Читать книгу: «Семь минут»

Пролог

Семь минут

Хроники Хельвика. Книга первая

Wena_White

Груз сняли раньше, чем меня.

Паровой кран, кашляя, переставлял на причал ящики из тёмного дуба, окованные по углам железом. На каждом был выжжен наш знак, еловая ветвь в круге. Печати отец ставил сам, и потом у него весь вечер пахли палёным пальцы. Без печати кровь свернулась бы к утру, а с печатью могла пролежать до самой весны. Городу этого хватало на месяц. Ящики пересчитали дважды, меня один раз, по списку, одной строкой.

Хельвика нет на картах. Он лежит где-то между Исландией и Норвегией, на воде цвета олова, и последние три дня наш, ковенский корабль шёл в молочной мгле, а капитан сверял ход только с компасом и часами. Туман ставили ещё мои прабабки, и каждую осень заговор подновляют, как подновляют краску на воротах. Рыбаки, которым хватило бы духу зайти так далеко, поворачивают назад и потом не могут объяснить, зачем.

Нас учили, что Арон, первый из Детей Ночи, был отвергнут Морвелоаном, богом смерти, и тот закрыл перед ним врата. Имя бога Морвейны до сих пор носили в своём, и в ковене никто не мог мне объяснить, гордость это или клеймо. Мёртвым Арон не стал, живым остаться не мог, и от него пошёл весь род, которому нужна чужая жизнь, чтобы не рассыпаться. Теперь им отправляли донорскую кровь под нашей печатью, выдержанную, лишённую той силы, с какой её берут живой. Это называлось договором. Те, кто стоял по нашу сторону, предпочитали не думать, чего он стоит другой стороне. Я думала. Это входило в моё обучение.

Я готовилась к склепам. А Хельвик оказался набережной в жёлтом свете газовых рожков, и над рожками, на чугунных столбах, шипели дуговые лампы, каких я не видела даже в порту на материке. Электричество пришло сюда раньше, чем в человеческие города, и город носил его с заметной гордостью, как носят новые часы. По мокрой брусчатке тащилась конка. В окнах лавок стояли шляпки, имбирные пряники, стеклянные ёлочные шары и зелёные аптечные склянки. На дверях висели еловые венки с красными лентами, и я не сразу поняла, что это не наш знак и не в нашу честь. До Рождества оставалось две недели, и даже город, где почти не рождаются дети, готовился к нему, как все города на свете. А в витрине игрушечной лавки, у самой воды, стояла лошадка-качалка, и на ней не было ни пылинки.

Её я запомнила. В городе, где почти не рождаются дети, игрушки покупать некому, и всё же кто-то каждое утро протирал эту лошадку тряпкой. Я представила себе ту женщину и её упрямую, неуместную надежду и поскорее перестала.

Меня растили для этого двадцать один год, и растили честно. Мне объясняли, как объясняют ремесло, что от меня потребуется, что мне за это причитается и чем это кончается для большинства. Жертвой я себя не считала. За свой долг я собиралась взять имя, дом и право распоряжаться собой после, если будет кому распоряжаться. О жене главы Морвейнов в ковене вслух не говорили. Говорили коротко: она исполнила долг.

Встречать меня вышли двое. Увидела я одного.

Он стоял под фонарём без шляпы, в чёрном пальто, длинном не по моде и сшитом слишком хорошо, чтобы это было небрежностью. Тёмные волосы, давно не стриженные, падали ему на лоб. В левом ухе блестел крошечный серебряный крестик, а мужчин с серьгами я до сих пор видела только на гравюрах в книжках про пиратов. На вид ему было лет двадцать пять. Бледное лицо, острые скулы, глаза цвета тёмного мёда под тяжёлыми веками. Очки с дымчатыми стёклами он держал за дужку и слегка покачивал, хотя солнце давно село.

Имена братьев я знала из писем. Знала, что они близнецы, что старший скоро станет главой рода, а младший будет при нём. Но как отличить одного от другого, в письмах не говорилось, и я стояла у трапа и гадала, кому из двоих сейчас сделаю реверанс.

У самого трапа грузчик задел ящик углом, и нижняя доска треснула. Внутри лопнула бутыль, по дубу поползла тёмная нитка. Я не вампир, но запах этот знаю, у нас в ковене им пахнет в каждой второй кладовой. Железо, дым, а под ними сладость, от которой у меня на секунду свело желудок.

Человек под фонарём не двинулся. Только мёд в его глазах выгорел до красного, как угли, когда с них сдувают золу, и тут же погас. Он надел очки раньше, чем я успела решить, что мне показалось.

Он постоял ещё немного, не дыша. Я видела, как он считает про себя, медленно, как считают пульс у больного, и как разжимаются его пальцы на дужке очков. Грузчики уже бранились над треснувшим ящиком, кто-то звал мастера, кто-то тащил мешковину. Он туда не смотрел. Он смотрел на меня.

Потом пошёл к трапу. Неторопливо, держа руки на виду, как подходят к пугливой лошади, и остановился в трёх шагах.

— Лоренсия, — сказал он. Не спрашивая.

Голос у него оказался тихий, таким говорят в комнате, где кто-то болен.

— Да, — сказала я. — А вы?..

Он чуть наклонил голову, то ли не расслышал, то ли решил, что отвечать на это не ему.

— Три дня в тумане, — сказал он вместо ответа. — Капитан говорит, вы не уходили с палубы.

— Хотела увидеть, где он кончается.

— И как?

— Он не кончается. Просто однажды оказывается позади.

У него дрогнул угол рта, почти улыбка. Он посмотрел на мои руки. Я вцепилась в ручку саквояжа так, что побелели пальцы, и только теперь это заметила. Холод был ни при чём.

Он снял пальто и накинул мне на плечи, хотя я не мёрзла. Я открыла было рот, чтобы так и сказать, и промолчала. Пальто пахло воском и дождём. Можно было считать это воспитанностью, и я позволила себе так считать.

— Простите, — сказал он. — Я не представился. Я…

За его спиной стояла карета. Окно было приоткрыто на ширину ладони, оттуда тянуло хорошим табаком, и на раме лежала рука в чёрной перчатке. Лица я не видела.

— Дамиан, — сказали из кареты. Негромко.

Он отступил от меня на шаг, хотя никто ему не приказывал.

Значит, Дамиан.

Из двух братьев мне полагался старший. Они родились в один день, с разницей в семь минут, и в Хельвике эти семь минут стоили короны, дома и, как выяснилось, меня. Под фонарём, стало быть, стоял младший. А в карете сидел тот, за кого мне предстояло выйти замуж. Из кареты он так и не вышел.

До зимнего солнцестояния, самой длинной ночи в году, оставалось одиннадцать дней. В ковене говорили, что у Морвейнов власть ещё ни разу не переходила без крови, и ящики с нашей печатью несли по причалу так осторожно, будто грузчикам это объяснили. Я шла за Дамианом в его пальто и считала дни. Тогда я ещё думала, что считаю их до свадьбы.

Глава первая. Ночь приезда

Экипаж сорвался с места ещё до того, как мы сошли с дощатого настила причала. Тяжёлые колёса, влажно блеснув чёрным лаком, прокатились в двух шагах от меня, спицы слились в тусклое жёлтое пятно, а плотная занавеска на окне кареты даже не дрогнула.

Лицо обдало жаром. Обижаться меня отучили давно. Двенадцать лет наставницы учили меня держать лицо, и выучили хорошо. Но сейчас я увидела себя чужими глазами, и вышло хуже всякой обиды. Одинокая фигурка в чужом, не по росту просторном пальто на продуваемом причале, саквояж в озябших пальцах. А позади сундуки с приданым, которые грузчики несли бережнее, чем здесь обошлись с невестой. С той самой невестой, которую не удостоили даже взгляда из окна.

— Брат очень спешил, — подал голос Дамиан. — Прошу его извинить.

Сказал он это скороговоркой, как заученное, и сам себе не поверил.

— Это его слова, или вы придумали их сами? — спросила я.

— Мои, — признался он и потёр шею под тугим воротником. — Брат выразился бы короче и хуже. Он не снисходит до объяснений, так что объясняюсь за него я. И всякий раз выходит скверно, потому что я лгу. Вы ведь сразу это поняли?

Я не ждала, что он признается так легко, и злость, которую я везла от самого трапа, на минуту осталась без дела.

Вскоре подогнали другой экипаж, скромнее, закрытый, с единственным фонарём над дверцей. Сундуки сгрузили на подводы, и при них поставили двоих рабочих в клеёнчатых плащах. Ни один из них так и не поднял на меня глаз.

Дамиан сел напротив. Едва я потянулась к пуговицам, чтобы вернуть ему пальто, он остановил меня жестом:

— Оставьте. Вы продрогнете, а мне оно без надобности. Я не чувствую холода.

— Я вовсе не озябла, — возразила я.

— У вас посинели губы.

Колкость застряла у меня на языке. Он улыбался криво, чуть виновато и при этом нисколько не раскаиваясь. Спорить было бы глупо. Я молча сдалась и плотнее запахнула тяжёлую ткань, которая пахла воском и дождём.

— Когда я волнуюсь, я болтаю, — сказал он. — Если замолчу, будет хуже. Я начну на вас смотреть, и вы почувствуете себя картиной в музее. Или ужином.

Он сказал это легко и тут же пожалел, у него дёрнулся угол рта. А я фыркнула. Благовоспитанные невесты так не фыркают, и мне это неожиданно понравилось.

— Вот, — сказал Дамиан с облегчением, и тёмный мёд его глаз под тяжёлыми веками потеплел. — Так гораздо лучше. Мне было важно, чтобы вы хоть раз улыбнулись. Пусть даже над тем, над чем не следует.

Мы ехали медленно. Экипаж, поскрипывая рессорами, тянулся в гору мимо домов из тёмно-красного кирпича, тесно прижатых друг к другу и наглухо закрытых ставнями. Кое-где сквозь щели пробивался свет. Горело окно булочной, на углу зеленел аптечный шар, а в одном окне, между неплотно сдвинутыми ставнями, теплилась свеча в еловой ветке. У нас в Гренхольме такие ставят в окнах в последние ночи перед Рождеством, чтобы путник нашёл дорогу. Я не думала, что здесь, за туманом, тоже ждут путников. На улицах не было ни души. Никто не курил у дверей, никто не обернулся на стук колёс. Здесь давно привыкли не замечать того, что поднимается в гору по ночам.

Дамиан выдержал минуты две. Потом, не поднимая глаз и поворачивая на пальце перстень с тёмным камнем, заговорил снова, глухо:

— Я должен объясниться за причал. За то, что вам пришлось увидеть. — Он оборвал себя и сжал губы. — Обычно я прекрасно владею собой. Просто ящик треснул слишком близко, а я не был готов.

Мне ничего не стоило солгать. Сослаться на туман, на усталость, на игру света под фонарём. Наставницы хвалили меня за такое гладкое вежливое враньё. Но я посмотрела на его пальцы, вцепившиеся в колено так, что побелели костяшки, и поняла, что солгать ему сейчас значит оставить его одного с тем, что он о себе знает.

— Я видела ваши глаза, — сказала я, и собственный голос показался мне чужим. — И запах я тоже почувствовала. Мне стало страшно, не стану отрицать. На одну секунду.

Он поднял голову.

— Одну? — В глубине его глаз на миг вспыхнула красная искра, и мне стало жарко под чужим пальто. — Значит, я плохо старался.

В карете стало тесно. Я не отвела взгляда, хотя очень хотелось, и он отвернулся первым, к окну, к закрытым ставням.

— Дурная шутка, — сказал он ровнее. — Я не умею шутить о том, что не смешно.

— Вы остановились, — сказала я. — Там, у ящика. Я видела, как вы остановились.

— Вы не знаете, чего это стоит.

— Не знаю, — согласилась я. — Но вы были белый, как скатерть. Значит, дорого.

Он ничего не ответил. Только чуть наклонил голову, прислушиваясь.

— У вас частит пульс, — сказал он тихо, не глядя на меня. — Я слышу.

— Не слушайте.

— Не могу. — Уголок его рта снова дрогнул, на этот раз без всякой вины. — Могу только делать вид, что не слышу. Это я умею лучше всего.

До самого дома мы молчали. Я слушала собственное сердце и злилась, что его слышит и он.

Дом Морвейнов я поначалу приняла за скалу. Он венчал вершину холма над бухтой, тёмный, молчаливый, и нижние его окна глядели слепо, как закрытые глаза. Лишь когда экипаж въехал в ворота, из темноты стали проступать тяжёлые карнизы, частокол труб, ряд высоких окон верхнего этажа, тоже тёмных. Гравий под колёсами хрустел так громко, что мне захотелось попросить кучера ехать тише.

Дверь распахнулась прежде, чем колёса замерли. В просторном холле, полном холодного воздуха, выстроилась прислуга. Экономка, женщина лет пятидесяти с тяжёлой связкой ключей у пояса, и четверо слуг в ряд. Они поклонились мне разом, и все до одного посмотрели чуть мимо, на мою шаль, на чужое пальто, на каменные плиты у моих ног. Живые люди. Значит, и здесь, в городе, которого нет ни на одной карте, кому-то приходилось по утрам мыть полы.

Только одна девушка, жавшаяся к стене чуть поодаль, не отводила глаз. Она глядела на меня с жадным любопытством, с каким дети разглядывают заезжего фокусника. Я встретила её взгляд, и девушка вспыхнула до корней волос, уткнулась в пол, но через мгновение снова подняла глаза, не удержалась. Она была красива той простой красотой, которая не знает себе цены. Волосы цвета старой меди не желали умещаться ни под каким чепцом, глаза огромные, зелёные, скулы румяные. Лет восемнадцать. Она стояла так, будто тело досталось ей на один день и она смертельно боялась его уронить. На шее поверх воротника поблёскивал простой железный крестик, и пальцы её то и дело к нему возвращались.

— Это Тильда, дочь нашей экономки, — сказал Дамиан. — Если вы не против, она станет вашей помощницей. Покажет дом, принесёт воды, всё, что понадобится. А если пожелаете кого-нибудь постарше, я найду, и никто не обидится.

При звуке его голоса Тильда вздрогнула и стиснула крестик. На Дамиана она не взглянула ни разу. Присев в реверансе, она склонилась так глубоко, что наступила на собственный подол, и экономка, не поворачивая головы, поймала её за локоть.

— Я так рада, госпожа! — выпалила Тильда, глядя только на меня. — Мама говорила, у вас в городе ведьмы превращают в жаб за немытую посуду, а я сказала, что это, наверное, только по праздникам, а она сказала, что я дура, а я…

Экономка с мученическим видом закрыла глаза. Дамиан сделал вид, что у него зачесался нос. А у меня сами собой поползли вверх уголки губ. Впервые за три дня я улыбнулась не по выучке.

— Только по большим праздникам, — серьёзно подтвердила я. — А сегодня, по счастью, самый обычный день.

Тильда просияла, и тут же, опомнившись, снова схватилась за крестик.

— Я не против, — сказала я Дамиану.

— Я так и думал.

— Добро пожаловать, госпожа, — негромко произнесла экономка, открыв глаза.

В этом простом «добро пожаловать» я услышала выговор нашего порта, мягкий, певучий, с проглоченными окончаниями. Я не слышала его с самой посадки на корабль. У меня перехватило дыхание, а ответить я не успела, женщина уже смотрела на свои ключи.

— Госпожа Лоренсия устала, — сказал Дамиан слугам. — Я сам покажу ей дом. Сундуки в западную спальню, не в синюю. И затопите камин.

Он не повысил голоса. Но лакей, уже взявшийся за ручку сундука, развернулся так быстро, что едва не уронил его, а остальные разошлись без единого слова. Со слугами Дамиан говорил коротко и ровно, таким голосом не просят. Со мной он так не разговаривал. Выходило, что мягкость он приберегал для меня.

— Я не устала, — сказала я.

Он повернулся ко мне с искренним недоумением.

— У вас тени под глазами.

— Это значит лишь, что три дня я смотрела в туман, — отрезала я. — А вовсе не то, что я устала.

— Я снова решил за вас, — сказал он и склонил голову. — Постараюсь больше так не делать.

В голосе его не было ни тени раскаяния, и я поняла, что решать за меня он будет и дальше, просто станет делать это тише.

Дом он показывал неторопливо, и по тому, как называл комнаты, ровно, почти заученно, было ясно, что он репетировал. Заранее, вполголоса, в пустом коридоре. Я узнала эту манеру. Так готовятся к переговорам.

В холле с чёрно-белым мраморным полом, у противоположных стен, стояли двое одинаковых напольных часов. Они показывали разное время. Я перевела взгляд с левых на правые, потом на Дамиана.

— Не трогайте, — сказал он, и голос его дрогнул. — Их никто не трогает. Это долгая история. Отец расскажет лучше меня, если захочет.

Гостиная, в которой никто никогда не гостил. Столовая на тридцать персон, где скатерть была расстелена лишь с одного конца. Музыкальный салон с закрытым роялем, на крышке которого лежал ровный слой пыли, единственный, что попался мне на пути. И длинная галерея портретов. Все Морвейны, мужчины и женщины, были написаны молодыми, и у всех был один и тот же прямой, ничего не прощающий взгляд. Только через минуту я поняла, что живописцы им не льстили.

Между двумя тяжёлыми рамами темнел прямоугольник, чуть больше остальных, обои под ним сохранили первоначальный цвет. Четыре чёрные точки от гвоздей. Мимо него Дамиан прошёл быстрее, чем мимо прочих, и заговорил громко и оживлённо, про сквозняки, про трубы, которые шумят в этом крыле, про то, что я скоро привыкну и перестану вздрагивать.

— Здесь кто-то висел, — сказала я.

Он остановился. Не обернулся.

— Мама. Отец не мог выносить её взгляда и велел снять. А выбросить рука не поднялась. Так что портрета нет, а гвозди остались.

Я знала, как её звали. В нашем ковене это имя не произносили вслух, и я не произнесла его даже теперь. Только коснулась его рукава.

— Мне очень жаль.

Это были те слова, что говорят, когда сказать больше нечего, и мы оба это знали. Но Дамиан кивнул, и рука его под моими пальцами на мгновение окаменела, а потом медленно, с усилием, отпустила.

— Восточное крыло, — сказал он уже обычным голосом, когда мы миновали высокую двустворчатую дверь. — Там живёт тётя Серафина. Она найдёт вас сама, она всегда находит. Вы её полюбите. Её все любят.

— А ваш отец?

— Кабинет отца, — он кивнул на тёмную дверь в конце коридора. — Он примет вас завтра. Просил передать, что рад вашему приезду.

Просил ли, или Дамиан решил, что так будет вежливо, я не знала. И на этот раз промолчать не стала:

— Он действительно так сказал?

Дамиан помедлил.

— Он сказал: «Проследи, чтобы ей было тепло». — И улыбнулся уголком рта. — Я счёл, что это одно и то же.

В библиотеку мы лишь заглянули. Пахнуло бумагой, кожей, лаком и давно выветрившимся табаком. За весь вечер это был первый запах, оставленный живым человеком, который когда-то сидел здесь с книгой. Потом Дамиан повёл меня вниз.

— Здесь кухня. Её открыли только на прошлой неделе. Повара выписали с материка, он приехал третьего дня и до сих пор не оправился от тумана. — Дамиан замялся. — Ваш отец прислал перечень, что вы любите и чего не переносите. Я позволил себе им воспользоваться.

Перечень. Я так ясно увидела, как отец склоняется над листом, перебирает в памяти вкусы старшей дочери и записывает их пунктами тем ровным, сдержанным почерком, которым составляет счета. Грибной суп. Хлеб с тмином. Мёд, но не липовый. Горло сдавило. Надо было что-нибудь сказать, а я не смогла.

Дамиан молча протянул мне платок. Ничего не спросил, не стал делать вид, что не заметил, просто держал его на весу и ждал. Я взяла, и наши пальцы почти встретились. Он убрал руку первым, слишком быстро, и я заметила, как он сжал её в кулак у бедра.

Целую минуту я его за это ненавидела. За деликатность, за то, что мне позволили не объяснять. А потом платок оказался мягким, истёртым от многих стирок, и пах дождём и холодной шерстью, как пальто, что до сих пор грело мне плечи. Ненависть растаяла.

Меня растили для этого дома, но ни разу не сказали, как в нём пахнет. Холодный камень и воск, больше ничего. Ни дыма, ни стряпни, ни трав, ни людей. Так пахнет дом, где давно никто не готовил и не болел. Я шла за Дамианом по длинному коридору и пробовала про себя слово «мой», как пробуют чужую обувь. Жало.

Я понимала, что отныне это мой дом. Двадцать один год я готовилась понимать именно это и не сомневалась, что пойму. Никто не сказал, что одного понимания мало.

Ужин накрыли в малой столовой, для меня одной. В камине потрескивал огонь, и впервые за вечер в воздухе было тепло.

— Я позволил себе выбрать эту комнату, — сказал Дамиан, отодвигая мне стул. — В большой вы бы затерялись.

Он не ушёл. Сел напротив и поставил перед собой тяжёлый хрустальный бокал с густой тёмной жидкостью, без пены и без блеска. Запах я всё-таки уловила. Тот самый, что шёл от треснувшего ящика, железо и дым, только приглушённый печатью. Руки Дамиан держал на скатерти, на виду, неподвижно, и я поняла, что он делает это нарочно.

— Я мог бы выйти, — сказал он, заметив мой взгляд. — Но тогда вы остались бы одна. По-моему, это хуже.

— Мне всё равно.

— А мне нет.

Подали суп из сушёных грибов. Он был почти таким, как дома. Почти. Грибы здесь сушили по-другому, без дымка, и вкус вышел чистый, лавочный, ничей. Я съела всё до последней ложки и долго смотрела в пустую тарелку. Я ждала именно этого супа, и это был не он.

На третьей ложке я заметила, куда он смотрит. Не на губы. Ниже, туда, где под воротником билась жилка. Он поймал мой взгляд и спокойно, без суеты отвёл глаза к огню, как отводят руку от горячего.

— Повар бы обиделся, узнай он, о чём вы сейчас думаете, — сказал он, и в уголках его глаз собрались смешливые морщинки.

— Я ничего не говорила.

— У вас всё написано на лице. — Он улыбнулся. — Я, между прочим, тоже сегодня попробовал, для проверки. Не ел горячего лет десять, оказалось, не разучился. Повар застал меня у кастрюли с ложкой в руках. Теперь мы оба делаем вид, что этого не было. Он боится меня, а я его. Очень здоровые отношения.

Я рассмеялась, звонко, сама того не ожидая, и тут же испугалась, что это вышло так легко. Дамиан не смеялся. Он смотрел на меня и молчал, а я не знала, куда деть глаза.

— Расскажите мне о вашем доме, — попросил он. — Если захотите. Я ничего о нём не знаю, кроме перечня.

Я хотела вежливо отказаться. Вместо этого услышала собственный голос:

— У меня две сестры. Мирабель семнадцать, Клариссе тринадцать. Мирабель провожала меня на пристани и всё время молчала, а потом сунула мне в карман веточку полыни. От дурных снов. Я нашла её уже на корабле и не знала, плакать или смеяться. Полынь от дурных снов кладут покойникам, а не невестам.

Я осеклась. Он слушал не улыбаясь, не торопя.

— Вы ей не сказали? — спросил он.

— О чём?

— Что нашли.

— Нет. — Я скомкала платок в пальцах. — Она бы решила, что я обиделась. Она станет следующей, если я… если со мной что-нибудь случится. Обычай не ждёт. Впрочем, неважно.

— Важно, — мягко, но твёрдо сказал Дамиан. — Расскажите ещё.

И я рассказывала. Про Клариссу, которая таскает из кладовой сушёные яблоки и клянётся, что их съели мыши. Про отца, который, когда сердится, садится чинить часы, потому что на часы нельзя накричать. Я говорила и одновременно считала, как меня учили. Что из этого он передаст отцу, что брату, что оставит себе. Привычка. Только впервые в жизни счёт у меня сбивался.

— А ваш брат? — спросила я наконец. — Мы увидимся?

— Он занят. Он всегда занят в эту неделю. — Дамиан покрутил бокал в пальцах. — Не принимайте на свой счёт. Он не любит новых людей. Он вообще людей не любит, это у него давно. Он старше меня на семь минут, а ведёт себя так, будто на семь лет.

— Вы его любите, — сказала я.

— Конечно, — ответил он, как говорят о погоде. — Что не мешает мне временами мечтать как следует его стукнуть.

Я ему позавидовала. Мне самой сто раз хотелось стукнуть Мирабель, и сейчас я бы многое отдала, чтобы она оказалась рядом и можно было.

Мою комнату отвели на втором этаже, в конце коридора, окном на бухту. Здесь тоже растопили камин. Огромная кровать была застелена так туго, что хотелось нарушить эту безупречность. А на столе, в простом стакане, стояла еловая ветка.

— Я позволил себе распорядиться, — сказал Дамиан. — Подумал, вам будет приятно.

Это случилось в третий раз за вечер, и я перестала считать.

Ель была нашим знаком, но не нашим запахом. Родной дом пах золой, полынью, сушёным зверобоем и мокрой шерстью, и такой ветки там не нашлось бы ни за какие деньги. Здесь угадали знак и промахнулись с запахом, и от этого мне стало ещё чужее, чем если бы не старались вовсе.

Но он ждал, и я сказала как умела:

— Благодарю вас.

Он кивнул и задержался в дверях.

— Моя комната в этом же коридоре, третья по счёту. Если что-то понадобится, стучите в любое время. Я всё равно не сплю по ночам.

— Дамиан, — окликнула я.

— Да?

— Вы не обязаны всё за меня устраивать. Комнату, ужин, платок… Я справлюсь.

На какую-то секунду мне показалось, что я его ударила.

— Я знаю, что справитесь, — сказал он. — Просто мне всё время кажется, что если я не позабочусь обо всём заранее, то непременно случится что-то страшное. — Он помолчал. — Заприте на ночь дверь, Лоренсия. Не от меня.

— А от кого?

Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли вины.

— Хотя и от меня тоже. Спокойной ночи.

Дверь он закрыл так осторожно, что замок не щёлкнул. Я осталась стоять посреди комнаты с его платком в руке и не сразу поняла, почему у меня горят щёки. А когда поняла, рассердилась на себя сильнее, чем на него.

Дверь я заперла. Ключ повернулся тяжело, со скрипом, и я долго смотрела на него, пытаясь решить, от кого же всё-таки заперлась.

Минут через десять постучали, коротко и торопливо, как стучат те, кто боится передумать.

— Войдите.

Ключ пришлось поворачивать обратно, и Тильда, едва войдя, уставилась на замок круглыми глазами. В одной руке она несла грелку, закутанную в полотенце, в другой кувшин с молоком, а под мышкой ещё что-то, и по всему было видно, что выбраться из этого положения без потерь ей удастся только чудом. Она тут же задела косяк, зашипела и едва не выронила всё разом. Я подхватила кувшин.

— Ой, нет, госпожа, вам не положено! — всполошилась Тильда и тут же сама сунула кувшин мне в руки, потому что иначе он оказался бы на полу.

Грелкой оказался горячий камень, нагретый в печи. Тильда сунула его под одеяло и принялась разглаживать постель ладонями, бережно, как гладят кошку. Под мышкой у неё был гребень.

— Простыни у нас холодные, господам ведь тепло не нужно. И камины топят только в двух комнатах. Нет, в трёх, ещё кухня, — затараторила она. — Молоко — это если ночью проснётесь. Оно остынет, ну и ничего, холодное тоже пьют. Ой! Повар велел сказать: мёд не липовый. Он из-за вашего мёда весь нижний город обегал. Вам правда нельзя липовый?

— От него болит голова.

— Я так и сказала! — Она произнесла это с торжеством человека, выигравшего долгий спор. — Ой. Мама велела говорить поменьше. Я стараюсь.

— И как, получается?

— Ужасно, — призналась Тильда так честно, что хотелось заранее простить ей всё, что она ещё разобьёт.

Потом она спросила, можно ли причесать меня на ночь. Я открыла было рот, чтобы сказать ей то же, что Дамиану, что справлюсь сама. А сказала:

— Хорошо.

Я села перед зеркалом, а Тильда встала позади и принялась вынимать шпильки, по одной, шёпотом их пересчитывая. Никто, кроме сестёр, не касался моих волос с тех пор, как я себя помню. Глаза сами закрылись.

— Какие у вас волосы, — выдохнула она. — Как на картине. Только на здешних картинах у всех одинаковые, а у вас прядь светлая, прядь тёмная. Это от природы? Или вы что-то… Мама говорит, у ведьм всё от природы, только природа у них своя. Правда?

— Отчасти. — Я открыла глаза и встретила её взгляд в зеркале. — У вас у самой чудесные волосы.

— Рыжие, — вздохнула она. — В этом доме на них все смотрят. Я их прячу, а они лезут. А правда, что вы лечите?

— Правда.

— Я так хочу научиться! — Гребень в её руке подпрыгнул. — Научите меня? Не сейчас, потом, когда вы обживётесь.

Я посмотрела на неё в зеркале. На руки, которые ничего не умели держать. На глаза, которые всё замечали.

— Научу, — сказала я. — Но не даром.

Гребень замер.

— Так у меня же только жалованье, — растерялась Тильда. — И его мама забирает. На приданое. Хотя кому оно…

— Мне не нужны деньги. Мне нужны рассказы. Кто в этом доме кого боится. Кто кому носит записки. Кто не спит по ночам и куда ходит.

— Это же сплетни, — прошептала она, но глаза у неё загорелись.

— Это реестр, — сказала я. — Травы я тоже знаю по реестрам. Полынь от бессонницы, тысячелистник от крови. А люди от чего?

Тильда прикусила губу. Я видела в зеркале, как мамин запрет борется в ней с любопытством и проигрывает.

— Тогда для начала ромашку, — сказала она наконец и тут же замотала головой. — Нет, ромашку я и так знаю, нечестно выйдет. Календулу?

— Календулу, — согласилась я.

Она кивнула серьёзно, как кивают над подписанным договором, и снова взялась за гребень.

— Господин Дамиан стоял у вашей двери, — сказала она, понизив голос. — Это первое. Бесплатно.

— Когда?

— Перед тем, как вы заперлись. Я шла с кухни, увидела его с поворота и спряталась за угол. Он стоял и стоял, минут десять. Я думала, постучит. А он услышал, как вы ключ повернули, и ушёл. — Она помолчала. — Он, наверное, проверял, заперлись ли вы.

Мне стало тепло и тесно сразу, будто кто-то с самыми добрыми намерениями затягивал на мне невидимый корсет.

— А какие они? — спросила я, хотя не собиралась. — Вы ведь давно их знаете.

Тильда перестала причёсывать. В зеркале я увидела, как она вся съёжилась.

— Я стараюсь им на глаза не попадаться, — прошептала она. — Знаю, что живую кровь они не пьют. Договор, и мне ничего не грозит, мама это с пелёнок твердит. А всё равно. — Пальцы её сомкнулись на крестике. — Мама говорит, крестик не защитит, это просто железо. Но с ним спокойнее.

— У господина Дамиана такой же. В ухе.

— Знаю! — Она поморщилась, как от зубной боли. — Хуже всего, когда он при мне трогает серьгу. Я не пойму, шутит он или нет.

— Шутит, — сказала я и тут же засомневалась. — Кажется.

— Господина Дамиана я меньше боюсь, — призналась Тильда. — Мне было шесть, я упала с лестницы и сломала руку. Он нёс меня к доктору в нижний город, всю дорогу на руках. Я орала, а он ни разу не уронил. Потом я его неделю боялась: у него глаза… ну, вы видели. А господин Александр… — Она запнулась. — Его все боятся. Но он ещё никого не уволил, я проверяла. А три года назад, когда у мамы болела нога, он заплатил ей жалованье на полгода вперёд и велел мне молчать. — Она в ужасе прижала ладонь ко рту. — Ой. Это второе. Это я зря. Вы ведь не скажете?