашими руками? — тихо спросила она.

Я быстро натянул перчатки и пожал плечами.

— А куда держим путь, маменька? — Виктория обернулась и обратилась к родителям, слегка отклонившись от меня.

— К озеру, дорогая. Тебе нужно чаще дышать свежим воздухом, — ответила мачеха, беря отца под руку.

— Я уже дышу, — Виктория мельком провела по мне взглядом и улыбнулась. — Вы как глоток свежего воздуха, — тише добавила она.

В сторону озера мы шли молча. Я слышал только наше дыхание и шаги. Родители тоже молчали, буравя взглядом мою спину.

— По старой легенде, — щебетала Виктория, не обращая внимания на напряжение, исходящее от них, — у него нет дна.

— У кого? — напряжённо отвечал я.

— У озера, — усмехнулась она. — Оно Бездонное.

Я молча кивнул. Рядом с ней я превращался в смущённого мальчишку, но ничего не мог с собой поделать: язык немел, в голове становилось пусто.

— Какая твоя любимая стихия? — Виктория лавировала между «ты» и «вы», чем ещё больше путала мои мысли. И чувства.

— Огонь, — тихо говорил я.

— А я похожа на огонь? — нарочито громко спрашивала Виктория.

Хоть родители и отстали от нас, всё равно прислушивались к разговорам и торопились следом, чтобы мы ни в коем разе не оставались наедине.

Я глупо ухмыльнулся: она была огнём, но стала моим воздухом. Так стремительно проникла под кожу, потекла по венам, окружила сердце, завладела мыслями. Я встряхнул головой.

Виктория отпустила мою руку и присела на берегу. Она водила по глади озера ладонью, не касаясь воды, словно пыталась приручить стихию.

— Будьте осторожны, пожалуйста.

— Будьте? — она обиженно нахмурилась, — а мне казалось, что мы стали ближе.

— Будь, пожалуйста...

— Вам страшно за меня?

Мне страшно за себя рядом с ней. Но вслух я в этом не признался.

Родители нагнали нас.

— Если бы мы знали, что на твои уговоры подействует присутствие Виктора, мы бы сразу пригласили его на прогулку, — выдохнул отец, запыхавшись от быстрой ходьбы.

— Не замёрзла? — вмешалась мачеха.

Виктория фыркнула.

— Я могу взять все прогулки на себя, — как можно безразличнее предложил я.

— Тебя было не заманить сюда, — подозрительно посмотрел на меня отец и покачал головой.

— Но теперь я здесь.

Мне ещё удавалось сдерживать свои эмоции, но я не знал, сколько ещё смогу делать вид, что причина моего сегодняшнего внезапного визита вовсе не Виктория.

— Если тебе удастся вытаскивать её из дома, — отец усмехнулся, — хотя бы два раза в неделю, это будет прекрасно!

Я заметил, как напряглись плечи мачехи, но её румяное полное лицо оставалось без эмоций.

— Вызов принят, — ответил я.

— Боюсь, тебе придётся выносить её на руках, — сказала мачеха, взглядом упрекнув отца в вольности. Знать бы, чем я не угодил ей, что она не хочет видеть меня рядом со своей дочерью.

Всё это время Виктория молчала, отвернувшись к озеру.

— Из дома меня вынесут только к алтарю или в гробу! — бросила она.

— Виктория! — осадила её мать.

— А на прогулки с этим джентльменом я буду выходить сама, — она подошла ко мне и вновь просунула свою ручку через мой локоть.

— Виктория! — Глаза мачехи округлились.

— Что не так, маменька? — Виктория развернулась, потянув меня за собой. — Мы ещё подышим свежим воздухом.

— Безопасны ли эти прогулки, Леон? — шепнула мачеха за нашими спинами.

— Эти прогулки только на пользу ей, — был ответ отца. Родители вернулись в дом, но за нами молчаливо следовала нянечка. Она то исчезала за стволами деревьев, то выныривала.

Виктория делала вид, что не замечает её.

— Слишком опрометчиво.

— От меня не ждут ничего другого, — обречённо вздохнула Виктория, — от меня вообще уже ничего не ждут.

Я молчал.

— Какой-то вы немногословный сегодня.

— Вы? А мне казалось, что мы стали ближе, — поддел её я.

На ней было шерстяное пальто, а поверх него накинута тёплая шаль, её тонкие ручки были в бордовых длинных перчатках, но я всё равно ощущал холод её кожи.

— Ты дрожишь... — Я остановился. — Замёрзла?

Она тоже остановилась. Ниже меня почти на две головы, она всегда смотрела снизу вверх, но этот взгляд был уверенный и смелый. Её рука по-прежнему лежала на моём локте. Я перехватил её ладони в свои.

— Что случилось с твоими руками? — спросила она.

— Слишком опрометчиво, — вздохнул я.

— Опрометчивее... чем это? — Виктория привстала на носочки, и я, сообразив, что она хотела сделать, наклонился ниже.

Но она быстро отстранилась, выхватив свои ладони из моих и разворачиваясь. Я обернулся, выглядывая старушку.

— Она что немая, — усмехнулась Виктория, закатив глаза, — ничего не расскажет матушке.

Я поймал её за локоть и вернул лицом к себе. Она улыбнулась и прикрыла глаза. Я тоже опустил веки и поддался соблазну. Стало вдруг темно, но эта темнота была нашим союзником.

***

Иногда приходилось выходить через дверь и делать вид, что отправляюсь домой, а самому прятаться за каким-нибудь толстым стволом и дожидаться, пока Виктория, убедившись, что все спят, впустит меня.

Нам нельзя было показывать чувства друг к другу не только из-за того, что мы являлись братом и сестрой, но и потому, что Виктория слишком юна для меня: ей девятнадцать, а мне тридцать пять.

— Может, в следующий раз через окно? — прошептала она, сдерживая смешок.

— На чердаке? — возмутился я.

Виктория закрыла мне рот ладонью.

— Тс-с! — шикнула она.

Мы, как воры, пробрались на чердак. Виктория прикрыла за нами дверь и повернулась ко мне. Я вжался в стену и, задержав дыхание с самого порога, медленно выдохнул.

— Нужно поменять повязки на твоих ладонях, — улыбнулась она и сделала шаг ко мне.

— Не нужно, — запротестовал я. Меня пугала её близость, но я уже не мог без неё — ни спать, ни дышать, ни жить.

На ней, как всегда, было длинное домашнее платье бордового цвета, а поверх него накидка. Та самая, в которой я увидел её впервые.

Виктория никогда не спала по ночам. Да и днём сон не шёл. Но когда я был рядом, она клала голову мне на колени и дремала. Её тёмно-рыжие волосы, обычно собранные на затылке и заколотые спицей, распускались по моим ногам. Я с осторожностью пропускал их сквозь пальцы. Она перевернулась на бок и подтянула коленки к груди. Из-под подола платья выглянули белые ступни. Засопела. Но сон, как и всегда, был тревожным.

Виктория открыла глаза и посмотрела на меня снизу вверх.

— Уснула, — выдохнула она, — я снова уснула. Ты действуешь на меня лучше успокоительных трав, которые заваривает матушка.

Я молчал: любые слова были лишними. Казалось, с того первого поцелуя у озера я передал ей власть над моими мыслями, и она слышала их. И каждый раз отвечала на мои невысказанные слова, начиная с «Я знаю, о чём ты думаешь...»

— Я знаю, о чём ты думаешь, — Виктория поднялась, — как хорошо, что твой отец женился на моей матери?

Я помотал головой. Мои мысли были о другом: я хотел бы перенестись в мой дом, где будем только я и она. Где не нужно прятаться от родителей и нянечки. Она всё видела: и наши взгляды, и наши поцелуи. Молчала, качая головой. Она не смотрела на нас с осуждением, но никогда не оставляла наедине — делала вид, что занята вязанием или шитьём, но когда мы молчали, она поднимала голову, чтобы убедиться, что мы на приличном расстоянии друг от друга.

— Иначе бы мы никогда не встретились! — добавила Виктория, взмахнув руками. Длинные рукава платья скатились к плечам, оголяя тонкие бледные запястья.

— Встретились бы, — не согласился я.

— В следующей жизни? — Виктория сощурилась.

— А как же эта?

— Скоро кончится, — вздохнула она, отворачиваясь лицом к окну.

— Я не отпущу тебя! — Это прозвучало слишком искренне, словно я действительно мог не отпустить её.

— У нас есть только сегодня, а завтра может не быть.

— Нельзя удержать того, — понизил голос я, — кто не хочет оставаться...

Мы услышали шаги за дверью. Я поднялся.

— В шкаф! — шёпотом скомандовала Виктория.

Я нырнул в её платья, притаившись и задержав дыхание. Услышал, как приоткрылась дверь.

— Милая? — Голос мачехи. — Мне показалось, ты с кем-то разговаривала...

— Сама с собой, маменька, — фыркнула Виктория. — Я брежу.

— Принести тебе лекарство? — вздохнула та.

— Мне хорошо, — бросила Виктория. В её голосе не слышалось волнения, только лукавство и весёлость, вероятно, моё присутствие в её шкафу забавляло её.

Я не дышал.

— Отчего ты так весела... — мать запнулась.

— Словно прячу в шкафу ночного гостя? — продолжила за неё Виктория.

Я зажмурился.

Мачеха тихонько рассмеялась:

— Скажешь тоже! Не удалось поспать?

— Я поспала! — Представил, как на этих словах она закатила глаза. — Что ты заладила!

Послышалось какое-то шуршание, наверное, Виктория вытолкнула её за дверь. Потом дверь захлопнулась.

— До утра, матушка!

Дверь шкафа распахнулась — слишком громко.

— Ты что творишь! — выдохнул я.

Она нырнула ко мне в объятия и прижалась.

— Я хочу раствориться в тебе.

***

Казалось, её состояние улучшилось, но это был самообман: я просто хотел верить, что она выздоравливает.

Мы с отцом сидели в маленькой гостиной, сверху доносилась ругань. Мачеха заставляла Викторию выпить успокоительное и обезболивающее, а та отказывалась.

— Не хочешь вмешаться? — раздражённо спросил я. Всё сложнее было сдерживаться эмоционально.

Отец раскинулся в кресле, попивая кофе из маленькой чашечки.

— Ей не помогают эти травяные настойки, — пожал плечами отец.

— Почему ты не скажешь ей об этом? — Я имел в виду мачеху.

— Она знает.

— Но продолжает заставлять Викторию!

Отец посмотрел на меня. Я прикрыл глаза. Слишком много эмоций вложил в свои слова. Слишком нежно произнёс её имя.

— Это каждый раз нервирует её, — уже спокойнее произнёс я, не глядя на него.

— И не только её, — вздохнул отец.

— Возможно ли ещё как-то помочь? — Этот вопрос сорвался с губ быстрее, чем я успел подумать. Я стиснул зубы и вцепился в подлокотники кресла.

— Ей нельзя помочь, Виктор, — сказал отец, словно ставя точку.

Мне же было далеко до его смирения.

— Какая тогда от тебя польза? — Голос задрожал.

— Иногда врачи бессильны...

— Я слышал это много раз! — разгорячился я. — Ты никому не можешь помочь.

— Я не могу спасти только твоих любимых женщин. Это не все.

— Для меня это одно и то же. — Я замолчал, когда понял, что признался ему в своих чувствах.

Отец ничего не ответил. В тишине раздавались громкие глотки кофе, им вторили крики Виктории сверху. Мачеха уже молчала. Потом послышались всхлипы. Моё сердце сжалось: я не знал, кто расплакался.

— Ты зачастил сюда, — заметил отец.

— Это проблема?

— Могут начаться ненужные разговоры за твоей спиной.

— Мне неважно, что болтают.

Отец вздохнул.

Лестница заскрипела: кто-то спускался. Я поднял голову: вверху стояла Виктория. Не было заметно следов слёз на её лице, зато ярко выражена злость — даже ярость. Но как только наши глаза встретились, её взгляд смягчился.

— Я не знала, что вы тут, — Виктория быстро перевела взгляд на отца. — Матушке сейчас успокоительные травы нужнее, чем мне. — Она прижалась к стене, пропуская его мимо себя.

Я поднялся ей навстречу:

— Что там произошло?

— Я сказала, что не боюсь смерти, — пожала плечами она, подходя ко мне.

Я вздохнул, поддался вперёд, но тут же одёрнул себя, бросив взгляд на лестницу.

— Ты веришь в перерождение души? — понизив голос, спросила Виктория, сама подойдя ближе.

Я напрягся, почувствовал, как сердце учащённым грохотом отозвалось на её близость. Виктория лукаво улыбнулась, но её глаза казались уставшими.

— Я вот верю, что мы с тобой ещё встретимся, — вдохновлённо сказала она.

— У нас ещё есть эта жизнь...

— Ты должен смириться с тем, что любимые покидают нас раньше, чем мы успеваем к этому подготовиться.

Нас прервали родители: мачеха спускалась впереди, отец за ней. Виктория отошла от меня на несколько шагов, коснувшись моей ладони рукавом своей накидки.

— Виктория, — мачеха посмотрела сначала на Викторию, потом на меня, — тебе нужно выпить лекарства.

— А я уж подумала, что мы поняли друг друга! — Виктория закатила глаза.

— Я принесу, — как ни в чём не бывало мачеха удалилась на кухню.

Отец остался, молча наблюдая за нами.

— Ты несправедлива к ней... — шепнул я Виктории.

— Не думала, что ты такой слабый, — перебила меня она.

Я взглянул на отца: он делал вид, что не заинтересован нашим разговором.

— Слабый? — сквозь зубы выдавил я.

— Твоя слабость в том, что ты готов идти на поводу у общества, чтобы казаться хорошим. Никто не хороший, Виктор. Ни ты, ни я.

Я молча опустил голову.

— Знаешь, в чём разница между нами? Я это принимаю. И выбираю быть настоящей.

Мачеха вернулась с подносом.

— Тебе станет от этого легче, маменька? — Виктория бросила на неё усталый взгляд.

Та кивнула.

Виктория быстро, в несколько глотков, выпила сначала содержимое одной чашки, потом опустошила другую.

— А мне от этого легче не станет, — фыркнула она и поднялась к себе.

***

Время не на нашей стороне — счёт шёл не на года. И даже не на месяцы.

Мы сидели на берегу озера. Была поздняя весна. Всё вокруг распустилось, ожило. Увядала лишь она. Становилась ещё бледнее. И только глаза по-прежнему сверкали.

Когда мы были одни по ночам в её комнате, чаще молчали, словно каждое произнесённое слово забирало энергию, и если я мог восполнить её, то её энергии становилось всё меньше. Но днём рядом с нами всегда кто-то был — обычно нянечка. Сейчас она заканчивала шитьё, которое начала Виктория. Она любила расшивать свои платья, но ей не хватало усидчивости, чтобы довести начатое до конца, поэтому этим занималась нянечка, которая тенью следовала за своей воспитанницей.

— Тебе не холодно? — тихо спросил я.

Вместо ответа Виктория приложила ладонь к моей щеке. Я прикрыл глаза. Её пальцы были холодными, словно я прислонился к мраморной статуе.

— Я ощущаю себя старым покосившимся домом, маленький камин которого не может раздать достаточно тепла, чтобы протопить весь дом. Отчего там тепло только если находиться очень близко к источнику огня. Знаешь, какое горячее у меня сердце?

Я открыл глаза и посмотрел на неё. Она снова была в опасной близости от меня. Виктория улыбнулась и положила голову мне на плечо.

— Я готов бороться за двоих, — сказал я, и сам удивился, откуда вдруг во мне взялось столько смелости. Я физически ощущал это желание бороться — выкрасть её, пусть и у само́й смерти.

— Расскажи мне о ней.

— О ней? — не понял я.

— О своей матери, — уточнила Виктория. — Однажды я подслушала разговор родителей...

Я вздохнул.

— Не специально, — словно оправдываясь, сказала она, — просто в доме очень тонкие стены. Леон, — она называла отца по имени, — признался, что ты был очень привязан к ней и что её смерть очень отразилась на тебе.

— С ней умерла какая-то важная часть меня.

— А что умрёт вместе со мной? — Виктория отодвинулась, чтобы видеть мои глаза. — Я хочу, чтобы ты жил.

— Нет, дорогая, вместе с тобой умру весь я.

— Души не умирают, — возразила она. — Души вечны!

— Это очень эгоистично. Ты умрёшь, и тебе всё равно, что будет с живыми, любящими тебя людьми.

Она сидела боком, и я наблюдал её профиль: губы подрагивали, она не моргала, глаза стали стеклянными и устремлёнными в горизонт.

— Я понимаю твою мать, — продолжал я. — Она не представляет свою жизнь без тебя. И всячески пытается оттянуть тот день, когда вернётся в дом, где уже не будет слышен твой голос. Где не будет тебя.

Виктория резко повернулась ко мне лицом и моргнула, стекло в глазах разбилось, и по щекам покатились его осколки. В этом взгляде считывался вызов — уверенный, смелый.

— Это очень эгоистично, — язвительно сказала она. — Я умру, а люди, любимые мной, продолжат жить, думая, что мне всё равно, что будет с ними. Кого они будут обнимать. С кем будут спать. Кого целовать перед сном и о ком думать засыпая.

Она замолчала. И тишина между нами была какой-то зловещей, надрывистой. Я не слышал своего дыхания, но слышал, как она медленно втягивала воздух и так же медленно выдыхала. Озеро было спокойное, и даже деревья вокруг не шевелились. Не было слышно пения птиц. Всё молчало, словно тоже задержало дыхание.

— Мне мало даже вечности рядом с тобой, — признался я.

— Наверное, если бы я не болела, мы с тобой никогда не встретились. В этой жизни.

— Я бы нашёл тебя!

— В другой жизни, — усмехнулась она и снова опустила голову на моё плечо.

— Рано думать о другой, пока мы в этой.

— Матушка как бы невзначай говорит, что грех любить того, кто считается мне братом. И я однажды спросила у неё: смогла бы она пожертвовать своей любовью ради меня? Она не ответила. Никто не готов жертвовать любовью.

Виктория начала подниматься. Я придержал её за локоть: она была так слаба, но продолжала храбриться. Она выпрямилась во весь рост и закашлялась, прижалась к моей груди и затихла. Нянечка подняла голову.

— Жертва необходима, — тихо сказала Виктория. — Это залог на следующую жизнь.

Поднялся ветер. Сначала он прошёлся по верхушкам деревьев, а потом спустился ниже и принялся развевать её волосы и подол платья. Она была невесомой, словно я обнимал призрака.

***

Виктория первая вошла в дом.

— Такой ветер поднялся, а ты гуляешь в тонком платье! — мачеха встретила её упрёком.

Следом зашла нянечка, а я остался на пороге.

Мачеха бросила на меня строгий осуждающий взгляд.

— Как-то вы зачастили к нам, Виктор, — пробубнила она.

— Вас не понять! Сижу дома — плохо, гуляю — плохо, — застонала Виктория. — Я заперта в этих стенах до конца своих дней...

— А куда бы ты хотела поехать? — смягчилась мачеха.

— Да хоть куда! Например, я ни разу не была на балу.

— Я готов сопровождать, — вмешался я.

— Исключено! Это далеко, — возразила мачеха.

— Пообещайте, что отвезёте меня на бал? — Виктория смотрела на меня, склонив голову набок.

— Обещаю, — кивнул я.

— Какой вздор! — не соглашалась мачеха.

Но ни я, ни Виктория не обращали на неё внимание.

— Мне пора, — я протянул руку Виктории.

И когда она вложила свою тоненькую кисть в мою большую ладонь, мачеха громко выдохнула. Я нежно коснулся губами подрагивающих пальчиков.

Виктория улыбнулась и выхватила свою руку:

— Спасибо за прогулку, я чувствую себя гораздо лучше после неё.

— Тебе нужно выпить лекарства! — встряла мачеха.

— Всенепременно! — уже поднимаясь по лестнице, ответила ей Виктория.

***

Я искал способ помочь ей, и поиски привели меня к алхимику. Я был уверен, что старик, слывший в округе колдуном, поможет мне. У меня больше ничего не было, кроме надежды, и он подкрепил её.

— Что мне нужно сделать, чтобы она осталась со мной? — без приветствия начал я, как только переступил порог дома, который внешне казался дряхлым и ветхим, а внутри выглядел будто из другого времени — из будущего.

— Я не могу оставить тебе её, я же не бог, — улыбнулся алхимик. — Но я могу оставить тебя таким до того момента, пока ты вновь не встретишь её душу.

— Не понимаю...

— Я скажу тебе, в каком роду её душа переродится. Тебе нужно только быть рядом и ждать, — спокойно объяснил он.

— Сколько ждать?

— Не знаю, — пожал плечами он. — Несколько десятков лет.

— Несколько десятков? — Я уставился на него.

— Может быть, сотен, — старик пожал плечами.

— Но её душа точно переродится?

Он кивнул.

— Что мне нужно сделать?

— Связать ваши души до того момента, пока её душа покинет её тело.

— Как связать? — Я присел в кресло. Ноги вдруг перестали держать меня.

— На что ты готов пойти, чтобы вернуть её?

— На всё.

— И на убийство?

— Кого мне нужно убить? — не сомневаясь, спросил я.

Алхимик рассмеялся. По моей шее пробежал холодок.

— Никого убивать не нужно.

Я выдохнул. Вряд ли бы я смог убить кого-то, но если бы это было единственным залогом того, что я верну Викторию...

— Никого убивать не нужно, — повторил алхимик, — чтобы замереть в том возрасте, в котором ты есть сейчас, друг мой. Суть в другом: чтобы почувствовать её душу, нужно связать себя с ней. Связать себя с родом, в котором эта душа должна переродиться. Я не дам тебе бессмертие, лишь продлю жизнь. Ты понимаешь это?

Я кивнул. Я слышал его слова, а их смысл не дотягивался до моего разума. Важно, что я вновь встречу её. И неважно, что мне нужно сделать для этого.

— Обвенчайся с ней.

— Так просто?

— Ну не скажи! — усмехнулся старик. — Не любая церковь подойдёт и не любое время.

— А как мне остаться в этом возрасте?

— Сначала венчание. Потом приходи за снадобьем...

— У меня нет времени! У нас нет времени, — резко прервал его я. — Мне нужно всё сразу.

— Ты уверен?

— Да!

— Держи. — Он протянул мне флакон и сразу спрятал ладони в своей длинной мантии, которая полностью скрывала его тело. Я старался не рассматривать его, но глаза то и дело скользили по его лицу. Оно было без морщин, но седая борода, брови и длинные волосы указывали на то, что передо мной был именно старик. — Через одиннадцать дней будет полная луна. И только в это время, когда Земля находится между Луной и Солнцем, твоё проклятие сработает.

— Проклятие? — сглотнул я.

— Ты будешь проклят, мой друг.

— Если это поможет не потерять Викторию, я готов быть проклятым.

Алхимик усмехнулся:

— И не забудь про венчание.

— А что, если... если нас откажутся венчать?

— Ты всё равно отыщешь её душу, но тебе будет сложнее.

Я выдохнул.

— То есть... после того, как проклятие активируется, я перестану стареть?

Старик кивнул.

— А она? Новая она... будет стареть?

Он улыбнулся:

— Как только ты встретишь её перерождённую душу, всё будет кончено.

***

Я не был готов к отказу, это разбило моё сердце. И это разобьёт сердце ей!

— Святой отец, умоляю вас...

Ноги вдруг ослабли. После встречи с алхимиком я почти спал. Можно сказать, не спал вовсе: до полной луны оставалось всё меньше дней.

Я стоял перед священником, сложив ладони в молитве.

— Что ты, Виктор! Это грех. Это неправильно...

Прав оказался алхимик, не так уж будет и просто обвенчаться.

— Любовь неправильна? — вскрикнул я. Те немногие прихожане, что были в церкви в этот час, смотрели не на иконы. Мой голос эхом расползся по стенам. — Любовь грех?! — громче сказал я. — Вы лицемер! Каждую воскресную проповедь начинаете со слов, что любовь способна излечить любой недуг. Дайте мне её спасти!

— Я не могу, — вздохнул священник.

— Позвольте мне хотя бы попытаться... — понизил голос я. Я был готов встать на колени. Умолять. Упрашивать. Проглотить свою гордость и сделать всё, что от меня потребуется, лишь бы получить то, что мне нужно. А нужно мне было обвенчаться с Викторией до полнолуния.

— Это убьёт твоих родителей, Виктор, — строго сказал священник. В его лице не было и намёка на то, что он изменит своё решение.

— А если я не попробую, это убьёт её!

— Я не могу, — повторил священник.

— Я сожгу эту церковь дотла! — вновь вскипел я. — Я найду способ воскресить её!

— Что ты такое говоришь, сын мой... — Священник сложил ладони вместе.

Я умоляюще смотрел на него, но уже понимал, что проиграл — мы проиграли.

— Я не могу... — тише и менее уверенно повторил священник.

***

Алхимик и его дом исчезли. Казалось, они были частью моего воспалённого страхом и тревогой воображения. Но его снадобье всё же было настоящим. Я выпил всё до последней капли, не зная, как проклятие сработает без связи.

Мне было стыдно появиться перед Викторией: все мои попытки спасти её обречены на провал. И я не знал, как смотреть ей в глаза. Как сказать ей, что я ничего не смог сделать. Долго мялся на пороге, прежде чем войти в дом. Но я не видел её, казалось, целую вечность, и поэтому переборол себя и шагнул внутрь, сразу же столкнулся с мачехой лицом к лицу. Она пронзила меня осуждающим взглядом. За что она меня осуждала, я не понимал. За то, что пришёл или за то, что долго не приходил?

— Добрый день, Виктор.

— Добрый, — кивнул я, закрывая за собой дверь.

— Виктор?! — Услышал взволнованный голос Виктории, которая быстро спускалась по крутой лестнице. — Я так скучала без вас...

Я поднял голову, и наши взгляды встретились. Сколько облегчения было в этих зелёных глазах. Или это отразилось моё?

— Виктория, что за вздор! — осадила её мачеха. — И накинь уже что-нибудь на свои голые плечи.

Виктория закатила глаза, проходя мимо неё.

— В нашу последнюю встречу вы обещали отвезти меня на бал, — она протянула мне ладонь.

Я с нежностью подхватил её руку и коснулся губами пальцев, не опуская глаз:

— Я выполняю свои обещания.

— Матушка, вы слышали? — громко сказала Виктория.

— Я не отпущу тебя в Вену! — недовольно фыркнула та, не собираясь оставлять нас наедине.

— А вдруг это моё последнее желание? — усмехнулась Виктория.

— Вздор! — Мачеха сдалась: всплеснула руками и ушла вглубь дома.

Виктория с мольбой посмотрела на меня, словно я мог как-то повлиять на решение её матери.

— Почему бы им не поехать с нами? — Я пожал плечами.

Она выхватила свою ладонь и спрятала обе руки за спину. Моя рука так и повисла в воздухе, а потом медленно опустилась.

— Я уже расшила два платья, — рассказала Виктория.

Я взглянул на нянечку, которая сидела на краешке кресла у окна с шитьём, и улыбнулся: она расшила два платья.

— Чем ещё заниматься в бессонные ночи. А как проходили ваши дни?

— Ужасно скучно, — тихо ответил я.

— Готова поспорить, вокруг вас много прекрасных женщин, в объятиях которых можно скоротать эти скучные вечера... — Виктория исподтишка наблюдала за моей реакцией на свои слова.

— Я мечтаю лишь о ваших объятиях, — почти прошептал я.

Она вновь глянула на меня, склонив голову на бок.

— Куда вы собрались, Виктор? — Вероятно, мачеха уже пожаловалась отцу, и тот пришёл отчитать меня. — Ты же знаешь, в её...

— Она находится здесь и всё слышит, — перебила отца Виктория, заглядывая мне через плечо.

Я повернулся к нему.

«А что, если это единственное, что мы можем сделать для неё сейчас?» Я вздрогнул. Эта мысль проскочила в моей голове голосом отца. Я напрягся, вглядываясь в его лицо.

— Я очень хочу на бал! — настаивала Виктория.

— Ей не мешало бы развеяться, отец, — поддержал её я, — сменить обстановку.

Виктория с благодарностью посмотрела на меня.

«Я никуда не отпущу её с Виктором одну! А Леон обещал поддержать меня в этом...» Эта мысль звучала испуганным голосом мачехи. Но она стояла за спиной отца, поджав губы.

В ушах звенело. Словам препятствовал ком тошноты, но я выдавил из себя:

— Что, если вам поехать с нами?

— Это такая долгая дорога... — не сдавалась мачеха.

— С вами или без вас, но мы поедем в Вену. — Виктория сложила руки на груди.

Мачеха недовольно фыркнула. Но это было её защитной реакцией, она не знала, как иначе оградить свою дочь от меня. Откуда я это знал? Я слышал её мысли...

— Едем? — с надеждой посмотрела на отца Виктория.

Тот несмело кивнул, но подумал о том, что нарушил данное жене обещание.

Мне нужно было вдохнуть свежего воздуха.

— Извините... Я... Мне... — Я выскочил за дверь.

***

Меня бросало то в жар, то в холод.

— Ты в порядке?

Я обернулся на взволнованный голос Виктории. Она куталась в шаль, хотя было тепло — я бы даже сказал, что это самая тёплая осень за все прожитые мною.

Она подошла ближе.

— Подумай о чём-нибудь, пожалуйста... — глухо произнёс я, слыша только шелест листвы, которую трепал ветер.

Виктория напряглась и сощурилась.

— Думаешь? — Я всматривался в её озадаченное лицо.

— Да! О том, что ты спятил!

Я вздохнул и приблизился к ней:

— Я так сильно хочу, чтобы ты осталась со мной.

— Виктор... — Она высунула руку из-под шали и поднесла ладонь к моей щеке.

— Чувствую себя слабым, — я прижался к её руке, прикрывая глаза, — не имея возможности помочь тебе. Ощущаю, как ты увядаешь. Каждый день этой жизни... как шаг от тебя.

— Ничто не властно над смертью, — произнесла Виктория.

Я притянул её к себе. Она была такой хрупкой — почти невесомой. Я боялся раздавить её в объятиях. Я втянул её запах. Она пахла домом — моим домом. Там, где она, — моё место. Я вдруг так отчётливо понял это..

Я понимал, что не смогу спасти её — не в этой жизни. Её уже захватила смерть. Она как самая густая тьма обступила душу Виктории и готова была бороться за неё. А я проигрывал.

— Виктор? — Её голос, как путеводная нить, вывел меня на свет из темноты моих мыслей. — Что происходит с душой после смерти тела?

— Она ждёт своё следующее воплощение.

— А где она ждёт? Сколько ей нужно ждать?

— Этого я не знаю.

Виктория отстранилась и посмотрела мне в глаза.

— Мне не страшно. — Её голос был спокойным. — Я не боюсь умереть, если буду знать, что в следующей жизни ты будешь ждать меня.

— Ты не умрёшь. — Эта ложь легко сорвалась с моих губ, потому что я сам верил в неё.

***

Прокравшись в дом ночью, я рисковал быть замеченным, и это стало бы хорошим поводом для мачехи чтобы выставить меня за порог и никогда не впускать.

Бесшумно добравшись до чердака, я осторожно приоткрыл дверь и заглянул внутрь.

— Виктория... — Глаза не привыкли к темноте, но я всё равно пытался рассмотреть её силуэт.

— Я не сплю.

— Нам нужно идти, — прошептал я, протягивая руку.

Виктория поднялась и схватилась за неё. Тёмно-бордовое платье расплылось по белой простыне, как кровавый ручей. Я вздрогнул от минутного видения и замер: предчувствие смерти было почти осязаемым.

— Виктор? — тихо позвала Виктория.

Я схватил лежавшую рядом шаль и накинул на её плечи.

Выходя из комнаты, я снова придержал дверь, чтобы она не хлопнула.

— Куда мы идём? — спросила Виктория, спускаясь за мной по лестнице.

Я развернулся и подхватил её на руки у подножия. Она ахнула, прижавшись ко мне.

— Я хочу запомнить тебя своей женой. — Я помог ей забраться в карету, подобрал длинный подол её платья и поднял голову, встречаясь с ней взглядом. В её глазах светилось счастье вперемешку со страхом. — Ты скажешь мне да, — я присел рядом и схватил её ладонь, растирая холодные пальцы, — над нашими головами пронесут свечи у алтаря, нас свяжут навеки крепкими узами...

Я замолчал: могло ли это стать реальностью?

— Брака, — закончила за меня Виктория, улыбаясь.

Мы зашли в церковь. Мне пришлось уговорить другого священника, но я не сказал ему, кто моя избранница.

— Сын мой... — Он открыл дверь, его лицо было скрыто за чёрным большим капюшоном.

— Мы здесь, не медлите! — поторопил я.

— Ты не сказал, что...

Я уже знал, что он не пойдёт на это: прочитал в его мыслях. Виктория, цепляясь за мой локоть, тяжело дышала, закашлялась.

— Не медлите! — повторила она.

— Я не могу... Это грех!

— Нет больше греха, чем препятствовать двум любящим связать свою жизнь одной судьбой! — Виктория резко выпрямилась и стала наступать на священника.

Я протянул руку, чтоб удержать её, но она отмахнулась от меня.

— Я не могу... — раздосадованно ответил священник и попятился.

— Всё, что я могу забрать туда с собой, это любовь! Но вы даже этого лишаете меня. Как вы будете спать, святой отец, зная, что лишили меня надежды... — Кашель прервал её, она вздохнула и продолжила: — ...надежды встретить его! Там, куда моя душа отправится после смерти. Там, где она переродится. Там... там...

Я подскочил к ней и схватил за плечи. Она начала задыхаться.

— Да! — выкрикнула она. — Да... — повторила тише, опускаясь в мои объятия.

Я успел подхватить её, раздражённо посмотрев на священника. Тот помотал головой.

— Ты должен обвенчать нас!

— Я не возьму на себя этот грех...

— Ты подлец! — Я надвигался на него прямо с Викторией на руках. Её тело обмякло, но я слышал её дыхание. — Ты сказал, что сделаешь это...

— А ты не сказал, что собираешься обвенчаться со своей сестрой! — перебил меня священник. — Я не пойду на такое.

Развернувшись, я зашагал прочь, не оборачиваясь.

Я хотя бы попробовал...

***

Когда мы спускались по лестнице, Виктория начала приходить в сознание. Её дыхание было взволнованным. Она приподняла голову и прошептала:

— Он обвенчал нас?

Я ничего не ответил, прижав её к себе крепче.

— Обвенчал? — настойчиво повторила она.

Я остановился. Из груди вырывалось пылающее сердце. Виктория прижалась ко мне ещё сильнее, её холодное тело остужало этот жар. Она всё поняла без слов.

— Прости, — прошептала она, — за то, что не верила... в силу твоих чувств.

Я поцеловал её в лоб:

— Я думаю лишь о том, как спасти тебя, и совсем забыл, что ты ещё жива. Что нуждаешься во мне. Это ты меня прости.

***

Мы отправились в Хофбург в двух каретах. Мачеха побагровела, когда Виктория прошла мимо их кареты и села в мою.

— Интересно, когда её терпение кончится. — Она закатила глаза.

— Она очень любит тебя, поэтому стерпит всё, — предположил я. Хотя именно это я считал в мыслях мачехи.

— Даже когда мы будем кружиться в вальсе?

— Виктория...

— О, только не это выражение! — фыркнула она. — Будто я зацепила коленкой твой пах.

— Мне и правда больно из-за того, что...

— Что ты не можешь отстоять свои чувства? — перебила меня она.

— Мои чувства? — сглотнул я.

— Ты меня любишь? — в лоб спросила Виктория. — Я хочу знать!

— Я никогда не смогу любить тебя так, как ты того заслуживаешь.

— Сколько жизней тебе потребуется, чтобы понять, что любить кого-то другого ты тоже не сможешь? — Виктория отвернулась к окну. — Мне осталось слишком мало времени, — продолжила, не поворачиваясь, она, — чтобы я имела роскошь тратить его на недосказанности. Я люблю тебя. И мне не страшно говорить об этом вслух.

— Я тоже люблю тебя... — выдохнул я. — Как никого никогда не любил. И не полюблю.

— Так почему ты не можешь жениться на мне? — Она вскинула голову. — Мы же не приходимся друг другу кровными братом и сестрой. Просто наши родители спят в одной кровати. Разве это имеет значение для нас?

— Матушка никогда не даст своего благословения.

— Мне оно не нужно!

— Ты же не хочешь навлечь на свой род проклятие?

— Я не верю в проклятия!

— Твоя душа будет страдать.

— А твоя душа будет страдать?

Я вздохнул:

— Моя душа уже страдает.

***

Виктория уснула. Когда её голова стала клониться всё ниже, я пересел рядом и подставил своё плечо. Её дыхание выровнялось, она опустилась с моего плеча на колени, подложив под голову ладони. Я задержал дыхание. Уверен, она уже не спала — испытывала моё терпение. Ещё мгновение — и я прижму её к себе, нарушу все свои принципы...

Виктория подняла голову, и я облегчённо выдохнул: она спасла меня от самого низкого падения.

— Поцелуй меня... — выдохнула она.

Я вжался в сиденье. Разум сопротивлялся, но сердце тянулось к ней. И оно побеждало, потому что ему вторила душа.

— Пожалуйста, — настаивала Виктория.

Я медленно приблизился к ней и прильнул горячими губами к её холодным. Услышал, как громко забилось её сердце, а дыхание на моих губах стало частым.

— Не прекращай, — простонала она, словно почувствовала, что я хочу отстраниться. — Я умру, если ты больше не будешь меня целовать...

— Будь моя воля, я бы никогда не отрывался от твоих губ, — признался я. — Ни на дыхание, ни на пищу, ни на слова.

— Если вечность существует и мне в ней томиться до следующей встречи с тобой, то я хочу помнить лишь твои губы и твои руки, чтобы отыскать тебя в следующей жизни по этим воспоминаниям, — нежно прошептала Виктория.

***

Мы приехали в Вену прямиком к первому Императорскому балу сезона. Едва нас разместили, я покинул свои покои: не мог находиться так близко к Виктории, но при этом не иметь возможности быть рядом.

Гуляя по окрестностям Хофбурга, я наткнулся на цыганку, которая стояла у ворот и продавала украшения. Я замедлил шаг возле неё.

— Хочешь оставить себе то, что ускользает в этой жизни, мой хороший? — прошептала цыганка, обращаясь ко мне.

Я остановился.

— Ты вернёшь себе это. Но на твою долю выпадет прежде много боли. И её будешь причинять ты, а не тебе.

На сундуке перед цыганкой были разложены украшения. Мой взгляд упал на диадему, украшенную изумрудами.

— Дай ладонь! — приказным тоном сказала цыганка.

Я повиновался, протягивая ей руку.

— У тебя очень долгая жизнь... — Она рассматривала мою ладонь. — Очень долгая, — задумчиво повторила цыганка, — но несчастливая. Когда обретёшь счастье, потеряешь... — Цыганка резко подняла голову. — ...бессмертие.

Я выхватил свою руку.

— Уже всё решено... — закивала цыганка.

***

Я стоял возле покоев Виктории, не решаясь войти. Встретились бы мы при других обстоятельствах? Полюбила бы она меня, ведь у неё была бы возможность подыскать себе партию получше? Дверь распахнулась, Виктория затащила меня внутрь.

— Я почувствовала, что это ты!

Я слегка отпрянул, разглядывая её. Несколько оттенков зелёного каскадными волнами разной длины из трёх слоёв струились по её ногам, спину она держала прямо, спереди корсет был словно защитный панцирь, а вторую волну юбки она расшила тёмно-золотым узором в тон корсету. Тонкую длинную шею украшало ожерелье в несколько линий, в ложбинке между ключиц сиял изумруд. Волосы были собраны в высокую причёску. Её наряд был прекрасен, и диадема, которую я держал за спиной, подходила ему. Но... я видел другое. Я видел, как блестели её глаза, как расправились её плечи, украшенные декоративными наплечниками, как порозовели её щёки, как вздымалась в волнении грудь, не затянутая корсетом.

— Красиво? — выдохнула Виктория.

— Ты красива, — сглотнул я.

Она рассмеялась, а потом закашлялась. Я подскочил к ней и бережно взял её руку.

— А платье? — настаивала Виктория. — Я столько работала над ним!

— Не одежда делает тебя красивой, моя душа, — я провёл по её открытой спине ладонью, — любая другая в этом платье была бы просто хорошенькой девицей.

Виктория улыбнулась.

— Только не хватает одной детали.

— Какой?

— Закрой глаза.

Она повиновалась. Я надел диадему ей на голову, мои пальцы застыли на её шее, но я быстро убрал руку.

Виктория обернулась к зеркалу, распахнула глаза и ахнула:

— Как ты узнал, что я буду в зелёном... — вымолвила она.

— Почувствовал, — улыбнулся я. — Нравится?

— Она прекрасна!

Дверь открылась без стука.

«Конечно, где бы ему ещё быть!» — мысленно упрекнула мачеха, а вслух сказала:

— Только вас и ждём.

— Мы уже спускаемся, — улыбнулась ей Виктория. И эта улыбка обескуражила мачеху: она и хотела бы сказать что-то острое, но лишь осадила нас недовольным взглядом.

***

— Как ты можешь смотреть на меня, когда вокруг столько всего прекрасного? — Виктория заворажённо оглядывалась по сторонам, любуясь росписью стен и потолков. Она задрала голову: — О, какая восхитительная люстра!

— Для меня самое прекрасное здесь — ты, — не соврал я.

— Более льстивых комплиментов я ещё не слышала.

— Это не лесть...

Мы остановились друг напротив друга. Моя рука лежала на её талии, что, несомненно, не нравилось мачехе. В её мыслях я слышал желание пристроить нас: и Викторию, и меня — вот почему она согласилась на эту поездку. Мы находились на приличном расстоянии от родителей, но я всё равно слышал, о чём они думали. Отца не тревожило, что мы были бесстыдно близко — как считала мачеха — друг к другу. Он думал, что моё присутствие хорошо влияет на самочувствие Виктории.

О чём думали другие присутствующие в зале, я не слышал — словно нарочно отключил их, но как только настраивался на чужую волну, то меня настигал мысленный поток. Я уловил желание во взгляде мужчины, что поглядывал на Викторию. Я смотрел поверх её головы на этого нахала, который не догадывался, что я слышу его пошлые мысли.

Виктория словно не замечала, что другие мужчины в зале съедали её взглядами, а их мысли были заполнены только незнакомкой, вид которой хоть и болезненный, но даже в этом случае она затмила всех присутствующих дам, чем вызвала ревность у последних.

В моей голове стоял гул чужих голосов, но я хотел бы знать, о чём думает только один человек в зале — девушка, что стояла напротив и улыбалась мне. Но по непонятной мне причине именно её мысли были мне недоступны.

— Как думаешь, — прошептала Виктория, привстав на носочки, — если я тебя сейчас поцелую, матушка лишится чувств?

Моя рука оставалась на её талии.

— Ты играешь с огнём, душа моя, — сглотнул я. Если она сейчас поцелует меня, то первым чувств лишусь я.

— Я и есть огонь, — закатила глаза она.

Я подал ей другую руку и той, что неподвижно лежала на её талии, придвинул к себе, не дожидаясь её согласия на танец. Я не любил танцевать, и все балы, на которых сопровождал мать, стоял у входа, дожидаясь минуты, когда могу покинуть зал, не нарушая рамок приличия и не обижая пригласившего, но сегодня я был на своём месте и не ощущал скованности, когда кружился в танце с Викторией.

— Я давно не чувствовала себя так хорошо, как сегодня, — призналась она, когда мы остановились.

— Не устала?

— Я бы протанцевала с тобой всю жизнь.

Я грустно улыбнулся.

— Как жаль, что у нас нет впереди всей жизни, — понизила голос Виктория, произнося то, о чём подумал я.

Я не успел ничего ответить: к нам подошли мачеха с отцом.

— Виктория, — взволнованно начала мачеха, — тебя желает пригласить племянник Императора!

— Я устала, — соврала она, и эта ложь была мне приятна: танцевать она хотела только со мной.

— Но милая, ты же не можешь отказать... — мачеха запнулась.

— Столь важной персоне? — закончила за неё Виктория. — Отчего же не могу? Могу! Небось присматривает себе жену. А ты не забыла упомянуть, что в случае нашего союза он быстро станет вдовцом, или это не проблема, мама?

Я молчал, прикрыв рот ладонью, чтобы скрыть довольную улыбку. Мачеха хотела было что-то ответить, но к нам подошёл эрцгерцог дЭ́сте. И моя улыбка исчезла.

— Весьма рад познакомиться с вами лично! — Он смотрел на Викторию.

Моя рука соскользнула с её талии.

— Ваш кавалер будет не против, если следующий танец вы посвятите мне?

— Конечно, не против! — ответила мачеха. — Это её брат...

Эрцгерцог протянул руку Виктории.

— Она сочтёт это за честь, — мачеха подтолкнула её к нему.

И Виктория сдалась.

Пока рука эрцгерцога лежала на её талии, я не вылезал из его головы. Сначала он касался осторожно, думая о том, что её болезнь может быть заразной. Я грустно усмехнулся, едва сдерживаясь, чтобы не подскочить к ним и не вырвать Викторию из лап этого идиота. Он мечтал о том, как её тоненькое тело будет извиваться под ним. Мне было до тошноты противно слышать его мысли, но я, как мазохист, не отключался от их потока. Виктория прошептала ему, что это не заразно, что она неизлечима больна, но это не передаётся тем, кто оказывается рядом с ней. Его движения стали увереннее, но Виктория снова осадила его и предупредила, что ему лучше не рассматривать её на роль своей невесты, ведь вполне вероятно, что она не доживёт до брачной ночи. Я стиснул зубы.

В голове мачехи уже витали образы Виктории в свадебном платье рядом с подходящей в женихи партией. Я сглотнул.

— Благодарю вас за танец, — эрцгерцог проводил Виктории до нас, поклонился сначала ей, потом мачехе, а после удалился.

***

— Ты хоть чуточку ревновал меня? — спросила Виктория, когда мы уже сидели в карете.

— Нет.

— Нет? — возмутилась она.

— Ни чуточку, — добавил я, — а очень сильно!

— Но мне никто другой не нужен... — Её рука потянулась к моей щеке. — Раз и навсегда, понимаешь?

— Понимаю, — выдохнул я, прижимаясь щекой к её холодной ладони. — Раз и навсегда, — повторил за ней.

— Мне иногда кажется, что ты готов... — Она помолчала. — Готов к моей смерти. Как бы я хотела знать, о чём ты думаешь...

— Чтение чужих мыслей не упрощает, а усложняет жизнь.

— Откуда тебе известно? — Виктория сощурилась.

— Я лишь предположил, — пожал плечами я. — В моей голове мысли только о том, чтобы ты осталась со мной.

— Это невозможно.

— Душа не умирает...

— А нужна тебе будет моя душа не в моём теле? — Она смотрела на меня в упор, не моргая и не отворачиваясь.

Я выдержал её взгляд и с лёгкой улыбкой ответил:

— Мне не нужно ни одно тело без твоей души.

***

Обратная дорога показалась мне короче. Виктория сидела напротив, перебирая распущенные по плечу волосы. Её пальцы подрагивали. То ли от волнения, то ли от очередного приступа, который был минутой раньше.

— Прости, — устало произнесла она.

— За что ты извиняешься, душа моя?

— За то, что я такая — обречённая.

— Виктория...

— Мне, правда, жаль, — перебила меня она, — что я не могу дать тебе бо́льшего.

— Ты ни в чём не виновата передо мной, — я наклонился к ней и взял её руки в свои. — Это я виноват перед тобой, — опустил глаза на наши сплетённые пальцы.

— Прости меня за то, что я такая нетерпеливая. — Она вырвала свою ладонь из моей и приложила к моей щеке.

Я вздрогнул от холодного прикосновения. Виктория пересела ко мне на колени и прильнула такими же холодными, как и пальцы, губами к моим. И стала целовать. Но не нежно и чутко, а страстно, покусывая.

— Что ты делаешь... — Я отстранился от неё.

— Прости, — улыбнулась она и продолжила целовать.

Но это всё было неправильно. Я не мог себе позволить опорочить Викторию.

Вот только все мои попытки отстраниться от неё были напрасными. Возможно, я не был достаточно настойчив. Она блуждала холодной ладонью по моей груди, оставляя там болезненные ожоги. Она целовала меня, забывая дышать. Её душил кашель, но она не отпускала мои губы. Её выдохи становились хриплыми, а вдохи тяжёлыми. Я не выдержал и оттолкнул её:

— Прекрати! Я...

Виктория занесла ладонь. И только когда щеку пронзил такой же ледяной холод, а потом она запылала, я понял, что Виктория дала мне пощёчину. Она быстро отстранилась от меня и вернулась на своё место, отвернувшись к окну. Её всё ещё душил кашель, но она дышала резко, не позволяя ему вырваться наружу. По щекам к ключицам, которые не были прикрыты, спускались слёзы.

— Виктория...

— Ненавижу своё имя! — прошипела она, резким движением вытерев щёки.

***

Несколько дней я не мог перебороть себя и переступить порог дома. Избегал — и Викторию, и родителей. В глубине души я уже смирился, что она меня оставит. И был настроен отыскать её душу в другом теле.

Я хотел незаметно пробраться на чердак, но столкнулся с мачехой и был удивлён, что вместо осуждающего взгляда меня встретило смирение. Она тоже смирилась с тем, что Виктории скоро не станет. И я хотел бы осудить её за это смирение, но лишь опустил голову, когда наши взгляды встретились.

— Я позову её, — кивнула мачеха, мысленно добавив: «Наконец он пришёл!»

Я даже открыл рот от удивления. Мачеха подошла к лестнице:

— Дорогая, ты спустишься? Виктор пришёл! — Она посмотрела на меня и добавила тише: — Она всю ночь не спала, я слышала, как она ходила по комнате.

— Ей стало хуже? — сглотнул я.

Мой вопрос остался без ответа, потому что к нам спустилась Виктория. Мачеха вздохнула и оставила нас.

— Прогуляемся к озеру?

Я открыл дверь, пропуская её вперёд. Проходя мимо меня, Виктория остановилась и подняла голову: этот взгляд я запомню навсегда. Словно меня полоснули по горлу опасной бритвой. Я набрал побольше воздуха в лёгкие и задержал дыхание, прикрыв глаза.

Мы остановились, не дойдя до озера несколько шагов.

— Ты грустишь?

Я помотал головой.

— Грустишь. — Виктория поднялась на носочки и приложила обе ладони к моим щекам. — Я же вижу. Почему?

— Потому что ничего не могу сделать, чтобы помочь тебе...

— Будь рядом, — прошептала она, — пожалуйста.

— Вик...

— Как бы ты хотел, чтобы меня звали в следующую нашу встречу? Я ненавижу своё имя. А твоё люблю, — быстро проговорила она, пошатнувшись.

Я придержал её за талию. Она опустила ладони на мои плечи, запустила пальчики в мои волосы.

— Я люблю твои волосы, — прошептала она. — Люблю тебя за них. Останься таким же до нашей следующей встречи.

— Ты прощаешься?

— Я устала! — Виктория прижалась ко мне, обхватив шею руками. Она дрожала. — Я так устала...

Я притянул её к себе.

— Пожалуйста, обещай, что в следующей жизни мы не будем братом и сестрой... — отозвалась она со вздохом нежнее, чем шёпот. — Обещаешь?

— Обещаю.

***

Куда уходит душа после смерти тела? Я не верил, что она исчезает. А если не исчезает, то где ждёт своё следующее воплощение?

Несколько раз я возвращался к тому месту, где был дом алхимика, но каждый раз встречался с пустотой. Хотел бы я тоже иметь возможность исчезать — мне это будет необходимо, когда Виктории не станет. Поиски другого священника, который согласился бы обвенчать нас, были напрасными. Как только в церкви узнавали моё имя и имя моей невесты, отказывали. К тому же Виктории с каждым днём становилось всё хуже, и она больше не покидала чердак.

На пороге как обычно я столкнулся с мачехой. Под её пронизывающий взгляд, который я чувствовал спиной, поднялся до чердака. Помедлил, прежде чем войти. За мной шлейфом тянулись мысли мачехи: «Её уже не вытащить с того света...» Я продолжал пытаться, но все мои старания разбивались о нежелание Виктории выйти ко мне навстречу. Она смирилась со своей судьбой, я же хотел её переиграть.

Я открыл дверь и наткнулся на выцветшие изумруды. Словно из камней вытянули весь цвет. Словно кто-то щёлкнул переключателем, и Виктория вдруг стала чёрно-белой. Она сидела на кровати, подобрав ноги под себя и облокотившись на подушки. Когда я вошёл, она поднялась мне навстречу, но остановилась и открыла рот, будто хотела что-то сказать, потом сжала губы.

— Как ты себя чувствуешь?

— Это неважно! — Виктория взмахнула руками. Шаль, наброшенная на худые плечи, соскользнула, я успел подхватить её у самого пола.

— Виктория, пожалуйста... — взмолился я.

— Всё кончено, Виктор. — Она с вызовом посмотрела на меня. — Я подменила травы в матушкиной шкатулке. Вместо успокаивающего чая она заварит мне листья белены́.

— Будто бы матушка не заметит подмену, — усмехнулся я, скрывая за этой усмешкой страх.

— Не заметит! — фыркнула Виктория.

— Зачем? — Я протянул руку, чтобы коснуться её плеч, но замер, так и не дотянувшись до неё. — Что ты хочешь мне доказать?

— Что ты ничего не можешь изменить, — холодно бросила она. Её голос был безжизненным.

— Давай повенчаемся? Прямо сейчас!

Звонкий смех разнёсся по комнате, потом резко оборвался.

— И что это изменит? — Виктория смотрела на меня безразлично. — Я всё равно умру. Ты даже не дождёшься медового месяца.

— Если ты будешь пить отвар успокоительного и обезболивающего, тебе будет легче, — произнёс я, сам не веря в эти слова.

— Ты не понимаешь... — разозлилась Виктория. — Мне то холодно до самых костей, то всё внутри меня горит адским пламенем!

Я протянул руки, чтобы обнять её, но она оттолкнула.

— Да и кто нам позволит обвенчаться! Ни одна церковь не возьмёт на себя этот грех.

— Любовь — это не грех, — не слишком уверенно возразил я.

— Любовь между братом и сестрой — грех.

— Я...

— Уходи! — Она вытолкала меня за дверь, всего на мгновение задержав на мне взгляд. Она смотрела опустошённо, отрешённо, сквозь меня.

Её уже не вытащить с того света.

***

Мачеха громким строгим голосом раздавала указания. Нянечка стояла в углу и вытирала мокрые щёки платком. Лицо отца было серым и мрачным.

— Что произошло? — громко спросил я. Но уже знал ответ: услышал его в их мыслях.

На мгновение все затихли и посмотрели в сторону двери — на меня, а потом как по команде опустили глаза.

Я в несколько шагов преодолел лестницу и оказался возле двери в её комнату. Оттуда не было слышно ни стонов, ни дыхания. Я медленно коснулся ручки, дверь отплыла в сторону — чердак был пустой.

— Где она? — спускаясь по лестнице, громко спросил я. — Где Виктория?

— Не будь эгоистом, Виктор. Не ты один любил её, — фыркнула мачеха.

Я отказывался верить её мыслям.

— Любил?! — взревел я.

— Болезнь забрала нашу Викторию, голубчик, — где-то отдалённо прозвучал тихий голос нянечки.

***

Она лежала в гробу в свадебном платье. На тонких губах застыла улыбка, но словно эти губы вот-вот раскроются, чтобы сказать что-то колкое... Я всё ещё слышал её голос. Никто словно не обращал внимание, что её глаза были открыты. Я опустился над гробом, провёл пальцами по её ледяной щеке, и мне показалось, что кожа чуть дрогнула.

— Я не позволю им забрать тебя у меня...

— Виктор, неприлично так убиваться! — Мачеха коснулась моего плеча.

— А что прилично? — Я, не глядя на неё, стряхнул ладонь.

— Я закрывала глаза на ваши выдуманные чувства друг к другу, — прошипела она, — но не позволю тебе выставлять этот стыд напоказ!

— Люсия, довольно! — между нами встрял отец. — Не к месту.

— Это вы виноваты, что она покончила с собой!

— Она не покончила с собой! — возразила мачеха. — Её сердце остановилось из-за болезни...

— Для вас дороже репутация семьи, а на чувства детей вам наплевать! Я любил её. Любил, слышите? Как мужчина любил женщину! — громко повторил я. — И даже смерть не разлучит нас!

Первая Ева. Проклятие

Когда я увидел её впервые, проскочила мысль: неужели всё будет так просто? Неужели это она... Уже? Я не знал, сколько нужно времени на перерождение души. Но точно знал, что она не успела бы переродиться в Лилии.

Лилия была лишь связывающим звеном — иначе мне не подобраться к Еве.

После моей потери прошло сорок лет, а я остался в своём возрасте тридцати пяти лет — алхимик не солгал. Отец и мачеха уехали с концами, отец иногда писал и высылал деньги, которые скопились на сберегательном счету — я ни кроны не снял.

Я уехал из Стерквинда и какое-то время жил в Кристиансанне, а когда вернулся, почти все, кто знал меня в прошлой жизни, давно умерли.

В ожидании встречи с Викторией я начал терять себя. Мне ничего не было интересно, а тем временем моя жизнь продолжалась. Я не замечал других женщин, хотя не стал ханжой — посещал званые вечера, знакомился и не оставлял общество. Забросил рисование — оно больше не вытаскивало меня из глубин разочарования в жизни. Ни один портрет — на котором, несомненно была она — я не закончил. Мамины картины я продал, оставил себе только последнюю — недокрашенную розу.

Я не знал, где встречу её вновь. Думал, что мне подскажет море. И оно подсказало...

Самым удивительным образом я узнал, в каком направлении мне двигаться дальше — попутный ветер поддувал в спину. На одном из суден, куда устроился моряком, я познакомился с другим представителем этой не очень привлекательной профессии. Он был неотёсанным матросом, общение с которым доставляло мало приятного, но он упомянул то, что я искал. Сам не ведая того, он подстегнул мою уверенность в том, что я на правильном пути.

Он курил на палубе, а я вышел подышать свежим воздухом открытого моря — второй месяц в плавании, я уже устал от безрезультатных поисков и решил бросить эту затею, вернуться в Стерквинд и продумать новый план, как мне скоротать долгие годы ожиданий.

— Сигаретку? — Он протянул мне свой портсигар.

— Не курю, — улыбнулся я в ответ.

Он сплюнул, усмехнулся и продолжил:

— Какой-то ты неправильный моряк. Не куришь. Не пьёшь. Может, ещё и по бабе не скучаешь?

— Скучаю, — закивал я.

— Моя вот рыжая сучка ждёт меня на берегу.

Я ничего не ответил и собрался вернуться в свою каюту, но он остановил меня одним единственным словом:

— Эх, не ту девицу Хедлунд я выбрал, — вздохнул он.

Хедлунд — отстукивало в моих висках. К горлу подступил ком, я нервно встряхнул головой. Знать, о чём думают другие, вот где настоящее проклятье. Я научился отключать бесконечные потоки чужих мыслей — десятки лет тренировок не прошли даром, но сразу же настроился на волну этого матроса, и меня чуть не стошнило от его похабных грязных воспоминаний, которые он перебирал в своей голове. Захотелось вытащить его глотку через ухмыляющуюся пасть и выбросить это тело, бьющиеся в конвульсиях, за борт, чтобы он больше никогда не притронулся своими огромными ручищами к рыжей девушке, что бесстрашно смотрела на него своими огромными зелёными глазами. Девушке Хедлунд, в хрупком теле которой могла переродиться душа Виктории. Теле, которое я видел его глазами.

Злость забурлила внизу живота и стала подниматься к горлу, я вцепился в поручень. Он обернулся и ухмыльнулся:

— Аж позеленел! Никак не привыкнешь к качке?

Я прикрыл глаза и сделал глубокий вдох, отключаясь от его мыслей. Когда раздражение немного улеглось, я смог произнести:

— Вообще-то я не собирался становиться моряком, — признался я. — Подумываю купить судоходную компанию. Вот, решил начать с низов, так сказать. — Я придумывал на ходу, хотя уже знал, на что потрачу деньги отца.

— Звучит неплохо.

— Всё никак не доберёшься до кресла капитана? Вроде неплохо справляешься со своей работой.

В его мыслях проскочило удовольствие — моя стратегия работала. Такому уроду стоит слегка польстить, он начнёт плясать под твою дудку.

— Да вот всё как-то... — пожал плечами матрос, мысли о девушке испарились, он уже представлял себя капитаном.

— Где твой дом?

— В Хаммерфесте.

— Любишь север?

— Я не выбирал, — фыркнул он, закуривая вторую сигарету.

— Там осталась твоя жена?

Он кивнул, но про дочь не упомянул.

— Перебирайся с семьёй на юг. Я сделаю тебя капитаном своего главного судна.

— Как складно всё у тебя! С чего бы тебе помогать мне? — недоверчиво спросил он, но мысленно уже был согласен.

— Я ищу хорошего капитана, — продолжал льстить я, — а ты ищешь должность капитана. У меня есть деньги. Я хочу вложить их в прибыльное дело. По рукам?

— И где нам жить?

— Я куплю вам дом.

Он ответил согласием, но мы больше не встречались. Когда я выкупил дом в Стерквинде и отправил ему документы, он внезапно исчез. Я уже думал, что мой план провалился, но туда заехала его жена с дочерью. Ходили слухи, что он ушёл в море и не вернулся.

Но так было даже лучше. Конечно, мне пришлось купить судоходную компанию и вложить почти все средства, что скопились на сберегательном счёте, а ещё развивать судоходное дело, в котором я не разбирался. Я продал свой дом, но потом вернул его себе: вовремя подоспело наследство от отца с мачехой. Они умерли и оставили мне всё, что у них было. Дом, в котором жила Виктория, мачеха продала ещё до отъезда, но туда никто не въехал, я перекупил его для матроса и его семьи, и теперь он принадлежал Лилии Хедлунд.

***

Много раз мы пересекались с Лилией, но я не заговаривал — выжидал. Её мысли мне были недоступны — вероятно, так будет с каждой женщиной этого рода. Сначала это сбило меня с толку, но потом я понял, что и мысли Евы тоже не могу прочесть. Было бы слишком просто, если бы только по этому признаку я узнаю, что передо мной именно перерождённая душа Виктории.

В ту первую встречу Ева заметила мой изучающий взгляд на себе и смело выдержала его. Они с Лилией были на озере, мокрое платье облегало тело Евы, я искал в ней сходство с Викторией, что заведомо было проигрышем. Ева была здоровой, с розовым румянцем на щеках, на которых при улыбке появлялись ямочки. Я отвёл глаза. Нельзя было так открыто смотреть на неё.

Ещё несколько намеренных и отнюдь не случайных встреч привели к тому, что Лилия заговорила первой. Я не подводил именно к этому, просто хотел, чтобы она привыкла, что я всегда где-то рядом. Сначала я планировал расположить к себе Еву, но она была нелюдима и редко выходила из дома.

— У него самое свежее мясо в Стерквенде, — шепнула мне Лилия, кивнув на лавку мясника.

Я смотрел на неё растерянно, так как не ожидал, что она будет действовать. Мне она казалась нерешительной.

— Простите, я подумала, что вы выбираете... — смутилась Лилия, поправив сползающее по плечу платье. Щёки её покраснели.

— Да, — нашёлся я, — выбираю.

Я опустил взгляд на её корзинку, наполненную овощами.

— А вы...

— О, моя дочь не ест мясо, — пожала плечами она.

Даже в такую рань уже стояла жара. Платье всё сползало с плеча Лилии, она каждый раз поправляла его и каждый раз краснела, когда замечала мой взгляд на себе.

— А вы как относитесь?

— К вам? — ещё больше смутилась Лилия.

— К мясу, — по-доброму улыбнулся я. Уж не знаю, на какой первый разговор я рассчитывал, но точно не о мясе.

Лилия рассмеялась.

— Вы, наверное, считаете, что я такая глупая, — она взмахнула головой. Несколько локонов высвободилось из-под шпилек.

Я протянул руку, чтобы поправить её причёску, но быстро оссёкся.

— Ну что вы, я вовсе не считаю вас глупой.

— Я очень хорошо отношусь к мясу, но не съедаю его одна, поэтому чаще обхожусь тем же, что готовлю для дочери. — Она словно опомнилась. — Прошу меня извинить... Лилия Хедлунд, я с дочерью недавно переехала сюда с севера. — Лилия снова покраснела. — И ещё не привыкла к жаре.

— Два месяца назад, — улыбнулся я. — Ещё недостаточно, чтобы привыкнуть.

В её глазах проскочил испуг.

— Здесь все друг друга знают, — пожал плечами я.

— И, видимо, не спешат представляться перед новыми жителями.

— Прошу меня извинить, — спародировал её тон я и протянул руку, — Виктор Норберг.

Она слегка коснулась моей ладони.

— Вы не подумайте, я не слежу за вами, — усмехнулся я, ведь на самом деле следил, — деревушка наша маленькая, и когда здесь появляется красивая одинокая женщина, это не остаётся незамеченным, — оправдался я. И это прозвучало правдоподобно.

Лилия рассмеялась.

— И вам понадобилось два месяца, чтобы набраться смелости заговорить...

Чтобы всё узнать — мысленно добавил я.

Я безразлично пожал плечами. Почему-то тактика отстранённого джентльмена показалась мне подходящей в общении с Лилией. И я не прогадал: она сама тянулась ко мне, но как приличная женщина тоже делала вид, что совсем не заинтересована в моём внимании.

Когда Лилия распрощалась и ушла, я попросил мясника отрезать мне самый свежий кусок и добавить ещё двух куропаток к заказу и отправил всё это Лилии. Чтобы порадовать её и, вероятно, позлить Еву.

***

Я не брезговал ничем, что приближало меня к воссоединению с Викторией. Ведь думал, что мне не придётся долго ждать.

Мы снова встретились с Лилией на следующей неделе, в банке. Она сама подошла ко мне и, опустив голову ниже, промолвила:

— Вы даже не оставили своего адреса, чтобы я могла поблагодарить вас.

— За что? — достаточно спокойно спросил я, сжав губы, чтобы не улыбнуться.

— Вы знаете, за что! — Лилия помолчала. — Мне, конечно, пришлось выслушать о себе много лестного, — продолжила она.

— В чём она винит вас?

— Винит меня? — Лилия нервно вскинула голову и, встречаясь с моим изучающим взглядом, отвела глаза. — Наверное, в том, что я хочу жить дальше.

— Она была близка с отцом?

Лилия напряглась и помотала головой.

— Тогда не принимайте на свой счёт. Скорее всего, это просто возраст такой. Сколько ей?

— Восемнадцать.

Я почувствовал, как свело желудок: она ещё совсем юна, а этот ублюдок... такое вытворял с ней. Картинки из тех воспоминаний на палубе завертелись перед глазами. Как хорошо, что подошла очередь Лилии, и я быстро выскользнул наружу — мне нужно было отдышаться.

***

Я отправил судно и возвращался в Стерквинд, на станции столкнулся с Лилией. Она была встревожена.

— Лилия? — Я окликнул её.

Она обернулась и, казалось, была рада мне, но в её глазах стояли слёзы.

— Всё в порядке? Вам нужна помощь?

Она пожала плечами.

— Вы кого-то встречали?

— Я думала... узнаю что-то о муже.

— О муже? — неподдельно удивился я.

— Я не верю в версию, что с ним что-то случилось в море. Он, знаете ли, очень живучий.

— Давайте я угощу вас обедом, и вы мне всё расскажете?

Она кивнула. Не могло быть лучшего случая, чтобы пригласить её на обед. И ковыряясь вилкой в своей тарелке, она поведала мне историю со своей стороны — те детали, которых мне не хватало, чтобы картинка стала целостной.

— Какой-то джентльмен прислал ему бумаги на дом на юге, а также помог получить должность капитана на корабле. Он, конечно, не просветил меня в подробности, просто сказал собирать вещи. А потом ушёл в рейс и не вернулся. Тело его не нашли, и я всё жду... жду, что он приедет.

Она не плакала — храбрилась передо мной, но голос её дрожал. Думаю, она больше боялась, что он вернётся, чем того, что никогда не увидит его. Я подставил ей своё мужское плечо вовремя — буквально, Лилия сидела рядом и слегка поникла. Она прижалась ко мне, но быстро отпрянула.

— Я думаю, вы можете позволить себе быть слабой женщиной, Лили.

— А кто же будет сильным за меня?

— Я.

Этот обед открыл возможности для последующих ужинов, приглашения на которые Лилия принимала, хотя всё ещё проверяла почтовый ящик и смотрела вдаль, в надежде не увидеть там знакомые очертания. Даже не читая её мысли, я был уверен, что она не хотела бы, чтобы муж вернулся.

***

— Познакомите меня с ней? — спросил я.

Лилия подняла голову и испуганно посмотрела мне в глаза:

— Познакомить с кем?

— С Евой, — пожал плечами я и взял в руки нож и вилку. Я решил переходить к действиям, прошло достаточно времени, чтобы Лилия привыкла ко мне.

Она наигранно рассмеялась:

— О, на это нужна веская причина, — она тоже взяла приборы. Лезвие ножа коснулось мяса, из небольшого пореза выглянула розоватая плоть. Лилия сглотнула.

— Весомее, чем помолвка?

Рука, в которой она придерживала нож, задрожала, а вилка из второй руки выскользнула.

— Помолвка?

— Я не знаю, как иначе выразить вам серьёзность моих намерений.

Лилия ничего не ответила, я понимал, что ей, ради приличия, нужно время, чтобы подумать. Весь вечер она молчала и почти не смотрела на меня. Я проводил её до своей кареты, чтобы отправить домой. Она всё ещё выдерживала дистанцию, обращаясь ко мне на вы, и я решил перешагнуть эту черту.

— Ты замёрзла? — Я сделал шаг к ней. — Ты дрожишь.

— Я... волнуюсь, — сглотнула она.

— Волнуешься?

— Ваши слова за ужином...

— Я не заберу их обратно.

— Мы совсем не знаем друг друга, — криво улыбнулась Лилия.

— У нас будет целая жизнь, чтобы узнать, — перечил ей я.

— У меня есть дочь...

— Я полюблю её как родную, — не сдавался я.

Лилия выдохнула, принимая своё поражение.

— Но зачем вам это нужно? — предприняла последнюю попытку она.

— Это нужно тебе. И Еве. Одинокой женщине будет непросто в этом мире.

Лилия не нашла, что возразить. Я сделал ещё один шаг к ней и положил ладонь на спину. Она не отпрянула, и тогда я прижал её к себе.

Подумал, что могу окончательно растопить её сердце поцелуем, но не стал рисковать. Это могло напугать её. Но только эта мысль прокралась в мою голову, как Лилия подняла голову и сама потянулась к моим губам.

Всё складывалось так, как мне нужно. Проще простого мне было пробраться в род, где должна переродиться Виктория, как волку в стадо, нацепив овечью шкуру.

***

День, когда я должен был познакомиться с Евой, не задался с самого утра. Пришлось снова уговаривать Лилию: она засомневалась, посчитала, что слишком рано сообщать новость о нашем союзе Еве. Я разозлился и повысил голос. Лилия испуганно уставилась на меня.

— Прости, — отдышавшись, произнёс я.

Лилия подошла ко мне и обняла. Она вновь повелась на манипуляцию. С ней было легко — слишком легко. И это тоже злило меня. Я сжал руки в кулаки и зажмурился.

— Это ты меня прости, — услышал я и открыл глаза. — Мне очень тяжело с ней, и я боюсь её реакции.

— Давай... — я сглотнул, — не будем ей сообщать о нашем решении, — предложил ей, — просто познакомь нас.

Лилия отступила на шаг и внимательно посмотрела мне в глаза, будто пыталась дочитать там недосказанное. Её руки по-прежнему оставались на моей талии. Мне не нужно было читать её мысли, чтобы понять, о чём она сейчас думала.

— Это нормальное желание мужчины: познакомиться с дочерью женщины, с которой он хочет связать свою жизнь, — вздохнул я. Я мог бы сказать о своих несуществующих чувствах к ней, но подумал, что в данном состоянии это прозвучало бы фальшиво, и она почувствовала бы это.

Лилия открыла рот, чтобы что-то сказать, но передумала. Подняла ладони на мои плечи и грустно улыбнулась, опустив глаза, будто что-то рассматривая на своих пальцах.

— Ну что ж, — не поднимая головы, произнесла она, — ты сам напросился.

И я не до конца понимал, что она имела в виду, пока не был представлен Еве.

***

Переступить порог этого дома вновь оказалось сложнее, чем я предполагал. Лилия держалась за мой локоть, но я не чувствовал её прикосновений. Живот свело, словно внутри поднялся вихрь и закрутился комом к горлу.

— Что-то ветер поднялся. — Взволнованный голос Лилии вернул меня в реальность. — Ты в порядке?

— Всё... хорошо... — вымученно ответил я, смотря на дверь перед собой.

— Открывай же, — сказала Лилия, ожидая, пока я опущу ручку.

Я посмотрел на неё и понял, что всё это время сжимал её.

— Если ты передумал...

Я нажал на ручку и открыл дверь. Яркий свет из окон на другой стороне дома ударил мне в глаза, и я зажмурился. Но открыть глаза не успел...

— Боже, Ева! — услышал испуганный голос Лилии словно издалека.

Свет продолжал слепить меня, но к нему добавился ещё и звон в ушах. И только когда чья-то холодная ладонь коснулась моего лба, я начал понимать, что произошло.

— Виктор?

Я открыл глаза и наткнулся на лицо Лилии, она склонилась надо мной, а я лежал на ступеньках, не успев переступить порог дома.

— Что... — Я покрутил головой.

— Откуда я знала, что это наш гость! — Другой голос привлёк моё внимание, и я перевёл взгляд туда, откуда он звучал.

Девушка с длинными распущенными волосами в белом платье, доходящем до колен, сжмала в руках сковороду.

— Ева... — Лилия покачала головой, поднимаясь и протягивая мне руку. — Ты в порядке?

Я кивнул.

— Тошнит? — Лилия посмотрела на дочь: — Вдруг у него сотрясение!

— Этого можно было избежать, если бы ты предупредила меня о том, что приведёшь кого-то в дом! — фыркнула Ева.

— Я в порядке, — вмешался я, коснувшись места на лбу, куда пришёлся удар, — и даже шишки нет.

— Вот и чу́дно! — Ева всплеснула руками, а я инерционно отшатнулся от сковороды, которую она по-прежнему сжимала. — Я не приложила и долю той силы, на которую способна.

Она развернулась и скрылась в кухне.

— Могло быть и хуже, — извиняюще пожала плечами Лилия, когда я посмотрел на неё.

***

За круглым столом мы сидели как на допросе. Ева по-прежнему держала сковороду перед собой как щит. Я опустил голову и старался воздержаться от улыбки, что сейчас была совсем не к месту. Лилия оправдывалась. Как будто перед матерью. Как будто она в этом сценарии дочь.

— Разве она должна была спрашивать разрешение у тебя? — вмешался я, наконец подняв голову и посмотрев на Еву.

Та сверкнула рассерженным взглядом в мою сторону, но быстро отвернулась и продолжила говорить матери:

— Я не нуждаюсь в отце.

— Я не собираюсь заменять тебе отца, — вновь обратился к ней я.

Ева снова посмотрела на меня. В этот раз заинтересованно. Готов поклясться, что в её глазах проскочил огонёк, а губ коснулась улыбка, которая означала какой-то коварный план, который родился в её голове.

— И кем ты мне собираешься стать? — Ева положила перед собой сковороду, стукнув дном по столешнице.

Лилия вздрогнула.

— Мужем твоей матери, — тихо ответил я, сам уже сомневаясь в своих намерениях.

Ева уставилась на меня. Лилия ахнула. Краем глаза я заметил, как Лилия прикрыла рот ладонью, сам я не сводил взгляда с лица Евы. Та сощурилась и скривилась, как будто выпила горькую микстуру. Я подумал о Виктории, снова ища сходства в лице напротив, но Ева была другой, хотя какие-то черты характера Виктории присутствовали в ней.

Ева поднялась и отвернулась, чтобы уйти, я подскочил следом и схватил её за запястье. Она развернулась и снова застала меня врасплох: о пощёчине я понял уже после того, как Ева вырвала вторую руку из моей и выбежала из дома. Щека щипала.

— Могло быть и хуже... — повторила Лилия.

***

Я хотел остаться с ней наедине, но Ева избегала меня, а Лилия не отходила ни на шаг. И было непонятно, она переживает за меня или за Еву.

— Я могу приготовить ужин, — предложил я и, скрестив руки на груди, прислонился плечом к косяку входной двери.

Лилия сидела на пороге и смотрела в сторону озера, куда несколько минут назад ушла Ева. Точнее, убежала. Они громко спорили о чём-то наверху. Я в это время ждал в гостиной в одиночестве за огромным столом и рассматривал, что изменилось в доме. Неужели они привезли этот стол с собой и заменили предыдущий? Мачеха бы никогда не позволила такому чудовищу находиться не то, что в своей гостиной, но и в своём доме. А вот Виктория любила несуразные вещи — любила сочетать несочетаемое. Этот стол ей бы понравился.

Виктория стала частью меня: я думаю о том, что понравилось или не понравилось бы ей, как отреагировала бы она, продолжаю искать её черты в других женщинах. И не нахожу.

— Ева не ест мясо, — Лилия вытолкнула меня из мыслей в реальность, поднимаясь.

— Ты куда? — Я остановил её, схватив за запястье. Как Еву днём, и когда Лилия опустила взгляд на свою руку, я уловил в наклоне её головы и натяжении шеи то же напряжение, которое было в движении Евы.

— Нужно вернуть её домой, — выдохнула она.

— Схожу за ней, — я отпустил её.

— Мало сегодня получил? — усмехнулась Лилия. — Хочешь, чтобы она расцарапала тебе лицо?

— Возможно, нам нужно поговорить наедине. Она же девушка, а не дьявол во плоти, а к любой девушке можно подобрать подход.

— Иногда мне кажется, что она самый что ни есть настоящий дьявол, — фыркнула Лилия и пошла в дом, уже оттуда бросив: — Я тогда сама приготовлю ужин, который ей понравится.

— Мы поторопимся, — отозвался я. Вероятно, Лилия не хотела оставлять нас наедине, или не хотела, чтоб кто-то посторонний увидел нас вместе, я прекрасно понимал её, но мне необходимо было переговорить с Евой — лучшего случая могло и не представиться.

***

Ева сидела на берегу, опустив ноги в воду. Вокруг ни души. Казалось, даже деревья замерли и не шелестели листьями, птицы замолкли — словно весь мир затих.

— Так и знала, что придёшь ты, — нарушила тишину Ева, когда я подошёл ближе.

На ней было длинное широкое платье белого цвета, рукава которого тоже были длинными. В самое жаркое время сезона, в самый разгар перемен в моде, когда все — тем более молодые девушки — оголяли коленки и открывали плечи, отказываясь от корсетов.

— Можно? — спросил я.

Она посмотрела на меня. Её зелёные глаза сияли. И не от счастья. До моего прихода она плакала, хотя сейчас её щёки уже были сухими.

— Я тебя чем-то обидел? — Я присел на расстоянии вытянутой руки от неё. По желанию она легко могла дотянуться до меня и, как предположила Лилия, расцарапать лицо.

— Да, — отозвалась Ева, и я опешил.

Она улыбнулась и отвернулась.

— Чем?

— Тем, что выбрал мою мать.

Я даже не нашёлся в ответе — такого я точно не ожидал.

— Я тебя не привлекаю? — Ева вновь повернулась ко мне лицом. — Как женщина. — Она подняла руку, и я отклонился. Ева рассмеялась. — Извини. За утро. Со сковородой я перегнула палку, но вот пощёчину ты заслужил.

Её решительность и откровенность вновь напомнили мне о Виктории.

— Так что? — Она снова опустила ноги в воду. — Я тебе нравлюсь?

— Нравишься, — признался я.

— Так почему ты выбрал мою мать?

— Это правильно.

— Ты женишься на ней, потому что она подходит тебе и потому что так правильно, а я? — Она опять повернула голову ко мне и слегка склонила её набок.

— Мы что-нибудь придумаем.

Такой поворот событий я не предвидел. Я не думал, что у Евы уже будут чувства ко мне.

***

Всё, что я себе распланировал, как хотел действовать, чтобы привязать к себе Еву, стало вдруг несущественным. Ева не стыдилась проявлять свои чувства ко мне, и её не смущало, когда мы были не одни, и что этот третий между нами — её мать.

У Лилии и Евы были сложные отношения ещё до моего появления. Ева попросту не уважала мать, никогда не считалась с её мнением, а иногда и вовсе могла унизить её. Унижать Ева могла очень больно, я испытывал жалость к Лилии в такие моменты. Не хотел бы я попасть в немилость к Еве: она не знала пощады.

Очередной почти семейный ужин начался по классике — со скандала. Точнее — с запущенной в стену тарелки с жареной индейкой.

— Что тебе непонятно во фразе «я не ем мясо»? Какое именно слово вызывает у тебя затруднение? — набросилась на Лилию Ева.

— На столе так же есть овощи... — Лилия виновато опустила взгляд в тарелку перед собой.

— Ты нарочно делаешь это, признайся?! — взвизгнула Ева. — Мне назло! Ты всё делаешь мне назло!

С того дня на озере Ева стала чаще и больнее задевать Лилию. Я понимал, чего она добивалась: Лилия не могла противостоять ей, на её фоне Лилия казалась глупее.

— Довольно! — не выдержал я, возвышаясь над своей порцией. — Ты... перегибаешь палку!

Я не смотрел ни на Еву, ни на Лилию, рассматривая остывшую утку, которая выглядела не очень-то аппетитно, распластавшись на одеяле из овощей.

— Тебя никто не заставляет есть эту чёртову утку, но ты могла бы иметь хоть каплю уважения...

— Не хочу я иметь ни капли уважении к тому, кто не имеет... — Ева специально сделала паузу, — его ко мне.

Я поднял голову и наткнулся на её уверенный взгляд.

— Выйди вон! — прошипел я.

— Вик... — пискнула Лилия.

— Она это заслужила, Лили! — перебил её я, не сводя глаз с Евы, но даже не смотря на Лилию, знал, что её взгляд был испуганным.

— Вот ещё! — Ева больше не выкидывала подобного и не подрывалась с места: её любимым развлечением было выводить мать на эмоции, но оставаться при этом спектакле.

Лилия велась на эти манипуляции. Она отказывалась принимать, что её дочь вовсе не ангелочек, а предводительница всех смертных грехов, которая ничуть не старается скрыть своё истинное лицо.

— Успокоилась? — спокойно продолжил я, присаживаясь на своё место. — Уже всё остыло.

— Я разогрею, — подорвалась Лилия и, схватив мою и свою порции, покинула гостиную.

Мы остались с Евой наедине. Меня всегда пугало это, потому что я не знал, что она выкинет на сей раз — это всегда было сюрпризом.

— Мне нравится твоя новая роль, — игриво произнесла Ева, понизив голос.

Я не смотрел на неё.

— Я не играю.

— Проблема в том, Вик, что ты не до конца продумал правила этой игры. Поэтому мне так легко удаётся менять их под себя. И так забавно наблюдать, как ты злишься, когда теряешь контроль...

— Довольно! — Я повернулся к ней и наткнулся на злорадную ухмылку.

Ева подняла руки вверх, мол, сдаюсь.

— Я хочу, чтобы ты так же говорил в постели, — она облизнула губы.

Я сглотнул и наклонил голову назад, прикрывая глаза.

Ева высасывала мою душу и получала удовольствие от этого.

Наше уединение, которое для меня казалось невыносимым, прервала Лилия. Ева демонстративно поднялась из-за стола, не сводя с меня взгляда. Хоть я и не отвечал на него, но чувствовал на себе. Передо мной появилась тарелка с дымящейся уткой.

Лилия молча присела рядом.

— Я не голодна, — бросила Ева.

Сейчас она уходила громко, хотя я знал, какой тихой она умеет быть.

— Я знаю, она бывает невыносимая, но у неё глубокая ранимая душа, — тихо сказала Лилия.

Я взял в руки вилку и нож.

— Она просто... другая. Ты ведь не знаешь, там, откуда мы приехали, другие правила и устои. Но и там она выбивалась. Это моя вина! — Лилия уронила голову на сложенные перед собой руки.

— Лили... — Я откинул приборы.

Она всхлипнула.

— Муж... он не оставил нам ничего, кроме долгов. И единственный правильный выход в нашем положении — удачно устроить Еву. И были хорошие предложения. Но знаешь, что она сказала на это? — Лилия подняла голову.

Я думал, что глаза её будут наполнены слезами, но они были сухими.

— Я лучше умру, — выдохнула Лилия и, помолчав, добавила тише: — Я должна была спасти её. Иначе бы я не решилась на этот переезд без мужа.

Утка так и осталась нетронутой. Лилия поковыряла свою порцию вилкой, но тоже ни кусочка не донесла до рта.

— Пойду спать. — Она продолжала сидеть.

— Иди. Я уберу со стола.

— Я пришлю Еву тебе на помощь, — Лилия махнула головой и поднялась.

Я бы предпочёл остаться в одиночестве. Но был уверен, что Ева не упустит этой возможности. И оказался прав. Ева подошла ко мне со спины бесшумно.

Я уже убрал всё со стола, стоял возле раковины и споласкивал посуду. Краем глаза заметил её руку, которая потянулась к стакану. И скинула его со стола. Он разбился возле моих ног.

Я обернулся:

— Ты спятила?

Ева ехидно улыбалась. Она положила ладонь на моё плечо, стягивая пальцами рубашку.

— Перестань, — фыркнул я, стряхнув её руку.

— А если не перестану? — Она запрыгнула на столешницу. — Накажешь, папочка? — Ева скрестила ноги и уставилась на меня.

— Слезь, — процедил я, опускаясь на колени, чтобы собрать стекло.

— Ты бываешь такой скучный! — отозвалась сверху Ева.

Я выпрямился.

— Не бываю. — Я сжал ладонь, в которой были осколки, но не почувствовал боли. — Я всегда скучный.

— Не-е-ет, — протянула Ева, спрыгивая, — ты такой же, как я, — она подошла ближе и медленно поднесла руку к моему лицу. — Искатель, — выдохнула мне в лицо, — что ты ищешь, Виктор? — Её ладонь не касалась меня, но я физически ощутил это прикосновение. Она опустила руку и спрятала обе за спиной. — А ты уверен, что ищешь в том месте?

Ева задавала такие вопросы, словно знала мой план, словно читала мои мысли.

— Уверен, — ответил я.

Она спустилась ко мне в ночной сорочке. Ткань прилегала к телу, представляя моим глазам доказательства того, что под сорочкой была только плоть. Юная гладкая плоть, которую я не желал.

Я столько лет запрещал себе желать, что мои инстинкты заморозились. А Ева упорно пыталась воскресить их.

— Не может быть.

— Не может быть что? — Я начинал злиться, потому что не я контролировал ситуацию.

— Не может быть, что ты меня не хочешь.

— Может, — глухо отозвался я.

— А так?

Я не успел понять, что произошло: её рука резко появилась из-за спины и опустилась на мой пах.

— Прекрати... — сквозь зубы выпустил я.

— Не очень убедительно. — Ева не убирала свою руку.

Я оттолкнул её, но она была готова к подобному и быстро пристроила другую ладонь.

— Не мешай мне! — приказала она.

***

В какой-то момент я был готов отказаться от своей затеи: потерял веру, что у меня получится. Убеждал себя, что алхимик солгал. Вот только я видел себя в отражении — и оно не менялось. Я оставался таким, каким был в тот год, когда Виктория ещё была жива. Мои чувства к ней не исчезли, хотя я пытался убедить себя в обратном. Время — плохой доктор. Врут, когда говорят, что оно лечит. Я всё ещё чувствовал горечь потери.

Я усомнился, что вместе с бессмертием мне достался дар читать мысли людей, ведь мысли Лилии и Евы были мне недоступны. Но когда я находился за пределами дома, мысли других людей были слышны. Безусловно, дело в Лилии и Еве, а точнее — в их роду.

Ещё кое в чём я был уверен практически полностью — душа Виктории не переродилось в Еве. Я так чувствовал, но если бы меня попросили назвать причину моих предположений, я бы не смог ответить.

Но пути назад уже не было.

— Нам нужно пожениться, чтобы не было пересудов, — вновь заговорил о браке я.

Лилия читала в кресле-качалке, которое нашла на какой-то распродаже и притащила в дом. Что стол, что кресло казались слишком вычурными и неподходящими этому месту. Ева и вовсе не обращала внимания на попытки матери обустроить жилище. Ей было безразлично всё, что напрямую не касалось её. Она выбрала себе самую маленькую комнату в доме, в которой даже не было окна.

Лилия посмотрела на меня из-под лба, прикрывая книгу, но оставив там большой палец вместо закладки.

— Я подумала, ты уже забыл, — улыбнулась она.

— А мне казалось, ты передумала.

Лилия отложила книгу за спину и поднялась, подойдя вплотную ко мне.

— Не думаю, что это возможно, — тихо сказала она, но я уловил в её тоне вызов. И это скорее было свойственно характеру Евы.

— Что ты передумаешь выходить за меня? — Я притянул её ещё ближе.

— Что любая женщина передумает выходить за тебя.

Мне это льстило, глупо отрицать. Я вспомнил, что вытворяла Ева на кухне прошлым вечером. Вряд ли Лилия способна на подобное, но каковы её грани?

Лилия была в бежевом домашнем платье, которое облегало её широкие бёдра и открывало коленки. Ева похожа на неё только что цветом волос. Даже глаза у Лилии карие с рыжеватым ободком вокруг зрачка — в тон пышной шевелюре цвета корицы. Когда она выходила из дома, всегда собирала волосы в причёску, часто прикрывая шляпкой по моде. Ева же небрежно скручивала свои кудри в пучок на затылке или же оставляла струится по спине и плечам. Её платья всегда были длинными и светлых пастельных тонов — чаще белыми, Ева редко открывала плечи — чаще для того, чтобы привлечь моё внимание.

Утром Лилия успела побывать на рынке, поэтому сейчас её волосы были зачёсаны в причёску, что позволило мне беспрепятственно добраться до её шеи. Она пахла козьим молоком. Ева пахла какими-то цветами. Я поцеловал Лилию в плечо, потом поднялся поцелуем до шеи. Лилия застонала, крепко цепляясь за мои плечи обеими руками и запрокидывая голову. Я слышал, как быстро и громко билось её сердце. И слышал ещё одно взволнованное биение и громкий протяжный выдох. Поднял глаза и увидел Еву, которая стояла вверху лестницы, наблюдая за нами. На ней было всё то же длинное бесформенное платье, которое не позволяло рассмотреть её утончённые формы — её фигура отличалась от фигуры Лилии, я успел это разглядеть минувшим вечером.

Ева улыбнулась. И мне показалось, что эта улыбка не была злой. Скорее, Ева что-то замышляла. Она показала, словно её сейчас стошнит, а потом спустилась.

— Имейте уважение к тем, кто обитает на одной территории с вами! — Она нарочно громко топала, хотя соприкосновение её босых ног со ступенями и так было хорошо слышно даже без усердия.

Лилия отстранилась от меня и опустила голову, как провинившаяся девчонка перед строгим родителем.

Проходя мимо нас, Ева махнула головой, и распущенные волосы коснулись моего лица. Я прикрыл глаза и громко выдохнул. Мне нужно запастись терпением, чтобы приручить её.

Вот только пока всё шло не по моему плану.

***

— У неё нет своего мнения.

В бессвязный поток моих мыслей проскользнул ровный голос Евы. Лилия уехала в город на примерку платья, а мне сегодня нужно было навестить свою судоходную компанию, но я не успел ретироваться. Я оторвался от уже остывшего кофе и поднял голову.

— И вкуса тоже нет, — парировала Ева. Она забралась на стул с ногами, подтянув колени к животу и обхватив их руками. Ева не пила кофе. Не ела мясо. Не носила нижнее бельё.

— М-м? — Я улыбнулся ей, не понимая, к чему она клонит.

— Зачем ты тратишь на неё своё время?

— У меня его достаточно, — пожал плечами я, отпивая из чашки.

— Что есть в ней такое, чего нет во мне? — продолжала Ева.

— Чувство такта? — предположил я.

Она посмотрела на меня с отвращением.

— Где ты научилась этому?

Её взгляд смягчился, она заигрывающе улыбнулась и глубоко вдохнула, а на громком выдохе с её губ слетел вопрос, который ещё долго эхом отдавался в моей голове:

— Ты, правда, хочешь знать это?

Если бы я мог отмотать время назад и не спрашивать её об этом, я бы так и поступил.

Её взгляд вмиг стал стеклянным, а лицо приняло выражение уставшей греческой богини, за плечами которой одни страдания.

— Боюсь, что Лилия не умеет выбирать мужчин.

Я растерянно смотрел на неё.

— Это он требовал от меня всё новых изощрений, — продолжала Ева, не меня положения.

Я пожалел, что спросил: она могла ответить на любой мой вопрос, но я не был готов к этим ответам.

— Я убила его, — произнесла Ева и улыбнулась. Лицо её просветлело.

Я вцепился в край стола.

— Я чудовище, Вик, — прошептала она, — ещё хуже, чем ты.

В гостиной запахло смертью. Я поднялся и вышел на крыльцо. Услышал за спиной звук разбитого стекла — Ева швырнула в стену что-то из посуды.

Меня скорее напугали её слова, чем её поступок. Точнее — лёгкость, с которой она говорила, и отсутствие сожаления.

Напротив дома остановилась карета, из неё выбралась Лилия. Когда она подняла голову и заметила меня, улыбнулась. Эта улыбка показалась мне напуганной, но этот страх она быстро скрыла, если он был, за удивлением, как будто не ожидала меня увидеть.

За моей спиной опять что-то ударилось о стену. Мы оба посмотрели на открытую дверь. Я опустился на верхнюю ступеньку. Лилия подошла ближе и присела рядом.

— Хорошо выглядишь, — искренне сказал я, не глядя на неё.

— Спасибо, — отозвалась Лилия, и тише добавила: — Мне приятно.

Я повернулся к ней лицом. Она опустила голову и рассматривала свои ладони на коленях. Я протянул руку и снял шляпку. Несколько рыжих прядей упали на висок, другие волосы были приглажены и собраны в низкий пучок. Лилия медленно наклонила голову, потянувшись за моей рукой и прикрывая глаза.

— Твой муж ведь не был родным отцом Еве? — спросил я, хотя видел это в мыслях и воспоминаниях её мужа. Вдруг он искусный лжец.

Она резко открыла глаза и выпрямилась.

— Нет, — коротко и быстро ответила она.

— Ты знала?

Лилия посмотрела на меня.

— Про то, как он поступал с Евой.

Она отвернулась.

— Знала, — понял я.

— Я не смогла защитить её, — выдохнула Лилия и ещё ниже опустила голову.

— Я должен был догадаться, — усмехнулся я.

— О чём? Что я плохая мать?

Я сжал руку в кулак вместе с её шляпкой. С моих губ чуть не слетело признание, но я быстро спохватился:

— О том, что она нуждается в отце сильнее, чем ты в муже.

Я поднялся.

— Она знает, что ты знаешь?

Лилия кивнула.

— Я должен был догадаться, — повторил я.

***

Не было никаких препятствий, чтобы мы с Лилией стали мужем и женой, но в церкви на словах священника «если кто-то знает причину, по которой эти двое не могут быть связаны узами брака...» Ева подняла руку. Священник замолчал и посмотрел через моё плечо.

Я обернулся и наткнулся на её ухмылку. Лилия переплела наши пальцы.

— Простите, — тоненьким голоском начала Ева, я вздохнул, — а если окажется, что мой отец, то есть предыдущий муж моей матери, жив, этот брак будет расторгнут?

— А есть предположение, что ваш отец, — священник откашлялся, — предыдущий муж вашей матери... жив?

Лилия молчала.

— Нет, святой отец, — вмешался я, поворачиваясь к священнику лицом, — он мёртв. И его дочь знает об этом, — последнее я добавил сквозь зубы.

— Я всего лишь уточняю, — отозвалась Ева. Готов поклясться, самонадеянная ухмылка не покидала её лицо.

— Он мёртв, — повторил я, — можем продолжать.

— А если окажется, что Виктор испытывает нежные чувства к другой женщине, этот брак всё равно будет...

— Довольно! — прорычал я, отбрасывая ладонь Лилии и поворачиваясь всем телом к Еве. — Выйди вон.

— Вот ещё! — Ева сложила руки на груди. — Я останусь.

— Продолжайте, святой отец, — я услышал спокойный голос Лилии.

Священник растерялся, он мысленно молился, чтобы мы поскорее покинули церковь.

— Она не всерьёз, — подытожила Лилия и коснулась моего плеча: — Не обращай на неё внимания.

Я посмотрел на свою будущую жену: она и правда была спокойна, что ей несвойственно. Обычно каждое слово Евы заставляло Лилию пристыженно опускать голову и молчать.

Священник продолжил, и в каждую паузу между его предложениями Ева вставляла свой громкий вздох. Я был готов подскочить к ней и схватить за горло, перекрывая ей воздух. А Лилия по-прежнему не реагировала на её выходки.

Нас обвенчали. Без клятв и обещаний.

Когда я обернулся на последних словах священника, Евы уже не было в церкви.

***

— Она ревнует, — тихо произнесла Лилия.

Мы выходили из церкви, я придержал для неё дверь.

— Кого? — не понял я.

— Тебя, — усмехнулась Лилия.

— Меня?

— Как будто ты не замечаешь, как она на тебя смотрит.

— Не замечаю, — отрешённо ответил я.

— Зато я замечаю.

Лилия остановилась на последней ступеньке. Для церемонии она выбрала платье, открывающее колени, с высокими плечами и длинным рукавом. По-прежнему стояла жара.

— Я знаю свою дочь, — добавила Лилия.

— Ты плохо её знаешь, дорогая, — я приобнял её за талию, и мы пошли к карете. — Ева не будет растрачивать себя на ревность. Ей просто скучно.

Лилия ничего не ответила.

Я придерживал её за руку, пока она забиралась в карету, а сам осматривался. Евы нигде не было. Это и злило меня, и волновало. Выходки этой дьяволицы всегда были сюрпризом, который обрушивался на мою голову смерчем.

— Вик? — окликнула Лилия, глядя на меня снизу вверх. — Ты кого там высматриваешь?

— Еву, — выдохнул я, присаживаясь рядом.

— Она любит пешие прогулки, оставь.

Лакей смотрел на меня, дожидаясь моего приказа. Я кивнул ему. По дороге домой мы молчали. Я только перелистывал мысли лакея, как скучную книгу, но одна из них меня зацепила: он подумал, что не ту девчонку Хедлунд я выбрал... Едва сдержавшись, чтобы не поколотить этого бездельника, я сцепил зубы. Меня не столько задели его невысказанные мысли, сколько то, что он был прав.

— Жаль, что этот наряд больше мне не пригодится, — вздохнула Лилия, вылезая из кареты, вновь опираясь на мою ладонь. — Что ты хочешь на праздничный ужин?

— Мне всё равно, я не голоден.

— Тогда я прилягу, голова разболелась, — она отпустила мою руку и скрылась в доме.

***

Миновав гостиную, я в несколько шагов поднялся по лестнице и остановился возле двери комнаты Евы, прислонился и прислушался: там было тихо. Да и вряд ли бы она добралась быстрее нас.

Я опустил ручку и зашёл внутрь, прикрыв за собой дверь.

Тут было всё на своих местах. Спальное место застелено ровно, и словно сверху приглажено ладонью. Не было ни одной подушки, и там, где обычно они лежат, лежала старая потрёпаная книга без обложки. Я потянулся к ней, но услышал шаги за дверью. Это точно была Ева... Какое оправдание я придумаю своему нахождению здесь? Заблудился? Перепутал двери?

— Ты дома. — Голос Лилии остановил Еву. Её ладонь легла на ручку двери, а я, как последний трус, ринулся к окну. И что бы я сделал? Прыгнул?

— Чего тебе? — отозвалась Ева.

Я бы на месте Лилии давно наградил её звонкой пощёчиной — заслужила за своё поведение.

— Прекрати себя так вести, — Лилия храбрилась, но даже за закрытой дверью я слышал в её голосе страх.

— Прекратить что? — фыркнула Ева. — Мешать тебе жить?

Хлопок. Наверное, это всё же была пощёчина.

— Прости... — Опять в голосе Лилии вина.

— Знаешь, в чём разница между мной и тобой? — тихо спросила Ева, и когда Лилия ничего не сказала, продолжила: — Я всегда буду для них лучше, чем ты.

Я зажмурился. Дверь в комнату открылась, Ева наткнулась на меня и улыбнулась.

— Заблудился? — прошептала она, но до Лилии не долетели бы и громкие слова: мы оба слышали её удаляющиеся по лестнице шаги.

Я не придумал себе оправдание, поэтому промолчал, но выдержал её насмешливый взгляд.

— Или может... ты пришёл за продолжением? — Ева прикусила губу.

— Продолжением чего?

Ева сделала шаг ко мне, ничего не ответив. На ней было белое платье, которое оголяло одно плечо, его юбка колокольчиком струилась к ногам, заканчиваясь на коленях, а по краям низа и верха был рюш, рыжие волосы она распустила по спине — такой видеть Еву было непривычно. Но нарядилась она отнюдь не для свадебного торжества.

— Тебе здесь не тесно... без окна? — я спросил первое, что пришло в голову, лишь бы она не возвращалась к предыдущей мысли.

Она улыбнулась:

— Ты меня боишься?

Я сделал ещё шаг назад и упёрся спиной в стену. Ева наступала на меня.

— Мне нужно... — Я проскользнул у неё под рукой и попятился к двери, не глядя нащупывая ручку. — Я лучше пойду.

— Нет, — Ева схватила меня за запястье и притянула к себе.

Откуда в ней столько силы? Или это я стал слишком податлив от волнения. Все мысли смешались, когда она прильнула тёплыми губами к моим. Волнение растеклось тягучей обжигающей лавой по всему телу, превращаясь внизу живота в тяжёлый камень и рассыпаясь острой крошкой. Это жжение уже не было для меня новым, и мне хотелось, чтобы Ева проделала со мной то же, чем застигла врасплох на кухне той ночью. От воспоминаний закружилась голова.

— О, милый, ты не прочь, чтобы я продолжила... — чуть отодвинувшись от меня, выдохнула Ева, спуская ладонь всё ниже.

Казалось, моё сердце билось у неё в руке. Я не сопротивлялся тому, что она руководила, но когда она занесла ладонь и отвесила мне пощёчину, я опешил. Ева не дала мне опомниться и сжала мою шею, сжимая её. Наверное, в моих глазах застыл страх, но он не остановил Еву, а лишь позабавил — она звонко рассмеялась и нагнулась ко мне, прошептав:

— Доверься мне, и ты испытаешь столько эмоций, сколько не испытывал за всю свою жизнь.

Резкое напряжение спало, оставляя за собой усталость. Всё закончилось быстро. Я повернул голову, рассматривая её: она забралась с ногами в кресло в углу и закурила. Я впервые видел девушку с сигаретой — с Евой у меня многое было впервые — и это показалось мне таким сексуальным, я прикрыл пах ладонью.

— Здесь нет окна, — хрипло сказал я, — куда деваться дыму?

Ева повернулась на мой голос, её образ потерялся в дыму, и только два изумруда сверкали в темноте.

— Я вберу его в себя.

***

Каждый раз, когда Ева проходила мимо меня, я не мог унять возбуждение, которое разгоралось в паху.

— Доброе утро, милый! — проворковала Ева и провела ладонью по моим ягодицам.

— Ты...

— Её нет дома, почтальон принёс ей письмо, и она куда-то уехала с утра, — пожала плечами Ева, доставая чашку. — Кофе?

— Спасибо, — сквозь зубы бросил я.

— У меня нет цели выдать нас, — подмигнула мне она, заливая кипятком растолчённые кофейные зёрна.

Я завороженно смотрел, как её губы прикоснулись к чашке, от которой поднимался пар. Аромат кофе проник в ноздри. Этот запах всегда будет ассоциироваться с Евой.

— Ты голодный, — усмехнулась Ева, подойдя ближе. — Чего твоё тело желает больше, — она передала мне чашку и выдохнула у моего лица: — кофе или меня?

Я сглотнул.

— Я буду у себя, — предупредила она и бесшумно покинула кухню.

Я замер на несколько секунд, соображая, что мне делать: остаться или идти за ней. Мне нужно было ехать по делам судоходной компании — она, на удивление, приносила неплохой доход, проще было нанять управляющего, но я решил разобраться во всём самостоятельно. Но как будто ведомый какой-то силой, которой не мог сопротивляться, я очнулся уже возле двери её комнаты, которую Ева оставила приоткрытой.

Я заглянул в щель, оставаясь по ту сторону, всё ещё лелея надежду, что не делаю ничего запретного. Ева ласкала себя — я практически ощущал её плоть, словно это мои пальцы касались её гладкой кожи. По спине и плечам рассыпались мурашки. Я закатил глаза и вздохнул, про себя произнося молитву «Отче наш», вот только никакими молитвами уже не отмыть мои грехи — совершённые и те, о которых я ещё даже не догадываюсь.

Ева стонала. Богом клянусь, она знала, что я стою за дверью. Она легла так, что я мог разглядеть даже капельки на внутренних сторонах её ног, повёрнутых в сторону входа.

Внизу хлопнула дверь.

Прежде чем уйти, я заглянул в комнату и встретился с довольным хищным взглядом Евы.

***

— Ты только проснулся? — Лилия подняла голову.

Я заметил красные пятна вокруг её глаз и носа, их не скрывали даже поля шляпки.

— Что случилось? — Я подошёл к ней.

— Ничего, — натянуто улыбнулась она, хватаясь за мою руку, как будто в поиске опоры.

— Лили?

— Мне написали, что мой муж... — Она осеклась. — Мой предыдущий муж... умер.

Я ждал продолжения: вряд ли это известие довело её до слёз.

— Вот только он не утонул. И вообще... он не был в последнем рейсе, — она всхлипнула.

Я притянул её к себе и обнял, поглаживая по спине.

— Его убили... — прошептала Лилия.

— Всё хорошо? — услышал голос Евы за своей спиной.

Лилия отпрянула от меня и посмотрела на дочь.

— Кто-то умер? — усмехнулась Ева.

Я закатил глаза:

— Да, твой отец.

— Зато теперь ваш брак точно никто не расторгнет, — хлопнула в ладоши Ева, — ура! — И прошла мимо нас на кухню.

— Боже прости меня за такие мысли... — всхлипнула в моих объятиях Лилия.

Я посмотрел на неё.

— За какие? — Я знал, что она скажет уже до того, как спросил.

— Ева... Она знала!

— Откуда она могла знать?! — я зачем-то стал защищать Еву.

— Её реакция...

— Не говори глупости! — оборвал Лилию я. — Тебе сделать чай?

— Да, пожалуйста, я устала, — затараторила она. — Пойду прилягу.

— Я принесу, — я коснулся её плеча и пошёл на кухню.

Ева сидела за столом.

— Я знаю, почему ты стала такой, — я подошёл к плите, чтоб вскипятить воду.

— Какой такой? — улыбалась Ева.

— Стервой, — выпалил я.

— Бери с меня пример, — пожала плечами она и подмигнула мне: — Тебе это пригодится.

Я не успел ничего ответить, она продолжила:

— Она ведь не нужна тебе. Тебе нужна я.

— Ева... — вздохнул я.

— У тебя нет к ней чувств, — настойчиво продолжала Ева, — не смей прикрываться ими! Вы даже не...

— Прекрати! — остановил её я, отвернулся и стал заваривать успокаивающий чай для Лилии.

Я почувствовал, что Ева оказалась сзади: по спине разбежались мурашки, оповещая о её близости. Она провела ладонью между лопаток — я задержал дыхание, продолжая медленно помешивать воду, которая окрашивалась в медовый оттенок.

— Ты такой же, как я, — прошептала Ева, прижимаясь ко мне. Её руки перебрались на мою грудь, медленно спускаясь на живот. — Признайся, ты хочешь, чтобы я не останавливалась.

Я резко развернулся и впился в её поцелуем, вбирая бархатные губы в себя. Мои руки оставались за спиной, упираясь в столешницу, а её пальцы вцепились в мои плечи. Я не хотел, чтобы она останавливалась, но отстранился и прикрыл глаза.

— Мне нужно отнести Лилии чай, — выдохнул я.

— Поторопись, не то я остыну быстрее этого лжеуспокоительного...

Я открыл глаза и посмотрел на её губы, она нарочно медленно облизала их и оттолкнулась от моей груди, освобождая мне путь.

Я схватил чашку и стремглав бросился наверх.

***

Лилия не спала, свернувшись калачиком на краю кровати. Я присел рядом.

— Лили...

— А что, если это она убила его? — Лилия подняла голову.

— Это твоя дочь, — вновь стал на защиту Евы я, — она на такое не способна.

Я сам не верил в свои слова, но убеждал её уверенно: знал, что Ева и не на такое способна.

— Ты не знаешь её, — отрешённо произнесла Лилия, принимая чашку из моих рук. — Мне кажется, её отец сам дьявол.

— Ты устала, тебе нужно поспать, — тихо сказал я.

— Я боюсь за тебя! — Лилия прижалась губами к чашке.

Я закатил глаза. Это было так нелепо, бояться за меня, ведь я — проклятие для её семьи, для её рода.

Она сглотнула и посмотрела мне в глаза:

— Пообещай мне, что с тобой ничего не случится.

— Обещаю, — это вышло по-настоящему искренне, — со мной ничего не случится.

— Она исчадие ада... — Лилия вернула мне полупустую чашку и опустила голову на подушку.

***

Когда я заходил на кухню, был настроен на серьёзный разговор с Евой, но вся моя серьёзность рухнула к ногам, когда я переступил порог. Ева забралась на обеденный стол и вытянулась во весь рост, запрокинув руки за голову. На ней не было ничего. Косые лунные лучи пробивались через окно и оставляли тонкие голубые полоски на её плоском животе.

Я сглотнул.

— А если бы это был не я? — тихо спросил, отодвигая стул и присаживаясь.

— Кто ещё мог зайти сюда? — усмехнулась Ева. В темноте её голос звучал приглушённо.

— Например, твоя мать.

— Она спит.

— А вдруг...

— Ты знал, что я жду тебя! — перебила меня Ева, приподнимаясь на локтях.

— Слезь...

— Как душно! — Ева запрокинула голову назад и выгнулась в пояснице, поднимая живот выше.

Я хотел коснуться её, ощутить кончиками пальцев шёлк её кожи, но сдерживал себя — сжал кулаки и вдавил их в стол. Рядом стояла чашка, которую я принёс с собой. Я знал, что Ева нарочно сбросит её ногой, был готов к этому, поэтому успел поймать её почти у пола. Ева рассмеялась, закинула ступни мне на плечи и притянула к себе. Мой разум сопротивлялся, но тело поддалось. Я вернул чашку слишком близко к своей ладони, которой упирался, и задел её. Она упала бесшумно, я слышал только своё громкое сердцебиение и надрывистое дыхание Евы. Опустил ладонь ей на рот и прижал её голову к столу, она что-то промычала в ответ, но позволила мне продолжить. Ева прогнулась навстречу мне, двигаясь подо мной плавно, как будто скользила по волнам. Я снова почувствовал жжение в паху, оно настигло меня быстрее, чем в предыдущие разы. Ева схватилась обеими ладонями за мои ягодицы, притягивая меня ближе к себе, и замерла, позволяя моему семени заполнить себя.

— Ты делаешь это нарочно, верно? — прохрипел я, склонившись над ней.

— Что делаю? — отозвалась она.

Я сполз с неё и натянул брюки:

— Ты хочешь ребёнка от меня, — усмехнулся я.

Ева присела, свесив ноги со стола.

— Это же не преступление: хотеть ребёнка от тебя.

Что-то мне подсказывало, что она не сможет забеременеть от меня, но я также был уверен, что она не оставит попытки. Мне нужен был её женский род, чтобы отыскать душу Виктории, следовательно я не мог быть отцом её дочери.

***

Мы с Лилией спали в одной постели, но после брачной ночи ни разу не прикоснулись друг к другу. Зато соитие с Евой было ежедневным, а иногда даже несколько раз в день. Конечно, я видел, что Лилия что-то подозревает: она не хотела оставлять нас наедине, ревностно следила за взглядом Евы, особенно когда та смотрела на меня.

Еву это забавляло. Она нарочно провоцировала мать. Её наряды стали откровеннее. Её взгляды в мою сторону — страстнее. Её чувства ко мне — не скрываемы. Она выпячивала их напоказ, а почему-то стыдно было мне.

— Ева! — Я схватил её за руку, когда она спускалась, и затащил под лестницу. — Что ты творишь?

— Что́ я творю? — Ева улыбалась.

И меня злила эта улыбка.

— Зачем?!

— Зачем что? — Она выдернула локоть из моей руки.

Я вновь схватил её и притянул к себе:

— Ты ведёшь себя отвратительно!

— Так сделай что-нибудь...

— Я накажу тебя так, что ты не сможешь сидеть! — Как будто в подтверждение своих слов я вцепился другой рукой в её ягодицу.

Ева даже не вздрогнула.

— Очень надеюсь на это, — она встряхнула плечами и освободилась.

Казалось, это испытание я провалил. Если каждая из рода Хедлунд будет иметь хотя бы крупицу характера Евы, я никогда не добьюсь желаемого. Проиграю. Не верну себе Викторию. Разве может её душа переродиться в таком... непокорном и развратном теле?

И с каждым днём такой же непокорной и развратной становилась и моя душа.

***

Я хорошо запомнил тот день, когда Ева отсутствовала до вечера: куда она ушла? когда вернётся? Спросить у Лилии? Но вряд ли Ева посвятила её в свои планы. А мой вопрос только усугубит и до того сложные отношения между ними. И между нами.

Когда поздним вечером открылась входная дверь и вошла Ева, напряжение, которое сковывало всё моё тело, спало. Она улыбалась — значит, с ней всё в порядке.

Лилия читала в кресле-качалке, которое стояло под лестницей. Когда открылась дверь, она подняла голову, очки немного сползли к кончику носа. Свет от лампы оттеснил её и до того острые черты, ещё больше вытянул их.

Я мыл посуду после ужина. Обернулся, встретился взглядом с Лилией. Она смотрела на меня с упрёком. Я сразу же отвернулся и продолжил водить полотенцем по уже натёртой до блеска тарелке.

Ева прошла на кухню, подошла к графину с водой и медленно налила в стакан. Я видел только её руку и немного профиль.

— Где ты была? — прошептал я.

— Ревнуешь? — так же тихо спросила она.

Я спиной чувствовал взгляд Лилии. Кто-кто, а вот она точно ревновала.

Ева, так и не ответив на мой вопрос, гордо поставила стакан в раковину и ушла. А мне стоило огромного усилия, чтобы не обернуться ей вслед.

***

Я не мог уснуть. Лилия уже давно сопела рядом, отвернувшись от меня. Интересно, мы когда-нибудь преодолеем это расстояние между нами? В одной постели, но так далеко душами.

Я тихо выбрался из-под одеяла, присел. Кровать скрипнула, я зажмурился, медленно обернулся и посмотрел на жену — она по-прежнему спала. Её дыхание не изменилось. Я поднялся, кровать ещё раз отозвалась на моё движение, а потом ей подыграли половицы — с каждым моим шагом из комнаты. На выходе я снова обернулся, чтобы убедиться, что Лилия не проснулась — она даже не шелохнулась.

Возле двери в комнату Евы я остановился и уже хотел вернуться в комнату, как дверь открылась. Меня обдало холодом. Ева склонила голову набок и сложила руки на груди. На ней была длинная рубашка. Мужская. Не моя.

— Где ты была? — повторил свой вопрос я.

— Ты ошибся дверью?

Я цепил зубы и затолкал её в комнату, закрыв за собой дверь.

— Где ты была? — настойчиво спросил я.

Она молчала.

— Что за игру ты затеяла?

Ева рассмеялась.

— Ты сводишь меня с ума... — прошипел я, сделав шаг к ней.

Она не шелохнулась.

— Чья эта рубашка? — Я взял её за воротник и притянул к себе. — Отвечай!

Но Ева по-прежнему молчала. Она, глядя мне в глаза, схватилась за мои запястья и рванула рубашку в разные стороны. Я отпустил воротник рубашки и обеими руками схватился за её талию. Такую тоненькую, чего я не замечал ранее. Ева была стройной, её изгибы — плавными, а взгляд хищным. Мне стоило немалых усилий, чтобы оттолкнуть её, но она сама притянула меня к себе.

***

Утром я проснулся один в нашей с Лилией постели, но жены рядом не обнаружил. И к тому же я не помнил, как вернулся в нашу спальню. Голова болела так, будто накануне я получил по затылку чем-то тяжёлым.

Я поднялся и вышел из комнаты, проходя мимо двери Евы, остановился, но оттуда не доносилось ни шороха. Я открыл дверь и заглянул внутрь — её спальня была пуста.

Лилия сидела в своём кресле и читала. Когда я спускался по лестнице, она подняла на меня глаза и улыбнулась:

— Что-то ты сегодня долго спал, — с лёгким упрёком сказала она, поднимаясь. — Завтракать будешь?