Читать книгу: «Фольга»
Доброе утро. Добрый свет. Белым бело. Свет постепенно начинает съедать дом напротив моего. Начиная с верхних этажей, с семнадцатого вниз, строение покрывается белым днём. Лучи уже покрасили шестнадцатый, движутся ниже. Скоро не только звуки птиц, но и тёплый жжёный воздух разбудит многоквартирный улей. Обитатели верхнего этажа, точно напротив моего окна приготовились. Все их окна, кухня и комната, пятиугольная большая лоджия, покрыты изнутри серебром. Оно сейчас активно искрится и похоже, будто весь объём жилища за стёклами заполнен металлом. Фольга отражает свет с его энергией и, вероятно, от того людям внутри прохладно и экономно. Без кондиционера, которого я не наблюдаю у них на стене. Без открытых форточек. Их не затронет жара. Пекло самого знойного октября в моей жизни. Как это выглядит изнутри? Когда все площади твоих стёкол покрыты фольгой. Свет внутри холодный и белый? Всё в диско-блёстках или наоборот серо-бледное? Или света нет, темно? Как они видят мир снаружи? Для них он доверху заполнен металлом, или светом, или серостью? Можно ли что-то разглядеть сквозь сверхтонкий металлический лист на стекле. Надо мне испытать это ощущение. Жизнь в квартире с заклеенными фольгой окнами. Я тотчас придумал лёгкий тестовый вариант – носить очки из фольги. Посмотреть, как это, жить за стеной серебра. Отражать тепло мира назад в его непрошенное «доброе утро». Нужно всего-то пара конфет с двуслойными фантиками. Внутренний, внешний, один из фольги, и сделано, накладки на очки готовы. Вот только не родится ли от того катаракта? Дурацкая шутка. У меня столько проблем, а я шучу. Лучше бы нашёл осмысленную работу.
На самом деле, моя кухня смотрит на запад, и восходные лучи, вся эта тема защиты от лучей добра меня пока не касается. Для моего взора, соседнее здание, осыпанное фотонами звезды с именем С-е, просто горизонт. Вид из окна. Мы с людьми, смотрящими на восток живём в одинаковых зданиях. Мы вровень. Мы одногодки. Два семнадцатиэтажных близнеца. Только у одного бок уже горячий и светлый, люди тяжело дышат во сне, а у второго зритель сидит на тёмной холодной стороне. До обеда я смотрю как они плавятся, после обеда, когда моя западная сторона примет огнемёт светила, они будут смотреть на меня в лаве. Четыре тридцать. Пролетела маленькая птичка. Четыре тридцать две. Засвистел чайник. Четыре тридцать пять. Можно принимать кофеин. Такой же горячий, как обращённая ко мне стекло серебра у того собственника боящегося тепла. Он что-то знает. Про жестокость С-ца. Тепло доброго утра постепенно переходит в тепло доброго дня. А там уж и до доброго вечера и доброй ночи чаем подать. Так вся жизнь заполнится добром и светом, допить не успеешь. Променять свет и тепло на серебро… Вспоминается песня: «Что бывает, когда слишком много в крови серебра?» Четыре сорок девять. Есть ли ещё эти имбирные пряники? Есть ли ещё урюк? А, действительно, что бывает, когда слишком много в крови серебра?
Ямку так и не заделали. Каждый раз таксист легко вздрагивает. Машина ныряет и выныривает из плоской протяжённой дыры в асфальте у КПП. Там, где шоссе сворачивает к терминалам С и В Шереметьево. Там, где очередь утренних понурых курток с людьми внутри стоит перед дверью с охранником. За ней какой-то бесконечный ангар с выцветшей синей иконой «Аэрофлота», рядом забор, спереди дорога полная бело-жёлтых машин и та ямка. Ухабчик. Она не вредит авто, она служит границей между медитативным путём полупустого просыпающегося мира на земле и взлётом в вовсе пустое рассветное небо. В небо, внутри блестящего как конфета цилиндра самолёта. Причина долголетия ямки неясна. Возможно на ней днём паркуется постоянный местный начальник и её не видно грозному взгляду оптимизатора, возможно, яма не входит в границу аэропорта и ждёт пока её обнаружит, измерит и залатает ЖКХ или какой-нибудь Автодорстрой. Мы с таксистом снова свернули и снова подпрыгнули, как и месяц, квартал, год назад. Невидимая для правосудия чинителей асфальта впуклость дороги к терминалу на прежнем месте. Короткорукий водитель не может дотянуться до кнопки талона шлагбаума. Почему не использует какую-то палочку, хвататель, протез-продолжение руки чтобы облегчить себе труд? Длиннорукий я, путаюсь в вещах и ногах, выползая перед чёрным стеклом фасада. Учитель айкидо говорил: чем длиннее оружие, тем выше должна быть техника владения, чем короче оружие, тем выше должен быть дух. Так всё это было давно… Высокий дух коротких рук разъезжать на арендованной машине. Высокая техника долгих ног не упасть в паутину собственных ремней, шарфов и зарядок телефона. Моя длинность будет со мной всю жизнь, мне придётся овладеть высокой техникой своих конечностей, рук и ног. Даже после смерти, мой рост и все эти приставки к телу с пальцами и ушами, подкинут проблем. Гробовщик или родственники будут озадачены этими лишними сантиметрами. Может именно для этого дан нам остеосклероз? Проседание позвонков, уменьшение высоты межпозвоночного диска, прочее такое медицинское… Чтобы всякий долгий человек поместился в выбранный социальной эволюцией стандартный гроб. Выбранный теми, кто выбирает за нас. Не менять же из-за меня шаблон промышленности и культуры погребения. Не рыть же ради меня иную яму. Двести, значит двести, не двести два, не триста. Размышления закончились на двойном глупом контроле с ощупыванием телес и заглядываением в мой капюшон. Далее мой чемодан съедает язык контрольного устройства, мои документы берут в руки незнакомые люди, мне в альвеолы попадает густой, настоявшейся в закрытом помещении вай-фай аэропорта. И таксист, и я сегодня победили своё маленькое айкидо. Добрались до цели используя силу своей длинности и кроткости.
«Поднимите шторки иллюминатора», – раздаётся голос женщины неясно как прорвавшийся через мои новые наушники. У них же шумоподавление. У них же человекоизоляция. У них же вкладыши и дизайн. Как? Выпали? Мгновенное расследование показывает, что в результате сна один наушник подвыпал из уха. Второй почти разрядился. От того музыка стала тише, а в щёлочку между эпидермисом и пластиком просочилось: «Поднимите шторки иллюминатора». Я поднял. Я законопослушный, особенно в случае абсурдности закона и хорошего места у окна. Поднял и впустил серебристый свет на свою футболку, на пустое среднее в ряду место, в проход, ожидающий вскакивающих пассажиров, опаздывающих на стыковочный рейс. Поднял рановато, как я вижу. Кроме собственно света ничего больше в салон не проникло. Не вошло ни изображение облаков, ни вид крыла, ни пэчворк полей и дорог внизу. Пэчворк это чтобы повыпендриваться. Так-то лоскутное одеяло, конечно. Так вот ничего не вошло кроме света серебра. Потому что сам иллюминатор, освещало это овальное, было закрыто фольгой. А потом фольга окна нового такси не позволяет мне ужаснуться неотремонтированному городищу. Потом фольга на вращающейся двери отеля. Она ведь даже ничего не отражает, не отражает меня, идущего рядом. Но та, первая фольга иллюминатора, она особенно необычна. Она не выходит из головы. Кто и зачем это сделал? Мне не дали посмотреть на облака. Разве я подписывал информационное согласие на отъём вида на облака? Это абсолютно бесплатно, в любом месте, задрать голову и смотреть на облака. Как они могли? Говорят, даже после конца люди продолжают видеть облака, в разных конфессиях здесь единое мнение. Впрочем, есть ещё вариант.
В новый момент, в другой день, после того как звонило сделало своё тревожное дело на тумбочке у кровати, я оказываюсь у раннего окна. Напротив залитого светом незнакомого дома. Из моего отельного прямоугольника отлично видно, что и здесь, одному жильцу пришло в голову отразить тепло света звезды блестящей фольгой. Он залатал три окна без малейшей щели серебрянкой. Что за той занавеской? Выживают ли цветы за ней? Там темно или светло? Этот жилец родственник жильца на семнадцатом этаже того другого дома напротив моей кухни в другом городе? Они состоят в форуме борцов с жарой? Я пролетел шесть часов над страной побеждала и развивала, покрыл огромное расстояние, мой звонило несколько раз сменил часовой пояс на экране, а здесь та же фольга на окнах. Из любого места государства рождаются люди способные укрыться за серебристой плёнкой. Лишь бы не чувствовать этой жизни света, не испытывать больше тепло дня. К ночи пришла другая идея. Что если, подобно повинности при Петре Первом, каждый дом обязан выставить рекрута государю, в виде заклеенного окна. Скрыться от света звезды повинуясь некоему плану царя. Обозначить тугой матовый квадрат на коже здания с людьми, любящими прозрачные окна. Для чего то нынешнему Петру? Ни для чего. Иногда приказы дают чтобы проверить их исполнение независимо от логики и смысла.
Потом был какой-то рабочий день. Такой вялый и несобранный, не разделённый на стадии, что удивляешься, за что вообще тебе платят деньги. Немного, но платят исправно. День прошёл в стенах одной отельной комнаты. Онлайн отменил все живые встречи и съел меня целиком. Пять открытых вкладок, сто открытых вкладок. Коврик для мышки, ковёр для моих стоп, покрывало для моей спины. С чашкой растворённого кофеила поставляемого мне в отельную комнату вместе с полотенцами и зубной щёткой я подошёл к окну. Дом напротив изменился. К ряду из трёх заклеенных фольгой окон добавились ещё вставки того же титанового оттенка. Другие соседи демонстрировали светоотражение. За время что я сижу тут ещё две квартиры посеребрились. Копирование. Контр Ц, контр В. Минус два места где люди терпят свет и любят тепло. Минус два места, где люди.
Потом ещё какой-то день. Рабочий ли? Или я всё-таки победил с себе наёмного и вышел на большую дорогу? Иногда я так хотел бросить работу и уехать туда, где происходят большие дела. Где тоже работа, но другая. Для людей, для страны, что-то такое… БАМ! В смысле магистраль. Или ГЭС. Или прививало от дифтерии в степях калмыков. Социальное, нужное, светлое. Такое важное и яркое, где молодые люди растягивают свою молодость вдоволь. Где снимают фильм «Девчата»… Я… Я так всегда хотел. И ведь бы же предложение, тот звонок, анкета, роспись, подъёмные, что-то про обувь. Важна она, удобная обувь. Без обуви мы не пройдём до солёного далёкого океана… и до тундры, и до тайги. Я определённо что-то подписал, открывал и закрывал двери, листал удостоверение, трудовую. Олдскульную бумажную трудовую. Я показывал кому-то язык и живот… Ладони мои чесались, воспоминания были так реальны. Наверное, я в отпуске, или дорабатываю те самые знаменитые две недели чтобы отпустили. Отпустили в новую нужную деятельность. В тундру, в тайгу, однозначно я выбрал что-то человечески-нужное, путеводное. Путеводило.
Они бежали передо мной и чередовались. Выкатывались к мчащейся машине своими яркими двуцветными лапами. Большая часть деревьев были подсвеченные С-ем зелёные сосны. Во всей своей стати и высоте, массой создавали изумрудный фон природы. От кромки асфальта до далёкого горизонта, на сопки, на берега оврагов, всюду залезли их ноги. Очень редко расступались сосны перед тропой серых линий опор проводов, хороводом убегающих кратчайшей дорогой вверх на перевал. Конвоем. Просеки ЛЭП тонули в зеленке массы и не выделялись, нужно было присматриваться чтобы убедиться в наличии серого тока. Другой цвет напротив забирал всё внимание. Отодвигал сосны на задний план. Множество жёлтых штрихов рассекали зелёнку, сливались местами в рощи, снова разделялись и бежали вдоль растущего холма крапинкой. Отдельные жёлтые деревья подходили и к дороге, где они казались золотыми. Лиственницы в начале октября были прекрасны. Неказистые летом на виду у их пушистых братьев-хвойных, блёклые веники поздней осенью, страшные штыри зимой, сейчас они брали все лайки и все сториз. До неба передо мной стояли яркие зелёные и жёлтые деревья в сухой ясной погоде. Чудесный подарок за смелость уехать так далеко от тополей средней полосы. Пейзаж напоминал форму бразильской сборной по футболу. Светоблики лиственниц на зелёных полосах сосен. Не хватало лихого мяча, что запрыгает по сопкам, по редким мостам через холодные ручьи, по крышам ещё более редких автобусов, по бетонным туалетам остановок. Асфальт пронзал двуцветный лес и стремился в высоту. Чем выше, тем больше рождалось поворотов и знаков опасности на дороге и тем дальше было видно в стороны отсутствие какого-либо большого города. Вот бы мне такую работу. Ехать по обезлюденью и чувствовать себя нужным.
Деревни деревянных некрашенных заборов, заброшенные пастбища, пара приземистых коров и лошадей, разобранный до катков трактор, всё говорило о периферии, о дикости, местах силы и освобождения от стереотипов столицы. Столбы с проводами превратились из бетонных в деревянные. Заправки были заколочены. Магазины имели на двери расписание работы в котором было два-три дня в неделю. Где-то на вершине особенно крутой сопки показался крест, непонятно как туда забравшийся. Где-то на ограде особенно крутого поворота гнили пластиковые цветы. На красивых сухих деревьях над оврагами сотни пёстрых ленточек означали что-то святое и важное. Бешеный ветер не давал им повиснуть, они так и жили в вечной судороге. Хотелось остановиться и фотографировать эти молитвы ветра, низкие облака над соснами, золото лиственницы, прозрачную воду, но… Но дорога гипнотизировала и машина не хотела терять внутреннее тепло. Своего седока и свою миссию. Машинило должно мчаться, дела нет до чередования красоты в природе, до рождения чувства единения живого с живым в эти последние фотоновые дни года. Хотя, как может быть живой прибитая к доске доска. Мчаться. Мимо невысоких изб с фасадом в три окна, из которых одно или два обязательно заделаны изнутри серебряной плёнкой. Чтобы С-е не растопило старь и традицию. Чтобы тепло бесплатное не заменило крестьянский труд, где всё не даром даётся. И здесь, вдали от города, от моей смелости оставить работу командировочника, окна серебрятся, не показывая людей. Будто так где окно увешало фольгой, людей совершенно нет. Если бы люди появились на фоне этого серого серебра, это выглядело бы как икона. Не надо так пугать. Нет, так нет. Людей съел жаркий октябрь. Никто не голосует у дороги, не продаёт пирожки, не пасёт коз. Колёса вращаются, внутри железно-пластикового монстра я перекатываюсь к храму. К дацану. Так здесь называются храмы.
Стопка тетрадей. Таких, знаете, школьных, как именно в моей школе. В именно моём детстве. Зелёная обложка с серыми буквицами ТЕТРАДЬ, ученика, класса, школы… Вот это всё. Восемнадцатистраничная тетрадь. Но не одна, стопка тетрадей. Высотой, может быть, с мою ладонь, поставленную на ребро стола, с кулак. Главное, как неожиданно было встретить эту стопку в буддийском дацане. На пересечении взглядов Тары и Ваджрапани. Между зелёным полом и красным потолком. Монахи отбормотали своё, отстучали в барабан и отзвенели звенелом-колокольчиком. Ушли босые, обёрнутые в багрянец ткани, в молитву, с прилипшим к подолу белым рисом. Они отпели абракадабру, которая могла умножить мир на земле. Но она лишь прошла сквозь меня, как отголосок радио из маршрутки. А поленница тетрадей осталась на столе. До следующего хурала, до следующего дня? Сколько слов можно записать в такие тетради? Тысячи, вероятно. Даже если и по двенадцать листов. Я мог дотянуться до верхней их них, мог узнать, что там, какая монашеская тайна, о ком поют песни на незнакомом языке, о ком бормочут. Но руку мою никто не протянул к тетрадям. Не было мне знака отворить текст. Тетрадь лежала передо мной вся не моя. Верхняя из них, зелёная как прочие другие, защищала братьев под собой от моего внимания. На ней была страшная надпись, оберег или что-то иное, я не силён в буддийских терминах, мантра. Мантра эта препятствовала перевороту страницы, гнала меня прочь. Что из неё извлекали монахи, я не узнал. Ом уходи хум. Ом это не твоя тетрадь хум. Ом тебя нет в этой тетради хум. Я отступил. Мне неприятно было молча говорить со школьной подругой, тетрадью в клетку, что так не мило меня встретила здесь, в монастыре, дацанстыре. Мантра победила, я отошёл к стене с нишами полными статуэтками полного Будды. На верхней из стопки тетрадей было написано «С.В.О.». Мантра.
Горящее печенье. Едкий запах. Воздух примешал его к горящим конфетам. И те, и другие тлеют передо мной. Горка сладостей на дне видавшего виды жбана, чаши, мерцала огоньками, струилась серым туманом к небу. Поджигать сладости, такого я ещё не встречал. Полный сюр. Двое затеявших это женщин, теперь сидели спиной на скамейке бочком друг к другу и мне казалось, что они старались чтобы дым попадал им в спины, в голову, чтобы они сидели волосами в дыму. Мать и дочь? Две вдовы? Разве можно поджечь печенье? Как им это удавалось? Они повелевали огнём, ветром и дымом. Необыкновенное горящее топливо давало необыкновенный дым. Конфеты улетали к небу, чуть задевая плечи женщин. «Мишки на севере» взлетали душами вверх. Конфеты предназначались кому-то там, в высоковости, кто потребляет шоколад в форме дыма. Ингаляция овсяного печенья. Ингаляция пралине. Тот ли это некто, кто любит чтобы и людей не закапывали, а сжигали? Мы лечим ему гайморит. Мы совершаем ей физиопроцедуры. Этому богу не живётся без серого духа «Маски», без курабье и монпансье. Ах, сколько осталось после вскрытых конфет фантиков, сколько квадратиков искрящейся фольги. Хватит чтобы заклеить окно. Серая железная стена окна. Транс открывать конфеты, собирать фольгу и клеить на стекло. Фольговый занавес. Зачем они это делают? Я бы так хотел оказаться внутри такой квартиры, с серебряными окнами. Сюр. Пирамидка еды тлела, женщины щебетали в трансе о домашних делах, на меня в благодарность за подношение в дацане, упал с неба тёплый луч. Не для того ли я полысел, чтобы ощущать тепло небесного луча? Всё взаимосвязано. Женщины не смотрели на меня, глаза их были закрыты. Они бормотали о прекрасных временах. До того как появилась необходимость жечь сладости ради прошения небесам. Я пришёл, удивился и ушёл незамеченным. Больше не смогу есть конфеты и печенье. Больше не стану посещать храмы.
Лодки выползали одна за другой на довольно высокий берег озера. За лодками полз мокрый след, сперва по узкой полоске пляжного песка, затем по невысокой траве полной кострищ, в конце концов по дикой, негнущейся под ветром траве, переходящей в улицу заброшенной деревни. Лодки выстраивались в ряд, борт к борту, носом к воде, кормой к заборам. Обсыхали и тихонько врастали в землю. Просыхающая древесина бортовых досок быстро покрывалась трещинами и узкими щелями, щербинами окраски. Некоторые лодки были небольшими и их уключины упирались в середину высоты борта рослого соседа. Длинные и высокие же, не обращали внимания, их рубки смотрели на зеленеющую воду озера. Жидкость в водоёме остановилась без суеты лодок, без сетей и купальщиц, и моментально затягивалась плёнкой какой-то новой ядовитой жизни. Микроналётом малахитового оттенка, биоковром, слабо уже отражавшим небо и свет, отчего озеро темнело, проваливаясь в бездонную яму земли. Ряд спасшихся от яда воды лодок засыпал на сквозняке октября, надеясь больше никогда не вступить в эту кислоту, с этими кусками мяса на палубе. С людьми, шлёпающими куском мяса о кусок мяса во рту, и так изобретающими звуки. Лево руля! Полный ход! Будто лодки не умеют читать мысли и не понимают куда нужно кренить борт без этих мясных окриков. Но теперь мясного жирного человека больше нет. Пустые лодки у пустой воды. Я, ещё такой живой, как мне показалось, поспешил к машине. Я подсмотрел нечто недозволительное, нечто из мира лодок, из мира нелюдей. Одновременно с поворотом ключа, на берег вылезла последняя синяя рыбацкая посудина и заняла крайнее в ряду место в высокой траве.
Прячась в автомобиле, я вернулся на трассу. Как бы вспомнив, что на ней, на дороге, нет ни одной церквушки, пейзаж показал мне сначала большой деревянный крест на вершине сопки, а затем окольцованный кирпичным забором бесполезный объект. На кресте никого не было, есть ли жизнь в монастыре? Женский монастырь. Вместилище налогов, дани, поборов в прошлые годы, брошенных невест и юродивых. А сейчас магнитиков на домашний рефрижератор и эха шепота молитвы, что редкий гость произносит здесь неумелым сбивающимся голосом. Девяносто процентов прошедших просто стоят и молчат. У них нет просьб к всевышнему, они не знают, как просить, что просить, и, перебирая в кармане телефон с бока на бок, вдыхая ладан, крестятся каким-то своим собственным способом и выходят покурить навстречу моей машине. Я обдаю их пыльным воздухом, фиксируя на минуту долгие лица, полные ничего, с огоньком ада на кончике бумажной палочки, торчащей изо рта. Купола серебряные остаются в зеркале заднего вида. Плоскости окон серебряных видны в боковом зеркале. И в монастыре фольга съедает вход для С-а. И здесь не пускают свет внутрь. Это общая зараза, общее горе. Что в Москве, что на краю страны, нет-нет и встречаю немое матовое окно. Сколько надо молиться чтобы твои слова разъели этот металлический занавес и проникли в уши за матовой стеной? Мало им отгораживаться от людей иконостасом, дверьми, решётками, забором, они ещё и жестью упаковались.
Снова пляж. Я знаток пляжей. Чёрные моря, Красные моря, океаны, всё это добро бывает так далеко, тогда необходимо быть здесь и сейчас. На этот раз вязкий и глубокий песок самого Байкала. Уханье ветра, безптичье и шелест наката воды. Редкие доски и камни торчат из берега. Я прохожу вдоль воды десяток минут, возвращаюсь. Везде одно и то же. Никаких чудес. Рыбы не выходят из воды на сушу. С-е не падает в воду и не порождает цунами. Скукота, как на озере, как в монастыре. Внимание привлекает только ПАЗик стоящий в двадцати метрах от волны на травяном бугре, на сдутых колёсах. Он превращён в баню. Сзади вмонтирована печь, открывающаяся стальной крышкой снаружи, сейчас закрытая. Рядом несколько рыжих ольховых поленьев. Окна занавешены плотной тканью, труба выходит сквозь крышу, по бокам реклама с мобильным телефоном. Мобильная баня для мобилизованных помыться. Свежего пепла нет, следов нет, запаха бани нет. Вероятно, популярностью ПАЗик пользуется только в зимнее время. Как этап между потением и окунанием в прорубь. Спица в колесе преображения тела и души. Тело расширяется от тепла и затем съёживается в Байкале. Уменьшенное снова лезет в жар. И так до того дня, пока не треснет спелым помидором кожный покров или не сморщится кожа забытым в холодильнике апельсином. Желтухой смешанной этиологии: водка, ядовитая зелёная вода, выгнавшая лодки, радиация С-а, что моргает нервным тиком мне на лысину. Душа? С душой тоже что-то твориться, но этого не видно по следам ног на песке и кучке дров. Душе дрова ограниченно нужны. Захотелось пройтись к рядам новых домов, вытянувшихся улицей вдоль пляжа. Байкальские дачи. Пустые как весь мир, но пригодные для житья на первый взгляд. Пластиковые окна в срубах из сосны, чудовищный стиль, морда внедорожника, объявление на заборе. Здесь бывает жизненно, здесь по-людски, здесь кто-то может выразительно сфотографироваться с Байкалом за спиной. Последним полным признаком жизни является изба с надписью «Wildberries». Как раньше церковь, так теперь эта фуксия, венчает деревню называться селом. Делаю прищур, словно фото, с приозёрной улицей. И тут же в кадр-глаз попадает ряд закрытых фольгой окон. Одинаковых как плацкартный вагон. Как двести плацкартных вагонов.
Мимо редкой и скучной заборописи, выхожу к дому отдыха с настоящим рестораном. Не сезон. Пустая парковка. Но калораж присутствует, снуют девушки-бурятки неопределённого возраста, дух бууз и горячей чайной воды разносится по территории. Сквозь сосны пролетают вороны и чайки. Кошки перебегают настил из досок. Где-то совсем рядом сытый человек отдыхает и смотрит в окно на дымку Саян на том берегу. Вхожу под крышу и я. Меню без картинок на липком столе. Ожидание настолько долгое, что успеваю забыть, что я заказал. Меня забыли или не заметили. Зато мной пересчитаны все солонки и занавески, ряды брёвен и отсутствующие полосочки мобильной связи. Пытаюсь поесть. Ложка тонет в супе и возвращается из недр тарелки с отражением металла. Тёплое, горячее, хлеб, ничто не лезет в рот. Я словно в нарисованном ресторане ем игрушечную еду. Всё не то. Всё мёртвое, бумажное, пресное, какое угодно, но не вкусное. Плачу. Никто не обращает внимания. Ухожу. Хватились меня на работе? У меня же есть работа. Что-то про отделение тела и души. Не звонят. Оттуда. В том далёком новом деле для людей? Не поевший, но не голодный, каким-то невесомым образом спрыгиваю на улицу. К машине. К дороге. В отель, как в промежуточное место меж старой и новой жизнью.
Стена. Рамка с фотографией черно-белого разрушенного города. Я должен его узнать? В глаза не видел. Блокадный Ленинград, Хиросима? Контуры людей неопределённого племени и костюма. Похоже, что город не разрушен, а запущен. Обветшал. Какие здесь картинки висят. Загадочные. Если только это не черно-белая фотография, а металлическая, фольгово-серая. Дагеротипия. Тогда всё сходится. Тогда это просто фото нашего города через некоторое количество времени, когда фольга покроет сплошь рамы и двери. Наползёт незаметно росой. Выходил ли я вовсе из этой комнаты, из отеля? Всё знакомо как в первой родительской квартире, где прожил лет пятнадцать. Те стены пропитались моими словами, музыкой, потом, эпидермисом, гантелями, смехом и скомканными бумагами. Отельные, эти, тоже видели меня сотню раз. Выхожу ли я иногда? На ту новую работу, что приносит пользу? В командировкало в Улан-Удэ? Подпрыгиваю в такси на вечной ямке при повороте к Терминалу С? Не хватает лёгким воздуха выдохнуть и ответить на все вопросы. Воздухала не хватает. Я подхожу к окну не зная, что там увижу. В котором городе отель и в каком часу я наматываю круги по полу окаймляя отчего-то аккуратно застеленную кровать. Нетронутые печеньки в упаковки, не вскрытые пакетики чая, неразложенный чемодан. Новый виток. Пятиграммовые сигарообразные пакетики сахара, ложка, обёрнутая с салфетку. Окно. За ним высотка параллельно растущая моего отелю. Окна. У неё тысячи окон и с ними сюрприз. Всё здание будто гигантский экран, на котором кто-то играет в тетрис. Квадратики окон делят здание на ровные ряды. Из серебряных, затянутых фольгой окон уже сложены целые фигуры. Углы и квадраты, длинные ряды-палочки. Дом-экран держит на себе эти фигурки, сложенные из очертаний окон. Тёмные окна – фон, серебристые – активные элементы игры. Очень похоже, что это фигурки металлического цвета падают вниз, на огненную реку дороги и сгорают сложенные правильными рядами на уровне первого этажа. Это же тетрис. Всякая чертовщина, всегда через дорогу, через реку. Как у египтян, как в Тридевятом царстве, за рекой Смородиной. Я же так близко к ней подошёл, что видна мне фольга окон на том берегу. В этот момент стало на несколько матовых металлических окошек больше.
Надо же запечатлеть! Надо сделать снимок, шот! Какая игра оттенков, сколько глубокого серебра на фасаде дома. Двести процентов серебра! По мне прокатился снежком из-за шиворота в рукав возбуждённый детский ажиотаж. Фото, надо сделать фото! Отчего-то я не сразу нашёл свой телефон, обычно живущий у меня в руке или в крайнем случае в кармане брюк. Отчего так? Хорошо, что нашёлся. Не беда, что на минутку я утратил от него зависимость. Шот! Зум! Птичка! Вылетай уже! Телефон меня не слушался. Касания пальцем, указательным и большим, подушечками, не активировали мобильник. Я потёр экран в спешке. Подышал на него и протёр опять, как протирают очки. Когда это у меня появились такие матово-титановые обои? Карусель обоев? Автонастройка? Как же утомляет этот Андроид! Я тыкал пальцем, искал кнопки, прикладывал отпечаток, вызывал Алису, всё бесполезно. Было бесполезно как будто это не мой телефон. Я разволновался и мне пришло ощущение, что это не обои, а фольга. Экран заклеен фольгой, будто защитным пластиком от падения и царапин. От того и отпечаток пальца не срабатывает. Кто мог это сделать? Я сам никогда не менял себе защитный слой экрана, у меня руки не из того места, ногти короткие и аккуратность на троечку. Так чисто я бы не заклеил ни фольгой, ни целлофаном. Мандраж паранойи приподнялся, но остыл, как только я действительно доказал себе, что это простая фольга. Поскрёб пальцем. Оставил несколько параллельных царапин и затем уже оторвал крупный треугольник обнажая экран смартфона. Фольга липла к пальцам и не падала на пол. Моя рука стала как у жидкого терминатора, несколько квадратных сантиметров приняли серебристый слой. У меня теперь серебряный палец, как у вытертой туристами статуи в метро. Поставь меня на площади, люди станут цветы возлагать. Такой натуральный цвет перетёк на кожу. Очищенный телефон, тем не менее, включаться не собирался. Сдохла батарея. Я попробовал подключить провод с питанием, снять крышку и как-то забыл и про необходимость сделать фото стены, и про то, что кто-то совсем рядом со мной так чудит. Заклеивает что ни попадя фольгой.
Телефон заряжался невероятно быстро. Фольга же греет. Как с той картошкой в углях костра или с мясом духовке. Мобильный перегрелся из-за фольги, умер. Какая досада. Эти проценты ничего не значат, начинки-то у системы нет. Теперь это просто кусок. Без моих контактов, без видео и закладок, записок. Здесь уже не до фотографий. Телефон – это целый мир. Окошко в мир, который выбираю я, а не навязывают мне застойщики, арендаторы офиса, пилоты самолёта. Маленький мир не должен просто так умирать. Как я без него? Интересно, если все мои контакты умерли, умер ли я в телефонах у них? Фольга, фольга, фольга. Что это вообще происходит? Мне нельзя без мира. Мне без него некуда деться.
Стало душно, я захотел выйти в коридор, а лучше сразу на улицу. Дёрнул дверь. Но то оказалась дверь в ванную. Тронул другую – дверь в шкаф. Двери из номера не было. Не было двери! Где обычно висит эта светящаяся в темноте схема эвакуации, где глазок, где эта бумажка про уборку номера. Дверь отсутствовала на всех стенах, в ванной, в окне, выхода не было. Стена-стена, повернись ко мне передом, к фольге задом, выпусти меня! Двери не было. От удивления я лёг на идеальную плоскость кровати и кажется не оставил на ней вмятины. На потолке надо мной двери не было также. Комната казалось лёжа меньше, словно сжималась вокруг моего тела. Стало не по себе, страшно стало и я вскочил и начал трясти за ручку окно. Но то не открывалась, кроме тоненькой щели проветривания, из которой ничего не дуло. Я тряс дальше и от своего усердия непонятно как вышел сквозь стену рядом с окном. Теперь я висел у отельного окна с уличной холодной стороны, не опираясь ни на что и не держась за раму. Вместо ужаса падения я чувствовал, как мир вокруг меня сжимается. Как приближается ко мне ряд окон дома напротив и огненная река дорожного трафика снизу, а серое небо сверху. Это продолжалось, наверное, минуту и в результате я стал зажат между серо-металлической стеной отеля и частично окна, которое вдруг тоже оказалось обклеено фольгой и вторым окном здания напротив, конечно же, с фольгой, что я наблюдал только недавно как часть фигуры тетриса. Ноги почти касались яркого потока. Над головой не было ничего, небо было пустым, неинтересным, без ничего и никого. Я стал обёрнут в коробочку из фольги, металлической изнутри и снаружи. Без имени в тетрадке монаха, без дыма конфет и конечно без креста на сопке.
Мне было тесно. Рост, лишние два сантиметра, не дали спокойствия в узком пространстве металлического цвета. Костяная моя нога упиралась в одну стенку, плечо в другую. Вот моя собственная комната из фольги. Весь мой груз, всё бытило уместились в серых застенках. Накрепко позабыв как привело меня в них желание делать великие дела на благо людей, я просто лежал. Мне стало ясно как чувствовали себя все те незнакомые люди за окнами из отражающего материала. Как им хотелось выйти к лодкам, к ресторану, сделать фото. Все они, как и я отныне, лежим маленькой конфеткой с фольгой, в горячем котле, ожидая подъёма дыма. Скованные, законсервированные, оцинкованные.
