Читать книгу: «СРЕДИ ДОБРЫХ ЛЮДЕЙ»

СРЕДИ ДОБРЫХ ЛЮДЕЙ

(дедушкины книжки)

ВКУС ХЛЕБА

Вспоминаю расписанный незамысловатым рисунком сусек, где хранилась заработанная в колхозе на трудодни пшеница. Я любил зарываться в этот приятно щекочущий ворох, где, заигравшись, нередко засыпал. Когда из закром все до зернышка вывозилось на мельницу, в избе еще долго стоял запах солнца.

Хлеб в пору моего детства, в основном, стряпали сами. Я помню, как мать делилась свежевыпечкой с соседкой тетей Валей Кармацкой, а в следующую неделю, чтобы не «гонять» печь, она отстряпывала нам.

Была на краю села и маленькая сельповская пекарня. Небольшой производительности, она выдавала за смену чуть больше сотни булок душистого белого хлеба. Охотников до магазинного продукта было много, и люди с раннего утра собирались у сельмага, ожидая хлебовозку Васи Гуськова. Мы жили неподалеку, и я старался в числе первых занять очередь. Но как бы рано я не приходил, там всегда сидел старик Фоменко, который и летом не расставался с валенками и ватной душегрейкой.

Давали только по одной булке в руки, и я за какие-то двести метров до дома успевал хорошо пощипать золотистую корочку. Мать ворчала, но всякий раз отковерзывала от нее ломоть и тут же аппетитно уплетала.

Непростое деревенское детство мало баловало многих из нас сладостями. Довольствовались пареной морковкой да черемуховой кулагой. А больше таскали куски домашнего хлеба, иногда посыпанного сахаром. Однако сын директора маслозавода, мой одноклассник Вовка Крук выходил на улицу с большим ломтем хлеба, намазанным сливочным маслом и медом. Когда он откусывал кусок от аппетитного бутерброда, зеленая капелька дежурно свисала с его носа. Мы брезговали и никогда не просили его отломить чуток…

Прошло шестьдесят лет. В селе нарушены многие производства, не устояла в этом широкомасштабном разломе и сельская пекарня.

ПРАЗДНИКИ ДЕТСТВА

Первое весеннее пробуждение природы, и наш 5А под руководством школьного трудовика Алексея Павловича делает скворечники. С прилетом скворцов начинается дружное снеготаяние, и мы пропускаем воду, роем канавки, устраиваем запруды и ставим на них маленькие водяные мельницы. В лесу идет сокодвижение, и мы с соломинками припадаем к березовым стволам насладиться соком.

Но вот отменяются занятия, и начинается общешкольный дроворуб. В нашей школе семнадцать прожорливых круглых печек, и дров нужно много. В обязанность каждого ученика входила заготовка дров. И чем старше он был, тем больше нужно было напилить. Старшеклассники объединялись в бригады и заготавливали самостоятельно. Ребятам помладше помогали родители.

Тут и там на огромной деляне пестрит одежда, звенят топоры, шипят пилы вперемежку со смехом. Физрук Василий Евдокимович ходит с «контрольным» колуном и разбивает неподдающиеся чурбаны. Взмахнет полупудовым инструментом пару раз и идет дальше, эффектно поигрывая мускулами. Завхоз Иван Петрович придирчиво обмеривает поленницы. И, если кубометры с «дырками», работу не примет. Чуть поодаль, ловко орудуя топором, валит лес школьный конюх Сергей. За ним не поспевают два других вальщика с двуручной пилой. Тут смекалка нужна, расторопность!

Общий обед – не было видеокамер отснять эту живописную картину! Дымят костерки, печется картошка, жарится на палочках уже пожелтевшее зимнее сало, а на полотенцах разложены пироги, вареные яйца, лук.

Дроворуб, прополки лесопосадок в местном лесничестве, осенняя копка картошки и свеклы, дерганье льна – ни одна кампания не обходилась без помощи школьников. Зарабатывали на школьное оборудование, на инвентарь, на поездки и походы. На карманные расходы тоже перепадало.

К тому же в летние каникулы доводилось работать на совхозном строительстве, в бондарке местного маслозавода или возить копны на сенокосе. Но больше всего нам удавалось заработать на заготовке ивовой коры для дубления кожи. Целыми днями приходилось вязать тяжелые пучки и вывозить на багажнике велосипеда. Эффективных препаратов от насекомых не было, и мы постоянно были искусаны и исчесаны. Я помню, как один знакомый старшеклассник заработал на этом промысле на велосипед. Мне велосипед на целое лето уступил физрук Анатолий Дмитриевич. В то лето школа приобрела два «Урала», и один достался мне.

Летом на нас обрушивалось столько всего, что терялись от восторга и не успевали испытать все, что положено в это прекрасное время года. Игры чередовались с посильным трудом в домашнем хозяйстве и на огороде.

Незабываемые моменты посадки картошки. Взрослые копают лунки по свежевспаханному, а ты бежишь, проваливаясь босыми ногами в прохладный чернозем с ведром косматых клубней, еле поспевая за лопатой. Первые смельчаки уже искупались и хвалятся, придя в клуб на вечерний сеанс.

Середина мая – и скоро каникулы. Но мы почти все лето будем привязаны к огороду: нужно прополоть картофельные всходы, а потом окучить. Это особенно трудоемкий процесс. В летнюю жару, обработав несколько рядков, бежишь к речке. А там, на песчаном берегу, только и разговоров об огородных делах.

Вечером, когда спадает жара, окунувшись в речке который раз, бежишь поливать огуречные грядки. На них еще три листочка, и урожай будет не скоро.

Но сосед дядя Коля от своих гряд уже натянул ниточки с колокольчиками. Спасут ли они урожай от нашествия предприимчивых деревенских мальчишек?! Колокольчики – приспособление безобидное, но был случай, когда один старик набил в доски гвоздиков и простелил их вдоль огуречных грядок. Родители пострадавших пацанов пришли и молча перевернули его огородное хозяйство. Конечно, лазанье по чужим огородам не поощрялось и наказывалось, но и изощренные методы охраны осуждались не меньше.

За подсолнухами тоже охотились. Мы жили возле клуба, и любители полузгать семечки во время сеанса не раз заскакивали на огород и откручивали «шляпы».

Как-то по весне мы с соседом Васькой углубились на велосипедах к дальним полям. В кустах наткнулись на слегка замаскированные мешки с семенами подсолнечника. Был грех: пока мы не перетаскали целый мешок – не успокоились. Недостающего семенного материала хватились, и в школу с расспросами приходил бригадир. Он выспрашивал ребятишек, пугал, что семечки протравлены. Но нас не проведешь. Прежде чем пустить их в дело, мы провели испытание на голубях и воробьях. Воробья точно никакая зараза не берет, а голубь – птица нежная.

Каникулы в разгаре, и давно открыт рыболовный сезон. Но еще в половодье мы с дядей Колей, прочесывая мутную речку вдоль берега, вычерпывали сеткой-наметкой щук, окуней, чебаков и другую зазевавшуюся рыбешку. Вода прошла, отступила от берега, прочистилась, и настало время ужения.

…Петькина бабушка Анна крепко сжимает рукой щиколотку ноги и, словно боясь вспугнуть порхающих над цветущими огурцами бабочек, полушепчет: «Вставайте, рыбаки!»

Понятно, что уже не в первый раз она нас тормошит, как наказывали мы ей с вечера. Но рыбаки допоздна заигрались в картишки, и теперь вылазить из сенных нор не хочется.

Петька, хоть и младше меня, но, проявив «героизм», спрыгивает с сеновала первым. Кусок хлеба, стакан молока на ходу, и вот мы, закинув на плечи удочки, полусонные, натыкаясь друг на друга, бредем вдоль берега. Густой туман садится на плечи и остывает чистой росой. Сапоги скрипят об осоку.

Пока дошли до заветного омута, подсветало, солнце показало красноватую макушку, и мы, окончательно взбодрившиеся, повеселели. Но нас уже опередили – заядлый рыбак Ванька Хабаров сидел между двух воткнутых в берег удилищ. Нам кажется, что он тут с вечера. Вон и костерок полудымится, а на спущенном в воду кукане бултыхается улов.

Ловля рыбы, костры с печеной картошкой, первые грибы-обабки, жаренные на палочках, езда на вершной, шалаши и покосы – все это переходило в последующие возрасты.

Припал к кормушке конь Буланый,

Усердно хрумкая овес.

Ему, трудяге, завтра рано

Везти людей на сенокос.

А мы возьмем побольше хлеба,

Нальем в бидончик молока,

И заскрипит наша телега,

Перегоняя облака.

Нам не понадобятся вожжи:

Наш конь дорогу знает сам.

И днем, и вечером, и позже –

Придет Буланко к шалашам.

Сенокосный стан, где мы обосновались с Сергеем Давыдовым и соорудили шалаш, находился километрах в семи от села. Раза три в неделю я ездил домой на велосипеде. Привозил молоко и свежий хлеб. Бидончик мы ставили в вырытую под кустом смородины ямку, и молоко сохранялось прохладным.

Днем Сергей гонял по обширным лугам конную косилку, а я присматривал за лошадьми и нашим хозяйством.

Однажды, собирая сушняк для вечернего костра, я углубился за границы наших угодий и наткнулся на огромную грибницу. Груздей тут было видимо-невидимо. Чуть прикрытые прелой листвой, они, словно гвозди, торчали один к одному.

Запыхавшись от восторга, я понесся к Сергею. Сначала он не поверил, но, увидев, как горят у меня глаза, заинтересовался. До потемок мы тогда ползали по этой чудо-поляне. Пришлось даже телегу сюда подгонять.

Дня три мать возилась с груздями: чистила, отмачивала, солила в пятнадцативедерной кадке. Картошка в ту осень неплохо уродилась и на столе всегда была в компании с груздями.

Такого грибного урожая больше не встречалось. Через несколько лет мы специально ездили на грибную полянку – хоть бы один попался.

Зима нас воспитывала ничуть не хуже лета. Красочная разница между снежной белизной и летней травой, контрастное разнообразие впечатлений особенно ощутимы.

…Отчима Сергея я давно упрашивал взять меня «по сено», и он, в конце концов, сдался.

…Еще затемно, когда и собаки в своих будках не проснулись, четыре подводы, одна за другой тронулись в путь.

Сначала шли по прилизанной грейдером дороге, а километрах в трех от села свернули к ерику. Я сидел на замыкающей подводе, укутавшись в тулуп, вглядывался в укрытые снегом перелески и фантазировал о волчьей стае, о зайце, убегающем от лисы, о лосе. Начинало светать. На заснеженной целине лошади сбавили темп. Проворной буланой кобыле приходилось торить путь, и ей доставалось больше всех. Местами снег был глубокий, и конские хвосты стелились по нему.

Стожок, укрытый белой покосившейся шапкой, нашли быстро. Дальше за перелеском «разбежалось» еще несколько стожков, но они были не наши. Морозец навис над заснеженным лугом, и все живое попряталось. Но вот пролетела и, просигналив, выдала нас сорока, и это немного оживило безмолвие.

Взобравшись по веревке на верхушку, Сергей «распечатал» стог и кинул хороший навильник вниз. Я по клочку бросил лошадям, и они, переглядываясь, как люди, захрумкали.

Где-то к обеду со стожком управились, разложив и забастриковав все четыре подводы. Когда заскребли «одонки», мыши черными горошинами высыпали на белый снег. Сергей не стал до конца разрушать мышиные зимовья и оставил немного сена. К тому же лоси могут подойти сюда и покормиться.

Наскоро перекусив, засобирались, расставляя наш конный поезд. Мороз крепчал, и потные бока животных покрылись инеем.

С грузом, хоть и по проторенному пути, лошади шли тяжело. Парфеныч жалел их и на больших заносах соскакивал с воза, шел рядом, ободряюще посвистывая. Основная работа была на нем, и я видел, что он тоже устал и запарился.

Когда въехали на окраину села, лошади, почуяв дом, прибавили резвости. Было уже темно, и у нас хватило силы только выпрячь и накормить их. Мать и сестра ждали нас с «праздничным» ужином. За столом Сергей хорошо «обмыл» удачную поездку. Заикаясь, он рассказывал о нашем путешествии, о том, что и я не подкачал. Я уже приладился спать на печке, а он, захмелевший, тыкал вилкой в чашку с груздями, которые отскакивали с писком, словно лягушата.

Больше съездить «по сено» мне не посчастливилось. По весне, когда мать была на ночном дежурстве, отчим, собрав свои нехитрые пожитки, ушел от нас совсем. Мы с сестрой спали и не слышали. В доме еще долго пахло лошадиной сбруей и терпким самосадом, который он сам выращивал в дальнем углу огорода.

Много теплых воспоминаний осталось, связанных с этим человеком. Вот и зимнее сено всегда для нас было кусочком лета.

Я ПОМНЮ…

Школа, где я начинал учиться, стояла в некотором отдалении от остальных учебных корпусов. В простонародье ее называли «зеленая» – по цвету ставней.

Почти четырехметровые потолки и огромные окна старинного здания давали свет и простор. Зимой смеркалось рано, и к концу второй смены в классах зажигались фитили больших керосиновых ламп, висящих вдоль стен. В каждом классе было по шесть-восемь штук. Лампы постоянно заправляли, и стойкий запах керосина держался долго. На нашей заречной улице тоже не было электричества.

Школа в четыре здания,

Которых давно уже нет –

Они в моем детском сознании

Оставили памятный след…

К нашей школе прилегала территория местного промкомбината. Его цеха и мастерские давали работу многим жителям двухтысячного села.

Я хорошо помню эти минипроизводства, которые возглавлял маленького роста, но с большим организаторским чутьем, Илья Михайлович Шелк.

В крахмальном производстве трудилась моя мать, а в швейной мастерской к каждому учебному году нас обмеряли и шили рубахи, брюки и зимние телогрейки, которые были теплыми спутниками большинства сельчан.

Как-то вместе с телогрейкой мать заказала мне к зиме и стеганые ватники. Добротная вещь для катания на санках и для лесорубов, но не для школы. В первые же дни ребята начали подшучивать, подхихикивать и даже подставлять под мой зад перья, испытывая толщину ватников.

Домой я приходил со слезами – мать успокаивала меня, понимая, что негоже отправлять ребенка в такой одежде, но другой не было, а приобрести что-то сносное не хватало средств.

К концу зимы насмешки кончились, и я смирился с необычной одеждой. А однажды они меня здорово выручили…

Играли мы как-то в лапту, и только я замахнулся ударить битой по мячу, как сбоку с рыком бросилась на меня соседская собака. Вцепилась в голень и ну рвать мои ватники. Кусок материи выхватила, а ногу не прокусила.

Дома мать не ругалась, а только выдохнула:

– Завтра в школу не пойдешь, а там что-нибудь придумаем!

Вечером мы с ней нагребли несколько мешков прошлогодней, но еще ядреной картошки, а утром она свезла ее на весовую крахмального цеха. Вырученных денег хватило на заказ в швейную мастерскую. Горбатенькая портниха тетя Нюра Катюшина, у которой я брал для игры пустые тюрячки, постаралась. Эти брюки я бережно относил года два, и только к выпускному мне справили обновку.

С обувкой в детстве мне повезло больше: родной дядя был прекрасный сапожник. К лету он шил мне крепкие кирзовые тапочки, а зимой модельно подшивал валенки.

Николай Ильич еще с военного детства овладел сапожным ремеслом, знал его тонкости и премудрости. В сапожной вместе с ним трудился глухонемой Василий Карпухин. Мастер тоже опытный, но, как говорят сапожники, «без стельки». И в мастерской, и на дому больше доверяли золотым рукам дяди Николая. Когда он, как всякий талант, уходил в загулы, многие люди откладывали свои заказы до полного просветления мастера.

Я часто бывал в пронизанной солнцем и запахом хрома сапожной. Приходили клиенты, приносили заказы и последние новости. Здесь всегда было по-домашнему уютно и весело.

Иногда заказчики задерживались долго, чтобы послушать незамысловатые мелодии слепого Коли-гармониста. Он приезжал в село из соседней деревни. Летом играл у сельмага, а зимой имел удовольствие развлечь приветливых сапожников.

Под мелодию его старенькой «хромки» работалось легко, и дядя в который раз распевно намекал:

Мне не надо пуд гороху…

Коля-гармонист улыбался, слегка раскачиваясь, и пальцы виртуозно бежали по клавишам…

На этой мажорной ноте можно и закончить эти заметки, но был на примыкающей к школе территории еще один рабочий участок – небольшое колбасное производство. В ограде, перед нашими окнами, забивали лошадей и крупный рогатый скот. Более наглядного урока жестокости я не встречал. Конечно, здесь истребляли старых и немощных лошадей и других копытных, но картина была не из приятных.

…Достаю старый сапожный молоток, которым стучал не один десяток лет мой дядя. Он из тех вещей, прикосновение к которым включает память далекого детства:

БАНЬКА ПО-ЧЕРНОМУ

Старый киношник дядя Вася Ткачук вышел на пенсию, и обслуживать киноустановку прислали молодую девчонку. Наш домик был через дорогу от Дома культуры, и она упросила мать пустить ее на квартиру. Освободив место для квартирантки, спать я перебрался на большую, в пол-избы, печь.

Печи в деревнях топили круглый год. Готовили еду себе и скотине, какая в хозяйстве водилась. Холодильников не было, и чугунок с варевом целыми днями упревал в загнетке. Дров уходило много. К тому же мать частенько ставила возле протопленной печки большую оцинкованную ванну, и мы поочередно мылись. Старые люди рассказывали, что и в самой печке некоторые семьи мылись и даже парились. На этот случай зев печи делали несколько шире.

Чуть постарше я стал ходить в баню своего приятеля Петьки. Домик у них был старый и тесный, а вот баня – светлая, просторная и с большим окошком.

После бани я оставался у них ночевать, и мы, наладив от батарейки карманного фонарика освещение, допоздна засиживались на сеновале с картами.

Отсюда был хороший обзор на огород, на дальние мостки через речку, а банное окно и вовсе было под носом. Когда его не занавешивали, мы тихонько повизгивали от любопытства.

Кстати, наша мальчишеская любознательность спасла жизнь Петькиному деду…

Припозднившийся и слегка подвыпивший, надумал он помыться. Разделся – все честь по чести – но, не сделав и двух шагов, рухнул своей неспортивной массой на пол. Падая, он зацепил рукой окно и вдребезги его разнес. На звон стекла мы рванули в баню и увидели шокирующую картину: дед Иван, окровавленный, лежал на полу и тяжело стонал.

Подоспевшие взрослые увезли его в больницу. Рану зашили, и все обошлось. После этого случая пьяным он в баню больше не ходил. Как позднее выяснилось, он не заметил валявшийся кусок мыла и наступил на него. Проделав вдоль бани балетное фуэте, он и грохнулся, распоров вену о стекло.

Так бы и ходили мы с матерью и сестренкой по чужим баням, если бы однажды дядя Миша не привез нам долготье на дрова. Долго лежали березовые хлысты за сараем, пока мы с Петькой ради развлечения и игры не надумали строить баню. Ошкурили «бревна» самостоятельно, а как делать зарубы на них, приглядели у плотников, которые строили новую почту.

Со своим сооружением мы изрядно намучились. Лес был нестроевой, и нам приходилось стесывать кривулины топором и укладывать в сруб. С перерывами на беготню к осени мы подняли строение до высоты наших вытянутых рук. Но, когда настелили горбылины на пол, верх пришлось еще ряда на три подрубать. Выпилить небольшое оконце не составило труда, а с дверным проемом, с косяками, одобряя наше ‘грандиозное” строительство, помог почтовик дядя Коля.

Поначалу мать не верила в нашу затею и ворчала: «Лес изведете, а толку не будет». Но когда мы, словно грибную шляпку, приладили крышу-односкатку, она тоже стала нам оказывать содействие в приобретении необходимых материалов.

Затея так нас увлекла, что мы забыли про кино и про игры, словно строили какую-то невиданную штуковину.

Подходили, интересовались знакомые пацаны: подшучивали, похихикивали. Люди с большака стали примечать наше неказистое сооружение и останавливаться. Завидев мать, председатель совета Наполеон Буйнов то ли с иронией, то ли всерьез заметил: «Новострой-то, Ильинична, надо зарегистрировать!»

Избушка на курьих ножках, как мы ее прозвали, была готова. Но, чтобы сделать ее баней, нужна была печь-каменка. Кирпичи нашли без проблемы, а вот подходящей бочки не было. Но мы были проныры еще те, да к тому же к делу подключили грозу совхозных курятников Ваську. Он и навел на брошенные за территорией ветлечебницы бочки с сильно вонючим содержимым. Но выбора не было, и мы два вечера сливали загустевший ветпродукт на землю. Тут же, в лесочке, мы как следует прожгли бочку, почистили и по темноте укатили домой.

Как потом оказалось, в бочке был ценный креолин для лечения скота. Ветеринар Гаврила Зонов даже не хватился пропажи. А может, он и вовсе был просрочен.

За давностью лет я уже не помню, как испытывалась наша банька по-черному, но она долго служила. В ней, неказистой и тесноватой, мылись друзья, приезжие родственники и, конечно, мы, ее создатели.

Ни нашего дома, ни баньки давно уже нет. Все забурьянено. А почтовский дом, который строили в один год с нашей баней, еще стоит и обслуживает немногочисленных жителей Кротово.

ЭРА ВЕЛОСИПЕДОВ

Лет в десять я начал осваивать велосипед. Это был полутрофейный, собранный из разных запчастей двухколесник соседа-фронтовика. Родные у него были только рама да странный, как коровьи рога, руль, а вместо камер приспособлены поливальные шланги.

Крутить педали этого тяжеленного сооружения десятилетнему мальчишке было непросто. Но, несмотря на это, я целыми днями возился возле него. Приятнее всего было спускаться на этом драндулете с горы. И мы с приятелями сигали с самых больших крутояров.

Исхлестанные ветками ивняка и крапивой, мокрые и уставшие, ненадолго забегали домой перекусить и снова каскадерили. Как поговаривала моя бабушка – день-деньской лындали, забывая про обед и ужин.

Иногда мы довольствовались хлебом, который выносил и щедро раздавал сосед Юрка. Вкуснее, чем стряпала его мать, тетка Мария Боголюбова, мы не знали. Юркины родители были просты и приветливы. Между собой соседи доброжелательно называли эту большую и дружную семью Человеколюбовы. У них был единственный на нашей улице мотоцикл «Иж-49», и дядя Коля охотно катал на нем ребятишек.

Но все же велосипед был для нас самым желанным видом транспорта.

…Колька Саблин был много старше нас, и у него первого появился новенький «ЗИС». Велосипед черной окраски, как правительственная «Волга», и с противоударными ободами, вызывал у нас восхищение. Первое время он жалел велик и не мог на него надышаться. Мы бегали за ним, не рассчитывая прокатиться. Иногда ради забавы он привязывал к багажнику березовую вицу и мчался по дороге, обдавая нас веселой пылью.

Когда наскучивала пустая беготня, мы шли за реку к Чуре – так ласково звали мы Петьку Чуракова, который придумывал к велосипедам люльки, тележки, охотно собирал и комбинировал из старья. Он был мастеровой и горазд на всякие выдумки и рацеи. В школе он учился неважно, но в технике волок, и к нему с задельем обращались даже взрослые.

Колька Саблин никаких колясок не цеплял. Он демонстрировал на своем двухколеснике сверхнагрузку и сверхпроходимость. На багажник, на раму, на руль и даже себе на плечи он усаживал до пяти человек и, по-цирковому балансируя, тяжело крутил педали.

Заводские испытатели навряд ли додумались бы до такого! Собравшиеся с тревогой и волнением наблюдали, выдержит ли велосипед такую пирамиду, не полопаются ли, словно макаронные палочки, спицы.

Со временем велосипед уже потерял свой блеск, и камеры прошли не одну клейку. Теперь уже Колька и нам давал немного покататься.

Когда появились велосипеды в других семьях, внимание к Колькиному побитому «ЗИСу» угасло. Моему другу Петьке Симонову тоже купили велосипед, и он, малорослый парнишка, не доставая до педали, наловчился по-взрослому на нем ездить. Я был старше Петьки, но все еще изгибался под рамой.

Сергей Давыдов, против конюховских правил, тоже приобрел велосипед. Не имея навыков, недели две его объезживал, а освоив, горделиво «рассекал» по улицам.

Как-то, припозднившись, он не заметил в потемках лежащую на дороге корову и наехал на нее. Перепуганная животина вскочила на ноги, испражнившись в сторону незадачливого ездока внушительной «лепешкой». Отряхиваясь, Сергей с грустью смотрел на изогнутое в «восьмерку» переднее колесо.

…Взрослели мы, уходила и мода на велосипеды. Многие пересели на мотоциклы. Маломощные «Козлы», «Ковровцы», «Ижаки» с утра и до потемок тарахтели на сельских улицах. Пересел на «мотор» и Колька Саблин. А умелец Чура переквалифицировался в мотомеханики. В доме его бабушки Кати была целая мастерская, которая ни дня не простаивала. Петька работал не за деньги, а за интерес к технике, и когда включал свой самодельный сварочный аппарат, то по всей улице в домах гасли лампочки, и выключались телевизоры.

…Городские магазины нынче завалены разнообразной велотехникой. Современный дизайн, многозвездочные передачи, никелированные обода и приемлемые цены. Но все это китайский маловыносливый ширпотреб. Куда им до Колькиного «сталинца», до наших старых велосипедов, на которых мы выехали из деревенского детства…

ДЯДЯ ВАНЯ

Его отец в молодости на сельских сходках до тридцати крепких сибирских мужиков из круга выбарывал – больше тягаться с Никифором желающих не было. В потешках перебрасывал через амбар пудовку. Когда ему было уже за шестьдесят, в одиночку ставил на телегу десятипудовую наковальню, и снять ее обратно на землю смельчаков не находилось. Сын Иван выдался в него. Хотя, говорят, отец был проворней.

В последней войне старик участие не принимал: ему с лихвой досталось в империалистическую и гражданскую, да и возраст был далеко не призывной. Зато Иван с первых дней впрягся в солдатскую лямку…

Первый Белорусский фронт, девятая гвардейская дивизия – здесь он начал армейскую биографию на курсах младших офицеров. Солдатскими «академиями» называли их тогда. Но и в годичной «академии» долго поучиться не пришлось – через шесть месяцев с сержантскими нашивками Силина выпустили – и сразу же на фронт…

На Брянщине, у одного из сел, их подразделение бросили в пекло – против немецких танков. Сначала местность прошили вражеские бомбардировщики. Вокруг все горело: земля, воздух, деревья, но пылала, как миленькая, и хваленая фашистская техника. Словно игрушку, ворочал Иван полутонную пушку, подкармливая ее снарядами. Но враг напирал в многократном превосходстве. Расстреляв все до последнего снаряда, вынули из орудий замки и отступили…

Много еще за четыре военных года пришлось Ивану Никифоровичу наступать и отступать на исходные позиции. Таскал вместо лошадок пушки в артиллерии, исползал десятки километров в пехоте, пока не попал в «элиту».

…Полковая разведка – одна из самых трудных и опасных профессий на войне. Подбирали сюда ребят крепких, выносливых, умеющих хорошо владеть не только личным оружием. Иван подходил по всем статьям, и даже фамилия соответствовала содержанию.

В представлении многих, в том числе и участников войны, разведслужба – это веселое романтическое житье, где дополнительный паек и всегда заправленные солдатские фляжки. Но это совсем не так. Разведчики, ушедшие за «языком», – это минеры, которым предстоит не только выловить опасный груз, но и доставить его в полной сохранности.

Трое суток в осенней слякоти бойцы разведгруппы, в числе которых находился и Иван, подбирались к расположению противника. Моросил дождь, когда они по кошачьи бесшумно подкрались к часовому, прохаживающемуся вдоль бруствера. В стремительном рывке Иван Никифорович накинул на противника мешок. В какое-то мгновение немец опешил, но, когда опомнился, легко сбросил с себя здоровяка Силина. Все четверо подоспевших разведчиков навалились на добычу, но он не унимался и, что-то мыча, словно бык, тащил их.

– Силен гад, видать, на минное поле прет – режьте ему пахи, ослабляйте, – приказал старший…

Тяжело достался этот «язык» группе. К тому же, в схватке у Ивана с «мясом» оторвалась от ремня портупея с пистолетом. Пришлось возвращаться и, рискуя жизнью, искать ее.

…Лето 1944 года. Группе разведчиков приказано пройти на нейтральную полосу, выручить экипаж подбитого танка. Начало темнеть, когда восемь тертых многими рискованными походами бойцов вышли на задание. До указанного места добрались быстро. Вот она, недвижимая посреди непаханого поля, родная тридцатичетверка. До танка рукой подать, какие-то метры остались, но что это… Совсем близко предупреждающе прострекотал вражеский автомат: фашисты, видно, тоже послали разведку с целью захватить наших танкистов в плен. Решение старшего пришло быстро: нужно разделиться на две группы и отрезать врага от экипажа танка, пока не пришло подкрепление противника. Перестрелка была короткой – маневр удался. Спасли не только раненых танкистов, но и захватили одного пленного. За эту удачную операцию Ивана Никифоровича и его товарищей представили к высоким наградам.

Их у дяди Вани к концу войны было порядком: домой вернулся с орденами Красной Звезды, Отечественной войны, Красного Знамени, медалью «За отвагу». Человек он был скромный и надевал их редко. Вот и в тот раз, когда историк Александр Степанович Барабанщиков, в числе других фронтовиков, пригласил его в гости на 9 мая, он пришел не при параде.

За разговорами-воспоминаниями, песнями засиделись допоздна. Гости хорошо разогрелись, повеселели, начали шутить, и хозяин после очередного тоста за Победу обратился к Силину:

– Иван Никифорович, удиви гостей, покажи «фирменное»! Не многим доводилось видеть твой номер.

Он согласно кивнул. Хозяйка Мария Степановна предусмотрительно убрала посуду. Люди расступились, а Никифорыч деловито обошел стол и, выбрав точку захвата, присел, упершись грудью в ножку стола и, словно тисками, ухватил столешницу зубами. Его крупное лицо от напряжения заметно побагровело, и казалось, что он вот-вот перекусит кромку стола. Со скрипом, хрустом, покряхтыванием Силин медленно поднялся с этим невообразимым грузом в зубах, словно это был карандаш, а не стол внушительных размеров, изготовленный по старинке. К общему восторгу присутствующих дядя Ваня прошел с ним по комнате и плавно опустил на место. Потрясенные увиденным, гости чуть протрезвели и расходились с оживленным ропотом. Не исключено, что некоторые из них, придя домой, попытались повторить подобное.

На селе знали еще об одном, не менее зрелищном, представлении: дядя Ваня обматывал руку полотенцем, брал большой гвоздь и с силой пробивал половицу.

БАЯКИ

Классе в седьмом меня сильно раскачала на качели красивая и озорная девчонка из параллельного класса, к которой я был неравнодушен. Тогда я чуть не закричал: «Мама!» А она, увидев мои наполненные страхом глаза, еще больше забавлялась, оглашая прибрежную поляну белозубым хохотом. Я вспомнил этот эпизод далекого детства, наблюдая из окна квартиры за работой высотников-маляров, красивших макушку восьмидесятиметровой заводской трубы. Как и пятьдесят с лишним лет назад, я подумал: не быть мне летчиком и не покорять высоты.

В детстве я вроде бы постоянно находился возле лошадей, но боялся скакать на вершной, как это делали мои сверстники. Однажды старый мерин, на которого я все же уселся, заспешил на водопой и понес меня. У кромки берега он остановился, как вкопанный, и я по инерции через его голову скатился прямо в воду, насмешив мальчишек.