Читать книгу: «Третий»
– Палываныч, осторожно!
Павел Иванович, ослеплённый внезапной тьмою, стоял на последнем пролете мраморной лестницы, между первым и вторым этажом. Единственное окно, через которое мог брезжить свет, было заколочено досками. Во тьме мелькал и охал белый передник.
– Катерина, свечи есть?
– Нету! Ни свечей, ни керосину! Палываныч, руку дайте!
– А у Францевича?
– Была, нету! И раньше среды, говорит, не будет! Всё разобрали! Что ни день, то весь город без свету! Ах, чтоб их… нечистая! – Катерина горячей уверенной рукой вела Павла Ивановича в квартиру. – Вас Елена Дмитриевна дожидаются…
– Спасибо, Катерина! Что стекольщик? Вторую неделю ждём! Как пещерные люди, ей-богу.
– Выясню, Палываныч, миленький! Но Дарья говорит, видела его, чёрта, в воскресенье. Полз на четвереньках по трамвайному пути… На Почтовой! Она со службы шла.
– Пьяный? А, впрочем, что я спрашиваю…
В квартире уже был какой-никакой сумрак: через кресты оконных рам лился свет газовых фонарей одной из центральных улиц города.
Павел Иванович с облегчением освободился от пальто и пыльных туфель. Быстро переоделся в домашние и оглядел себя в зеркале – там на него смотрел бледный стройный красавец с профилем Давида Микеланджело.
В отличие от Давида, одежда на Палываныче была – принятая регламентом, грустного лягушачьего цвета, форма преподавателя гимназии.
Катерина крутанулась по прихожей, накидывая на плечи шерстяную шаль:
– Я к Дарье сбегаю, может у нее свечи есть…
– Катерина, голубушка, вы очень любезны! – Павел Иванович, прокашлявшись и одернув обшлага, направился к своему кабинету, где ждала его Елена Дмитриевна – его любовь и душенька, с которою он строил самые смелые планы совместного будущего.
Она сидела в сумраке, у стола – маленькая фарфоровая статуэтка – тонкая шейка, головка чуть набок, гроздь шёлковых роз в высоко поднятых каштановых волосах… Платье в пол – наглухо, до подбородка, закрывающее изящное тело, и даже милые пальчики скрывали перчатки. Фигурка казалась бы неподвижной, если бы не нервозное топанье ножкой, в такт большим напольным часам, что качали свой большой, как тарелка, маятник в углу кабинета.
Увидев Павла Ивановича она поднялась навстречу.
– Елена Дмитриевна, душа моя, какой же это отдых для глаз моих – видеть вас! – Павел Иванович чмокнул её в пушистый завиток волос возле жемчужной серёжки.
– Павел Иванович, что же это… Как же неспокойно мне! Душа не на месте! – она говорила быстрыми оборванными фразами, гладила его по лицу и плечам, словно о чём-то просила. – Что-то будет… Я чувствую, накроет! Павел Иванович, милый, душа не на месте, беда будет…
Павел Иванович пытался понять весь этот сумбур и, кажется, понял.
– Ну что вы, Елена Дмитриевна, полно вам! Война дело серьезное, не спорю, но так ведь не впервой.
– Вы ещё Наполеона вспомните!
– И вспомню. Ну что же вы так разволновались, душа моя! – Палываныч с усталой нежностью обнял свою Елену, надеясь прекратить этот ненужный диалог.
Но Елена Дмитриевна успокаиваться не собиралась:
– Павел Иванович, вы меня не слышите? Какой Наполеон… Не будет никакой победы, Павел Иванович, для нас с вами – не будет!..
Павел Иванович поправ нормы приличия плюхнулся на строгий неудобный кабинетный диван, предчувствуя бессмысленный спор.
Елена Дмитриевна ходила тревожными петлями, как волчица в клетке:
– Вся жизнь в пропасть катится… Неужели вы не видите?
Она скинула свои перчатки и взяла Павла Ивановича за руки дрожащими холодными пальцами:
– Бежать надо, Паша… Бежать! – она говорила тихо и даже с какой-то злостью. – Лев Иосифович нам паспорта сделает, Стамбул, София… Монреаль… Не важно…
– Перестань… Куда бежать? Ты в своём?.. – Павел Иванович вытер побеждавшие по щекам Елены Дмитриевны слёзы, перейдя на близкое «ты». Он очень старался говорить спокойно. – Паспорта… я вовсе не сомневаюсь в возможностях твоего дяди, но… к чему это всё? Елена Дмитриевна… Элен, ты слишком впечатлительна… Как, впрочем, и все женщины.
– Ну надо же что-то делать! – Елена Дмитриевна крикнула в отчаянии и снова заходила, нервно заламывая руки.
– Народ спасать надо. Братьев наших… Себя спасать. Святой долг. Все под одним Богом ходим… Сегодня Белград, завтра – Петербург… Отечество в опасности. Германия воевать с нами хочет… Ну, что же… Божий промысел… Государь Император слова о защите Земли Русской к народу обратил – не куплеты к водевилю писал, – всё ещё спокойно отвечал Палываныч. Потом он сделал предсмертную паузу и выдал то, что выдавать своей Елене Дмитриевне сейчас вовсе не хотел: – Завтра утром эшелон уходит.
Елена Дмитриевна замерла:
– И?..
– Я отбываю, Елена. Завтра в восемь.
– Что?!
Елена Дмитриевна без сил опустилась на кривоногий венский стул.
– Я уезжаю эшелоном завтра в восемь утра, – повторил Павел Иванович.
– И что ты там будешь делать? Латынь в окопах преподавать?!
– Дурёха… Я, прежде всего, офицер. Что прикажут, то и буду делать.
– Ах, дурно мне от этого! Дурно! – Елена Дмитриевна пошла шаткой походкой к окну, закрыв лицо руками. Вдруг через эти руки послышался смех, от которого Палыванычу стало страшно. После чего Елена Дмитриевна заговорила треснувший голосом: – Жизнь – в пропасть… Я вчера с Соней ходила отрезу купить на платье… На венчание наше с тобой. Вот… Идем мы по Никольскому, а на встречу нам компания. А в руках у них кружки жестяные. Большие такие кружки, денежку они в них собирают… А на что денежку собирают, вы знаете Павел Иванович, а? Молчите? А я вам отвечу. На сапоги для солдат! На сапоги! Чтобы до Белграда босыми не шли…
– Это называется пожертвования, Елена Дмитриевна. Благое дело, во спасение души вашей…
– Вот и я преисполнилась благодати – пожертвовала… Знала бы, что и тебе эти сапоги – дала бы больше.
Елена Дмитриевна упала на диван, накрыв Павла Ивановича своими рыданиями:
– Па-а-ашенька-а-а! Уедем! Уедем сегодня же! Сейчас же!
– Нет. И знайте, Елена Дмитриевна, что я люблю вас.
Палываныч со знанием дела откидывал складки нижних юбок на её платье, расчищая себе путь к чему-то очень важному и так страстно желаемому… Преодолев ворох ненужных кружев, его рука прильнула к тёплому и нервному бедру Елены Дмитриевны, которое сделало подобие попытки отстраниться от этих прикосновений.
– Элен, представьте… А если это в последний раз? А если я умру в героическом бою и больше никогда не коснусь вас… Страшно это, Элен… Что мы может сделать зная, что, возможно, это последняя ночь, когда мы вместе? Давайте любить друга, Элен, и запомним эту ночь… Я хочу её запомнить, чтобы вспоминать потом, глядя в глаза смерти.
Неожиданно вернувшееся электричество прервало начавшийся было интересный момент и смутило обоих. Елена Дмитриевна села, быстро поправляя юбку и прикрывая свой припухший от слёз нос, а Павел Иванович муркал что-то напоминающее извинения и держал её за руку:
– Не уходи…
В размытых тоской и тревогой глазах Елены Дмитриевны был какой-то странный блеск, безрадостный и тяжёлый, но такой страждущий, что Палываныч понял: никуда она не уйдёт. Забыв про свой нос, она наклонилась к нему близко-близко, так что он мог бы поцеловать ресницы, обрамляющие её глаза цвета горчичного мёда, и тихо сказала:
– Я выключу свет.
Проходя мимо стола, она взяла с него субботние «Русские Ведомости», сего сентября 1914 года, сообщавшие, кроме прочего, в третьем столбце слева обстановку на фронте под неброским словом «война», и швырнула их в черную пасть спящего пока ещё камина.
***
На вокзале была траурная суета. Воинский поезд поглощал своим телом солдат, чтобы увезти их туда, откуда, быть может, они никогда не вернутся. Елена Дмитриевна стояла, уткнувшись в Палываныча, растягивая минуты расставания. Кто-то крикнул рядом:
– Степаныч, ну как? Тихо?
Некий Степаныч отозвался издалека:
– Порядок! Намедни бабы на рельсы бросались! А сегодня спокойно, слава тебе, Господи…
Кто-то плакал, кто-то выл, мелькали эполеты и знаки отличия на форме, мелькали суровые, потерянные лица, мелькали глаза – пустые и страшные, смелые и пылкие, с огнём, и совсем потухшие…
– Куда теперь? – спросила Елена Дмитриевна.
– На север, на Москву… Больше не могу сказать. Военная тайна, – ответил Павел Иванович, пытаясь улыбнуться. – Я напишу при первой же возможности. Элен… Я помню о вас всегда, что бы ни случилось, вы в моём сердце… А сейчас, уходите, пожалуйста, я прошу вас.
– Да-да… Я понимаю.
Елена Дмитриевна отлепилась от серой шинели – не глядя поцеловала Павла Ивановича и ушла в толпу, быстро и не оглядываясь.
…На неизменно небезлюдной привокзальной площади терзали кусок кренделя сизые голуби, цокали подковами рыжие дончаки под лихими казаками, охраняющими городской покой, цвели на клумбах астры, и щурились на раннее солнышко местные коты. На часах вокзальной башни было без четверти восемь. Елена Дмитриевна присела на горбатую скамью и стала наблюдать, как медленно исчезает эта четверть, а вместе с ней исчезают все её мечты и надежды… Она даже не заметила подсевшего к ней незнакомца, пока тот не заговорил:
– Бон жур, сударыня! Какое чистое утро, не правда ли? Прямо стихи писать хочется! Жаль, что я не умею!
Незнакомец имел вид вполне приличный, но омрачающийся необходимостью дышать рядом с ним: от него несло невыносимым смрадом – какой-то болотной сыростью, подвальной плесенью и ещё не пойми чем. Голос его был сипловатый и отдавал фальцетом, как у простуженной старухи.
– А небо-то, небо! Бирюза! – продолжал незнакомец. – Я вижу, вы сударыня, огорчены чем-то?
Елене Дмитриевне не хотелось ничего отвечать незнакомцу, но промолчать всё же не получилось;
– Да. И позвольте мне оставить в тайне причину этого.
– Что вы! Что вы! Извольте не беспокоиться! Но, сударыня, такой день невозможно просто тратить на огорчения! А знаете что… У меня кое-что есть для вас!
– М-м-м… Мигрень?
– Ха-ха! Нет, ну что вы! Я могу исполнить одно ваше желание! Да! Почему не три? Ну, мы же не в сказке всё-таки! Вы удивлены, Елена Дмитриевна?
Елена Дмитриевна, стараясь глубоко не дышать, всматривалась в его лицо:
– Мы знакомы? Что-то не припоминаю.
Незнакомец улыбался.
– Маловероятно, сударыня. Но так что же? Чего же вы хотите? Желайте!
Почему-то под натиском этой жизнерадостности и вони Елена Дмитриевна даже не думала уйти от странного гражданина и приняла его слова с непредсказуемым спокойствием.
– Вы волшебник?
– Называйте, как угодно. Ну так чего же вы хотите? – он достал из жилетки грязную колоду карт и принялся её тасовать. – Любое желание! Скажите!
Елена Дмитриевна, словно в каком-то бреду смотрела на часы, где неумолимо таяла эта проклятая четверть, а это значит, что совсем скоро тронется эшелон, и с ним умчится в безнадежность любимый ею Пашенька.
– Я не хочу, чтобы он уезжал. Я хочу, чтобы он остался… Я хочу, чтобы он остался! Со мной!
Незнакомец растянул масляную улыбку:
– Прекрасно! Ваше желание будет исполнено. Но есть небольшой нюанс. Будущее многовариантно… Я бы даже сказал, что бесконечновариантно! И среди всех этих вариантов будут и те, которые непременно приведут к исполнению вашего желания! Допустим, что их будет три, – незнакомец выложил веером карты на красный атласный платок. – Выберите из них три! Не спешите, прекрасная Елена, не спешите! Выбрали? Вот и отлично. Это ваши варианты событий… И вы, сударыня, уменьшите мне работу, если выберите теперь из этих трёх вариантов один! Ну же, выбирайте! Первый? Второй? Третий?
– Третий.
– Слева? Справа? Извольте указать вашим пальчиком! Этот? Ах, прекрасно! Ну, стало быть, третий! Вуаля! Позвольте, я переверну карту… Валет червовый! А, впрочем, не обращайте внимания на масти, это всего лишь картинки… Вы сделали свой выбор, Елена Дмитриевна, не желаете ли взглянуть?
Незнакомец протянул карту, которую Елена Дмитриевна взять в руки не решилась, но от увиденного у неё тот час сжалось сердце. На карте каким-то образом оказался портрет Павла Ивановича в офицерском мундире. Глаза его при этом были почему-то закрыты.
Внезапный свист заставил Елену Дмитриевну вздрогнуть и оглянуться – через площадь пролетела стая воронья, а за ней толпа мальчишек.
Один из них притормозил напротив Елены Дмитриевны, а потом подбежал к ней, размахивая фуражкой.
– Ленка! Слушай, что расскажу!
Странный незнакомец при этом куда-то исчез.
Елена Дмитриевна, сперва оторопев, словно очнулась от наваждения, удивлённо осмотрелась, а после сердито ответила:
– Николай! Ты откуда здесь?
– Я с вокзала!
– С какого вокзала! Ты опять с этой голытьбой знаешься? Нашел себе друзей! Вот маменька узнает…
– Ленка, погоди! Слушай… На вокзале сейчас стрельба была! Арестанта беглого ловили! Он, как заяц, туда-сюда, они за ним… Он обрез из-за пазухи… а тот – с револьвера… бах!
– Кто?!
– Городовой! А ему хоть бы что! Кровищи… жуть! А он женщину какую-то к себе, и – шмалять! А тут офицер на него… А городовой снова – бах! А тот с обреза… И – замертво!
– Колька, не тарахти, я ничего не пойму! Убили? Кого?
Николай, чумазый и мокрый, сел на лавку, обмахиваясь фуражкой:
– Я же рассказываю! Обоих! Арестанта убили! И офицер… тоже… – он смотрел на сестру большими голубыми глазами как-то совсем не по-детски.
– Офицер?
– Павел Иванович твой под пулю попал! Я его узнал! А потом нас выгнали оттуда… Так что больше ничего не знаю.
На башне пробили часы. Где-то за ними неизбежно и тягостно двинулся по рельсам состав.
И ничего не изменилось: всё так же клевали крендель сизые голуби, щурились коты и рисовали по брусчатке рыжие дончаки. Вот только Павла Ивановича теперь больше нет. Совсем нет. Навсегда.
Николай обнял сестру:
– Как ты дрожишь! Пойдем домой! У меня двугривенный есть на извозчика… Не плачь… Не плачь так! Эх, ты ж… чёрт… Ленка, Ленка…
***
…И плакал туманами сентябрь, поминая ушедших, и улыбался студёной росою, приветствуя живых, и взрывался тучами октябрь, и выл злой февраль. И под стук материнского сердца создавалось что-то непостижимое, сложное как само мироздание, но такое хрупкое… И был июнь одна тысяча девятьсот пятнадцатого года от рождества Христова. И была война – и сеяла она, и пожинала смерть. Но была и жизнь – она напомнила о себе, новой, прорезав вдруг больничную тишину звонким криком.
Молодая женщина лежала на замаранной кровью простыне, в забытьи, выбитая болью и напряжением, а вокруг неё суетились, безликие белым, деловые люди:
– Красавица, сын у вас! Во! Ишь, как кричит! Хозяин! Как назовёте?
– Павел… Павел Павлович, – ответила из забытья Елена Дмитриевна весёлому акушеру с жуткими красными руками.
– Пал Палыч, значит? Ну, добро… Отдыхайте пока, вам его принесут. Ваш Пал Палыч нам всё родильное разбудит, кавалерист… Ноги кривые, только шашки не хватает!.. Ха-ха! Ну, всё, отдыхайте, Елена Дмитриевна, Бог управит…
________
2024
