Читать книгу: «Башня приливов»

Глава первая. Мальчик, которого не должно было быть

Утро на острове Лиор всегда начиналось не с солнца, а со звука.

Прежде чем свет касался крыш, прежде чем белые стены домов розовели под зарей, прежде чем женщины выходили ко дворам с кувшинами и корзинами, море уже заявляло о себе: шепотом волны о камень, далеким вскриком птицы, сухим треском лодочных снастей, которые ночь еще не успела усыпить. И всякому, кто родился здесь и вырос, казалось, что это не просто звуки берега, а дыхание самого мира – ровное, старое, бесконечное.

Рен проснулся именно от этого дыхания.

Он лежал неподвижно, глядя на низкий потолок своей комнаты, где в раннем свете еще таяли остатки ночной тени, и не сразу понял, отчего сердце его бьется сильнее обычного. Сон, только что державший его в своей темной и вязкой глубине, уже отходил, но не исчезал совсем. От него осталось смутное чувство – такое, какое бывает у человека, когда он слышал ночью свое имя, но не знает, было ли это во сне или наяву.

Он сел на постели, провел ладонью по лицу и прислушался.

За окном плескалось море. В соседней комнате кто-то двигался легко и привычно; по тому, как негромко скрипнули доски пола, он узнал мать. Дом был тот же самый, в котором он прожил всю жизнь: светлый, небольшой, с широким окном на восток и запахом соли, дерева и сушеных трав. И однако в это утро все казалось как будто чуть отодвинутым, словно знакомые вещи стояли на своих местах, но принадлежали уже не совсем ему.

Рен встал, откинул занавесь и посмотрел наружу.

Перед домом тянулась узкая тропа, ведущая вниз, к заливу. За ней начинался склон, поросший травой, а дальше лежала гладкая вода, еще бледная, без дневной синевы, и несколько лодок покачивались у пристани. На другом конце бухты стояли белые домики деревни Саэль, и дым из первых труб поднимался тонкими прямыми нитями в утренний воздух. Все было мирно, просто, почти торжественно в своей обычности.

И все-таки тревога не уходила.

Он быстро оделся и вышел.

Во дворе мать раскладывала на столе рыбу, только что принесенную соседями. Она была женщиной нестарой еще, но лицо ее уже имело ту ясную, немного печальную строгость, какая бывает у людей, привыкших больше молчать, чем говорить о главном. Услышав шаги сына, она подняла голову и улыбнулась, как улыбалась каждое утро.

– Рано проснулся, – сказала она.

– Сам не знаю почему, – ответил Рен.

Он хотел прибавить что-нибудь о сне, о странном чувстве, но не прибавил. В их доме не было заведено говорить о каждом внутреннем движении; здесь любили друг друга тихо, без лишних расспросов, и именно потому многое угадывалось без слов.

Мать внимательно взглянула на него.

– Ты бледный. Плохо спал?

– Наверно, – сказал он. – Ничего особенного.

Она чуть помедлила, как будто решая, стоит ли настаивать, но потом отвернулась к столу.

– Сходи к Сэму, – сказала она. – Он еще с вечера просил тебя помочь с сетью. И по пути загляни к старому Тарену: он обещал отдать крючки.

– Хорошо.

Рен взял кусок хлеба, вышел за калитку и пошел по тропе вниз. Деревня пробуждалась медленно. У колодца уже стояли две девушки с ведрами; они переговаривались между собой и, заметив его, кивнули. От дома кузнеца доносился первый металлический удар – ровный, словно отмеряющий ход дня. Где-то кричал ребенок. Собаки, лениво потягиваясь, перебегали через дорогу. Все это было так обыкновенно, что тревога его должна была бы рассеяться; но вместо этого она только крепла, как если бы именно обыкновенность мира и делала необъяснимым то чувство чуждости, которое жило в нем с пробуждения.

У старого Тарена дверь была открыта. Сам он сидел на низкой скамье у порога и перебирал раковины, нанизанные на длинный шнур. Это был один из тех стариков, возраст которых никто толком не помнит, потому что кажется, будто они были всегда: еще до нынешних детей, до нынешних домов, почти до нынешнего моря. На острове говорили, что Тарен помнит такие приливы, которых давно уже не бывало, и такие песни, какие не поют теперь нигде, кроме, может быть, в самых дальних бухтах южных островов.

– А, Рен, – сказал он, не поднимая головы. – Ты пришел за крючками.

– Да.

– Возьми на полке слева.

Рен вошел в прохладную полутемную комнату, нашел связку крючков и уже собирался уходить, когда старик вдруг спросил:

– Тебе сегодня снилось море?

Рен обернулся.

– Почему вы спрашиваете?

Тарен теперь смотрел прямо на него, и глаза его, мутноватые от возраста, были неожиданно остры.

– Просто спрашиваю.

– Снилось, кажется. Не помню.

Старик кивнул, как будто услышал именно то, что ожидал услышать.

– Когда человек говорит: «не помню», это часто значит, что он помнит слишком хорошо и не хочет назвать.

Рен нахмурился.

– Я и правда плохо помню.

– Может быть.

Тарен медленно поднялся, подошел к двери и посмотрел в сторону моря.

– В такие утра, – сказал он, – лучше не ходить одному к северным скалам.

– Почему?

– Потому что море иногда вспоминает то, что люди хотят забыть.

Рен хотел усмехнуться, как усмехаются молодые люди стариковским загадкам, но не смог. Ему вдруг стало холодно, хотя утро было теплым.

– Это опять ваши сказки? – спросил он, стараясь говорить легко.

– Все, что называют сказками, обычно либо давно забытая правда, либо правда, которую страшно признать, – ответил Тарен. – Ступай. И не задерживайся у воды, если услышишь, что кто-то зовет тебя по имени.

Рен ничего не сказал и вышел.

Солнце уже поднималось, и деревня оживала быстрее. Однако слова старика остались в нем неприятным осадком. Он попытался отмахнуться от них. На островах было принято относиться к старым людям почтительно, но не слишком серьезно: они любили смешивать приметы, воспоминания и суеверия в одну ткань, где трудно было отличить правду от сказания. И все же именно сегодня, именно после этого сна, именно при той смутной тревоге, с которой он проснулся, сказанное не казалось пустым.

У пристани его ждал Сэм – высокий, загорелый парень двумя годами старше Рена, шумный и добродушный, из тех людей, рядом с которыми жизнь всегда кажется проще, чем она есть на самом деле.

– Наконец-то! – крикнул он. – Я уж думал, ты решил проспать весь улов.

– С утра был у Тарена.

– У старого ворчуна? Тогда ясно, почему ты с таким лицом. Что он тебе наговорил? Что море сердится? Что луна опять не так повернулась? Что духи рифов забрали чью-то лодку?

Рен невольно улыбнулся.

– Почти.

– Ну и прекрасно. Значит, день будет обычный.

Они принялись чинить сеть. Работа эта была привычная, требовавшая не столько силы, сколько терпения и ловкости пальцев. Сэм болтал без умолку: о том, что в южную бухту пришел торговый баркас, о девушке с западной улицы, которая, по его мнению, наконец стала смотреть на него иначе, о новом ноже, выменянном у приезжего моряка. Рен отвечал коротко, иногда вовсе не слыша, что ему говорят. Он сидел, глядя на сетку, на узлы, на мокрую древесину причала, и все время чувствовал, будто за его спиной кто-то стоит.

Дважды он резко оборачивался. Позади никого не было – только вода, лодки, солнце на волнах.

– Что с тобой? – спросил Сэм. – Ты как кошка перед грозой.

– Сам не понимаю.

Сэм присмотрелся к нему внимательнее.

– Заболел?

– Нет.

– Тогда либо влюбился, либо чего-то испугался.

– И того и другого нет.

– Ну, значит, все еще хуже, – весело заключил Сэм.

Они закончили к полудню. Сэм отправился на рынок, а Рен неожиданно для себя не пошел домой. Вместо этого он медленно двинулся вдоль берега к северной части бухты, туда, где за последними домами начинались редкие сосны и каменные выступы, уходившие в море. Он сам не смог бы объяснить, зачем идет туда. В словах старика было прямое предупреждение, и, казалось бы, лучше было бы именно этого места избегать; но бывает такая тревога, которая не отталкивает человека от опасности, а влечет к ней, как влечет к самому ответу.

Берег здесь был пустыннее. Дома скоро остались позади, тропа сузилась, траву сменили камни, и только ветер шел рядом, несущий соль и запах водорослей. Море на севере было иным, чем в заливе у деревни: глубже, темнее, с каким-то особенным, внутренним блеском, будто в его неподвижной на первый взгляд поверхности скрывалась большая сила.

Рен остановился у высокого обрыва.

Внизу, между черных камней, кипела вода. Волны разбивались о скалы и, отхлынув, оставляли на камне белую пену, похожую на кружево. Далеко впереди, за длинной цепью рифов, море уже сливалось с небом.

Он присел на плоский камень и долго смотрел вниз.

И тут ему показалось, что он уже был здесь – не вчера, не на прошлой неделе, не в детстве даже, а как-то иначе, будто память эта принадлежала не прожитому дню, а самой глубине его существа. Он ясно, мучительно ясно почувствовал холодную воду, услышал чей-то крик, увидел вспышку яркого света – и все исчезло. Осталось только такое сильное биение сердца, что ему пришлось опереться рукой о камень.

– Кто ты? – прошептал он сам не зная кому.

Ветер мгновенно подхватил этот шепот и унес.

И тогда он услышал голос.

Он был очень тихий, почти неотличимый от шума прибоя, и все же это был голос – женский, молодой, печальный. Он произнес всего одно слово:

– Рен.

Он вскочил.

На берегу никого не было.

Тропа за его спиной была пуста, скалы – пусты, море – пусто. Только внизу, среди камней, вдруг мелькнуло что-то белое, словно край чьей-то одежды или пена, принявшая на мгновение человеческий облик.

– Кто здесь? – громко спросил он.

Ответа не было.

Но в ту же секунду мир вокруг будто дрогнул.

Это было так странно, что позже Рен много раз пытался подобрать этому объяснение и не мог. Не земля качнулась под ним, не ветер переменился, не солнце померкло; изменилось что-то гораздо более тонкое и страшное – само ощущение правильности мира. На один короткий миг ему показалось, что море стало темнее, воздух плотнее, а небо чуть ниже. Даже свет изменился: вместо теплого полуденного сияния все вдруг оказалось как будто подернуто бледным стеклом.

Рен зажмурился и снова открыл глаза.

Все было по-прежнему. И в то же время – нет.

Он медленно повернулся к деревне.

Саэль лежала на своем месте. Те же крыши, те же сады, та же пристань. Но что-то в очертаниях домов было не так. Или, может быть, не в домах, а в нем самом. Он не мог понять.

Тревога превратилась в страх.

Он почти побежал назад.

Когда он вошел в деревню, первое, что поразило его, было молчание. Не то чтобы вокруг совсем не было звуков – где-то хлопнула дверь, где-то залаяла собака, где-то звякнул металл. Но люди, которых он встречал, смотрели на него так, словно видели не соседа и знакомого юношу, а человека, которого не ожидали встретить живым.

У колодца стояла та же девушка, что утром кивнула ему. Теперь ведро выпало у нее из рук и с глухим стуком покатилось по земле.

У двери кузницы кузнец замер с поднятым молотом.

Старуха Нира, торговавшая травами, перекрестилась морским знаком и попятилась.

Рен остановился посреди улицы.

– Что случилось? – спросил он.

Никто не ответил.

Люди переглядывались. Кто-то шептал. Кто-то быстро уходил в дом, закрывая за собой ставни.

Тогда вперед выступил кузнец, человек тяжелый и прямой, не склонный к пустым страхам. Лицо его было бело.

– Кто ты? – произнес он.

Рен не сразу понял смысл вопроса.

– Что?

– Я спросил, кто ты.

– Это я, Рен. Вы что, не узнаете меня?

Кузнец сжал рукоять молота так крепко, что побелели пальцы.

– Рен утонул десять лет назад, – сказал он.

На улице стало так тихо, что слышно было только, как где-то вдалеке ударяет волна о причал.

Рен смотрел на кузнеца и не мог ни ответить, ни двинуться с места.

Потом он засмеялся – коротко, неверяще.

– Что за шутка? Где Сэм? Где моя мать?

Но по тому, как люди отступали от него, как смотрели, как избегали его тени, он уже знал: это не шутка.

И тогда из толпы донесся тихий, почти испуганный голос ребенка:

– Мам, это призрак?

Рен обернулся на этот голос, и в ту же минуту понял, что деревня, в которую он вернулся, была не той деревней, из которой он вышел утром.

И не потому, что дома стояли иначе.

А потому, что здесь его действительно не должно было быть.

Глава вторая. Деревня, где его оплакали

Если бы страх всегда приходил шумно, с криком в крови, с внезапным холодом в ладонях, человеку, может быть, легче было бы ему противиться. Но есть иной страх – тихий, медленный, почти бесцветный, и потому особенно страшный, потому что он не обрушивается, а входит в душу, как вода входит в щель, и человек не сразу понимает, что уже стоит в ней по колено. Именно такой страх охватил Рена, когда он увидел, как знакомые лица глядят на него с ужасом, а сама улица, по которой он ходил с детства, стала вдруг чужой.

Он сделал шаг вперед, и люди отступили.

Это движение, обыкновенное и невольное, было страшнее слов. В нем было не только недоверие, но то суеверное отвращение, с каким живые сторонятся того, что, по их мнению, принадлежит уже не их миру. Старуха Нира, державшая в руках связку сушеной мяты, быстро подняла ее к губам и что-то зашептала; кузнец не сводил с Рена тяжелого взгляда; девушка у колодца, бледная, как известь, прижимала ладонь к груди, будто боялась, что сердце ее не выдержит.

– Где моя мать? – спросил Рен, и голос его прозвучал глухо, как у человека, которому приходится говорить сквозь сон. – Что с вами? Вы сошли с ума?

Никто не ответил ему прямо, но в толпе, все еще державшейся на почтительном расстоянии, пробежал шепот. Он услышал свое имя – и то же имя, сказанное с жалостью, как о покойнике, которого нехорошо тревожить. Потом какой-то мужчина, незнакомый ему или, вернее, знакомый лишь смутно, потому что лицо его было будто тем же, но старше, грубее, обожженнее временем, тихо произнес:

– Не ходи к дому Марены.

Это имя ударило Рена сильнее всего. Так звали его мать.

– Почему? – спросил он. – Почему мне не идти в собственный дом?

И тогда тот же человек, не поднимая глаз, ответил:

– Потому что ты не сможешь войти туда так, как входил прежде.

В Рене с такой силой поднялся гнев, что он на миг даже перестал бояться. Иногда человек, доведенный до предела непониманием и унижением, хватается за гнев как за последнее средство не потерять себя. Он резко оттолкнул стоявшего ближе всех мальчишку, который, впрочем, и сам отскочил с криком, и быстро пошел вверх по улице, к дому, где прожил всю жизнь.

Толпа не последовала за ним, но и не расходилась; люди шли чуть поодаль, словно их влекло за ним не любопытство даже, а темная потребность убедиться, что он действительно существует, что он не растворится в воздухе, не исчезнет, как видение.

Дом стоял на своем месте.

Уже издали Рен увидел низкую белую ограду, смоковницу у калитки, старую скамью под окном. Все было так же, как утром. И все же он с каждым шагом яснее чувствовал, что перед ним не его дом, а подобие его дома, другая сторона той же самой вещи, где все знакомо и все не так. Даже дерево смоковницы казалось выше и гуще; черепица на крыше была темнее; на ставнях появился резной узор, которого он никогда не видел.

Он подошел к калитке, распахнул ее и вошел.

Во дворе было пусто. На столе у стены стоял глиняный кувшин, а рядом лежал нож, которым обычно чистили рыбу. На натянутой веревке сушилось белье – не то самое, которое утром развешивала его мать, а другое: грубее, старше, темнее. У порога стояла пара маленьких деревянных башмаков, и Рен, увидев их, на мгновение растерялся, потому что в их доме никогда не было детской обуви.

Он поднялся на крыльцо и толкнул дверь.

Изнутри донесся слабый вскрик.

В комнате, у стола, стояла женщина. Она была похожа на его мать и вместе с тем не была ею. Та же тонкость лица, та же темная линия бровей, те же руки, привыкшие к работе, но все в ней как будто постарело раньше времени: волосы были почти наполовину седы, плечи – ниже, взгляд – тяжелее и тише. Это была Марена, и все же не та Марена, которую он оставил утром.

Она смотрела на него так, как смотрят на невозможное.

У стены, прижавшись к сундуку, стояла девочка лет девяти с большими темными глазами. Она дрожала и держалась обеими руками за край материного платья.

У Рена помутилось в голове.

– Мама, – сказал он почти шепотом.

Женщина вздрогнула. По лицу ее прошло такое страдание, что, увидев его, Рен на миг забыл свой страх. В этом лице было не суеверие, не ужас толпы, а что-то гораздо глубже: память, ударившая в живую рану.

– Не называй меня так, – произнесла она тихо, и голос ее сорвался. – Не надо.

– Это я, – поспешно сказал он, делая шаг вперед. – Это я, Рен. Что здесь происходит? Почему все говорят, что я… что я умер?

Девочка у сундука всхлипнула, и Марена, не сводя глаз с Рена, одной рукой осторожно отодвинула ее себе за спину.

– Кто тебя послал? – спросила она.

– Никто меня не посылал.

– Тогда кто ты?

– Я же сказал! – воскликнул он, и в этом крике уже было почти отчаяние. – Я твой сын.

Она закрыла глаза, как от боли. Несколько долгих секунд в комнате было слышно только дыхание девочки и скрип ставни от ветра. Потом Марена открыла глаза и посмотрела на него снова – уже не как на призрак, а как на человека, чье сходство слишком страшно, чтобы быть случайным.

– Моего сына звали Рен, – сказала она. – И он погиб, когда ему было семь.

Эти слова, сказанные просто, без торжественности, с той усталой точностью, с какой люди произносят давно пережитое несчастье, ударили по Рену сильнее, чем если бы она закричала. Он смотрел на нее и не узнавал мира. Ему казалось, что он должен сейчас проснуться, должен встряхнуть головой, услышать смех Сэма или голос матери из соседней комнаты, – но ничего этого не было. Был только этот чужой, страшно знакомый дом, эта постаревшая Марена и маленькая девочка, глядевшая на него с испугом.

– Нет, – сказал он, и голос его дрогнул. – Нет, ты ошибаешься. Утром я вышел отсюда. Ты стояла во дворе. Ты сказала мне сходить к Сэму. Ты…

Он замолчал, потому что сам услышал, как безумно это звучит.

Марена побледнела еще сильнее.

– Кто тебе это рассказал?

– Никто! Это было утром! Сегодня!

Она медленно покачала головой.

– Сегодня утром я одна разбирала сети у сарая. И ни к какому Сэму тебя послать не могла.

– Почему?

– Потому что Сэм уехал три года назад на материк, – тихо сказала она.

Рен отступил на шаг и оперся рукой о косяк. Ему показалось, будто пол под ним шатается, хотя он стоял твердо. Сэм уехал? Как мог уехать Сэм, с которым он разговаривал час назад? Как мог быть ребенок в этом доме? Как могла Марена так измениться за одно утро?

Девочка вдруг осторожно выглянула из-за матери и спросила едва слышно:

– Мама… это правда Рен?

Марена резко обернулась к ней.

– Молчи, Лея.

Но в этом запрете уже не было той уверенности, с какой взрослые прогоняют детский страх. В нем звучала растерянность.

Рен посмотрел на девочку.

– Кто она?

Марена несколько секунд молчала, будто решая, имеет ли он право знать. Потом ответила:

– Моя дочь.

Он не понял.

– Твоя… дочь?

– Ее зовут Лея.

Эта простая новость почему-то показалась ему самой невероятной из всего, что он услышал. Не потому, что у его матери не могло быть дочери, а потому, что сам факт существования этого ребенка окончательно разрушал единство мира, в котором он жил до полудня. Здесь прошли годы, здесь что-то продолжалось без него, здесь жизнь, сломанная его смертью, все-таки не остановилась.

– Но у тебя нет дочери, – прошептал он.

Марена посмотрела на него с такой усталой жалостью, что ему стало стыдно за эти слова.

– У меня нет сына, – ответила она.

В эту минуту за дверью послышались шаги. Кто-то из деревенских, видимо, не выдержал и подошел ближе. Затем раздался голос кузнеца:

– Марена! Не оставайся с ним одна. Открой.

Она вздрогнула, но не сдвинулась с места.

– Уходи, – сказала она Рену, и теперь в ее голосе уже не было ни суровости, ни страха – только мольба. – Кто бы ты ни был, уходи. Я не выдержу, если это будет продолжаться.

– Мама…

– Не называй меня так, – повторила она шепотом и вдруг закрыла рот ладонью, словно сама испугалась собственной слабости.

Лея заплакала.

За дверью снова послышались голоса, потом удар в створку.

Рен стоял неподвижно. Он не мог уйти, потому что уходить было некуда; и не мог остаться, потому что одним своим присутствием причинял боль той, кого еще утром называл матерью. Он чувствовал, что еще немного – и либо закричит, либо рухнет на пол. Но ни крик, ни падение ничего бы не объяснили.

Тогда он сделал единственное, что мог: медленно отступил к двери.

Марена не остановила его. Только когда он уже переступил порог, она вдруг сказала:

– Подожди.

Он обернулся.

Лицо ее было мокро от слез, хотя она, видно, сама не заметила, когда они появились.

– Если ты не призрак… если ты живой… тогда скажи мне одну вещь.

– Какую?

– Что было у тебя на шее, когда ты был маленьким? – спросила она. – После той зимы, когда ты упал на рифах.

Рен не колебался ни мгновения.

– Тонкий белый шрам, чуть ниже уха. Ты всегда сердилась, когда я расчесывал его ногтями.

Марена побледнела так, что Рен испугался, не упадет ли она. Она схватилась за край стола, глядя на него широко открытыми глазами.

– Этого никто не знал, – прошептала она.

Снаружи снова ударили в дверь.

– Марена!

Она будто очнулась.

– Уходи сейчас же, – сказала она быстро и страшно тихо. – Иди к старому Тарену, если хочешь сохранить жизнь. Не к пристани, не к людям, не в лес – только к нему. И никому не давай себя увести. Слышишь?

– Почему?

– Потому что если они решат, что ты не человек, тебя убьют прежде, чем захотят понять.

Эти слова были сказаны без всякой театральности, и именно поэтому Рен сразу поверил им.

Он вышел во двор через заднюю дверь. Слева тянулась узкая тропа между каменной оградой и зарослями агавы; он помнил ее, но и здесь все было как будто чуть смещено, будто кто-то пересказал его дом по памяти. За спиной остался плач Леи, тяжелое молчание Марены и голоса людей, врывавшихся в дом с переднего входа.

Рен побежал.

Солнце клонилось к полудню, но свет был странный – более резкий, сухой, будто этот мир видел иное небо. Он мчался по знакомым переулкам, не разбирая дороги, хотя ноги сами несли его туда, где жил старый Тарен. С каждым шагом в нем крепло ощущение, что все происходящее связано не с колдовством, не с безумием и не с обманом чувств, а с чем-то большим и древним – с тем, что началось задолго до его рождения.

У дома Тарена дверь оказалась распахнута настежь.

Внутри было темно и прохладно. На полу лежали рассыпанные раковины, шнуры, сушеные травы; у стены качалась лампа, хотя ветра в комнате не было. Сам старик стоял у окна, будто уже ждал его.

Он не удивился, увидев Рена.

– Ты все-таки перешел, – сказал он.

Рен остановился в дверях, задыхаясь.

– Куда перешел?

Тарен повернулся к нему, и в старых его глазах не было ни страха, ни жалости – только тяжелое знание.

– Туда, где тебя оплакали много лет назад.

Рен молчал.

– Объясните мне, что происходит, – наконец выговорил он. – Сейчас же. Или я сойду с ума.

Старик долго смотрел на него, потом жестом велел закрыть дверь.

– С ума ты, может быть, и не сойдешь, – сказал он. – Но прежним уже не останешься.

Он подошел к низкому сундуку, откинул крышку и вынул завернутый в старую ткань предмет. Когда ткань развернулась, Рен увидел круглый медальон из темного металла, покрытый странными знаками, похожими и на письмена, и на узоры морских течений.

– Что это? – спросил он.

– Ключ, – ответил Тарен. – Или замок. Смотря с какой стороны смотреть.

– Я не понимаю.

– Поймешь. Но сначала скажи: что ты слышал у северных скал?

Рен побледнел.

– Голос. Женский. Он звал меня по имени.

– А потом?

– Потом… все стало другим.

Тарен медленно кивнул, будто это лишь подтверждало то, что он давно знал.

– Значит, трещина снова открылась.

– Какая трещина?

Старик поднял на него глаза.

– Между двумя приливами одной и той же судьбы.

Рен хотел возразить, хотел потребовать человеческого объяснения, а не стариковских загадок, но не смог. Все, что он видел за этот день, уже было загадочнее любых слов. И потому он только спросил, уже тише:

– Почему в этом мире я мертв?

Тарен долго не отвечал. Потом произнес:

– Потому что здесь тебя не спасли.

Эти слова упали в тишину комнаты, и Рену показалось, что он снова слышит тот далекий удар волны о камень, слышит крик, вспышку света и холодную воду, из которой некогда, возможно, вышел не он один, а сразу две разные судьбы.