Комментарии, 62 отзыва

Рука не поднялась унизить великого историка-беллетриста до 4 звездочек, хотя не скажу, что книга мне так уж понравилась. Скорее из чувства зависти, конечно. Ведь его объяснения одной мысли, растекающиеся на три-четыре страницы, вот уже два столетия читает и хвалит весь мир. А за мою склонность к столь же пламенному красноречию и готовность доносить до людей свою мысль с изяществом отбойного молотка я бывала неоднократно поругана :) Поэтому я пишу дневник, а Гюго писал романы. Если серьезно, то его неистребимый романтизм, гуманизм и оптимизм в столь мрачном романе просто поразили мое воображение. Временами, читая рассуждения Говэна, хотелось втянуть живот и вот прямо сию же секунду стать лучше, достойнее и честнее. Утопия, описываемая в романе "Девяносто третий год", наверное, казалась самому Гюго близкой, но за два столетия мы не приблизились к мечте Говэна ни на йоту. А когда я читала про добычу нефти и использование энергии океана в промышленности, я словила себя на мысли: "Ну конечно, легко говорить сейчас про то, что нужно было сделать в восемнадцатом столетии". И вдруг я вспомнила, когда именно Гюго это написал. И поразилась еще раз. Серьезно? Гм. Человечество, ау. В книге, написанной в 19 веке, и издававшейся в СССР в... минутку... в 1985 году (как минимум!) уже даны ответы на все вопросы вселенной, жизни и всего такого. Так какого черта? И я точно промахнулась со столетием. Чтобы у великих мечтаний были развернуты крылья, жить нужно было в 18ХХ :))

Я думаю, что нет большого смысла писать на такие книги полноценные рецензии. Все и так отлично знают, кто такой Гюго, более-менее представляют его стиль и примерно в курсе, что происходило в Вандее в 1793-м. Так как рецензии я пишу в основном ради того, чтобы сориентировать подписчиков ("вот это пропустить нельзя, а вот на это не вздумайте тратить деньги"), то классические книги обычно оставляю без обзора — с ними и без меня все понятно.

В этот раз я тоже собирался ограничиться одной лишь оценкой, но "Девяносто третий" неожиданно погрузил в размышления, которыми захотелось поделиться. А где же еще это делать, как не на родном LiveLib'е? Например, где еще высказать кощунственную мысль о том, что стиль французского гения спустя полтораста лет выглядит катастрофически устаревшим?

Я вполне серьезно. Если бы текст в стиле "Девяносто третьего" вдруг написал какой-нибудь современный автор, то критики его бы просто распяли. Тут ведь местами настоящее пособие на тему "Как писать нельзя": вот многословность, вот повторы, вот непонятная мотивация героев, здесь неправдоподобный диалог, а здесь автор спойлерит развязку на первой трети романа. И это я еще не вспомнил про легендарную главу, где Гюго зачем-то шесть страниц тупо перечисляет членов Конвента, а также про мегаспорное решение оттянуть кульминацию целой главой с описанием замка Ла-Тург (излишне уточнять, что ни члены Конвента, ни устройство замка дальше читателю не понадобятся — во всяком случае, в таких подробностях).

Конечно, я и близко не собираюсь разводить тут критику и срывание покровов. Во-первых, кто я такой, чтобы критиковать Гюго, во-вторых, нужно понимать, что в XIX веке писали именно так и тогда это шло на ура. Просто подчеркиваю, что с точки зрения современного читателя многое в этом романе смотрится действительно странно, поэтому я могу понять людей, которые лепят ему "двойки".

Однако сам я так не сделал, и вот почему.

Как по мне, книги делятся на две большие категории — те, которыми тебе пытаются что-то объяснить (нон-фикшн) и те, которыми тебя пытаются вывести на эмоцию ("художка"). "Девяносто третий", очевидно, относится ко второй категории и со своей задачей, несмотря на все указанные выше недостатки, вполне себе справляется — даже спустя полтора века. Скажу честно: пресловутый катарсис я испытал, за сюжетом следил не отрываясь, авторской философией истории вполне проникся. При этом современные звезды (те же Франзен, Уоллес, Тартт), у которых с техникой очевидно лучше, на меня такого влияния и близко не оказывают. Даже не знаю, с чем это связано, возможно, с масштабом героев: все-таки следить за борьбой личностей уровня Лантенака, Симурдена и Говэна куда интереснее, чем за очередной жертвой школьного буллинга или, упаси боже, трагедией в духе "этот подлец ее бросил!" (кстати, интересный факт: в "Девяносто третьем" нет вообще ни одной романтической линии).

Техника важна, но без нее обойтись можно, а вот если автору нечего сказать, то никакая техника не спасет. И гениальность Гюго в том и состоит, что он может достучаться до читателя, даже используя откровенно архаичные средства. Поэтому никаких "двоек".

4/5

Пишу отзыв сразу, как только дочитала, эмоций много, если честно, до cлёз. Как же я люблю Гюго! он всегда говорит о самом главном: о том, что есть несовершенного, низкого, темного и позоpного в человечеcкой жизни, и о том прекрасном и благоpодном, к чему должна стpемиться душa, дуx.

«Дeвяносто трeтий гoд» - я думала, это будет пеcнь peволюции, а оказалось, что это прежде всего пеcнь человeчности. Да, здесь очень много было свeдений, сноcок (имeн, дaт, меcт) о том смyтном вoeнном вpeмени, даже слишком много, если ориентиpоваться на читателя, которого это не слишком интересует. Но основной сюжет и мысли, которые зaложены в произведении, производят большое впечатление. Здесь о сильных дуxом мужчинах и женщинах, отдавaвших cвои жизни за новый спpаведливый миp; о гepояx, совеpшавших немыcлимые и нечeловечeские постyпки; о волe, которая не только способна пoдчинять вoлю тыcяч людeй, но и усмиpять в себе миллиoны дeмонов-мыcлей; о матери, которая, пройдёт всю стpану, чтобы найти своих детей; о милоcердии и мeчте, которые, как звeзды, цapят и свеpкают над зaкoном и лoгикой.

Да, читать Гюгo порой не просто, но это того cтоит. Спасибо вeликому писателю за его трyд, за его мыcли и мacтерство, которые пpоизводят такое огpомное впечатлeние на меня вcякий раз, когда я его читаю!

«Чeловек - какое же это нeобъятное полe битвы!»

«Благоpодным должно быть лишь сеpдце!»

Очень противоречивая книга. С одной стороны - поднимаются важные вопросы о месте гуманизма в прогрессе, о человечности как неизменном качестве, которое должно быть несмотря ни на что. С другой - отвратительно-пренебрежительное отношение к тем, кто не на стороне "прогресса" - к бретонским крестьянам.

Стремительно развертываются великие, небывалые события; благодетельные перемены, хлынувшие все разом бурным потоком, оборачиваются угрозой, цивилизация движется вперед гневными рывками, неистовый, неукротимый натиск прогресса несет с собой неслыханные и непонятные улучшения, и на все это с невозмутимой важностью взирает дикарь, странный светлоглазый, длинноволосый человек, вся пища которого -- молоко да каштаны, весь горизонт -- стены его хижины, живая изгородь да межа его поля; он знает наизусть голос каждого колокола на любой колокольне в окрестных приходах, воду он употребляет лишь для питья, не расстается с кожаной курткой, расшитой шелковым узором, словно татуировкой покрывающим всю одежду, как предок его, кельт, покрывал татуировкой все лицо; почитает в своем палаче своего господина; говорит он на мертвом языке, тем самым замуровывая свою мысль в склепе прошлого, и умеет делать лишь одно -- запрячь волов, наточить косу, выполоть ржаное поле, замесить гречневые лепешки; чтит прежде всего свою соху, а потом уж свою бабку; верит и в святую деву Марию и в Белую даму, молитвенно преклоняет колена перед святым алтарем и перед таинственным высоким камнем, торчащим в пустынных ландах; в долине он хлебопашец, на берегу реки -- рыбак, в лесной чаще -- браконьер; он любит своих королей, своих сеньоров, своих попов и своих вшей; он несколько часов подряд может не шелохнувшись простоять на плоском пустынном берегу, угрюмый слушатель моря. И теперь судите сами, способен ли был такой слепец принять благословенный свет?

Интересно, многие ли из "несущих свет" умеют всё это - "запрячь волов, наточить косу, выполоть ржаное поле, замесить гречневые лепешки"? Почему эти умения - малы по сравнению с умением написать пасквиль против короля или стрелять в тех, кто не поддаётся просвещению? И многие ли из "несущих свет" способны понять ту красоту простоты, которая и заставляет человека встать на берегу и часами глядеть на живое, постоянно меняющееся, говорящее на неведомом языке холодное стальное море?..

Родной край и отечество -- в этих двух словах заключена вся сущность вандейской войны; вражда идеи местной с идеей всеобщей. Крестьянин против патриота.

То есть человек, который верует и живёт традиционным укладом - живёт счастливо и хочет лишь чтобы его не трогали - уже не патриот. По сути он обвиняется в том, что не любит собственную страну. А между тем любовь к родной земле, к родному ("мёртвому") языку, к родным лесам, морю и церквям - это и есть любовь к Родине. Потому что любовь к Родине не может быть в отрыве от самой Родины, не может быть любовью к Родине то, из-за чего сама Родина (ради "будущего блага") перекраивается, заливается кровью и содрогается от террора. Скорее, на мой взгляд, любит Родину тот, кто согласен обратиться за помощью к иностранному монарху (раз уж свой убит) с тем, чтобы тот пошёл войной и смёл с лица родной земли очередных "социальных хирургов", чтобы тот защитил уклад, спокойствие и возможность безбоязненно ходить по лесу, пахать землю, ловить рыбу, жениться, рожать детей и умирать. И ходить по воскресеньям на Святую Мессу.

Кстати, по вере с её атрибутикой Гюго бьёт постоянно. И крестное знамение в устах его героев - "дряхлое суеверие", и вандейцы, становящиеся под пулями на молитву описываются как то ли наивные, то ли ненормальные. "Нормальны", очевидно, те, кто (Гюго про это, впрочем, не пишет) взрывает сельские церкви, казнит священников и оскверняет престолы. Ну и те, кто отправляет колонны генерала Тюрро усмирять Вандею путём практически полного её уничтожения. Я не очень понимаю, как Гюго мог устами своих героев рассуждать о каком-то балансе террора и человечности, как у него поворачивался язык рассуждать об отсталости и злокозненности Вандеи и о том, что подавление Вандейского восстания нужно самим вандейцам в первую очередь - в то время, когда он уже должен был знать, что закончилось это всё выжиганием сел и городов и "республиканскими свадьбами" вкупе с "нантскими утоплениями"?.. На мой взгляд такой результат абсолютно, бесконечно и навсегда перевешивает чашу весов именно в сторону сочувствия Вандее, равно как и полностью обесценивает все рассуждения о благой цели...

Очень, очень противоречивая книга. Но читать однозначно надо.

Лантенак. Симурдэн. Говэн В такой последовательности мы знакомимся с главными героями. Сначала - в море - таинственный старик в крестьянском платье и с благородной осанкой, отправляющийся от берегов Англии к берегам Бретани. Потом - в Париже -бывший священник, один из сторонников Революции, строгий и беспощадно последовательный, фанатик от революции. Наконец -в Вандее - благородный рыцарь Революции, бывший аристократ и родственник бретонского князя, одного из предводителей Вандеи (того самого старика, которого мы встретили в начале романа на корабле). Три позиции, две из которых по-разному, но ущербны и бесчеловечны, а третья возвышенно прекрасна и потому обречена на гибель. Надо ли наградить человека за спасение чужих жизней почти ценой собственной, если он сам вначале создал угрозу для этих жизней? Лантенак дает один ответ, а его молодой родственник - противоположный. За кем правда жизни, а за кем моральная победа? Превнося изменения в природу, делает ли человек свою жизнь лучше? Как должна строиться жизнь будущего человечества - по безупречно выверенным законам Евклида или основываясь на примерах возвышенных героев Гомера (всех накормить и уравнять до среднего или всех тянуть вверх до уровня титанов?)? Романтизм в каждой строчке и каждой мысли. К сожалению и в то же время к счастью весьма далекий от действительности. Больше всего меня поразили описания бретонских лесов - с их непроходимыми чащами и подземными убежищами. И огорчила история апокрифического Евангелия - надо ли, чтобы будущее уничтожало своими детскими ручками остатки древней культуры?

Оказывается, я уже читала эту книгу в школе. Читала только один раз и, казалось бы, должна была прочно забыть сюжет, тем более что в романе очень много описаний, посвященных деятелям французской революции. Но Гюго писал необыкновенно красочно, взять хотя бы эпизод с сорвавшейся с креплений пушкой на корабле. Она у него мечется как живая, круша и ломая все на своём пути. Попробуй описать эту картину современный автор, у многих бы это вышло натянуто и неестественно. А у Гюго описание получилось завораживающим, как будто сам находишься на корабле, наблюдаешь за сценой, и волнуешься, как если бы и твоя жизнь зависела от исхода поединка. Также ярко вышла у него и сцена детей, играющих с книгой (помню, в детстве она меня очень беспокоила, ведь дети рвут книгу!, а им никто не делает замечаний), и матери, ищущей своих детей. Хотя несколько стране был её выбор, когда она решила остаться с отрядом во время военных действий, подвергая опасности жизнь детей. Неужели другой альтернативой была только голодная смерть? И, конечно, главная идея книги, может ли революция быть милостиво, уметь прощать, или же в эти смутные времена нужен только карающий меч? Но выживут ли тогда благородные порывы чувств?

Виктор Гюго вошел в число моих любимых зарубежных писателей еще в школьные годы, а этот роман стал одним из первых,правда, после "Отверженных". Гюго подкупил своим фундаментальным подходом к своим произведениям, в частности, в "Девяносто третьем годе" о последних днях французской революции, где сталкиваются два мировоззрения, две системы ценностей, старое и новое. Запоминающие и основные персонажи романа, прописанные автором очень правдоподобно, например, бывший священник Симурден — человек необыкновенной праведности и абсолютной чистоты, ставший одним из самых влиятельных членов Епископата. Хорошо показаны и разногласия между вождями - Робеспьером, Дантоном и Маратом.

Яркое разнообразие человеческих образов, вера в добро и справедливость, народный патриотизм и сила духа. Драматические моменты жизни народа в период грандиозной французской революции. Все это с исторической достоверностью рассказывает нам Виктор Гюго на страницах своего замечательного романа. Люблю исторические романы, поэтому прочитала с удовольствием и большим интересом.

Allons enfants de la Patrie,

Le jour de gloire est arrivé !

Contre nous de la tyrannie

L'étendard sanglant est levé,

Entendez-vous dans les campagnes

Mugir ces féroces soldats ?

А почему бы и нет? - подумал я, выбирая следующую книгу для рецензирования, - пусть будет подряд второй роман Виктора Гюго. И пусть это будет "Девяносто третий год", а " Отверженных" , " Тружеников моря " и " Человека, который смеется ", я оставлю на потом - может, следующий год.

Что это было за время. Только-только переехал в Москву и устроился на работу. Еду в метро, и в ушах звучат строки: "Лес словно вымер. Батальон двигался вперед с удвоенной осмотрительностью. Безлюдье – верный знак опасности. Не видно никого, тем больше оснований остерегаться. Недаром о Содрейском лесе ходила дурная слава". Я в восхищении. Добираюсь до офиса и делаю в Инстраграм пост с портретом Марата и подписываю "Начал читать новую книжку. Я - её персонаж. Кто я? Что это за книга?". Примерно с такого интерактива начался дрейф моей странички в сторону книжной тематики. Зарождался, как громко было сказано Андреем Емелиным, мой литблог.

Книга. Место действия - Бретань 1793 года. Южнее бушует Вандея. Уже казнён Людовик XVI, учреждён Национальный Конвент, но пока жив Марат и властен Дантон. Видимо, уже существует Комитет общественного спасения. В Бретани растут роялистские настроения, поднимают голову пока разрозненные шуаны. На берег Франции высаживается маркиз де Лантенак - грозный соперник, вокруг которого сплочаются контрреволюционные массы. А противостоит ему собственный племянник - Говен.

Казалось бы, "Девяносто третий год" по определению должен быть посвящён Великой французской революции. Но революция Гюго шире, чем смена общественной формации или политического строя. Революция - сила, сродни образу свободы на картине Эжена Делакруа. Живая. Неотвратимая.

В начале романа деятели Французской революции - Марат, Дантон и Робеспьер открывают дискуссию. Обсуждение это пронизает всё повествование, как бы оттеняя его. Практически нигде, до итогового диалога Говена и Семурдена, тема революции впрямую не звучит. Но её присутствие чувствуется на страницах, она витает между строк, усиливает резкость атмосферы романа. Если Марат, Дантон и Робеспьер открывают спор, то завершают его Говен, Семурден и господин Эшафот.

Что же такое революция? Она представлена здесь как неизбежное звено прогресса человечества, непреодолимая сила. Она - рок, неизбежная, закономерная судьба развития общественных процессов, а не человеческой воли. Человек, будь то Робеспьер или, скажем, Кромвель - лишь орудие в руках судьбы. Приписывать революцию человеческой воле все равно, что приписывать прибой силе волн.

Потому люди, свершившие те или иные действия, принявшие правильные или неправильные решения, не заслуживают ни нашего осуждения, ни восхищения. Они - лишь слагаемые полученного результата. То, что должно свершиться, свершится. Что сделано, то сделано. Нельзя отрицать, что Великая французская революция перевернула мир, сделала невозможным возврат к предшествующему порядку.

14 июля скрепил подписью Демулен, 10 августа - Дантон, 2 сентября - Марат, 21 сентября - Грегуар, 21 января - Робеспьер; но Демулен, Дантон, Марат, Грегуар и Робеспьер - писцы Истории. Могущественный сочинитель этих незабываемых строк имеет имя, и имя это Бог.

89-й год поднялся над землей, чтобы утвердить непреложные истины, а отнюдь не за тем, чтобы их отрицать.

Так и тянет вспомнить - "Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить" (Матф.5:17). Революция с одной стороны расчищает дорогу прогрессу, открывает ворота, за которыми - будущее, но с другой - возвращает человеку права, утраченные с появлением господства. Человек, скинувший ярмо, чувствует силу и смотрит в открытые двери, за которыми хранятся возможности, и человек из народа чувствует, что он может сам решать, как он будет строить свою жизнь. Такая стихия - во многом, пробуждает творческие силы, поэтому вслед за революцией пробуждается искусство. Во Франции символом пробудившейся силы творческого духа стал Конвент.

В Конвенте жила воля, которая была волей всех и не была ничьей волей в частности. Этой волей была идея, идея неукротимая и необъятно огромная, которая, как дуновение с небес, проносилась в этом мраке. Мы зовем её Революцией.

Но у любой медали две стороны. Проходит время, и начинают вспыхивать контрреволюционные восстания - Бретань, Вандея, шуаны и федералисты. Революция пытается удержаться, закрепиться, устоять. Возникает террор.

Но почему возникают восстания, если революция - а) неизбежна, б) освобождает человека и в) несёт за собой справедливость и истину? Почему человек отказывается от столь привлекательного угощения, почему не видит счастья, поданного на блюде? Самое первое, что приходит в голову - то, что освобожденный народ попросту не знает, что ему с этой свободой делать, куда её приложить. Простая, понятная жизнь, где всё знакомо, вдруг сменяется необходимостью самому принимать решения, отвечать за них. А к этому многие не готовы. Пусть плохо, но стабильно плохо.

Отца сеньор искалечил, дедушку из-за кюре сослали на галеры, свекра король повесил, а они, дурьи башки, сражаются, устраивают мятежи, готовы дать себя уложить ради своего сеньора, кюре и короля!

Человек оказывается просто не может увидеть, что таится за горизонтом. Чтобы понять величие открывшихся возможностей, нужно иметь определенный уровень культуры, быть орлом, а не курицей. Странно мерить великий и ужасный Конвент мерками близоруких людей. Просто не с чем сравнивать - эталоны прошлого не подходят. Новый мир - по-настоящему новый, неизвестный, а потому страшный. Страх пересиливает восторг.

Вроде бы ответ на поставленный вопрос ясен - человек просто не готов к этому счастью. Не дорос, не избавился ещё от своей рабской психологии.

Но не всё так однозначно. Во многом страх народа - вина самих творцов революции. Словами героев книги, - неожиданно! - Гюго критикует методы Марата и Робеспьера. Террор не может быть оправдан ничем, никакими высокими идеями и принципами. Террор рано или поздно становится позором революции. Зажатый в угол перепуганный зверь опаснее самого грозного хищника - он пытается выжить, защитить себя. Ему некуда деваться - и тогда он идет ва-банк! Террор способствует если не гибели революции, то кровавой её памяти.

Свобода, Равенство, Братство - догматы мира и всеобщей гармонии. Зачем же превращать их в какие-то чудища? Чего мы хотим? Приобщить народы к всемирной республике. Так зачем же отпугивать их? К чему устрашать? Народы, как и птиц, не приманишь пугалом.

Речь в то же время идет о соответствии целей и средств. Если человек борется за мир и ненасилие, он противоречит себе, превращаясь в насильника и террориста. Какая-то кривая рационализация, изуродованная диалектика - оправдание войны ради мира, рабства ради свободы, лжи ради правды. Ради всеобщего блага тысячами сжигали людей в печах, убивали, предавали и насиловали. Так вот, когда всё ради высшей цели, когда цена нового порядка - великая жертва, составленная из людей, когда всё или ничего - это путь к ещё большему закрепощению и обезличиванию.

Не надо творить зла, чтобы творить добро. Низвергают трон не для того, чтобы воздвигнуть на его месте эшафот. Смерть королям, и да живут народы. Снесем короны и пощадим головы. Революция - это согласие, а не ужас.

Судя по всему, революция ещё не завершена. Она вошла в жизнь людей, изменила общество, но не умы. За равенством должна последовать гармония, в которой новое общество обретает свои целостность и завершённость. Революция должна завершить начатое, а не идти на компромиссы ради негодяев, готовых воспользоваться её плодами. Гюго, можно сказать, ставит новые цели. Неочевидная программа завершения революции вложена в слова Говена накануне казни. Я попробовал выделить несколько таких целей.

1. Завершить освобождение человека от угнетения

Человек не должен заниматься каторжным трудом, кем бы он не был. Не нужно больше отверженных, заключенных, рабов. Закон должен исключить тяжелую работу, превращающую людей в скот. Как говорит автор, человек создан не для того, чтобы влачить цепи, а чтобы раскинуть крылья.

2. Равенство для всех

Иными словами, ты требуешь для мужчины и для женщины... - Равенства. - Равенства? Что ты говоришь! Два таких различных существа... - Я сказал «равенство». Я не сказал «тождество».

Всё та же ошибка мышления: принять - не значит одобрить; быть равными - не значит быть одинаковыми. Равенство, по словам Мюррея Букчина , заключается в гармонии непохожего, а не в тождественности всех.

3. Отмена повинностей

Прежде всего, этот пункт касается обязательной воинской повинности и налогов. Чем-то позиция Гюго напоминает мне идеи Л.Н. Толстого. Но Гюго смотрит с другого ракурса. Чтобы исключить рекрутские наборы, обязательное отбывание в солдатах, нужно прекратить войны. Мира, а не войны, настоящего, незыблемого мира. Мысль и для сегодняшней действительности кажется фантастической, чего уж говорить о современниках Гюго! Но кто запретит нам мечтать? То, что вчера казалось невозможным, сегодня обретает форму, что сегодня - сказка, завтра - реальность.

Не нужно помогать беднякам, нужно полностью искоренить нищету. Налоги должны быть упразднены. Вместо них общественные расходы должны оплачиваться из избытка общественных средств. Гюго в 1870 г. жил в Брюсселе и не мог видеть (а может, и мог), как что-то подобное было реализовано в Парижской коммуне.

Но то программа, существующая пока лишь между строк художественного произведения, а на дворе суровая реальность побеждённой Франции. Гюго не надеется увидеть исполнения своих чаяний. Ему не суждено дождаться света, заполняющего собой тьму. Но надежда есть, и заключена она в образе вечной природы, красоты этого мира и в детской непосредственности.

Видно, так надо, чтобы все безобразие человеческих законов выступало во всей своей неприглядной наготе среди вечной красоты мира. Человек крушит и ломает, человек опустошает, человек убивает; а лето - все то же лето, лилия - все та же лилия, звезда - все та же звезда.

Про детей хочется сказать отдельно. Троица ребят - едва ли не центральные персонажи романа, вокруг них вращается сюжет. Если дети олицетворяют будущее, то, в общем, становится ясно, почему старый мир в лице маркиза де Лантенака хочет уничтожить деток: его будущее - реставрация прошлого. Очевидно, и для чего Говен со своими людьми идёт на всё, чтобы спасти ребятишек.

Надежда есть. Поднимите голову, и вы увидите небо. Посмотрите на детей, и вы прозрите будущее.

Как писал Валерий Брюсов: "В романах Гюго иное бесспорно принадлежит искусству "вечному".Изложение постоянно прерывается бесконечными отступлениями, лирическими, историческими, философскими; картины поверхностны и условны; психология действующих лиц разработана не глубоко; запутанная интрига маловероятна, и автор заставляет своих героев совершать подвиги невозможные." Мне не со всеми утверждениями хочется согласиться, но в целом достаточно верно. Но не в этом ли прелесть данного писателя?Не данный ли стиль сделал Виктора одной из самых значимых литературных персон Франции XIX века? Этот роман достаточно сложен,но во мне он вызвал желание еще глубже окунуться в историю событий 1793 года.И это с учетом моей слабой заинтересованности в истории. Это не то произведение,которое вышибает на слезу,хотя и описываемые события достаточно трагичны.Не стоит ждать и счастливого конца,оставляющего легкое чувство и желание перечитать на досуге.Наоборот,в нем,я считаю,сосредоточен и главный трагизм-ведь одного из самых положительных персонажей этой истории ждет невеселый конец, и главное торжество - торжество человеческой души, погибающей за личные убеждения, ни на секунду не сожалеющей о своей добродетели. Перевернув последнюю страницу,мое любопытство не было удовлетворено в вопросе,что же стало с другими героями произведения.Встретит ли Гальмало Лантенака? Что почувствует маркиз после казни своего родственника? Как живут сейчас трое детей многострадальной женщины?Но это, наверное, уже совсем другая история. А сейчас я закрываю очередной том Гюго и ставлю его на полку с другими полюбившимися мне произведениями.