Читать книгу: «На крыльях миражей»

Случайная встреча

Весна колдует, кружит и пьянит,

Я не могу сиренью надышаться.

У тополя такой счастливый вид.

Весна, скажи, а мне к кому прижаться?

Татьяна Кушнарёва

Вячеслав Иванович Ершов, холостяк с солидным стажем, поёживаясь от утренней свежести, стоял на автобусной остановке. Транспорт подкатывал часто, отправляясь, рейс за рейсом, очередь двигалась быстро, но желающих уехать не убавлялось.

Столпотворение на конечной остановке было обычным явлением. Негодования или тревоги такое положение дел ни у кого не вызывало. Люди общались благожелательно, уступали в мелочах, улыбались, обменивались короткими вежливыми репликами, последними новостями.

Процесс посадки шёл подавно заведённому распорядку. Большинство людей были знакомы, виделись ежедневно, поэтому не испытывали в общении неловкости.

Час ранний, настроение замечательное. Волглый, насыщенный влагой и запахами утренней весенней свежести воздух с возбуждающими горьковатыми ароматами молодой берёзовой листвы и пьянящим духом зацветающей черёмухи действовал отрезвляюще,  но отвлекал от предстоящих минут езды в переполненном салоне.

Вчера Вячеславу удалось закончить работу раньше обычного, выполнял выездной заказ на ремонт холодильника, справился быстро, удалось замечательно выспаться.

Впереди стояла невысокая женщина с по-настоящему шикарными каштановыми волосами, на которые невозможно было не обратить внимание. Они были одновременно воздушные и волнистые, блестели чистотой и удивляли естественной яркостью тона.

В руке женщина держала раскрытую книгу. Вячеслав заглянул через её плечо, пытаясь прочесть несколько строк, чтобы узнать, о чём она думает.

Он не представлял, зачем это нужно, подглядывал машинально, особенно не задумываясь. Видимо слишком сильно увлекся процессом, не заметил, как приблизился на такое расстояние, когда легко различимы тепло постороннего тела, звук дыхания, запах.

Женщина слегка вздрогнула, не спеша оглянулась, увидела его растерянную физиономию, но не отпрянула и не рассердилась, напротив, улыбнулась. Мило, загадочно, словно задала немой вопрос о цели такого неожиданного контакта.

В её движениях не было жеманности, флирта, лишь игривое очарование женственности.

Вячеслав смутился, неловко пытаясь сделать вид, что ничего собственно не хотел, задел  случайно, выразительно изобразил всем телом жест наивного неведения, даже недоумения.

Женщина положила в книгу закладку, уверенно, но не спеша повернулась к Вячеславу вполоборота и показала обложку, на которой была изображена девушка в строгом платье и юноша, держащий её руку, стоя на одном колене.

– Про любовь книжка. Пока не дочитаю, ни за что не дам. Девушкам обязательно нужно читать про романтические чувства и думать о любви, иначе они превращаются в высокомерных зазнаек, лицемерных скромниц, или старых дев. Не верьте, что человек может прожить без возвышенных чувств, привязанности и нежности.

Помните, у Макаревича: Бывают дни, когда опустишь руки, и нет ни слов, ни музыки, ни сил. В такие дни я был с собой в разлуке и никого помочь мне не просил. И я хотел идти куда попало, закрыть свой дом и не найти ключа. Но верил я – не всё ещё пропало, пока не меркнет свет, пока горит свеча.

– Извините, девушка, ради бога. Я не хотел вас потревожить. Случайно так вышло. Иногда сам не понимаю, что делаю.

– Ошибаетесь, уважаемый. Ничего по-настоящему случайного никогда не происходит, поверьте. Цепь событий в значительной мере предопределена и подготовлена неравнодушным к нашим судьбам мирозданием. Нет-нет, я не религиозна. И мистика здесь не причём. Мысли. Наши действия, так или иначе, начинаются с череды размышлений. Можно я угадаю, что заставило вас попытаться прочесть кусочек текста из этой романтической саги?

– Чего же здесь таинственного? Всё банально и просто: обыкновенное любопытство. Мы все, хоть и не признаёмся в этом никогда, любители подглядывать.

– Не думаю, что всё так просто, хотя без любопытства тоже не обошлось. Сначала вы обратили внимание на мой силуэт и сказали себе – вот с ней я бы познакомился. Если скажете, что ничего подобного не было, я вам не поверю. У меня довольно привлекательная фигура, правда?

– Позвольте, в этой очереди достаточно молодых и стройных. Это совсем не повод так думать.

– Ещё какой повод. Дальше – моя причёска. Я только что вымыла голову. Пушистые волосы, яркий цвет, соблазнительный запах. Не отнекивайтесь. Вы холостяк, это видно невооружённым взглядом. Вас вообще привлекают женские силуэты, только вы боитесь знакомиться. Или опасаетесь. Впрочем, это одно и то же. Разница лишь в том, чем именно вы были напуганы.

– Наговорите тоже. С какой стати мне кого-то бояться? Не в тайге живём.

– Неважно. Мы же с вами не об этом беседуем. Мало ли какие причины у мужчины избегать женского общества. У меня привычка с девятого класса, мама научила: одежда на женщине бывает видимая и незримо ощутимая.

Чтобы придать толику шарма и таинственности, нужно одеть себя в капельку духов. Не в запах как таковой, в вибрацию романтического предчувствия, в еле уловимый акцент необычного, в нотку загадочного природного ритма.

Ощущение уникальности события должно промелькнуть, почудиться, слегка пощекотать обоняние и воображение, вызвать подсознательный интерес, но не раскрыться, а напротив, спрятаться.

Правда, интересно? Моя мама такая нестандартная, непохожая на всех. У неё всегда были поклонники, много поклонников. Увы, это не стало панацеей, чтобы вдыхать флюиды счастья всю жизнь. Она давно уже живёт одна. Мой папа взял и спрятался за женщину, не обременённую даром поэтической фантазии, зато умеющую не задавать неудобных вопросов и подчиняться беспрекословно.

– С вами ужасно приятно разговаривать, но уже подошёл автобус, пора ехать. Мне нельзя опаздывать.

– Я тоже не люблю, чтобы меня ждали. Мы ещё встретимся. Вот увидите. Запомните, меня зовут Селена. Мама всегда говорила, что я похожа на солнышко. Вам так не показалось? А вы, вы скажете своё имя?

– Вячеслав. Вячеслав Иванович.

– Чудесно. Я всегда теперь буду ездить на этом рейсе. До завтра. Вы очень интересный мужчина. Я вас сразу приметила. У меня теперь целый день будет замечательное настроение. Жизнь стала непредсказуемо изменчивая, предельно скоростная. Все куда-то торопятся. А вы меня тоже заметили, даже в такой толчее уделили драгоценное внимание и время. Буду вас ждать, Вячеслав Иванович. С нетерпением ждать.

Мужчина смутился, даже покраснел, отчего ему стало неуютно и немного тревожно. Он отвык общаться с кем-либо, кроме клиентов, с которыми было привычно, легко и просто. Вопрос – ответ. Выполнил задание, получил расчёт, попрощался и ушёл. Нет нужды вникать в тонкости их внутреннего мира, в специфику образа мыслей, в толкование явлений.

У него давно сложилась собственная цельная концепция бытия, в которой нет места для разночтений. Есть он, Вячеслав, а всё что кроме… легко уладить с помощью болта, отвёртки, паяльника.

Ему хорошо и уютно внутри собственной квартиры и своего я, где каждая мелочь подогнана под характер и образ жизни, подчинена единой цели – сделать существование уютным, необременительным, и до крайности простым.

Он содержал холостяцкое гнёздышко в чистоте и порядке, замечательно готовил, старался при этом не изводить себя хозяйственными делами чрезмерно. Время ему нужно было для творчества. Вячеслава увлекала фотография, ещё он любил писать.

Одно увлечение плавно перетекало в другое, дополняло его, давало вдохновение и желание жить.

Большинство его рассказов было навеяно поисками красивых кадров, которые получались интересными, потому, что идеи происходили из писательских фантазий. И наоборот.

Вячеслав был однажды женат. Совсем недолго. О том периоде неудавшихся отношений в памяти отложились лишь щемящая боль, ощущение унижения и беспомощности.

Селена невольно напомнила о тех безрадостных днях, заставила вновь их переживать, чего делать решительно не хотелось.

Внешне эта женщина была похожа на Алину, совсем неуловимо, в незначительных деталях. Может, ему так только казалось, потому, что с тех пор все женщины выглядели для него на одно лицо, различаясь лишь ростом, габаритами, цветом волос и отношением к мужчинам.

У жены были волшебной красоты каштановые волосы. Когда они познакомились, её выделяла из прочих девушек коса до самого пояса толщиной с запястье женской руки.

Вячеслав любил снимать портреты возлюбленной на плёночную камеру, а ведь у него была замечательная цифровая зеркалка. Он всегда делая акцент на лучистом изумрудного цвета взгляде, на изумительной пропорции черт лица, и косе, этой выразительной детали, делающей её особенно притягательной, похожей на древнерусских красавиц.

Роман их развивался довольно стремительно. Очарован Алиной Вячеслав был, надо же, в это же самое время года, в начале мая.

Точно. Цвела черёмуха, после пары недель щедрого солнца вдруг наступили холода. Девушка сидела на старом пне в лесочке за домами, и плакала.

Причина горя была совсем прозаическая. Гуляла одна по лесу по причине непонятной меланхолии, увидела красивый цветок, впрочем, в это время года все цветы кажутся изумительными, побежала сорвать, провалилась в болотину, где утопила новую, только что купленную на накопленные с трудом деньги туфельку. Попыталась идти босиком, что оказалось болезненным. Алина до крови проколола пятку, сидела и горько плакала. Когда увидела Вячеслава, и вовсе зарыдала.

Юноша не был поклонником случайных встреч. Если бы точно знал, что девушка его не заметила, мог бы тихонько прошмыгнуть мимо. Но вышло иначе, пришлось откликаться на несчастье, делать вид, как сильно тронуло его горе-злосчастье.

У него не было опыта общения с девочками. Совсем. Будучи типичным интровертом, Вячеслав был замкнут от природы. Пришлось пересилить характер, выступить в роли спасителя, что было совсем ему не свойственно.

Юноша мог проникнуться чужой болью, сопереживать, сочувствовать, но вступать в отношения не любил, и не мог, на это ему не хватало сил и энергии. Тем более что в роли страдалицы выступала симпатичная девушка, а это вовсе невыносимая тяжесть. Вдруг ей взбредёт в голову знакомиться, или того хуже – делать вид, что влюбилась.

Как бы там ни было, пришлось выслушивать совсем неинтересную историю её безутешной печали.

У Алины к тому же зуб на зуб не попадал от холода. Она невероятно продрогла. Губы у девочки были синие, кожа бледная, а глаза бесцветные и водянистые от слёз.

Конечно, он отдал ей свою куртку.

Это не спасло, ведь до дома не близко. Пришлось надеть на неё свои ботинки, размером вполовину больше девичьей ноги, самому пытаться идти по сучкам и шишкам в носках.

Чтобы помочь согреться, Вячеслав заставил её приседать, пока на лбу девушки не выступила испарина.

Поняв, что спасена, Алина начала заразительно смеяться, глупо, совсем без повода, но добродушно и жизнерадостно.

Голос у девушки оказался звонким, чистым, глаза выразительно зелёными, заразительно-привлекательными.

Такой замечательный кадр юноша-фотограф пропустить не мог. А она с удовольствием позировала.

Так, так и ещё вот так.

В тот день он нащёлкал несколько сотен кадров. Её настроение и живость, плюс коса, плюс зелёные глаза, плюс ботинки. Портреты вышли просто шикарными.

Дальше и того интереснее: она шла и падала через шаг, заплетаясь в его огромной обуви, застывала в нелепых позах, смешно комментировала нелепость ситуации, потешалась сама над собой, и требовала делать снимок за снимком, находя это занятие весьма забавным.

Вячеслав с удовольствием, даже с видимым наслаждением поддержал игру. С Алиной было изумительно легко и невероятно весело.

Когда ребята устали, а до дома ещё было далеко, пришлось опять меняться обувью. Дальше Вячеслав тащил Алину на закорках. Она, забавляясь, ворошила пальцами его шевелюру, дула на шею и уши, закрывала его глаза мягкими нежными ладошками, хохотала, как ненормальная. Парня это отчего-то нисколько не раздражало.

Напротив, юноша изображал из себя необъезженного коня, потешно скакал.

Устав, они присаживались несколько раз на скамейки. Алина нежно брала его за руку, водила пальчиком по ладони, чего-то увлечённо рассказывала.

Вячеславу было совсем неважно, чего именно девушка говорила. Хотелось слушать и слушать этот мелодичный голосок, щекочущий чего-то внутри, отчего становилось приятно, словно от вибраций, издаваемых довольным котёнком.

Девушка к тому времени согрелась, уже никуда не спешила. Вячеслав растирал ладонями её холодные ступни, дрожа от каждого прикосновения.

Алина смотрела изумрудной зеленью глаз, а ему казалось, что чего-то большое и важное перетекает из них, делая его счастливым.

Юноша не предполагал, что такое бывает.

Потом были застенчивые, трепетные прогулки и свидания, робкие поцелуи, несмелые объятия, тысячи удачных фотографий.

Алина любила и умела позировать, двигалась грациозно, гибко, Запросто находила вызывающие,  жеманные, томные, настороженные, смешные и пикантные позы, легко изменяя выражение лица и характер портрета.

Такого вдохновения от фотографии никогда прежде Вячеслав не испытывал. Всё, чем они занимались вдвоём, вызывало восторги и ликование. Девочка восхищала каждым движением, фразой, жестом.

Прощаясь, влюблённые, конечно, это была уже не дружба, обещали, что любить будут вечно и бесконечно. Как же им было замечательно и вкусно общаться.

Неиссякаемый поток нерастраченной нежности омывал их тела и души, дарил неописуемое блаженство, в котором они купались, поглощая в изобилии новое, неизведанное, и радовались этому, как дети.

К следующей весне они поженились, всё ещё продолжая планировать в восходящих потоках восторгов.

Родители Вячеслава переселили бабушку к себе, им отдали однокомнатную квартиру.

Неожиданно Алина поняла, что тех качеств, которыми обладает Вячеслав, для настоящего счастья совсем недостаточно. Он талантлив, но никогда не станет богатым; силён и привлекателен, но недостаточно амбициозен; сексуален, но неагрессивен, не наделён особой эротической выносливостью и фантазией.

Алина хотела всё и сразу. Молодость заканчивается быстро. Красота – дорогостоящий, но быстро портящийся товар. Упустишь момент, расслабишься, разомлеешь от любви, а птицу счастья вместо тебя поймает кто-то другой.

Она оказалась талантливой, выдающейся самкой, способной любить дерзко и смело, нежно и страстно, изобретательно и безрассудно, истекая мёдом сладострастия, но лишь в условиях беспредельной свободы, когда никто никому ничего не должен.

Ограничения и правила моментально делали девушку несчастной. Детей она тоже до поры не хотела, не время.

Зелёные глаза её, ещё недавно излучающие свет любви, день ото дня тускнели, настроение и характер портились. Вместо нежности Алина дарила претензии и требования, то и дело устраивала разбирательства, скандалила, переходя на личности.

Однажды пришла с работы чрезмерно возбуждённая, безгранично радостная, объятая бурным нескрываемым восторгом, но без любимой Вячеславом косы, с совсем короткой причёской. Внутри у него что-то ёкнуло и с хрустом надломилось. Ответить, почему такое случилось, жена отказалась наотрез. Вместо объяснения она устроила безобразную истерику.

Вячеслав никак не мог понять, зачем и почему она это сделала. Коса, можно сказать её основное достоинство, привлекательность и гордость – неизменный символ их любви, источник его творческого вдохновения.

Он не просто горевал – плакал, словно прощаясь с чем-то самым дорогим и  важным. Конечно, у всего есть причина. Обоснуй, поделись сокровенными мыслями. Любимый всегда сумеет понять, если происходит искренний диалог.

Вячеслав сам не понимал, почему смену причёски воспринял как объявление войны. Ему казалось, что даже измена была бы не столь жестоким шагом, как разрушение привычного образа, в который собственно он и был влюблён.

Фактически он видел теперь другую, в чём-то даже чужую женщину. Это шокировало, показалось непристойным, обидным, нелепым действием.

С того дня им не было больше сделано ни одной фотографии жены. Архив отпечатков и плёнок перекочевал в чемодан, закрытый на ключ. Алина приходила с работы с каждым днём позже, иногда вовсе не ночевала дома, но никогда не оправдывалась, отстаивая право налево гордым независимым видом.

Они больше не обнимались, не обменивались поцелуями.

Внешне, со стороны, можно было не заметить перемен. Вячеслав, как повелось с первого семейного дня, стирал, убирал, готовил, покупал продукты, менял почти ежедневно цветы в вазе с подсветкой на тумбочке у её кровати. Вечером красиво сервировал приготовленные блюда, зажигал свечи и ждал. Иногда засыпал за столом, так и не дождавшись.

Алина приходила и ложилась под отдельное одеяло. Так же тихо уходила утром, если Вячеслав не задавал вопросов. В противном случае энергично и нагло выплёскивала скверные эмоции, разговаривала отрывисто, со злобой, на повышенных тонах, оскорбляя и унижая с видимым удовольствием. На контакт и примирение идти не хотела, считала это не обязательным, выходящим за рамки её достоинства.

Ему ни о чём так не мечталось, как о возврате прежней зеленоглазой Алины с ангельским звонким голоском и заливистым смехом. Не придумал же он ту чудесную девочку?

В один из вечеров Вячеслав случайно увидел, как жена целуется с высоким мужчиной у входа в ресторан. Удивительно, это вопиющее лицемерие, вызывающий цинизм публичной измены, его совсем не шокировал.

Алина сделала вид, что не заметила мужа. Она была возбуждена, эксцентрична и радостна.

Искренне ликующее настроение жены отдалось лишь горечью и сожалением. Впрочем, это было уже не важно. Прошлого не вернуть. Значит, нужно хотя бы разойтись по-человечески.

Разговор с Алиной вылился в грандиозный скандал. Диалога не получилось. Был гневный  обличительный монолог, вся суть которого свелась к одному: он не мужик – так, слизняк. Даже вспомнить не о чем. Вот Артур, Мишка, особенно Адам – те настоящие мачо. У них и деньги, и настойчивость, и звериная потенция.

– Что, скажи, что умеешь ты, фоточки стряпать? Без денег – мужик бездельник. И вообще, с тобой скучно.

– Я зарабатываю больше, чем многие наши знакомые. Ремонт бытовой техники всегда в цене. Фотография – это хобби, занятие для души. Странно, что оно тебя раздражает. Ведь снимал я по большей части тебя.

– Сдалось мне твоё хобби, если от него не растёт хобот, не плодятся деньги? Женщина должна в постели чувствовать себя самкой, а на людях – королевой.

– Мне всегда казалось, что самое главное – любить, быть любимой. Не верю, что ты на самом деле такая, какой пытаешься сейчас казаться. Прежде я знал другую Алину.

– Мне не очень интересно, что ты думаешь. Чем тебе думать, ты же недоделанный.

– Не хочу обсуждений в подобном тоне. Если возврат к прежней модели жизни невозможен, значит нужно расстаться. Завтра я подам заявление на развод. Детей у нас нет, никто препятствовать не станет. А жить иди к…  кто там у тебя первым номером в постели, Адам или Мишка? Вот к ним и иди. Ключ от квартиры оставь. Вещи отвезу твоим родителям.

– Легко отделаться хочешь. Я у тебя квартиру отсужу.

– Каким образом? Она не моя, бабушкина. Я завтра тоже отсюда съеду. Наверно. Как родителям будет удобнее. Прощай, Алина.

– Да на здоровье! Почти два года с тобой потеряла. Таких мужиков упустила.

– Не расстраивайся, нагонишь.

Прошло уже несколько лет. Раны зарубцевались, но не зажили. И вот эта Селена напомнила обо всём. Не так важно, какая она. Главное, какой он.

Наверно на свете нет женщины, способной оценить обыкновенную мужскую преданность. Во всяком случае, так Вячеславу представляется женская суть. Пожалуй, исключением может быть только мама. Но она единственная в своём роде, да и то, потому, что родила его.

Весь день, так или иначе, мысли возвращались к загадочной незнакомке, такой странной, но заставившей вспоминать, переживать, думать, воспроизводить те и другие события, сравнивать их.

Одна женщина и связанные с ней события остались далеко в прошлом, которое так до конца и не отпустило, другая напомнила, возродила эти неприятные ощущения. Как ни старался Вячеслав отцепить связывающую с тем временем нить, она намертво вросла в духовную ткань. Всё-таки Алина была замечательной, пусть и не долго. Её поцелуи до сих пор горят на губах, а зелёные глаза с поволокой невероятного размера и бездонной глубины, пронизывают взглядом насквозь, заставляя скрежетать зубами и чувствовать боль.

За что она так с ним обошлась, неужели такова должна быть плата за любовь?

Или Алина так и не смогла полюбить, тогда что, что с ними происходило столько времени? Эмоции, чувства, волшебные ночи и дни. Были они на самом деле, или он всё придумал?

Вячеслав залез в антресоли, куда скидывал старый ненужный хлам, отыскал чемодан с любовным архивом. Плёнки, фотографии, письма (он жил с Алиной и постоянно писал ей, выражая на бумаге потрясающей красоты эмоции, потому, что устно получалось хуже).

Сначала мужчина осторожно выкладывал содержимое, внимательно рассматривал, читал, углубляясь в память, освежённую документами.

Колотилось сердце, стучало в висках, сдавливало грудь. Глаза наливались жгучим солёным соком.

Вячеслав закрывал набухшие влагой глаза, наяву представляя любимую женщину, такую родную и близкую, дотрагивался до её лица, всматривался в глаза, после опять возвращался в реальность. События  путались, сливаясь в единое целое, вполне настоящее. Только той Алины с ним уже не было.

Подняв чемодан, он высыпал содержимое на пол, рассматривая теперь фрагментарно, перестав обращать внимание на порядок и хронологию.

Не всё ли равно, красиво или не очень лежит разорванное в клочья прошлое? Его просто нет. А та девушка, которую любил, да, он её до сих пор иногда встречает, стараясь перейти при этом на другую сторону улицы, она до сих пор чего-то ищет. Скорее всего, уже не найдёт, потому, что Миши сменялись Эдиками и Викторами, потом Фёдорами и Евгениями, Маратами и Автандилами.

Интересно, чувствует ли бывшая жена себя одинокой при таком изобилии выбора?

Впрочем, какая ему теперь разница.

Вячеслав принёс картофельный мешок, грубо, беспорядочно затолкал в него бумаги и плёнки, забросил на плечо, положил в карман зажигалку. Пора со всем этим кончать. То, чего нет, не должно болеть.

На горящий архив он смотрел равнодушно. Ни разу в голову не прокралась, даже тайком, мысль о том, чтобы спасти остатки памяти и творческие находки. Гори всё синим пламенем. Только так.

Вячеслав зашёл в магазин, купил чекушку водки, половинку буханки чёрного хлеба, свечу. Всё-таки что-то щемящее ещё скреблось на дне души, если он захотел устроить по этому поводу  настоящие поминки.

Есть не хотелось. Мужчина разлил водку в гранёные стаканы, отрезал два ломтя хлеба, обильно их посолил, накрыл хлебной коркой второй стакан, зажёг свечу, – за упокоенное чувство, не чокаясь, – вылил одним глотком в себя содержимое, заел хлебом.

Какое магическое действие оказал символический ритуал, он и сам не понял, но на душе стало значительно легче. Ужасно захотелось спать, просто невыносимо.

Вячеславу приснилась женщина с каштановыми волосами и обворожительной улыбкой. Она  куда-то звала. Ноги не слушались, но идти всё равно хотелось и очень сильно.

В руках, Селена, это была она, держала гитару. Она пела: Бывают дни, когда опустишь руки, и нет ни слов, ни музыки, ни сил. В такие дни я был с собой в разлуке и никого помочь мне не просил. И я хотел идти куда попало, закрыть свой дом и не найти ключа. Но верил я – не всё ещё пропало, пока не меркнет свет, пока горит свеча.

В эту ночь спалось исключительно спокойно. Всё утро на языке крутилось замечательное имя – Селена. Вячеслав то шёл, то бежал на остановку. Ему было страшно, что всё опять приснилось, и никакой женщины на самом деле не было. Самое главное, что теперь в его выздоравливающей душе не стало Алины, которая до сих пор не давала спокойно дышать, высасывая из него жизненные соки.

Селену он увидел издалека. Она стояла немного в стороне и делала вид, что увлечённо читает книгу, но время от времени оглядывалась.

Сердце Вячеслава по непонятной причине рвалось наружу, дыхание останавливалось, ноги предательски отказывались идти вперёд, совсем как во сне.

Женщина улыбалась, не показывая, тем не менее, возбуждённого эмоционального состояния.

– Я беспокоилась, Вячеслав, что вы не придёте или опоздаете. Ведь мы вчера не договорили.

Итак, на чём мы закончили? Ах, да, моя причёска. Именно в ней причина вашего любопытства. Она вам что-то напомнила. Я права? Ладно, не отвечайте. Вы тут же захотели мысленно вернуться в прошлое, которое, по всей видимости, вызывало у вас лишь досаду. Для этого вам необходимо было узнать, о чём я думаю. Ответ вы решили искать в тексте книги. Поэтому я и сказала вам, что она про любовь.

– Селена, я тоже переживал. Честно-честно. Мне нелегко в этом признаться. Такой уж у меня непростой характер. И тоже беспокоился, что вы не доскажете то, что начали.

Вы читаете мои мысли. Вчерашний разговор заставил меня сжечь прошлое. В буквальном смысле. При помощи очищающего огня я избавился от болезненной, унизительной любви, которая преследовала несколько лет. Благодаря вам это удалось, я решился.

А ещё мне хочется сказать… нет, не так. Я рад, правда-правда, что мы встретились. Можно я приглашу вас вечером, совсем неважно куда, придумайте сами. О чём вы мечтали, но так и не решились осуществить желание?

– Согласна. Есть у меня навязчивое желание, нелепая прихоть. Только это будет довольно опасное свидание.

– Неважно. Я же заранее согласился.

– Тогда так. Завтра выходной день. Сегодня вечером, в шесть, максимум в половине седьмого, я буду полностью готова. Мы тепло оденемся, возьмём провизию, бутылку, даже две, вина, и на всю ночь отправимся на озеро.

Костёр, ночь, тишина, треск сухих сучьев. Где-то ухает филин, хлопают его крылья, отчего становится страшно. Это ничего, мы прижмёмся друг к другу. Вам ведь не будет жутко со мной?

В темноте стрекочут цикады, вспыхивают светляки. Кругом таинственные запахи, шорохи. Мы вдвоём. Если хотите, можно взять удочки. У нас будет много времени на разговоры и романтические впечатления.

Потом встретим рассвет, будем слушать пение птиц, звуки пробуждающейся природы. От избытка эмоций нам невыносимо захочется спать.

И на этом всё. Провожаете меня и идёте наслаждаться незабываемым свиданием в полном одиночестве, чтобы понять себя и свои чувства. Как вам такой стратегический план?

– Меня устраивает. А потом мы напишем замечательный рассказ и будем читать его каждый раз, когда нам будет слишком хорошо, или очень-очень плохо.

– У меня остался только один вопрос. Что вы успели прочитать тогда в моей книге? Только честно.

– Ничего.

– Совсем ничего?

– Моему воображению с лихвой хватило той капельки духов, в которые вы были одеты. Я уловил и вибрацию, и акцент, и нотку, поэтому сразу понял, что эта книга не иначе как про настоящую любовь. Может даже про нас с вами.

– Так я и думала. Какая же прозорливая и мудрая у меня мама. Теперь я хочу признаться. По секрету. Я ещё никогда не знакомилась с мужчиной. Вам не кажется это странным?

Спасибо тебе, Лёлька!

удивляясь неистовой страсти двуногих растений,

что пришли в этот лес – и расстаться почти не смогли.

Ты, забудешь, любимый. И только останутся тени.

Две счастливые тени – у самого края земли.

Наталья Крофтс

Удивительный был год, неповторимый на сюрпризы и подарки.

Я воспринимал происходящие одно за другим замечательные события как праздник, ассоциируя их почему-то с началом взрослой жизни.

Какая глупость – считать, что семнадцать лет, это начало самостоятельности. Хотя, в деталях моя жизнь значительно изменилась.

На школьном выпускном балу я впервые танцевал с девушкой, голова которой покоилась на моём плече. Это была прехорошенькая смуглая глазастая малышка с каштановыми волосами, Верочка Сметанина, в сторону которой я целый год даже глядеть стеснялся, настолько сильно она меня смущала.

Руки мои едва дотрагивались до её крошечной талии, но этого прикосновения было достаточно, чтобы свести с ума.

Пунцовые щёки и дрожь в мышцах были свидетелями тому, что я чувствовал. Это было не просто чудо – колдовство, магия.

Музыка закончилась, а мы всё топтались, не в силах разорвать магнетизм единения.

Возможно, это были лишь мои ощущения, не знаю.

Верочка щекотала мою щёку и ухо кудряшками, отчего по всему телу разливалась блаженная истома и сладостный трепет.

Мы молчали.

Я был беспредельно счастлив.

Кажется, это был самый короткий вечер в моей жизни.

Проводить Верочку мне не удалось – за ней к полуночи пришёл папа. Он смерил меня странным взглядом, взял девушку за руку и увёл.

Больше мы с ней не виделись. Видимо линия её судьбы была заранее распланирована строгим родителем на годы вперёд.

Верочкин взгляд, сладостное ощущение причастности к тайне, волшебная сила, исходящая от прикосновений навсегда отпечатались в моей памяти как начало начал.

Я страдал, писал запоем стихи, неожиданно влюбился в одиночество, страстно желая лишь одного –  встретиться с Верочкой, объясниться.

Я не поехал поступать в институт, хотя до этого момента жил мечтой о профессии биолога и путешественника. Единственный танец с красавицей Верочкой основательно приземлил меня, лишив жизненных сил.

Потом был техникум.

Особенного желания учиться не было, но предметы и практические занятия давались легко. В свободное время я уходил на охоту и рыбалку, старался отвлечься, чтобы не думать о Верочке.

Тогда я уже знал, что никакого продолжения у нас не будет. Верочке было отправлено письмо с тщательно выверенными признаниями, в котором душевное состояние и чаяния были вывернуты наизнанку.

Ответ вызвал у меня шок.

Верочка запретила писать и даже вспоминать, в том числе о выпускном балу и волшебном танце.

Я был молод. Время лечит.

Постепенно из памяти начали стираться оттенки эмоций. Верочка перестала являться в грёзах и снах.

Просто отпустила меня на волю.

Именно тогда появилась Лёля, сероглазая разбитная восьмиклассница. Девочка просто лучилась и искрила энергией.

Мы жили в соседних домах. Нам было по пути: мне в техникум, Лёле в школу.

Полярная зима – это непрерывная ночь.

Как-то утром девочка догнала меня и предложила ходить вместе.

– Мне немножко страшно в темноте. Ничего, если я буду за тебя держаться?

С тех пор мы не расставались. Я провожал непоседу Лёльку до школы, встречал после занятий, иногда сбегая для этого из техникума. Вечером девочка звонила по телефону,  требовала немедленно прийти, потому, что не может в чём-то разобраться или…

Причин для свиданий у неё находилось множество.

Всю дорогу до школы Лёлька держала меня за руку миниатюрной ладошкой без варежки, несмотря на трескучие морозы, и развлекала бесконечными историями.

У моей подружки были изумительные кукольные пальчики, фарфоровая кожа, пушистые ресницы, яркий румянец и пухлые рубиновые губки. А как удивительно она глядела на меня, затягивая с головой в дивный омут выразительных серых глаз в половину лица.

Вскоре я не представлял без Лёли и её очаровательной улыбки не то чтобы жизни – минуты, дня.

Мы проводили вместе столько времени, сколько могли позволить, чтобы не было проблем с учёбой и домашними обязанностями, со многими из которых весело справлялись вместе.

Лёлька любила дразнить меня, намеренно наклоняясь, чтобы обнажить краешек трусиков,  “нечаянно” расстёгивала пару-тройку пуговок на домашнем халатике, задирала платье, показывая невзначай “гадкий прыщик” на внутренней стороне бедра, чем основательно смущала.

Это ничего не значило. Совсем ничего. Во всяком случае, мне так казалось.

Она просто дурачилась.

Мы были знакомы четыре месяца, но всё ещё держали пионерскую дистанцию, запрещая себе даже мимолётные прикосновения.

Правда однажды Лёлька простыла. Я ставил ей горчичники.

У меня горели щёки, дрожали руки.

Линия позвоночника и упругие холмики ягодиц гипнотизировали взгляд, не позволяя сосредоточиться на медицинской процедуре.

Я видел, что находится у Лёльки под мраморной кожей. В голубоватых лабиринтах фантастических рисунков вен пульсировала кровь.

Я дотронулся подушечками пальцев до Лёлькиной лопатки. Она съёжилась, взбрыкнула и покрылась мурашками. Как же мне хотелось дотронуться до них губами.

Хорошо, что подружка не видела выражения моего лица. Наверно в этот миг я был похож на маньяка, готового на всё.

Лёлька плакала, жаловалась на жжение, на то, что болит голова и ломит тело.

Я сидел подле неё, перебирал миниатюрные пальчики, целовал в лоб и волосы, всячески пытался успокоить.

Лёлькин папа пришёл с работы в ту минуту, когда я снимал горчичники.

Не разобравшись, что к чему он сгрёб меня в охапку и вышвырнул из квартиры.

Было обидно.

Больше всего возмущала неопределённость. “Неужели нам не разрешат больше видеться?”

Не знаю, как и что объясняла Лёлька папе, он пришёл ко мне сам.

– Ты это, заходи, если что… я же не знал. Дочка ждёт тебя. У неё нет мамы, а я вечно на работе. Мне показалось, что у вас… ладно, проехали. Меня Пётр Фёдорович зовут.

Наверно это послужило толчком, катализатором чего-то немыслимого для нашего уровня общения.

Мы выскочили из обыденности и улетели в нирвану. Потрясённые первыми невинными шалостями и безумно волнующими открытиями, мы смешали воедино пространство и время, иллюзии и реальность, не поимая, как с этими чудесами поступить.

Время позволяло нам искажать действительность, выходить и улетать за рамки реального, создавать новые миры и измерения.

Я мог ласково сжать её лицо между ладонями, ощутить бархатистость кожи влажными губами, запечатать рот поцелуем, почувствовать сладковатый вкус внутренних соков, вдыхать немыслимо завораживающий аромат дыхания.

Лёлька сама хотела, чтобы я её ласкал и тискал.

Сама!

Целовался я неумело, но это не имело значения. Она тоже ничего не смыслила в интимных ласках.

А ещё Лёлька иногда позволяла залезть головой под кофточку и совершить путешествие в таинственный мир упругих округлостей и напряжённых сосочков, отчего я реально сходил с ума.

Смотреть на сокровища, скрывающиеся в глубине одежд, не было дозволено, но это и не важно. Было достаточно маленьких уступок: манящих, чарующих и немного запретных.

Лёлька доверчиво и трогательно глядела прямо в мои влюблённые зрачки, держала за руки и сияла, словно летняя радуга от избыточного количества счастья, чем приводила меня в неописуемый восторг.

Мы оглушительно молчали, зачастую в абсолютной неподвижности, наполняя сердца и души любовью, вот что было особенно важно.

Лёлька была божественна, прекрасна, можно сказать идеальна.

“Увидеть её нагую и умереть”– вот о чём я постоянно думал, но боялся даже себе в этом признаться.

Понятно, что умирать, когда на тебя свалились миллионы тонн счастья, никому не захочется. Это была романтическая идеализация, мираж, сотканный из бесконечно огромного эстетического наслаждения, эмоциональных бурь, физиологических реакций и эротических переживаний, способствующих превращению нормального человека в сказочно счастливого безумца.

В тот день, в канун Нового года, мы решили испечь торт. Петр Фёдорович был в командировке. Нам никто и ничто не могло помешать быть счастливыми.

Лёлька, как обычно, дурачилась: мазала моё лицо мукой с приторно сладкими  взбитыми сливками, потом медленно всё это облизывала, стараясь засунуть язычок как можно глубже мне в рот.

В какой-то момент процесс вышел из-под контроля. Кто-то из нас или оба мы провалились в иное измерение.

Как долго длилось путешествие по территории иллюзий, определить было невозможно. Очнувшись, мы увидели сплетённые тела, оголённые по пояс.

Набухшие Лёлькины соски, венчающие малюсенькие упругие грудки, смотрели на меня, не мигая, яркими вишенками. Удержаться от соблазна попробовать это лакомство на вкус, было попросту невозможно.

Подобного наслаждения никогда прежде мне испытать не доводилось.

Меня трясло так, словно это была пытка на электрическом стуле.

– Думаешь, теперь можно всё? Нет, Егорушка, слишком хорошо – тоже плохо. Нам нужно остановиться.

– Я и сам так думал. Довольно на сегодня сюрпризов. Разве что…

– Говори!

– Одним глазком… одним пальчиком. Только дотронусь и… клянусь!

– Мы же договорились.

– Да, конечно, я неправ.

Подружка успокоилась и расслабилась. Поцелуи становились горячее и продолжительные, Лёлькины обнажённые соски жгли мою чувствительную грудь, рождая волну внутреннего беспокойства, усиленного желанием реализации невозможного.

Я медленно расстегнул пояс девичьей юбки, виновато посмотрел в её растерянные глаза, медленно украдкой опуская разгорячённую желанием ладонь внутрь запретного предела, словно сапёр, выполняющий опасный долг.

Сопротивления не последовало.

Слово своё я сдержал.

Всего одно прикосновение, но какое. Я чуть не сгорел в огне желания, однако сдержался.

Лёлька стонала, прерывисто дыша, закатывала глаза, с силой прижимала к животу мою голову.

Похоже, мы слишком увлеклись. К такому путешествию ни она, ни я не были готовы.

Не тает снег давно минувших лет,

рыдают отзвучавшие аккорды.

Там всё ещё действителен билет

в страну, которой возрасты покорны.

Наталия Кравченко

Расставаясь, мы с Лёлькой молчали, старательно прятали друг от друга глаза, словно совершили нечто весьма неприличное, скверное.

У подружки был весьма расстроенный вид, у меня тоже испортилось настроение, хотя истинной причины этого понять было невозможно.

Всё ведь было так хорошо, так волшебно прекрасно, так восхитительно сладко.

До желанно-неизведанной тайны оставались секунды времени и расстояние в несколько миллиметров, которые соблазняли дозволенностью и доступностью, но граница сокровенной глубины так и не открылась.

Я чуть было не начал просить прощения, клял себя всеми возможными ругательствами за несдержанность и поспешность.

Лёлька, она же такая … она мне доверилась… а я!!!

Сердце щемили странные предчувствия, однако внутренний собеседник уговорил-таки не торопить события, подождать, пока успокоится и остынет Лёлька.

Ночью, потрясённый остротой ощущений я вновь и вновь эмоционально воспроизводил в памяти интимные переживания тех сладостных минут, мечтал повторить их и одновременно ругал себя за непростительное поведение.

Обошлось!

Лёлькины замечательные глаза излучали счастье, а беззаботно-приподнятое настроение  лучше слов свидетельствовало только о любви.

Утром мы шли по известному маршруту, держась за руки.

“Лёлька, любимая, я тебя обожаю”, – шептал про себя я.

Милая девочка, лучшая из всех, кого я знал, оживлённо чирикала о чём-то непонятно-увлекательном. Я не был способен вникнуть в суть её беспечной болтовни. Значение имели лишь интонация и радость в голосе.

Душа моя вспорхнула на седьмое небо или чуть выше, откуда открывался умопомрачительный вид на долину счастья и блаженствовала.

Моя Лёлька (я даже слегка испугался этой собственнической мысли) вовсе не обиделась, никакой трагедии не произошло, мы опять вместе.

Очень хотелось обсудить случившееся, определиться – чего нельзя, что допустимо и желательно. Разделяет ли Лёлька моё мнение об удивительно ярких восторгах, которые я получил от мимолётной близости?

Но было ещё кое-что: девочке всего шестнадцать лет.

Правда и я несовершеннолетний.

И что с того?

Из уроков жизни необходимо извлекать глубинный смысл здесь и сейчас, делать по возможности правильные выводы, только подсказать как хорошо и правильно некому.

Безрассудный поступок и его последствия понемногу утратили болезненное восприятие. Дальнейшего посягательства на нераскрытые интимные тайны я теперь старательно избегал.

Мало ли в жизни желанного, неизведанного?

Мы так же встречались, так же в поцелуях, объятиях и восторгах от общения проводили время, получая взаимную радость.

Нам было хорошо, даже больше – восхитительно вдвоём.

Не знаю, какие переживания и мысли посещали Лёлькину голову, я уже не мог стать прежним.

Однажды сделанное открытие требовало дальнейшей реализации.

Я запрещал себе думать о том, как поступить, чтобы подружка сама захотела продолжения процесса исследования наших загадочных тел и их соприкосновения.

“Неужели Лёльке не хочется пойти дальше, попробовать новые ощущения, испытать себя, наконец?”

Неведомая сила внутри меня разрывала мозг на мелкие кусочки. Благоразумие и выдержка безуспешно боролись с авантюризмом и темпераментом. Приводимые разумом аргументы с лёгкостью необыкновенной разрушались внутренним голосом, который, казалось, знал куда больше меня.

Конечно, нам и без новых приключений хватало разноцветных, ослепительно солнечных эмоций, превращающих Полярную ночь в летний полдень.

Каждый день приносил нечто более яркое, восхитительное. Мир вокруг таинственным образом сузился до размеров малюсенького островка, который окружал наши тела и души.

Мы никого и ничего не замечали вокруг, ничем не интересовались. Нам ни до кого не было дела.

Состояние беспредельного счастья – это нечто невообразимое, описать его практически невозможно. Подходит разве что слово восторг с десятком восклицательных знаков на конце.

Лёлька день ото дня хорошела, становилась прекраснее, совершеннее. Её формы, несмотря на юный возраст, приобретали плавную округлость, свидетельствующую о стремительном взрослении.

Ни одна девчонка на свете не могла затмить её неоспоримые достоинства, обладателем которых был я, только я и больше никто.

На Лёльку стали заглядываться даже взрослые мужчины.

Возможно, раньше я этого просто не замечал. Теперь интерес посторонних к возлюбленной совсем не радовал. Во мне неожиданно проснулся зародыш собственника.

Упрекнуть её было не в чем и всё же, и всё же…

Не знаю, какие аргументы использовало подсознание, но события вновь понеслись вскачь, заставляя нас с Лёлькой раз за разом становиться откровеннее и бесстыднее.

Порой мы просто сходили с ума от неуёмных фантазий, забывались на время, испытывая непреодолимую жажду открытий, когда инстинкты и физиология становились гораздо сильнее рассудка.

Наши невинные интимные игры приобретали день ото дня всё более острый эротический оттенок.

Мы уже не стеснялись обнажённых тел, не краснели удушливой волной от новизны и сладости нечаянных соприкосновений.

Мы эти ощущения искали, изучали и коллекционировали: с интересом и восторгами подолгу рассматривали подробности анатомии, наслаждались опасными ласками, пробовали друг друга на вкус.

Каждое переживание имеет некие пределы, преодолев которые остановиться невозможно отказаться от продолжения. Любопытство, желание познавать непреодолимо.

Однажды мы основательно расшалились, забыв про осторожность, хотя Лёлька заранее предупреждала, чтобы слишком откровенные интимные намерения выбросил из головы, правда, при этом её шея и грудь налились отчего-то малиновым цветом, а дыхание сбилось, но взгляд и выражение лица не давали сомневаться в серьёзности сказанного.

Я и не спорил. Меня вполне устраивали уже освоенные ласки, энергетика которых возбуждала круче исполнения солнышка на качелях.

Сексуального опыта и потребности в нём я не имел, поскольку неоткрытое и непознанное не имеет обличья, Лёлькин наивный ультиматум не вызывал вопросов.

Всё было предельно ясно, рационально и правильно.

Вот только мысли и действия, когда вы сосредоточены на процессе, а не на стратегии  и тактике игры, непоследовательны, по большей части непредсказуемы и спонтанны.

Прохладно-упругие Лёлькины грудки замечательно помещались в моей ладони, бесстыдно волновали воображение, сладко обжигали вспышками пьяняще-живительных токов, опускающих горячие внутренние импульсы желаний всё ниже.

Наши губы основательно распухли от страстных поцелуев, бессовестно-любопытные языки вероломно манипулировали нашими взаимными чувствами, возбуждая к совершению невообразимо откровенных экспериментов.

Не помню, совсем не помню, как моя ладонь соскользнула под пояс юбки в трусики.

Лёлька напряглась, задрожала, но поощрительно прижалась ко мне всем телом.

Спустя мгновение её ноги слегка разошлись в стороны, дав возможность нащупать рукой потрясающе горячую влагу, ощутив которую я забыл, что необходимо дышать.

Лёлька дрожала всем телом, судорожно напрягала и расслабляла пресс, со стоном выталкивала из лёгких раскалённый воздух, впивалась острыми ноготками в мои окаменевшие мышцы.

В воздухе запахло грозой, знойной полуденной свежестью, сладкими ароматами чёрной смородины и спелых абрикосов, а ещё чем-то терпким, мускусным.

Соображать, что к чему я не хотел и не мог. Что руководило и координировало наши действия, больше не имело значения. Здесь и сейчас я хотел получить всё. Что именно – не важно.

– Сними, – прошептала Лёлька.

Могла бы этого не говорить.

Я трогал её податливое, замершее в предчувствии неожиданной развязки тело языком и пальцами, с интересом рассматривал подробности того, что прежде моя девочка ревниво скрывала.

Ни Лёлька, ни я даже представить не могли, что будет дальше, однако природа  процесс интимного познания отточила до мелочей, намеренно отключая сомнения и чувство опасности, соблазняя участников поединка такими аппетитными приманками, отказаться проглотить которые попросту невозможно.

Обычно моя девочка целовалась с закрытыми глазами. Теперь она сосредоточенно всматривалась, чем я занят, активно одобряя, пассивно содействуя, стимулируя к продолжению запретных, но желанных действий.

Лёлька боялась, но яростно хотела, чтобы это ужасное и желанное одновременно случилось.

Эмоции кипели, переполняли возможные объёмы восприятия. Мы возбуждённо сопели, следуя древнейшим стратегиям природы, неуверенно, но последовательно постигая таинства единения.

Момент, когда мы слились, случился нереально, неправдоподобно, неестественно. Мы просто погрузились в нирвану с закрытыми глазами, позволив телам безвольно дрейфовать в потоках страсти.

Изнемогая от желания и похоти, неумело, наверно слишком поспешно сливались наши измученные бесконечным ожиданием тела  в единое целое, умирая от страха неизвестности и рождаясь вновь оттого, что мир не исчез, а мы не превратились в пену или камень.

Потом наступила тишина.

Нас ещё долго качало на волнах блаженства.

Смертельная усталость и чувство благодарности к Лёльке обездвижили меня.

Это длилось неимоверно долго, целую вечность, хотя стрелка часов продвинулась за это время не более чем на десять минут.

Лёлька теребила губами моё неимоверно чувствительное ухо, нежно ласкала, чем вновь возродила неистребимое эротическое желание.

Нам повезло: несмотря на неопытность, мы избежали неприятных последствий. Родители так и не узнали о наших чересчур близких отношениях.

Мы купались в комфортных потоках любви и счастья до окончания моей девочкой школы. Окружающие люди уверенно считали нас парой, говорили, что мы очень похожи, что просто обязаны и вынуждены быть вместе.

После десятого класса Лёлька уехала учиться.

Я писал подробные письма каждый день, увлечённо сочинял стихи, иногда приезжал к ней на несколько дней в гости.

Жизнь была прекрасна.

Она имела сокровенный смысл, была на долгие годы продумана до мелочей.

Одного я не знал.

Сущего пустяка.

Лёлька влюбилась.

– Как же мы, наша любовь, наши отношения, наши чувства?

– Мне было с тобой хорошо, замечательно… но с Лёшей намного лучше. Прости, Егор! Это сильнее меня.

Мы расстались.

Я выдумывал один за другим счастливые сценарии возрождения чувств: ждал, надеялся, страдал.

Напрасно.

Лёлька вышла замуж за своего лейтенанта, уехала с ним в забытый людьми и богом таёжный гарнизон.

Больше мы никогда не встретились.

И всё же я ей благодарен.

Лёлька не стала скрывать свою любовь, изворачиваться, лгать.

Наверно Лёшка оказался в тот момент ближе, потому, что был рядом.

Я сам виноват.

Любовь никогда нельзя отпускать от себя надолго.

Танец живота

застыло время как желе на блюде

в ладонях мира тают наши сны

но пенье птиц когда-то  нас разбудит,

услышим мы дыхание весны.

сшивает солнце утреннее небо

сшивает ветром, золотым лучом

подарит нам любовь, немного хлеба

чуть-чуть вина, уютный тёплый дом.

Валерия Грановская (Абрикосовый рай)

До долгожданного события – свадебного торжества, оставалось два дня.

Друзья уговорили Виталика устроить мальчишник: традиция, мол, такая, обряд прощания с холостой жизнью.

– Переход неформальных романтических отношений в официальный  семейный статус изменит всё в твоей жизни, буквально всё, дружище, – убеждал его Ромка, – того, что было, что ты мог, что пока можешь себе позволить, больше не будет. Брак свяжет тебя по рукам и ногам. Пикнуть не посмеешь, даже если захочешь. Обидно, да! Присвоение очередного звания и повышение в социальной иерархии необходимо обмыть, зафиксировать в долгосрочной памяти чем-нибудь запоминающимся – примечательным, до одурения эффектным.

– Плакать что ли сообща будем?

– Скорее иронизировать, смеяться, дурында! К прощанию со свободой нужно относиться с юмором, но не забывать, что это предельно серьёзный шаг. Возможно – трагический, – Ромка изобразил грусть-печаль-тоску и хлопнул по плечу, – решайся, другой возможности насладиться полной свободой в твоей жизни больше не будет.

Виталий долго отнекивался, но пойти против друзей не посмел. Согласился.

Поначалу действительно было весело. Потом, когда хмель слегка ударил в голову, кому-то пришла в голову оригинальная мысль. Точнее, мероприятие было плановым, но до поры шикарный подарок жениху держали в тайне – опасались, что сюрприз ему может не понравиться.

Янку, свидетельницу, подружку невесты, попросили исполнить относительно невинный танец живота.

Девчонка старалась, хотя сразу предупредила, – так как вы хотите – не умею.

– как сумеешь. Главное – огонька побольше. И живота… с титьками. Жених с друганами прощается.

Яна была тайно влюблена в жениха. Многие незамужние подружки юных невест считают, что ценный приз достался не той невесте, что эта свадьба – чистое недоразумение, что они более достойны счастья, доставшегося не им.

А жених был реально хорош собой. С какой стороны ни глянь – орёл!

Янка постаралась удивить Виталика, всё, что смогла, все соблазнительные девичьи прелести выставила напоказ.

Посмотреть действительно было на что: фигурка у Янки шикарная.

В глубине души она всё ещё надеялась, что Виталик может передумать.

Мальчишки засмотрелись на соблазнительную экспозицию, на увлекательную подачу в чувственном танце изящества и грации, хотя ни того, ни другого в непристойном любительском представлении на самом деле не было.

Но интрига и недвусмысленный намёк на отсутствие цензуры были. Ещё какие!

Увлекал разгорячённых алкогольным допингом отроков не примитивный танец сам по себе, нет. Куда соблазнительнее выглядела трепетно прыгающая практически полностью обнажённая грудь.

Пусть аппетитные аргументы у танцовщицы были малюсенькие, не крупнее антоновского яблочка, но упругие, сметано белые, с алыми бусинками на вершинах соблазнительных холмиков, которые всем зрителям разом захотелось съесть. Ну, хотя бы лизнуть. А изящный подтянутый животик, указывающий похотливое направление от пупочка строго вниз, в долину грёз, таящуюся в трусиках буквально из верёвочек, половозрелых недорослей и вовсе привёл в восторг.

Алкоголь коварен. Он способен нарисовать в воображении картинку гораздо привлекательнее, чем выглядит оригинальная модель.

Янке только-только девятнадцать исполнилось: в самом соку девчонка. Еле уговорили принять участие в озорном представлении. А каков аншлаг!

У нас ведь, у мужиков, как – мечтаем о большой и чистой любви, о гармонии и совершенстве, о благословенном слиянии душ навсегда, но в состоянии поиска возвышенного, идеального непременно смотрим на филейную и грудинную часть выразительной девичьей фактуры каждой потенциальной претендентки на роль принцессы.

Смотреть было на что. Яночка и в одежде прелесть, а в танце живота превзошла себя.

Гоготать, подзуживать танцовщицу не останавливаться на достигнутом, было дозволено всем, касаться сокровенного экспоната – только жениху.

Это была просто жеребячья забава, смеха ради.  Увлекательная, надо сказать, но совсем не безобидная потеха. Не знаю, о чём думал и мечтал в ту минуту Виталий, но сюрприз пришёлся ему по вкусу. Он и сам не ожидал от себя настолько неудержимого пробуждения похоти.

Честно говоря, не раз и не два до этого момента жених заворожено смотрел на недоступный, но зовущий греховными соблазнами холмистый рельеф гибкой Яночкиной фигурки, но опосредованно, абстрактно, без детализации и нескромных грёз.

У него была Юлечка – самая-самая прекрасная девушка во Вселенной, более реальный и желанный, к тому же осязаемый и доступный в интимном спектре приз, нежели подружка невесты.

В молодости все мы готовы к умеренным компромиссам, тем более, когда уверены на все сто, что никто не догадается, никто не узнает. Опять же алкоголь. Всем известно, что он возбуждающе действует на разгорячённую фантазию, к тому же надёжно блокирует нравственные тормоза.

А тут – только руку протяни, и пряный десерт с толикой перчика в твоих руках.

Ох уж эти шаловливые руки! Куда их деть, когда на тебя смотрят спелые яблочки и кричат, – сорви!

Кому хочешь, крышу снесёт от греховного безрассудства, поданного в нужное время в нужном месте.

Вот и Виталик дрожащими руками, как казалось ему – хохмы ради, прикоснулся к налитым спелым нектаром аппетитным магическим амулетам, просто дотронулся и… и тронулся умом.

Обжёгся невзначай, но понял, что страсть позволяет научиться летать до того как будет получена лицензия на действия определённого характера относительно девичьих тайн.

Жених понимал, что узкая тропа над обрывом – не место для экспериментов, но такая возможность выпадает один раз. Один!

Виталик развернул Янку к себе, полностью оголил грудь, которая так ласково вместилась в дрожащую ладонь, и впился в её алые губы совсем не смешным поцелуем.

Гогот и свист волшебным образом стихли. Дружки на цыпочках удалились в соседнюю комнату. Так было задумано. Последняя вольность перед принятием клятвы верности, коли сам не оплошает, была спланирована, но не обязательна.

По неподтверждённым слухам Яночка была непорочна. Солировать в качестве коварной соблазнительницы согласилась с единственной целью, в которой не призналась бы даже под пыткой – развернуть течение событий вспять.

Свадьба, как вы уже поняли, не состоялась. Точнее, её перенесли на осень, но в ином составе действующих лиц и исполнителей.

Счастливая невеста на этом мероприятии держалась довольно скромно, машинально оглаживая округлившийся от неловких Виталькиных поцелуев животик, начинённый новой жизнью в пылу танцевальных упражнений за пару дней до его так и несостоявшейся свадьбы.

Выглядела Яночка счастливой, разве что не веселилась как все, не пила и не ела – запахи и вкусы чего бы то ни было несли в себе опасность испортить праздник: её мутило.

Виталик, напротив, смотрел на происходящее безучастно, словно его это торжество никаким боком не касалось.

Удивительно было то, что подружкой невесты была Юля – та самая девочка, которой судьбой несколько месяцев назад в супруги предназначался сегодняшний жених, а дружкой – Игорь Постников, юноша, который не безуспешно ухаживал за Яночкой, по совместительству самый близкий друг Виталика.

Непонятно, какими стимулами руководствовались участники сего драматического повествования, но следующую свадьбу играли через год, слегка поменявшись ролями: супруги Виталик и Яна засвидетельствовали добровольное вступление четы Постниковых в законный брак.

Возможно, Юля мечтала изобретательно и жёстко отомстить. Точно не знаю.

Торжество было знатное, с истинно купеческим размахом: живая музыка, грациозные танцовщицы в бикини, немыслимо красочный с визуальными и акустическими эффектами фейерверк, популярный ведущий, торт ручной работы, размером со стиральную машинку, халдеи в ливреях, море цветов и украшений, Эверест подарков.

В разгар вечеринки неожиданно занедужила и удалилась привести себя в порядок невеста.

Дабы не бросать в разгар веселья гостей, жених взял на себя всю меру ответственности за ход празднества.

Никто не обратил внимания на то, что Виталик о чём-то увлечённо шептался пару минут назад с невестой, которая только что обрела статус супруги, что оба вели себя несколько странно.

Парочка незаметно юркнула в такси, стоящее за углом ресторана и была такова. Видно им было о чём поговорить, в чём объясниться.

Свадьба явилась катализатором, ускорившим неминуемую потребность выяснить, наконец, отношения, которая долго разогревалась, а теперь достигла точки кипения.

История, как известно, повторяется дважды – сначала как трагедия, потом в виде фарса.

Озорства и легкомыслия в разыгравшемся на свадебном торжестве спектакле было предостаточно, комические эффекты с эротическим подтекстом тамада выдавал в эфир пачками и тачками. Гости развлекались по-взрослому, искренне радуясь за новобрачных.

Пропажа героев санта-барбары местного разлива обнаружилась позднее. Причём, инцидент для большинства гостей удалось-таки скрыть.

Игорь напился в хлам, – прикольно, – бормотал он в алкогольном бреду, – лихо Юлька меня подставила. Янка, давай отомстим этим чудикам. Нет! Как хочешь. У меня идея: выйду в поле, швырну кирпич, на кого упадёт – на той и женюсь. Я же о первой брачной ночи мечтал, о медовом месяце. Планы на сорок лет вперёд строил. Нахрена так-то! Друг называется.

Постников подал заявление на развод на следующий же день. Тогда он ещё не знал, что Юлечка уже беременна. Не от него – от Виталика.

Одно неловкое движение, точнее не очень скромный Яночкин танец нарушил природное равновесие: ведь любовь нам даётся свыше как награда, точнее, как аванс, что все звёзды сойдутся в одной точке. Её невозможно притянуть за уши, когда, увы, несовместимы души.

Возможно, некоторые браки действительно свершаются на небесах.

Всё вернулось на круги своя. Яночка угодила в собственноручно изготовленную западню, только ей было гораздо больнее: она успела привыкнуть к незрелым плодам эгоистичной победы. Ведь до этого печального для неё дня Виталик честно исполнял супружеский долг, иногда шептал на ушко слова любви.

Казалось бы – живи, радуйся. Так нет! Угораздило же её назначить дружкой Юльку, разлучницу.

Новую свадьбу играть не стали: довольно в их жизни было неправильных праздников. А семья у Виталия Маркелова и Юлии Постниковой (в назидание мужу за танец живота она оставила фамилию обманутого супруга) получилась настоящая, крепкая.

Вот только горьковатое послевкусие – всё дело в нём: нет-нет да всплывает в памяти неприглядная история семейного цирка.

Прочитать бы эту занимательную новеллу тем, кто задумал заполучить счастье, отнимая его у других. Стоит ли начинать? Кстати про Яну: дочку мамочка вскоре подарила отцу. Официально отказалась от материнства как от мешающей жить полноценно обузы.

Ошибочка, мол, вышла, не справилась с управлением!

Замуж  Яна больше не вышла – надломилось что-то внутри, перебродило. Ещё более мешал целый набор невыполнимых претензий к номинальным женихам.

Жизнь свою она наполнила до краёв карабканьем в неприкаянном одиночестве по скрипучей карьерной лестнице.  Несколько попыток быть рядом с кем-то случались, но неудачные: характер, сами понимаете, не получается назвать миролюбивым и милым.

А Игорь женился спустя три месяца на однокласснице, которая, как оказалось, все очи по нему выплакала.

И вновь ирония судьбы: свидетелями на их свадьбе были Виталий и Юля.

– Мы теперь с тобой родственники, Юлька, как ни крути, – прикольнулся Игорь, – кому ещё я могу доверить такую ответственную миссию, мадам Постникова, как не тебе! А Виталька… сволочь, конечно, но теперь он в долгу у меня до последнего вздоха – с моей, паразит такой, бывшей почти женой спит. Непорядок, пусть мучается, ирод!

Это он так – не со зла. Игорь – мужчина добродушный, отходчивый. Было дело: повздорила Юля как-то с Виталькой и выдала в сердцах, – не забывай, что я не Маркелова – Постникова. Второй женой к нему пойду! Думаешь, откажется!

Обиделся муж, хотел Янкой припугнуть, но Юлька эту глупость упредила, – вместе с бывшей невестой будешь танец живота до последнего часа исполнять. Ну что, звонить Игорьку?

Соглашусь – не дело это, манипулировать тем, чего ни забыть, ни изменить невозможно. Но что поделать, если терпкое послевкусие то и дело о себе напоминает, если зудят, чешутся очень непростые эмоции.

У Юльки аргумент железобетонный – им же, супостатом, подтверждённая непорочность по всем фронтам до начала отношений.  Поцелуи с Игорем когда-то давно, в другой жизни, не в счёт. Это была не более чем детская шалость, ещё вернее – целомудренное любопытство..

А у Витальки основательное свидетельство реальной измены – маленькая Алина от предательницы Янки, которую Юля удочерила, и больше года неоформленного супружества, фактически прелюбодеяния, на стороне.

Пусть теперь доказывает, что не бегемот и не слон. Тут ведь как в анекдоте, когда кролик носорога предупреждает, что в саванне слонов отстреливают, а тот аргументирует тем, что не слон, – так они сначала отстреливают, а потом проверяют.

Но это так, для острастки. Обычно Юлька шутит иначе, – влюбилась я в него, и стало ясно – хочу с ним долго жить. И счастливо. И часто.

А потом песенку поёт, – а что очки товарищу разбили – так, то портвейном усугубили.

Ладно, пусть шутит. Беременным как детишкам малым –  потакать нужно.

Одно тревожно: а если Юлька каждый год по ребёнку рожать наладится! Кстати, сестра её, Ирина, два раза уже по двойне принесла. Наследственность.

Это была она – Ева

Воцарилась осень – туман клубя,

Серебря под утро стволы и лужи…

Мне с тобою плохо, но без тебя –

Хуже. 

Мне плевать, что сумерки хороши,

Что пьянит дубрава листвой лежалой…

Ты сказала, нет у меня души? –

Да, пожалуй. 

Я приду домой, не зажгу огня,

Заскребётся мышь под диваном тихо…

А душе, хоть нет её у меня,

Лихо.

Анна Гедымин

– Ты меня любишь, Ева, – шептал, едва отдышавшись, Антон, лаская с особенным, ненасытным наслаждением вздымающиеся холмики груди самой желанной женщины на свете.

Он готов был на решительный шаг, но не знал, как начать диалог: тяготила двойная жизнь и статус Евы, потрясающе  страстной, непостижимо привлекательной, пусть и непредсказуемо дерзкой женщины, как любовницы.

Мечта быть только с ней будоражила воображение.

Антона тяготила случайность интимных встреч, инициатором которых выступала исключительно Ева. Она имела творческую профессию, связанную с графическими иллюстрациями, обожала рисовать, на что усердно тратила практически всё время.

Уговаривать женщину встретиться, когда её фантазии находились в творческом поиске, было занятием безнадёжным. На телефонные звонки Ева не отвечала, случайные встречи жёстко завершала за несколько минут, – у меня вдохновение, Тошка. Не сегодня, не сейчас. Соскучусь – позову.

Любимая разрешала довезти на машине до дома, звучно чмокала в губы и стремительно скрывалась за дверью. Инициативные попытки пресекала суровым взглядом. Настаивать бесполезно – чревато размолвкой.

Антон нуждался в свиданиях с Евой, болел ей, потому не перечил.

К Марине, с которой прожил одиннадцать лет, испытывал лишь чувство благодарности за то, что родила дочку и сына, что старался тщательно скрывать: не забывал нашёптывать супруге приятные нежности, да и интимной практики в привычном для темперамента жены объёме не избегал. В постели они по-прежнему неплохо ладили.

Быть одновременно мужем и любовником, изображать страсть, когда мысленно сливаешься с другой женщиной, ох как непросто.

Антон справлялся.

– Зачем тебе это всё… разговоры про любовь, нежность, зачем тебе знать, какие чувства и эмоции по отношению к тебе я испытываю, люблю – не люблю, ценю тебя как мужчину и жеребца, или не ценю! Неужели озабоченность рейтингом мужской неотразимости, кажется тебе настолько важной?

Ты спишь со мной – разве этого мало? Я не играю с тобой в кошки-мышки, не имитирую оргазмов, не требую повышенного внимания. Зачем усложнять то, что и так замечательно! Пойми, я не собираюсь конкурировать с твоей Мариной. Ни-ког-да!

Тебя нет, понимаешь, нет в моей жизни, вот это вот, – женщина рывком вскочила с постели, зажгла верхний свет, она была неотразима в ослепительной наготе, – секс и всё, что к нему прилагается – всего лишь лекарство, стандартная интимная процедура для хорошего самочувствия. Физиология, обмен энергиями – не более того. Одевайся и проваливай.

– Что-то не так? Мне казалось…

– Сам процесс – прикосновения, поцелуи, секс, даже послевкусие , мне нравится, не собираюсь делать из этого тайну. Но проявления жизни настолько многообразны, что эротика, любовь, близость на фоне пристрастий и увлечений, творческого вдохновения, стремления к познанию, одержимости глобальными целями, лично я воспринимаю как побочные эффекты жизнедеятельности.

Чтобы не задеть нежное мужское эго, скажу честно, как есть – как солист эротического жанра, как трудоголик интимного фронта, как атлет и искуситель – ты на высоте. Но это ровным счётом ничего не значит. Если желаешь, могу доказать, что сила страсти и достижение оргазма – результат коллективного творчества. Если я лягу как бревно, расслаблюсь, буду ковырять в носу, равнодушно и безучастно смотреть в потолок, могу поспорить – у тебя ничего не получится.

– Зачем ты так! Я спросил, любишь ли ты меня, только и всего. Для меня это важно.

– Я не нуждаюсь в чувствах, замещающих творчество, усложняющих жизнь посредством манипуляций с сознанием, вызывающих паранойю и галлюцинации через перенасыщение крови гормонами, а рассудок избытком эмоций. Я не сентиментальна, не импульсивна, не азартна в отношении романтических переживаний. У меня всё это было. Бы-ло!  Финал не понравился. Что…  что ты ещё хочешь услышать?

– Всё, что захочешь рассказать сама.

– Что хотела и могла – уже знаешь. Всё прочее – слишком интимно, чтобы устраивать в душе сквозняк. Не тяни время – уходи.

– Можешь объяснить – почему ты бесишься?

– Ага, шлангом прикидываешься, святую простоту изображаешь! Любовь и интимная гимнастика – не одно и то же. Я не эротоманка, но и не жертва романтического целомудрия. Да, сироп из оргазмов на взбитых сливках любовного экстаза приемлю в качестве единственного способа выплеснуть эмоциональное напряжение. Лекарство, но не наркотик. Искусство – вот моё единственное увлечение, и призвание тоже. Разве не предупреждала, чтобы не рассчитывал ни на что серьёзное более серьёзное, чем разовые эротические марафоны?

– Это было давно… в другой жизни. Мы почти год вместе. Неужели я тебе совсем не дорог? Настало время поговорить серьёзно.

– Ты ещё здесь, герой-любовник! Мы никогда не были и не будем вместе. Считай, что я тебя использовала. Как механическое приспособление для удовлетворения физиологической потребности.

Знаешь, что такое фаллоимитатор? Мой нежный организм не приемлет никакой синтетики, предпочитает натуральные продукты и живую плоть. Твой молодецкий прыщик меня вполне устраивает. Устраивал. И не смотри на меня так. Ты сам всё испортил. А теперь прощай.

Да, Жилин, будь ласков, сотри с моей территории отпечатки присутствия: всё, что не заберёшь – завтра окажется на помойке.

Если уж ты загрузил в мозг программу, цель которой выбор между мной и семьёй, значит, всерьёз рассматриваешь варианты. Повторюсь – тебя в моей жизни больше нет, и не будет. Я для тебя фантом.

Выкинь из головы блажь, возвращайся в семью и живи счастливо. Я уже любила. Но не тебя, Жилин, не тебя. До сих пор не могу отойти от мучительной ломки. Довольно с меня трогательных лирических диалогов, цена которым в базарный день три копейки. Не устраивает формат дискотеки – вали с пляжа. Нечего нюни распускать.

– Зачем же так сурово, давай обсудим. Ты никогда прежде не была настолько воинственной. Я хочу жить с тобой. Вместе просыпаться, совместно решать общие проблемы, слышать твоё дыхание, вдыхать аромат тела. Думать и чувствовать как ты.

– Это лишнее! Мне не нужен компаньон, который день и ночь будет ковырять тело и душу. Моему невзыскательному организму достаточно пары витаминок счастья в неделю, чтобы поддержать здоровье на должном уровне. Абонементами и контрамарками на бессрочный интимный тариф не торгую.

– Любой нормальный человек строит планы, думает о будущем. Я хочу связать жизнь с тобой.

– Напрасно стараешься, утомил, Жилин! Где построил фундамент, там стены и крышу возводи. Не смешивай добропорядочную жизнь с грязными танцами. Мне даже любовник по большому счёту не нужен, достаточно наёмного жиголо. Греби в сторону уютной семейной пристани. Детей воспитывай. Жену люби.

– Тогда зачем это всё?

– Отвечаю, зачем – для психического и физического здоровья. Исполнил социальный долг, спас капризную даму от критического недотраха – низкий тебе поклон от всего женского населения планеты. Или плюшками желаешь благодарность получить? Топай уже, жена заждалась. Долгие проводы – лишние слёзы.

У Антона кружилась голова, словно отходил от тяжёлого наркоза. Не ожидал он такой атаки, не был готов к активному сопротивлению. В его представлении каждая женщина живёт мечтой о браке.

Дома его ожидал ещё один сюрприз – жена собирала чемоданы.

Видно день такой: возбуждение, агрессивное неприятие и прочие предвестники грозовых разрядов витали в воздухе.

– Поскучай тут без нас, Жилин, определись, кто ты, с кем ты. Устала я что-то.

– Ещё одна революционерка! Сговорились вы что ли!

– Как ты сказал, там тоже что-то не срослось? Бедняжечка!

– Какого чёрта, закопайте меня, что ли! Скажи Маринка, вот если я сдохну, прямо здесь и сейчас, только предельно честно – скучать, горевать, слёзы лить, будешь?

– Себя пожалел, ну-ну! Красава. Тебе не приходило в голову, Жилин, что я давно, ох как давно всё про твои похождения знаю, что тоже страдаю?

Терпела, ждала, долго ждала. Надеялась, что одумаешься. Исходила из того, что измениться невозможно, но стать лучше может любой, если сформирует для этого достаточно убедительную мотивацию. Я старалась тебя вдохновить. Пыталась хорошо выглядеть, красиво одеваться, быть чувственной и страстной. Напрасно напрягалась, тщетно надеялась!

– Чего ты могла знать?

– Про то, что ты бабник, предатель, про Еву твою.

– Вот как! Дальше что?

– Вот и я думаю – что дальше?

– Никто мне не нужен. Слышишь – никто! Эта девочка, Ева, это так – несерьёзно. Невинная шалость, кризис среднего возраста. Разве предосудительно восхищаться совершенством?

Антон выдержал пристальный взгляд жены, – мы-то с тобой в тираж вышли. Бывшие мы, понимаешь, бывшие в употреблении, вот!

Врал, паршивец. Марина в свои тридцать пять выглядела весьма привлекательной: чернобровая, сероглазая, с точёным станом и высокой грудью, не утратившей упругости. До сих пор жена вдохновляла мужчин на романтические подвиги.

Его в том числе.

Он и сейчас не прочь потискать её сдобное тело, тем более, что есть повод – нужно срочно сбросить напряжение.

Если бы не нелепая разборка, судьба могла повернуться к нему другим боком.

Жилин любил жену. Не так, не совсем так, как Еву, в которой было сосредоточено нечто, отчего напрочь сносило крышу.

Антон потерялся. Он одновременно был там, с любимой, и здесь, в семье.

– Нужно немедленно помириться, – вертелось в голове.

Это касалось обеих женщин, но Евы куда  больше.

Марина – жена, никуда она не денется, будет цепляться за семейную стабильность до последнего вздоха, тогда как у Евы на самом деле полно решимости расстаться.

Настолько волевых, уверенных в себе женщин, он никогда прежде не встречал. На её воинственность и упрямство Антон натыкался не единожды. Сам от себя не ожидал, что готов терпеть и уступать, понять никак не мог – чем эта девчонка приворожила, как умудрялась накалять до предела атмосферу непредсказуемых встреч.

– Я отпуск взяла. Пока поживём у мамы. Дети уже там. А ты решай, думай.

– Отвезти?

– Не мешало бы.

– Может мы это… того?

– Тебе не совестно, Антон!

– А ты поищи… поищи безгрешных! Поклянись, что сама не изменяла.

Марина покраснела до кончиков волос, задышала часто-часто, – хам! Такой подлости, такого мнения обо мне, не ожидала, – и в слёзы.

– Ну что ты, родная, – прижимая жену к груди, шептал растерянный, сбитый с толку Антон, вообразивший, что поймал Марину на горячем, – успокойся, дело-то житейское. выходит – мы квиты.

– Идиот, придурок, что ты себе вообразил, по себе судишь!

– Оступился, признаюсь. Это же не повод вот так сразу, – шептал, увлекаясь процессом соблазнения возбуждённый Антон, ласкающий языком мочку уха – самую чувствительную точку на теле супруги.

– Мариночка, как я соскучился по тебе. Да забудь ты обиду. Ничего такого на самом деле не было, так, интрижка, невинный флирт, шутливая игра… в комплименты, в сантименты. Мы даже не целовались, клянусь! Тебя я люблю, только тебя, – гипнотизировал её чувственный голос мужа, руки которого привычно извлекали изнутри сладкий отклик.

– Дети ждут, Антон. Зачем это… это неправильно, подло. Отпусти. Ну, пожалуйста. Что ты со мной делаешь…

– Правильно, неправильно – какая разница, когда блаженство пронзает каждую клеточку, – молнией пронеслось в голове Антона, который понимал, что сейчас не важнор что она говорит, главное – что чувствует.

Мариночка затрепетала, заохала, выгибаясь дугой.

Антон приподнял жену, усадил на край стола, широко развёл её колени, стащил колготки вместе с трусами и с любопытством заглянул между ног.

На вершине спелой ягодки блестела капелька сока.

– Вот он, настоящий смысл семейного единства, – мелькнуло в голове, – какой там развод, какой отпуск, когда её желание потекло так славно от одного лишь прикосновения. Пусть дома сидит.

Антон боялся спугнуть удачу, – сейчас я её так вдохновлю, забудет про всё на свете.

Он на самом деле умел удивить, недаром даже строптивая Ева была к нему благосклонна, чего уж говорить о Маринке, которую первая любовь, впрочем, она же последняя, посетила в совсем юном возрасте.

Тогда она выглядела ребёнком, в куклы играла. Антон был на четыре года старше. Как ему удалось воплотить причудливые фантазии девочки, уже и не вспомнить: давно это было.

Инициатором чувств была как ни странно Марина.

Антон испытывал необъяснимое возбуждение при встречах с ней, но долго не мог понять, отчего оно появляется. Он ведь тоже был девственником.

А Марина была озабочена навязчивой мыслью, что жизнь промчится, она ничего не успеет, что на самое главное не останется времени.

– Кажется, теперь уже некуда спешить. Какая же тогда Маринка была сладкая, – мельтешили в голове обрывки мыслей, – а теперь-то что изменилось? Вот она – сидит, ждёт, когда я вновь стану прежним, когда сделаю как тогда и забуду про Еву. Но ведь это невозможно! Потому, что юная любовница гораздо слаще.

Любовный нектар прозрачно стекал по раскрывшейся раковине, которая бессовестно манила обманчивой беззащитностью.

Антон припал к влажной расселине губами, вырвав у жены длинный-длинный сдавленный стон.

– Женщина, готовая уйти, не позволила бы дотронуться языком до заветной горошины, – ободрял себя он, – вот что значит эротическая дипломатия. Ещё немного и Маринка забудет обо всём на свете, кроме… кроме меня!

Он понимал, что торопиться нельзя, что с наскока можно всё испортить, – пусть расчувствуется, раскроется до предела, почувствует себя королевой.

– Скажи, предатель, – неожиданно спокойно спросила Марина, – как дальше жить будем?

– Счастливо, любимая. Не гони волну, расслабься. Всё будет хо-ро-шо!

– А она… трое в койке, не считая собаки? Выбирай, пока я добрая.

Жена с силой соединила колени, заставила посмотреть в глаза. Антону пришлось отстраниться, прервать дегустацию нектара

– Марин, а ведь ты так и не ответила… изменяла или нет.

Она соскочила со стола, одёрнула юбку, – Отвези меня к маме. Срок – неделя. Или – или.

– Пропадёшь ведь без меня.

– Поживём – увидим. О себе подумай. Условия развода обговорим позже.

Днём Антон исступлённо работал, старательно загружал мозг, чтобы не думать о своих женщинах, что временами почти удавалось. А вечера и ночи изнуряли изрядно.

Прежде необходимости загружать возбуждённые мысли в облачное пространство, озвучивать и оживлять виртуальные диалоги, не было, особенно в последний год, заполненный до предела трогательными моментами и чувственной лихорадкой, томительным предвкушением неизбежно счастливого будущего.

Ева неожиданно исчезла. Испарилась, оставив облако восхитительных воспоминаний и голограмму самой себя, с которой можно было флиртовать, спорить.

Если бы не горькое послевкусие… не отсутствие хоть какой-нибудь перспективы, можно было бы переселиться в мир грёз, где заманчиво мерцали лунные блики, сливающиеся в экстазе с танцующими тенями, где свидания с Евой полны сладострастия и неги.

С Мариной в виртуальных феериях Антон встречался гораздо реже. Интимные страсти с женой в цветных иллюзиях больше походили на поединок непримиримых соперников, на некую разновидность мести.

Он входил в неё быстро, безжалостно, мощно, тогда как воображаемую Еву любил целомудренно, нежно, очень-очень долго, старательно и чутко добиваясь взаимности.

Женщины-призраки были полной противоположностью, но удивительно дополняли одна другую.

Выбрать единственную женщину было невозможно по сумме причин.

Антон постоянно был напряжён, взволнован, потерял аппетит и сон. Фантомные свидания превратили его в неврастеника.

Неделя, назначенная Мариной, подходила к концу.

– Будь что будет, – выдохнул Антон, – вычеркиваю Еву из памяти: удаляю, стираю безвозвратно, без возможности восстановления образа.

Довольно с меня душевных мук, внутреннего беспокойства. В конце концов, я отец, муж. Живут же люди без страстей и романов на стороне. Решено. Утром за Маринкой еду. И баста… потому что очень хочется…

Попытки изгнать из снов Еву проваливались раз за разом. Стоило настроиться на свидание с женой, пробудить и настроить её милый образ, как откуда-то из темноты принималась манить тонкая, порывистая, почти невесомая девушка-тень. Нагая, невесомая, она кружилась в медленном танце и манила, манила.

Антон просыпался, залпом выпивал стакан холодной воды, долго держал голову под холодной струёй.

Стоило закрыть глаза – навязчивое видение повторялось.

Вновь призывно взлетали над узкими плечами и россыпью волос порхающие весенними бабочками руки Евы, и звали, звали.

– Недорого же ты меня ценишь, – с изрядной долей скепсиса в голосе заметила жена, – целую неделю таки думал. Приехал поговорить? Я вся внимание.

– Я полностью твой, клянусь. Возвращайся – не пожалеешь.

– Договорились. Попытка номер два. Я делаю вид, что ничего не было, ты – что у тебя не было никого. До особого случая. Собирай ребятишек.

Антон был возбуждён, словоохотлив, необыкновенно счастлив. В голове у него роились тысячи грандиозных планов.

– Какое же счастье – освободиться от дурмана: просто жить, просто любить.

Да-да, он вспомнил, руки вспомнили, губы: Мариночка, это же с ней он впервые познал прелесть поцелуя, с ней учился любить, жить в гармонии с собой, с ней, со всем миром. Взбрыкивал иногда, поддавался порой на провокации привлекательных чаровниц, но, ни разу не переступил черту. Кроме единственного исключительного случая.

Ева – наваждение, испытание, морок. Таким увлечением переболеть нужно.

Что ж. придётся лечиться, как же иначе!

До дома оставалось проехать самую малость – три квартала.

Из переулка с папкой для эскизов и мольбертом выплыл до боли знакомый силуэт.

Это была она – Ева.

Сердце Антона подпрыгнуло, ёкнуло, и остановилось. Больно-больно дёрнулось, пропустило несколько ударов и встало колом.

Жилин не мог оторвать взгляд от сказочного видения, едва не въехал в столб.

– Лучше бы врезался, – прошептал он, – насмерть. Ева… моя Ева!

Он только подумал мельком, оказалось – вслух.

Марина вздрогнула, побледнела, – разворачивайся. Возвращаемся к маме.

Я счастлив, я всё помню!

Голос твой звучит порывом,

То насмешливо и звонко,

То волшебным переливом,

Будто детский смех ребёнка.

А когда опустишь очи,

Близость сердца сердцем чуя,

Я готов во мраке ночи

Умереть от поцелуя…

Александр Блок

Неосознанная взаимная симпатия мгновенно погрузила и мужчину, и женщину в непривычное состояние умиротворения. Это была странная, непривычная удовлетворённость жизнью, даже тем, что ещё совсем недавно бесило и раздражало.

Только что сознание было наполнено до краёв бурлящим водопадом проблем и невзгод, как у всех в это непростое, быстротекущее время, и вдруг привычное течение остановилось, стало похожим на спокойное море ранним солнечным утром в полный штиль, как во время проведения медитации – полное расслабление, никаких отвлекающих мыслей.

Только она и он. Он и она. Без тягостного состояния вины и сомнений.

Так бескорыстно, с полной самоотдачей, дружат в детстве.

Оба не поняли, как это с ними произошло.

Они учились на курсах повышения квалификации. Группу повезли на какой-то объект, где была внедрена опытная система научной организации труда. Обычная рутинная экскурсия, ничего интересного. Но она была щедро оплачена заказчиком, потому считалась обязательной.

Хотя группа занималась вместе уже несколько дней, никто никого толком не знал.

Все курсанты – люди взрослые, серьёзные многие на руководящих должностях. Приехали все с определёнными намерениями, не до общения.

По большому счёту каждому из них нужен был только диплом. Предприниматели нового толка хотят от каждого работника получить полную отдачу и готовы за это платить.

Их пытались научить работать рационально, продуманно, хотя было видно невооружённым взглядом, что организаторы сами не знают как.

Ринат случайно, мимолётом взглянул на слегка смущённую Анну, которая неловко пыталась сойти с автобуса, подобрав длинное платье, но запуталась в нём.

Мужчина ненадолго задержал на ней взгляд, в результате чего внутри у него щёлкнул загадочный тумблер, резко переключивший ход мыслей, которые сосредоточились вдруг на случайной попутчице.

Ринат улыбнулся было с ехидцей, но моментально спрятал выражение сарказма и машинально подал ей руку, только и всего. Анна посмотрела на него так, словно он совершил нечто из ряда вон выходящее.

Благодарность разливалась на бледном лице яркой краской растерянной неловкости.

Несмотря на образование, профессию и должность, женщина была довольно робкой в общении со случайными людьми, тем более с мужчинами.

Анне никто никогда не подавал руку. В их семье это не было принято.

Маленькая изящная ладошка ловко, практически невесомо легла в крепкую руку Рината.

Обычное для него дело – подать даме руку, но внутренний цензор неожиданно сказал “ой!” и тоже заставил смутиться, вот что было странно.

В этот летний июньский день стояла аномальная жара. Люди изнывали от зноя.

Автобус был современный, комфортабельный, с кондиционером, но, несмотря на это все пассажиры выглядели утомлёнными.

Женская ладонь оказалась сухой, прохладной, отчего у Рината появилось знакомое приятное ощущение, всплывающее из далёкого детства, словно прикоснулся лбом к холодной глади окна.

Отчего-то ему вспомнилась мама, её счастливая улыбка, когда она прижимала Рината к себе и целовала в веснушчатый нос.

Ринату нестерпимо захотелось дотронуться до этой прохлады губами, чего он и сделал. Деликатно, галантно, застенчиво, но вполне решительно.

Анна вспыхнула. В её взгляде на секунду проявилось привычное раздражение и испарилось, принеся вдруг небывалую лёгкость.

Так случается от неожиданной похвалы или в ожидании чуда.

Секунду назад у неё было ужасное настроение, усугубляемое зноем, этой глупой, никому в принципе не нужной поездкой, в то время, когда дома накопилась как минимум сотня неразрешимых проблем, требующих её участия.

У дочери выпускные экзамены, а ей приходится заниматься бессмысленными нудными делами в угоду начальству. Отвертеться от участия в обучении не удалось.

Ринат виновато улыбнулся, однако её руку не отпустил, нежно накрыв второй ладонью.

Назвал своё имя, внимательно, слишком заинтересованно вглядываясь в её распахнутые от неожиданности тёмно-серые глаза.

Показалось, что он проникает в мозг и ведёт неспешный молчаливый диалог. Женщина с интересом приняла в нём участие, помогая себе при этом лёгкими, почти незаметными мимическими движениями, отвечающими на незаданные вопросы.

Так случилось, что они моментально обо всём договорились, не сказав друг другу ни слова. По крайней мере, её робость исчезла бесследно.

Женщина безропотно доверилась незнакомому мужчине, почувствовав некое облегчение.

Ринат позволил Анне быть слабой и беззащитной, ни о чём при этом не беспокоиться.

Дома она привыкла быть самостоятельной и сильной.

Её муж – хороший образованный человек, но живёт обособленно, не вникая в общие бытовые проблемы. После свадьбы он передал Анне бразды правления, точнее не позволил загрузить себя какого либо рода обязанностями и бытовой ответственностью.

Какое-то время её всё устраивало. Чувства были свежими, нерастраченными. Любви или того, что она под ней подразумевала, хватало на всё, даже на то, чтобы поддерживать неустойчивое равновесие в семье.

Немного позднее пришло осознание ошибочности барка, но было поздно. В её чреве шевелился плод.

Егор жил сам по себе. Его ничего, кроме друзей и работы не интересовало. Зато с Анны он педантично требовал исполнения многочисленных семейных ритуалов и обязательных, им же установленных правил совместного проживания.

Чувство одиночества проникало в неё постепенно, заменяя всё живое на некие непонятые до конца суррогаты.

Женщину давно тяготил брак, но она ужасно боялась себе в этом признаться.

Рядом с Ринатом тягостные мысли как бы улетучились. Анна чувствовала лёгкое биение пульса в чужой ладони и небольшое головокружение.

Стало интересно – что же будет дальше.

А он интересный, этот Ринат. Или Ренат. Как правильно, она не расслышала.

Странно, Анна не чувствовала неловкости по отношению к постороннему мужчине, ведущему её за руку. Напротив, захотелось раскрыться, даже немного пожаловаться.

Слишком долго копится в ней внутреннее напряжение, выворачивая душу наизнанку.

Возможно, это замечательный повод скинуть с себя невыносимый груз неразрешимых проблем.

Захотелось вдруг рассказать ему всё, свалить негодование и сомнения в необходимости супружеских отношений на выносливые мужские плечи.

Анна улыбнулась, но как-то неестественно, хмуро, слишком печально.

Ринат вёл себя настолько естественно, так запросто держал её руку, что она разрешила оказывать странные для замужней женщины знаки внимания, даже получала некое удовольствие от нечаянной близости.

Рука у мужчины была приятная, тёплая.

Казалось, в неё, в эту руку, перетекают, растворяются в ней, все её невзгоды, наполняя совсем незнакомыми, но очень приятными ощущениями.

Может она всё это выдумала!

Проблемы, у кого их теперь нет? Никогда прежде ей не приходилось флиртовать, знакомиться с мужчинами вне производственной деятельности. Анна и сейчас ничего подобного не хотела.

Интрига складывалась сама собой, словно бы без её участия.

Было приятно наблюдать, как галантный кавалер колдует над ней, наполняя приятной на вкус жизненной энергией, желанием подчиняться, позволять ему делать маленькие глупости.

До больших безрассудных поступков она ещё не дозрела. Просто захотелось отвлечься от рутины, испытать новизну эмоций, встряхнуться. Почему нет?

Пусть Ринат продолжит свой чувственный иллюзион. Ведь это всего лишь игра.

Пусть его внимание немного отвлечёт от забот и хлопот, которые осточертели, если честно. Чуточку отстраниться от суетливой неприглядной реальности необходимо. Кто бы мог подумать, что симпатичная ухоженная женщина так несчастна.

Она запросто произнесла вслух своё имя, хотя сначала хотела назваться иначе.

Ринат опять трепетно приложился губами к её руке, томно закрыв глаза, и эмоционально вздохнул.

– Вы прелесть, Аннушка.

Так и сказал, Аннушка, обворожительным вибрирующим голосом.

– Разрешите вас сопровождать в этой поездке. Будем делиться впечатлениями. Эта учёба такая скучная. У меня создаётся впечатление, что организаторы всех нас без исключения считают промокашками. Мы ведь не такие, правда?

– Так и есть. Я сама обдумывала похожую мысль. Заплатить за этот курс такие огромные деньги… немыслимое транжирство. Впрочем, хозяевам бизнесов видней. Они хотят быть в тренде. Моя задача привезти генеральному директору диплом, только и всего. Своих идей вагон и маленькая тележка. Зачем ему эти шарлатаны с их фейковыми курсами, непонятно?

Тем для разговора оказалось немыслимо много.

Ринат легко поддерживал любое обсуждение, с теплотой, довольно смешно рассказывал о своей семье.

Само собой вышло, что рук они до окончания экскурсии так и не разняли.

Понятно, что это была хитрость, но Анна сделала вид, что увлеклась, что не заметила.

Оказывается, она ужасно соскучилась по тактильным ощущениям, которых была лишена несколько лет подряд.

Обедали в ресторане, что тоже добавило мимолётным отношениям романтики, хотя домашнюю кухню Анюта любила больше.

Подавали дежурные комплексные блюда, но прохлада, приглушённый полумрак, тихая романтическая музыка, близость приятного мужчины достали из запасников души давно забытые эмоции нечаянной радости.

– Потанцуем, – предложил кавалер и повёл, не дожидаясь ответа.

Сопротивляться не было ни желания, ни сил.

Мужчина двигался невесомо, мягко, ловко, приятно держал Анну за талию, основательно бороздя пристальным взглядом бездонные просторы её заинтересованных, слегка испуганных непредсказуемостью исхода свидания глаз.

– Вы замужем, но несчастны и одиноки.

– Ну что вы, просто эмоциональная усталость, отрыв от семьи, печаль, скверное настроение.

– Не нужно себя обманывать, милая Аннушка. Одиночество вдвоём гораздо страшнее и опаснее полного уединения, поверьте. Предлагаю сегодня забыть все сложности и волнения реального мира. За нашей гостиницей парк. Любите аттракционы? Наверно забыли, что это такое. Приглашаю испытать себя на предмет страха. Соглашайтесь. Будем взлетать и падать.

Ринат веселился как ребёнок, зажигая настроением и энтузиазмом.

Анна потихоньку растеряла остатки осторожности, даже забыла думать, что уединённый вечер, проведённый с чужим мужчиной – это в некоторой мере прелюбодеяние, неверность, если не предательство, желание поступать вопреки предписанным правилам.

Ей было изумительно хорошо. А изменять она вовсе не думала.

Интимное продолжение всё же случилось.

Естественно, легко, даже по большому счёту целомудренно, если так можно описать преступную с точки зрения супружеской верности интимную встречу.

Не было впечатляющих эмоций, резких движений, разбросанных по номеру одежд, резвых скачек.

Мужчина и женщина неспешно, внимательно рассматривали друг друга, пробовали на вкус поцелуями, прикосновениями, ласками.

Затем нежно соединились, внимательно следя за реакциями партнёра.

Анна увлеклась нешуточно, впервые в жизни испытывая настоящее наслаждение от интимного слияния.

Рината, казалось, совсем не интересовали собственные ощущения. Он был полностью сосредоточен на партнёрше, ловил и угадывал её мимолётные желания, следил за выражением лица, был предельно ласков и нежен.

То, что она испытала, было потрясающим, поистине божественным.

Чудо, настоящий множественный оргазм, долго сотрясающий, практически до полного изнеможения её непривычное к таким излияниям восторга тело, был для неё неожиданным сюрпризом.

Анна не стала останавливать мужчину даже тогда, когда зазвучали финальные аккорды. Правда она ничем не рисковала, потому что давно надёжно предохранялась. Муж не желал иметь второго ребёнка.

Три дня и четыре ночи пролетели, как один час.

Утром Ринат будил Анну поцелуями. На её тумбочке всегда стояли букеты свежесрезанных цветов. Тут же доставляли горячий завтрак из гостиничного кафе.

Удивительно, но она не просила Рината отворачиваться, когда разгорячённая и нагая выныривала из постели. Напротив, было ужасно приятно, что он похотливо разглядывает тугое ещё тело, восхищённо качает головой и намеренно громко причмокивает, демонстрируя так восхищение.

Даже если это не любовь, всё произошедшее – прекрасная волшебная сказка.

Однако ни одна занимательная новелла не длится бесконечно долго. Пришло и им время расставаться. Курсы закончены, получены никому не нужные дипломы. Даже импровизированный выпускной вечер завершился.

Ринат стоял на коленях, обхватив Анну вокруг туловища двумя руками.

Голова, прижатая её ладонями, покоилась на самом интимном для любой женщине месте – на животе.

В такой позе парочка находилась довольно долго.

Закрытые глаза и умиротворённые лица со следами счастья свидетельствовали о том, что им предельно хорошо, но одновременно плохо, оттого, что близится час расставания.

Оба не молоды. Анне недавно исполнилось сорок лет. Поздно что-то менять в устоявшейся жизни, пусть она и несовершенна.

Угрызений совести нет совсем. Вместо них умиротворённость и спокойная блаженная невесомость.

О таком счастье можно только сладостно грезить.

Жаль, что мечты сбываются слишком поздно, когда уже нет сил и возможности принять их реализацию в оригинальном виде.

Слишком много слоёв жизни нанесены один на другой, превратившись в единое целое, чтобы суметь безболезненно от какого либо из них избавиться.

Пусть уж всё остается, как есть.

Не нужно ковырять полузажившие раны, заставляя себя страдать вновь и вновь.

Во всяком случае, так решила Анна.

Счастливые люди отношений не выясняют. Но слёзы…

Слёз было много, неспешно стекающих по умиротворённым лицам.

Странно, на вкус они были такие же горько-солёные, как и слёзы, вызванные горем.

– Я тебя разыщу, Анна.

– Прошу тебя, Ринат, не делай этого. Мы расстаёмся в радости любви и познания. Я всегда буду помнить эти замечательные дни и ночи, полные очарования. Ты уверен, что продолжение будет такое же сказочно прекрасное? Будь реалистом, любимый. Разрушать жизнь просто, можно ли впоследствии что-то лучшее выстроить, вот в чём проблема. Скажи, что ты согласен со мной. Пожалуйста.

– Не хочу врать. Вынужден подчиниться. Внутри меня столкнулись два фронта. Оба сильные. Я буду страдать. Прости.

– Лучше прощай. Будь счастлив, Ринат. Ты настоящий мужчина. Не кори себя за то, что не сумел меня удержать. Ты всё сделал правильно. Я самая счастливая женщина на Земле. Благодаря тебе.

Через неделю или чуть больше на её страничке в одной из социальных сетей появилось сообщение – Я счастлив! Я всё помню.

И два смайлика: рожицы со счастливой улыбкой и в слезах.

Анна долго смотрела на это сообщение с закрытыми глазами. Улыбнулась, вытерла непрошеную слезу и стёрла сообщение.

На следующий день.

И через день.

Так же, как через год.

Ровно в семь утра каждый день сообщение появлялось снова.

Анна откидывалась в компьютерном кресле с закрытыми глазами, представляла, как автор сообщения держит в тёплой руке её ладошку, позволяет себе немного расслабиться, пускает невольную слезу благодарности, – спасибо тебе, Ринат!

Сентиментальное настроение

Проснулась ночью.

Ты дышал так ровно.

В ногах дремала кошка,

В кухне – мышь…

Калачиком свернувшись спал малыш… 

Алина Семерякова 

– Какое странное состояние: словно отделили от мира, отгородили странной прозрачной стеной, сквозь которую можно обонять, видеть и слышать, но невозможно чувствовать присутствие, чего-то, очень нужного: тёплого и родного. Странное, гнетущее состояние одиночества. С чего бы это?

Прижатый к холодному стеклу лоб приятно остужал мысли. Ведь нет иного повода для грусти, кроме затяжной осени. Так ведь она случается каждый год.

Оттого, что наступает сезон дождей, темнеет небо и опадают листья, жизнь не прекращается. Возможно замирает на время, засыпает, но оставляет обещание вернуться весной.

– Что со мной происходит? Дети, две маленькие копии меня, уже спят. Как же я их люблю: милую шалунью Лизоньку и Кирилла с его возрастными проблемами. Откуда и почему появляется ощущение одиночества, внутри счастливой семьи, что со мной не так?

Деревья раскачивает, круто гнёт до самой земли порывами ветра, порхают отяжелевшие от влаги листья, почти последние, чудом закрепившиеся на безжизненных ветвях. Свет уличного фонаря мерцает, то удлиняя, то укорачивая тени.

Звук ветра, рыскающего по пустынному заснувшему городу, унынием и безысходностью  заползает прямиком в душу, выворачивает наизнанку смутно мелькающие мысли о чём-то щемящем, неприятном.

– Странно, очень странно. Отчего меня знобит, ведь отопление уже включили: детей вон приходится то и дело накрывать. Надо же – на небе звёзды, много звёзд. Порывы ветра и чистое небо. Удивительное несоответствие. Десять часов. Может быть, включить телевизор? Нет, опять покажут какую-нибудь гадость, будут стрелять. Не то настроение. Лучше завернусь в плед, посижу в тишине. Успею выспаться. Ужин на столе, в доме порядок, дети спят. Так хорошо сжаться в комочек, подоткнуть под себя ноги, помечтать.

Очередным порывом ветра сорвало рекламный баннер, на котором изображена семья из четырёх человек и слоган “Семья бесценна, когда полноценна!”

– Хорошо, что ночью. Могло бы кого-то ранить. У меня ведь полноценная семья. Папа, мама, сын и дочь… папа выпить был не прочь. Что-то всякая дребедень в голову лезет. Эти глупые навязчивые слоганы везде и всюду. Крошка сын к отцу пришёл, и сказала кроха: вместе с папой хорошо, а без папы плохо! Как медленно тянется время. Сколько же сегодня деревьев поломает за ночь?

К подъезду подъехала скорая помощь. Двое в развевающихся белых халатах зашли в подъезд.

– Кому-то ещё лихо, не только мне. Говорят, что осенью люди переоценивают ценности. Всё, что прежде казалось важным, теряет смысл. Почему? Неужели оттого, что вспоминают про неизбежное разрушение всего и вся? Эти часы, ну чего они так громко тинькают? Нужно купить электронные. Да-да, те будут моргать. Дело не в часах, а во мне, в глупом, ни на чём не основанном унынии. Нужно собраться, подумать о чём-то хорошем. Например, о семейном отдыхе на море.

Размышления прервал резко прозвучавший звонок телефона.

– Как вы там, соскучились?

– Скверное настроение. Ты же знаешь, без тебя не могу лечь спать. Опять задерживаешься на работе, что-то срочное?

– Как всегда. Нагло используют как тягловую лошадь. Шеф скандалит, требует срочно доработать проект, будто кроме меня некому. Ничего, в воскресенье обещаю день семейного отдыха. Аквапарк, кино, кафе и прочее.

– Только обещаешь. Потом позвонит Полина Георгиевна или генеральный, ты опять сорвёшься и полетишь создавать ценности непонятно для кого.

– Ну что ты, для нас, конечно для нас. Кстати, как там с деньгами? Может, перевести на карту? Не хочу, чтобы моя семья в чём-то нуждалась.

– Мы много не тратим. Я же готовлю. Лучше откладывай деньги на отдых. Вспомнилось море, как мы чудесно провели время всей семьёй.

– Не грусти. Если хочешь, можем на недельку слетать куда-нибудь в Турцию.

– С детьми?

– Конечно, нет. Детей к твоим родителям.

– Они будут скучать.

– Ничего страшного. Родителям тоже нужно от них отдохнуть. Как они там?

– Спят. Кирилл тройку по русскому языку схватил. Обещал исправить. Мы сегодня занимались усиленно по той теме. Он справится. А Лиза, смех, да и только, где только нахваталась: про секс спрашивала. Чем они в детском саду занимаются, не отведёшь её завтра?

– Не могу обещать. Лучше не рассчитывай. В парк ходили?

– Да, вечером погода была хорошая. Успели на аттракционах покататься, мороженое ели. Ты скоро?

– Не жди. Столько всего навалилось. Ложись и спи.

– Не, не могу без тебя. Если усну – разбуди. Накормлю. Сегодня свиные отбивные, такие сочные получились, как ты любишь. И целая кастрюля ароматного какао. Я жду.

– Не выдумывай. Надо заботиться о здоровье.

– А тебе! Работаешь на износ. И не отговаривай – буду ждать. Целую, люблю!

– А как я тебя. До встречи.

Верочка положила телефон на тумбочку, повертелась перед зеркальным трюмо, нашла себя свежей и очаровательной.

Ватным тампоном женщина стёрла макияж. Расстегнула верхние пуговицы прозрачного пеньюара.

– Как неожиданно накрывает возраст. Тридцать пять лет, столько забот. Но я всё еще хороша.

Вера с удовлетворением потрогала тугую грудь, выпрямила спинку, потянулась, поправила причёску, улыбнулась прелестному отражению.

– Девочка моя, ты с кем там беседовала, опять твой олень о любви пел? Уходи от него.

– Не могу, Лёшенька. У нас дети, а им, сам понимаешь, отец нужен.

– А я! Сладенькая моя, иди же скорей ко мне. У нас с тобой срочный проект, а времени в обрез. Не представляешь, как меня душит ощущение тихого семейного счастья. Ночью активность должна проявляться в постели, сладенькая моя.

– Не тебе одному жизнь не в радость, Мальцев. Ты к жене придёшь – к стенке отвернёшься, а мне Генку ублажать.

– Ты это… соври что-нибудь: голова там… или по-женски. Хватит уже болтать, я так соскучился!

Во сне и наяву

К этой жизни земной у меня не пропал

аппетит,

только рвётся душа, разрываясь на

равные части.

Снова лёгкое сердце, как шарик

воздушный, летит,

а звезда, долетев до земли, разобьётся

на счастье.

Наталия Кравченко

До сегодняшнего дня всё в жизни Егора Петровича было нормально, можно даже сказать замечательно: уютная квартира в престижном районе – всем на зависть, респектабельная работа с премиальным окладом в твёрдой валюте; достойная статуса машина, обустроенный для комфортного отдыха загородный дом с цветущим садом.

Дочку воспитал добрую, отзывчивую – умницу и красавицу.

Не было в его жизни любви.

Никогда не было.

Женился Егор “по залёту”, не имея на тот момент ни романтической мотивации, ни зрелого желания создать семью.

Случайная одноразовая близость, инициатором которой был совсем не он, в тесной темноте ванной комнаты на стиральной машине с разбитной девчонкой на домашней дискотеке у приятеля.

Он не помнил подробностей, хотя что-то точно было, но что и как в памяти не отложилось.

Хмельная вечеринка без тормозов. Весело было, игриво, шумно.

Лида в тот вечер целовалась и танцевала со всеми, но в итоге выбрала почему-то его.

Да, она была в ту пору прехорошенькая, спора нет, но сердце, сердце молчало. К тому же о Лиде ходили нехорошие слухи – якобы девушка переходила из рук в руки и гордилась тем, что её любят все.

Утром следующего дня Егор не мог отделаться от тягостного ощущения, что совершил нечто неприличное.

У Лидочки было иное мнение: девушка  всем и каждому рассказывала, что Егор – её молодой человек, что у них серьёзные отношения. Она и улику предъявляла с выразительными полосками на тестовом маркере, – Егорка Спирин постарался!

Девица его преследовала, ловко пользовалась моментом, чтобы все видели – что-то между ними есть, просто Егорка стесняется: молодой ещё, счастья своего не ведает.

Он, как мог, избегал уединения и выяснения отношений: не о такой любви мечтал.

Друзья и подруги шушукались, встречали и провожали Егора ироничными взглядами, на что-то интимно-непристойное намекали. Краля, мол, твоя плывёт. Корма у неё что надо! Ватерлиния, где положено. Раздевать не надо – вся прозрачная. Да, недотрогой Лидку точно не назовёшь. Скорая помощь для каждого страждущего. Дура-дурой, а умная: теперь не отвертишься, Егор.

– Я бы тоже не отказался, – иронизировал приятель.

– Кто же мешает?

– Так она теперь твоя невеста. На сносях твоя ненаглядная, женишок. Все видели, как ты её окучивал.

– Скорее, она меня. И ты туда же. Мне кажется, что не было у нас ничего.

Слухи смущали, вселяли нервозность. Егора трясло от неопределённости, от того, что все вокруг словно сговорились.

Жениться заставили родители.

– Откуда мне знать, что Лидка от меня понесла!

– Какой ей резон врать! На принца ты не похож. Было, скажи, было?

– Да было что-то, целовались… и что!

– За поступки отвечать надо, сынок. Ребёнок не виноват, что папа лопух.

В загсе на вопрос регистратора, –  готовы ли вы дать друг другу клятву любви и верности, – Егор с трудом выдавил “Да!”, отчего у него голова пошла кругом.

О свадьбе он запомнил одно – было тягостно и дурно.

В первую ночь новобрачные спали спина к спине.

Но, быть, как говориться, у воды и не напиться, спать в одной постели с нагой красавицей и не прислониться?

Впечатление о первой близости было странное: не знал Егорка как к интимному процессу приступить. Первый, да и второй блин тоже, вышел комом: не было у него подобного навыка.

– Как же я её… в темноте-то, к тому же под хмельком, если при свете ничего толком не выходит, – засомневался свежеиспечённый супруг, но смирился, потому, что интимная кутерьма оказалась занятием занимательным, вдохновляющим, а жена – изобретательной и безотказной.

Однако сомнения в отцовстве быстро погасили гормональный шок.

Супружеских обязанностей Егор не избегал. Лидочка время от времени изъявляла желание близости – он добросовестно отрабатывал феодальную повинность: в одной и той же скучной позе, в неспешно-равнодушном ритме, с невыразительным, даже вялым финалом. Отваливался, опроставшись от взбесившегося давления плоти, и тут же засыпал, повернувшись на другой бок.

И так двадцать лет.

Егор даже убедить себя умудрился, что так живут все, что это норма.

Мечтал ли он о любви? Наверно да: как все мужчины и все женщины. Но фантазиями не увлекался, поскольку окрыляющего душу и тело вдохновения не испытал. Время и увлечённость полностью отдавал профессии, где его ценили и уважали, где он мог полностью раскрыться.

Служебных романов Егор избегал, хотя внешним видом, непринуждённой манерой общаться, врождённым чувством собственного достоинства и умением шутить порождал неподдельный интерес у женщин разных возрастов.

К флирту относился не то, чтобы равнодушно, спокойно, – мне льстит ваше желание понравиться, вы прелесть, Зиночка, но я уже двадцать лет как повенчан с другой.

Жизнь – занятное приключение: всё в ней случается неожиданно, вдруг – в этом вся прелесть земного бытия. Любовь настигла и Егора. В самое, казалось бы, неудачное для светлых чувств, время: шёл летний дождь –  тёплый, но стремительный, чрезмерно обильный, с тяжёлыми чёрными тучами и резкими порывами ветра.

Не спеша, поглощённый раздумьями о бренности жизни (пару часов назад прямо на работе у руководителя отдела, который всего на два года старше Егора, случился жестокий инфаркт), он ехал домой, куда совсем не было желания возвращаться: дочь уехала на моря, а контакт с супругой был утрачен окончательно.

Жили как бы вместе, но каждый сам по себе: вели общее хозяйство, встречались и провожались символическими поцелуями, изображая для посторонних идеальные отношения. Но без искорки, исключительно по привычке.

Ритуальные семейные танцы с бубнами шумных ссор, обрядом распущенных перьев, церемонией битья посуды и обвинения во всех смертных грехах с переходом на личности родственников случались редко. Супруги были друг к другу безразличны, но сохраняли символическое единство в относительном равновесии.

Егора, во всяком случае, не интересовало, чем живёт, где и с кем проводит свободное время жена.

Сам он был воспитан на здоровых этических принципах: измен как таковых не признавал, ревниво относился к собственной репутации.

Дождь усиливался, автомобильные дворники не справлялись с потоками влаги.

– Пожалуй, лучше пережду, – подумал он и прижался к обочине возле остановки автобуса у палатки “Союзпечать”, – куплю журнальчик, полистаю, отвлекусь от скорбных мыслей, которых накопил столько, что в голове не умещаются.

Егор раскрыл зонт, шагнул на территорию стихии и обомлел, увидев на остановке девушку, которая была мокрой с ног до головы, потешно прыгающую на одной ноге, как обычно это делают купальщики, вылезшие из воды.

Сердце отреагировало на обыденную сценку усиленным биением.

По всему было заметно, что нимфа только что добежала до навеса. Вода всё ещё стекала с одежды струями.

Тонюсенькое полупрозрачное платье фисташкового цвета нахально облепило её аппетитную фигурку, бессовестно выставляя напоказ то, что должно было по задумке портного, задумавшего этот соблазнительный фасон, охранять от излишнего любопытства, подчёркивая между тем достоинства осанки, изящество грации и скульптурный рельеф формы.

В полунаклоне, неловко отворачиваясь от нечаянных зрителей, чтобы не привлечь излишек назойливого внимания, незнакомка пыталась выжать распущенные волосы.

Было довольно неловко наблюдать за интимным зрелищем, которое завораживало, будило несвойственные его характеру фантазии. Впервые в жизни он почувствовал беспокойство при виде женской стеснительности в позитивном ключе.

Егор невольно сравнил незнакомку с женой, не в пользу последней. Дело было совсем не в юном возрасте незнакомки, скорее в чувственной привлекательности, в эмоциональной окраске и искренней простоте её поведения.

Девушка могла принять Егора за озабоченного самца, но ведь он не такой.

Их взгляды на мгновение встретились. Незнакомка виновато улыбнулась, смущённо пожала плечами, словно вела беседу со старым знакомцем, показала грязную босую ступню и туфельку без каблука.

С этого всё и началось.

– Как бы вам не простыть, мокрая фея. Разрешите вас подвезти. У меня уйма свободного времени, а вам необходима скорая помощь.

– Новая машина, чистый салон. Пожалуй, откажусь, это будет правильно. К тому же неловко навязываться… по пустякам.

– Для непредвиденных случаев у меня имеется специальная впитывающая пелёнка, полотенце и плед. Знаете, дочь такая непоседа, вечно что-нибудь набарогозит. Приходится быть начеку. Сядете сзади. Обещаю не подглядывать.

– Сколько же вашей малышке лет?

– На втором курсе в институте учится. Она у меня такая умница. Как же вас угораздило оказаться в такую погоду без зонта?

– Гуляла. Просто так. Шла, шла, шла… и оказалась на этой остановке. Даже не представляю, где она находится. Со мной такое бывает: уйду в себя и путешествую, не замечая ничего вокруг. В голове воображаемая жизнь, цветные картинки, изумительные впечатления. Я ведь, стыдно признаться, до сих пор во сне летаю. Разбегаюсь, машу руками, отрываюсь от бренной земли и зависаю… где-нибудь над городом, привлекая к себе внимание – вот я какая! А вы… вы… летаете?

– С удовольствием составил бы вам компанию. Да! Не умею… а жаль. Могу предложить чай или горячий кофе… где-нибудь в летнем кафе.

– В таком неприглядном виде! Боюсь всех посетителей распугать.

– Мне ваш облик нравится… очень. Вы такая… такая… воздушная, трепетная, светлая. Извините! Совсем не умею говорить комплименты. Но сейчас очень хочется. Сам не знаю, почему.

– Вы меня смущаете. Представляю, что обо мне в мокром платье, сквозь которое просвечивают пикантные подробности, можно подумать. Песню вспомнила про подобную ситуацию, этакое интимное откровение, – лето буйное похмелилось, закрутило всех, повело… и хоть главное не случилось, потеплело всё ж, скинь пальто. Длинноногие ходят девочки, сок малиновый жадно пьют, губки алые, губки нежные протрезветь никак не дают.

– Зря вы так. Я от всей души… без задних мыслей.

– И всё же… наверно я поступила опрометчиво, согласившись залезть в ваш замечательный автомобиль. Надо было насторожиться, когда незнакомый мужчина ни с того ни с сего предлагает – ну, что, красивая, поехали кататься! Обещали ведь не подглядывать.

– Простите! Не мог подумать, что моё предложение выглядит столь неприлично.

– Ладно, проехали. Будем считать, что инцидент исчерпан. Погорячилась. Не привыкла к вниманию мужчин. Сделаем так: кофе будем пить у меня дома. И не спорьте. Должна же я вас отблагодарить за спасение.

Егор и не думал возражать. Идея понравилась настолько, что он невольно выпрямил спину и втянул живот.

Что бы это значило?

– Давайте знакомиться. Варвара. Не замужем. Глаза тёмно-серые, волосы золотисто-русые. Грудь натуральная. Замужем не была, не рожала. Пробегом интересуетесь?

– Это как, Варенька! Я же от всей души. Меня Егором зовут.

– Годится. Хотела посмотреть на реакцию.

– Зачем?

– Пока не знаю. Так, накатило что-то.

– Обижаетесь на всех сразу мужчин? Впрочем, я вас понимаю. Меня тоже сбили на взлёте ещё в юности. Даже понять не успел, что такое любовь.

– Любовь! Вы уверены, что это не миф?

– Не задумывался. Хочется верить, что она существует.

В подъезде Варя заставила Егора идти впереди, чтобы не было соблазна разглядывать просвечивающие сквозь ткань подробности. С порога отправила его в кухню, попросила вскипятить воду для чая. Сама юркнула в ванну.

Кухня Егору понравилась: опрятно, декорировано в одном стиле, уютно.

– А вот и я, – просияла помолодевшая хозяйка, успевшая переодеться в сухое, уложить причёску, чем-то удивительно приятно пахнущая, – в меню бутерброды с сыром, пирожные, помидоры и свежая зелень. Располагайтесь. Будем знакомиться ближе.

– Пожалуй, мне пора, – засмущался Егор.

– Не принимается! Пока мылась, настроилась на стриптиз.

– Помилуйте, Варенька, я не по этой части. Однажды уже мою судьбу решили без меня. Простите, я наверно слишком долго живу, чтобы экспериментировать столь экстравагантным образом.

– Я имела в виду духовный стриптиз… исповедь. Зачем же так бояться! Я не кусаюсь. Уводить вас из семьи в мои планы не входит. Чтобы вы мне поверили, начну с себя. Вас ведь удивляет, почему я не замужем, так?

– Не то, чтобы очень, не успел о подобном подумать. Феминизм нынче в моде. Некоторые девушки вообще женщин любят. Судьба опять же… по себе знаю, дама капризная, не позволяет расслабиться

– Итак… Варвара Ильинична Колчина, тридцати двух лет от роду. Крою, шью, тачаю. Специализируюсь на вечерних платьях. Самодостаточна. Экономна, замкнута. Не верится, да? Не замужем потому, что женихов дважды увели из-под носа. Однажды прямо в загсе. По этой скорбной причине подруг не имею: дорого обходятся. И не хочу иметь. Заводить романтические отношения опасаюсь.

– Похоже на резюме для сайта знакомств. Насколько я понимаю, вы меня клеите.

– Какой же вы бука, Егор. Конечно, хочу понравиться… в качестве друга, потому и откровенничаю. Если боитесь – можете идти. Странно, но я прониклась к вам доверием.

– Пожалуй, задержусь. Заинтриговали. Теперь моя очередь каяться? Обещайте, что не будете использовать услышанное мне во вред.

– Честное ленинское, красная звезда, партию и Сталина обманывать нельзя. Так моя мама говорила, когда хотела, чтобы ей поверили. Клянусь… никогда ни при каких обстоятельствах не разглашать тайну исповеди!

Так или иначе – контакт был налажен. Сначала общались настороженно, неохотно, но довольно быстро вошли во вкус.

Первый раз в жизни Егор, не стесняясь, в ярких красках, с иронией, эмоционально рассказывал о своей жизни. Удивительно, но ему становилось всё легче и легче делиться интимными подробностями, которые в присутствии Вари совсем не казались роковыми, фатальными.

Множество моментов вызывали улыбку, даже смех.

Общаться с новой знакомой было до того легко, что Егор начал грезить. Как вы догадались – о любви.

Он чувствовал себя по-настоящему счастливым. Просто так, а не потому что.

– Неужели ты, – собеседники неожиданно перестали выкать, – никогда не ревновал свою Лиду и ни разу не изменил… немыслимо! А смог бы… со мной, например?

– Мы же друзья.

– Чисто теоретически.

– Не хочу об этом думать.

– Так уж и не хочешь?

Чем дальше, тем откровеннее становилась беседа. Домой Егор отправился за полночь, договорившись на следующий день встретить Варю у входа в ателье.

– Предлагаю маленький пикничок на природе. Разожжём костёр, поваляемся на траве. Любишь смотреть на закат?

Что бы ни предлагала Варя, Егор всему был рад. То же самое можно было сказать о его и предпочтениях и вкусах.

Полное совпадение взглядов на жизнь и привычек – разве такое бывает?

Запах на поляне у маленького озерца стоял умопомрачительный: ароматный, вкусный, до головокружения свежий. Всё вокруг стрекотало, жужжало, пело.

Друзья, да-да, именно так: они ни на йоту не нарушили дистанции, с наслаждением вдыхали обычный, в принципе, такой же, как всегда воздух, который сегодня казался особенным, потому, что изменились взгляды на жизнь, потому, что оба поверили в возможность чего-то волшебного.

Егор, возможно и Варя тоже, вспоминал совсем другой вечер – тот самый, превративший  жизнь в персональный ад. Вспомнил он и строки из стихов слепого поэта Эдуарда Асадова – пусть любовь начнётся, но не с тела…

Ночевать Егор остался у Вареньки.

Спали они в разных комнатах, но воображали, будто вместе.

И летали, держась за руки.

Конечно же, во сне.

Волшебное мгновение

Почти что ничего не поняли.

Ты только повторял, что мало.

Я это навсегда запомнила,

И просто ближе прижималась…

Марина Фольмер

Родителей дома не было – остались ночевать на даче.

Задушевный разговор: нечто похожее на ностальгические воспоминания с элементами исповеди, затянулся на целый вечер, потом ещё на кусочек ночи.

Пора было прощаться, но расстаться не было сил.

Стало совсем темно, на улице некстати засверкали молнии, к тому же начал барабанить по жестяному подоконнику дождь.

Внезапным порывом ветра с грохотом распахнуло окно, стремительно взвились к потолку занавески, зацепив горшок с хризантемой.

Цветок упал на пол, разбился, – господи, что скажет мама!

Пришлось прибирать осколки, ползая по полу. Вадим порезался. Лариса долго искала йод и пластырь, но гость отказался от заботы – ведь он мужчина, должен преодолевать трудности. Чего проще остановить кровь, засунув палец в рот.

– Ты такой смешной. Нет-нет, я совсем другое хотела сказать. Ты замечательный, – и смутилась, застенчиво опустив глаза.

Кусочки горшка и грунт разлетелись во все стороны. Лариса суетилась с веником, Вадим выковыривал из-под батареи отопления кусочки керамики. В итоге они сильно, даже искорки в голове засверкали, стукнулись лбами.

Лариса расплакалась, но не потому, что было больно. Она жаждала участия, нежности.

Вадим этого не знал, потому, что парил совсем на другой волне, которая плавно раскачивала воображение, но слёзы подружки не могли оставить его равнодушным.

Конечно, он успокаивал, как мог, как обычно делала мама: прижал головку всхлипывающей девочки к груди.

На одно малюсенькое мгновение.

Этого оказалось недостаточно.

Лариса напряглась, но не отстранилась – прильнула плотнее.

По радио негромко, фоном звучала мелодия, – мы не знали друг друга до этого лета, мы болтались по свету в земле и воде. И совершенно случайно мы взяли билеты на соседние кресла на большой высоте. И моё сердце остановилось, моё сердце замерло…

Вряд ли в этот волнительный момент можно было разобрать слова, тем более пропустить их через сердце, которое в эту самую минуту решало совсем другую, более приземлённую задачу.

Конечно, это было нечто иное: скорее всего некая загадочная алхимия, романтическая мистика, зацепившаяся за повод, подсказанный витамином влечения, который услужливый мозг на всякий случай добавил в разгорячённую случайной близостью кровь.

Его удивительные, необыкновенно выразительные глаза, сильные руки, обаяние и неотразимая привлекательность дали повод для причудливых девичьих фантазий.

Её милые кудряшки, маленькое холодное ушко, бархатная кожа на шее, трепетная упругость податливого тела, едва уловимый аромат сокровенной тайны и необычная обстановка заставили мечтать о несбыточно приятном, но не до конца осознанном влечении.

Если бы вы знали, о каком желании идёт речь!

Выход подсказал пушечный раскат грома и расколовшая напополам ночь ослепительная молния: девочка – такая беззащитная, такая хрупкая, его девочка. Почему бы нет! Кто, если не он, должен её защитить, приласкать?

Наверно Вадим никогда не решился бы на столь дерзкий поступок. Подтолкнуло весьма удачное стечение обстоятельств. Совершенно случайная цепочка событий.

Я их понимаю. Правда-правда. Сам бы, скорее всего не смог упустить такую заманчивую возможность раскрыть объятия навстречу желанным событиям.

Никогда не замечали – то, что непременно должно случиться, мы уже мысленно пережили и не раз, только наблюдать со стороны и почувствовать самому – совсем не одно и то же.

Вы когда-нибудь целовались, стоя на коленях в неудобной позе среди осколков и грязи, нет? Тогда вы совсем не смыслите в любви. Нет ничего желаннее и слаще самого первого в жизни поцелуя. В любом месте, в какой угодно позе.

Обидно лишь одно – отсутствие возможности повторить это волшебное мгновение. Второй поцелуй совсем не похож на первый. И это уже совсем другая история.

Она мечтала

Живя то будущим, то прошлым,

воспоминаньем и мольбой,

я без тебя сто жизней прожил

и лишь мгновенье был с тобой

Андрей Дементьев

Странное безумие, нервная обречённость до дрожи, нестерпимая боль, скрутившая так, что невозможно было вдохнуть или выдохнуть, но не в теле, где-то за его физическими пределами, заполняло всё обозримое пространство.

Взвинченное эмоциональное состояние, как эстафетная палочка облетело вокруг, взывая о сочувствии, о сострадании, поддержке. Беззвучный крик души немедленно отозвался, вначале внезапными порывами ветра, поднявшими тучи пыли, пробежавшими по мостовой шустрыми завихрениями, вздымающими мусор, срывающими листья с деревьев, затем резко сгущающимися сумерками.

Небо неожиданно заволокло чернотой, раздались далёкие раскаты глухих взрывов, раздирающих небо в клочья, затем стеной обрушился дождь, многоярусной паутиной разворачивались сверкающие молнии…

Денису казалось, что негодует и страдает вместе с ним весь мир. Мир, который рухнул в одночасье. Его мир, казавшийся незыблемым и восхитительно дивным.

Он стоял, раскинув руки, мечтая о том, чтобы одна из молний пронзила его бренное тело, которое перестало быть нужным. Ливневые струи омывали лицо, стекая мутным потоком, превращая его в подобие огородного чучела, терзаемого безжалостной стихией.

Юноша представил себе, как жизненные соки растворяются в этих жалящих, больно вгрызающихся в чувствительную кожу лица каплях, стекая удобрением в землю, превращая его самого в мумию вместе с ускользающим сознанием.

Затеряться, исчезнуть, пропасть. Других желаний не было.

Однако небо не обрушилось, и твердь под ногами не разверзлась. Даже фонарь не растратил способности светить, хоть и превращал недалёкие предметы в качающиеся размытые силуэты. Всё оставалось прежним, кроме самого Дениса, который представлял себя бесплотным призраком.

А всего-то… получил весточку об утрате взаимности в любви.

– Извини, – сказала бездушная телефонная трубка голосом Ирины, его возлюбленной, – нам необходимо расстаться.

– Как, почему, что случилось, родная?

– Всё просто, Денис. Жизнь не стоит на месте. Наша любовь не смогла вовремя подрасти. Она была слишком слаба и очень беспечна. Ты думал, что объятия и поцелуи дают право на ответные чувства, поэтому, слишком часто оставлял меня одну. Наверно, я не очень сильная, не смогла перенести равнодушие, только и всего. Лёня меня утешил, когда было особенно плохо, поделился живым теплом, развеял грусть, дал надежду на светлое будущее. Теперь я люблю его. Всё в этом мире появляется и исчезает, повторяясь вновь и вновь. Не грусти. Так происходило всегда, мы не стали трагическим исключением.

– Скажи, что пошутила, Ирочка, этого просто не может быть. Я жду тебя на нашем месте, очень соскучился.

– Я не шутила. Все именно так, как ты услышал. У меня теперь есть Лёня. А ты, ты Денис, ты прошлое. Всё просто. Смирись.

– Я слышу, как ты плачешь.

– От счастья, Денис, от счастья. Разве ты не знал, что слёзы иногда бывают сладкими?

– А я, что ты оставляешь мне?

– Не знаю, я об этом не думала. Наверно, тебе достанется память о том, чего сделать не захотел или поленился. Тебе же было со мной хорошо, сам сколько раз об этом говорил. Вот и проверь, так ли прочны твои чувства. Моя любовь, точнее предвкушение сказочных событий, стремления окунуться в источник настоящего счастья, оказались слишком хрупкими. Всё равно спасибо тебе, Денис! Ты замечательный друг. Могу предложить и дальше общаться в этой роли. Если хочешь, конечно.

– Вместо конфетки фантик? Наверно я соглашусь. Может, тогда поймёшь, что я лучше любого Лёни?

– Нет, Денис, не надейся. У нас всё по-взрослому. Я купила билет на поезд под названием жизнь лишь в один конец. Дружба, это всего лишь дружба. Мы с Лёней скоро поженимся.

– Как такое могло произойти? Ведь ты любила меня.

– Нам с тобой хотелось, чтобы так было. Юношеские мечты. Мама сказала, что первая любовь всегда заканчивается болью, но о ней с благодарностью помнят всю жизнь. Ты встретишь свою любовь, но это точно буду не я.

– Давай встретимся ещё раз, поговорим всерьёз. Я уверен, всё ещё можно исправить.

– Нет, Денис, уже невозможно. Я от тебя ничего не скрываю, говорю как есть. А встретиться можно. Записывай адрес, я живу у Леонида. Сейчас и приходи.

– Почему раньше не позвонила, не сообщила, когда ещё не было поздно?

– Не могла разобраться в себе, боялась сделать тебе слишком больно, мучилась, винила себя в непостоянстве, считала предательницей. Поверь, это совсем не так. Сердцу не прикажешь. Когда-нибудь ты это поймёшь. Мама научила, как поступить. Теперь говорю только правду, без эмоций и нервов. Думаю, ты сможешь меня простить.

– Никогда! Я хотел сказать, никогда не поверю в нечаянную любовь. Он взял тебя силой? Говори. Я его уничтожу.

– Денис, не волнуйся ты так. Я действительно его люблю. И к тебе… тоже отношусь очень хорошо. Тебя ждать, придёшь?

– Нет. Я так не могу. Это неправильно, жестоко. Почему?

– Этот вопрос  ты должен задать себе. Когда сумеешь ответить на него, станет легче. Оглянись вокруг. Наверняка сейчас мимо тебя проходит любимая. Ты разволновался и не заметил её. Улыбнись. Жизнь никого из нас не оставит без взаимности.

– Пытаюсь улыбаться. Только тебе лучше этого не видеть. Можно испугаться и остаться заикой на всю жизнь.

– Прощай, Денис. Не заводись. Это просто реальная жизнь. Она постоянно что-то отнимает даже у самых счастливых людей. Давай заканчивать разговор, пока ты ещё способен адекватно мыслить. Если надумаешь, можешь приходить, буду рада  тебя увидеть. Целую.

Денис в  отчаянии и злобе что-то пронзительно едкое выплёвывал в микрофон, но трубка выдала звуки отбоя, оставив его наедине с бушующими эмоциями.

Крик отчаяния перекрыл порыв ветра, превратив миг расставания в магический ритуал, переходящий в минорный ритм ливневых струй. Театральность момента подчеркивала обращённая, как бы к небесам обречённая поза с раскрытыми, словно в мольбе, руками.

Слёзы текли из глаз, вместе с ним плакало, стонало, рыдало небо.

Денис чувствовал себя лишним, одиноким на этой жестокой планете.

Звуки ливня дополняли, усиливали минорные ритмы момента, превращая простые, как земля и вода слова "я тебя не люблю" в  причину столь мощного отчаяния, которое способно внушить мысль добровольно расстаться с жизнью.

Напор тревожных эмоций быстро заполнял образовавшийся в мыслях и чувствах вакуум, пока не спрессовал поток ощущений в единую массу, где невозможно было уследить, понять, вычленить что-то конкретное.

Гнетущая какофония неопознанных впечатлений перемешала возможность их осознания.

Денис в растерянности уселся на ближайшую скамью, сосредоточенно уставился в какую-то отвлечённую точку, расфокусировал зрение, расслабил тело, полностью утратив связь с реальностью.

Он был настолько переполнен страданием, что казался себе пустым, неодушевлённым.

Из небытия его вырвал голос, глухо и тихо доносившийся, словно звучал из другой реальности.

Денис попытался сосредоточиться, уловить направление, откуда звучала речь. Сознание сопротивлялось, не желая лишиться невесомого равновесия.

– Эй, парень, ты живой? Да очнись же. Дождь идёт. Холодно и сыро. Ты настолько влюблён в стихию, что не можешь с ней расстаться, – девочка залилась звонким смехом. Смысл сказанного доходил с трудом, – я вот терпеть не могу эту мерзкую слякоть. Хожу назло себе, чтобы простыть и заболеть, смертельно, навсегда. Чтобы не жалко было расставаться с жизнью. А ты?

– И я…

– Что, ты?

– Умереть и расстаться хочу. Навсегда.

– Для этого есть реальная причина?

– Конечно, есть. Но кому до этого есть дело?

– Например, мне. Видишь же, я за тебя переживаю. Что случилось?

– Наверно я умер.

Девушка потрогала губами его лоб, посмотрела внимательно зрачки, пожала плечами, – бред. Ты здоров, чего нельзя сказать обо мне. Только я не умираю. Жизнь слишком щедрый подарок, чтобы от неё так запросто можно было отказаться.

Денис не услышал слов девушки о болезни. Собственно, он и саму её чётко не различал. Зрение упорно не желало возвращаться в нормальное состояние. Единственное, чего он сейчас хотел, чтобы его оставили в покое. Чувства и мысли отказывались подчиняться, зависая и кувыркаясь внутри головы цветными концентрическими кругами.

– Мне не нужны, понимаешь, ни помощь, ни участие, вообще ничего.

– Ошибаешься. Я же вижу, с тобой что-то не так. Уж не наркотики ли тому виной?

– Нет, это точно нет. Можешь просто уйти, тихо, без слов, развернуться и исчезнуть навсегда?

– Теперь точно не могу. Сейчас вызову скорую помощь. У тебя ведь есть телефон?

– Не нужно, девушка, умоляю вас. Со мной всё в порядке. Наверно, так странно тело покидает любовь.

– Любовь? Обнял, поцеловал, помечтал. Нашёл повод расставаться с жизнью. Если люди что-то необычное чувствуют, а потом расстаются, значит, никакой любви не было. Хочешь, я тебя поцелую? Мне не трудно.

– Откуда тебе знать, что такое любовь, сколько тебе лет, деточка?

– Я из-за болезни такая худая. Можешь не верить, но мне уже двадцать. Было. Теперь больше, Девушка подошла к Денису, наклонилась и поцеловала его в губы.

Неловко. Сразу смутилась и отпрянула, – ну, вот. Кажется, ты вернулся на Землю. Меня София зовут, можно Софья, но София правильно, так в паспорте. Лучше стало? По глазам вижу, намного лучше. Я уже нагулялась, ужасно замёрзла, наверно теперь обязательно простыну. Хорошо бы совсем, в последний раз.

– Что, совсем?

– Устала болеть. Не представляешь, как хочется отдохнуть.

– От чего отдохнуть?

– От всего сразу. С утра до ночи процедуры, таблетки. Всё болит. Ладно, ерунда. Никогда никому не жаловалась и вдруг перед тобой расплакалась как девчонка с соской. Ты так и не сказал, девушка бросила, да? Глупая она. Ты красивый. И любишь наверно очень-очень, если так сильно страдаешь. Меня бы кто так полюбил. Имя у тебя есть?

– Денис. Не переживай за меня, на самом деле я сильный. Наверно от неожиданности расчувствовался.

– Это заметно. Сидишь под проливным дождём, потому, что покинут любимой девушкой. Жалкий, убитый горем, сильно-сильно стараешься покинуть бренное тело, но себя жалеешь сильнее, чем утраченную любовь. Просто обожаете вы, мальчишки, нюни распускать. Сделали бы тебе хоть раз химиотерапию, когда волосы выпадают, тело от напряжения дрожит, руки-ноги не шевелятся, тогда бы узнал, что такое боль и беда. Или кожу бы с тебя живьём сняли. Э-эх, о чём я тебе говорю, разве такое можно понять, не испытав, не отведав?

– Что у тебя за болезнь… о себе говоришь или так, для примера?

– Забудь. Привычка глупая размышлять вслух. Я ведь одна почти всё последнее время. Ни подруг, ни друзей. Только мама. Да и та всегда на работе. Хоть наговорюсь с тобой. Я здесь рядом живу. Пошли ко мне, обсохнешь. На чучело похож, до чего промок.

– Неудобно. Чего ты со мной нянчишься?

– Привыкай. Сам видишь, жить не всегда комфортно, иногда, чтобы просто выжить, приходится страдать, терпеть боль, уговаривая себя, что это и есть самое прекрасное, что впереди возможны испытания более серьёзные и мучительные. А ты из-за детской игры в сердечные чувства расстроился. Я же вижу по глазам, что до неё у тебя девчонок не было. Первая любовь? Первая. Счастливый. У меня ни одной не было. Только в школе, когда совсем маленькая была. Коля, мы с ним за одной партой сидели, он меня сначала щипал и за косы дёргал, потом целовал в подъезде. Тогда я не так сильно болела, в школу ходила. Он с родителями уехал из нашего города. Больше никто никогда не любил. Разве что мама. Ладно, пошли, замёрзла я, мамка ругаться будет.

– Давай зайдём в магазин, хоть к чаю чего-нибудь купим.

– Нельзя мне чай. Много чего нельзя. Проще сказать, чего можно. Себе купи, только заварки у нас нет. Мама не хочет меня дразнить, тоже ничего запретного не ест и не пьёт.

– А цветы можно?

– Смотря какие. Хризантемы можно, ромашки. На остальные у меня аллергия.

– Смотрю, тебе ничего нельзя. Как же ты живёшь?

– Хорошо живу. У меня есть мама, гитара есть, много-много книжек. С тобой вот наговорюсь, буду потом вспоминать, эмоции в стихах описывать. Я и рассказы пишу. Про любовь. Иногда так увлекусь, что сама влюбляюсь в своих героев. Один раз всерьёз влюбилась. Ночами не спала, разговаривала с ним. А рассказ переписывать пришлось. Он, кстати, тоже Денис. Я его под дождём нашла, как тебя. И влюбилась… с первого взгляда. Не веришь? Дома дам почитать. Я никогда не вру.

– Почему не верю, какой тебе смысл обманывать?

– Ещё я на гитаре люблю играть, песни пою. Слова сама сочиняю. У меня пять плёнок уже записано на магнитофоне с собственными концертами. Только мне больно очень на гитаре играть. Струны тугие, кожа на руках лопается, приходится медиатором пользоваться. Ещё я рисую. Карандашные портреты. Героев всех своих рассказов нарисовала. Тоже могу показать. И Дениса, в которого тогда влюбилась, тоже. Он немного на тебя похож. Вот и пришли.

Старенькая пятиэтажка из белого кирпича, первый этаж, двухкомнатная квартира, встретившая въедливым запахом медикаментов.

София разделась, не снимая варежек, что было очень неудобно. Эти варежки приковывали внимание Дениса всю дорогу. Осень, дождь. Девушка в плаще с капюшоном, с раскрытым зонтом, и вдруг в матерчатых варежках.

– Принюхиваешься? Знаю, не очень романтичный запах. Я привыкла, не замечаю. Вот ванная, раздевайся. Меня можешь не стесняться. Полоскать одежду самому придётся, мне кожу мочить нельзя, слезет сразу. Потом в стиральную машину засунем. Высушишь утюгом. Сам справишься, – София сняла варежки, под которыми ладони были плотно обёрнуты бинтами.

– Кожа не приживается. Не обращай внимание. Вот мамин халат, он тебе в самый раз будет, она у меня габаритная. Не стесняйся ты так, не на свидание ведь пришёл.

Девушка звонко засмеялась. Голос у неё был музыкальный, мелодичный. Говорит, словно поёт, а не разговаривает, – ты спортивный, сильный. Правильно, что в тебя девочки влюбляются.

Теперь Денису захотелось рассмотреть Софию.

Невысокая, с огромными, очень выразительными серо-голубыми глазами, кукольное личико, белоснежная кожа, короткие русые волосы, худая, словно тростиночка, еле заметные холмики грудей. И улыбка. Похоже, девушка с ней родилась и никогда не расстаётся.

– В этом халате ты на мою маму похож. Выжимай одежду, пусть немного стечёт. Порошок вон там. Только я уйду отсюда, мне нельзя им дышать, задохнусь сразу. Включать машинку вот так. Потом ко мне приходи. Буду хвастаться.

Чистота в доме была как в операционной, идеальная. Ничего лишнего. На стенках множество искусственных цветов во всевозможных кашпо. В комнате Софии два кресла, застеленная кровать, возле которой подставка для капельницы и маленький столик, заставленный медикаментами, два стула возле большого стола, на котором лежала книжка и две стопки писчей бумаги. София достала из тумбы стола пластиковую папку, на которой фломастером написано "Избранное".

– Вот. Читай здесь, это про Дениса, остальное потом. Скоро мама придёт, мне нужно будет отвлечься на обязательные процедуры. Тогда уже дальше почитаешь, если интересно. Ну, что, не обманула? Мальчика зовут Денис. Проливной дождь. И поцелуй. Ага! А если я знала, что тебя встречу, и это на самом деле судьба, тогда как? Ладно, Денис, расслабься. Мало разве в жизни совпадений. В рассказе у меня девочка здоровая, не то, что я.

– Знаешь, София, мне немножко не по себе. Мистика какая-то. Так не бывает.

– Ато, ещё как бывает! Я же тебе говорила. Смотрю, сидишь. Сразу тебя узнала, потому что сама придумала. А вот и мама. Слышишь, дверь открывает?

– Мамочка, родненькая, я так по тебе соскучилась. Знакомься, это Денис. Я его от душевной травмы спасаю. Его любимая бросила. Он постирает, высушится и уйдёт. Не ругайся, а!

– Да что ты, деточка. Денис, можно вас на пару слов? На кухню, пожалуйста, проходите. А ты не подслушивай. Ишь, любопытная Варвара, уши растопырила. Мы быстро.

– Мам, Денис хороший. Не нужно ему ничего лишнего говорить. Я ведь женщина. Должно же во мне оставаться хоть капля загадки.

– Готовься к процедуре, женщина. Я его чаем напою. Вижу, что вкусненького себе накупил. Голодный, наверно. Проходите, Денис, присаживайтесь. У нас не очень удобно. Наш дом, скорее клиника, чем жильё. Думаю, вы успели заметить.

– Если можно, на “ты”. Не привык, когда старшие обращаются официально. Предупреждая первый вопрос, докладываю: учусь на третьем курсе в другом городе. Программист. Родители живут здесь. Папа инженер, мама учительница. Встретились случайно. София подошла ко мне сама. Был один поцелуй. Пожалуй, очень целомудренный. Как дочка целует маму. Я к ней не приставал, руки не распускал, непристойных мыслей не вынашиваю.

– Знаю. Как ты мог к ней приставать, если она ещё ребёнок? Ей лет много, а физическое развитие отстало лет на шесть. Ей же ничего почти нельзя. От всего аллергии и воспаления. Несчастный ребёнок. Не понимаю, за что судьба так наказывает этого ангела. Она так талантлива. Но я стараюсь убедить, что она обычная. Незачем Софочке знать лишнее, надежды питать. Ещё размечтается, подумает, что существует способ обмануть болезнь. Нет у неё такого шанса, и не будет никогда. Целый букет тяжелейших генетических заболеваний. Неизлечимых. Прошу вас… тебя, Денис, ничего себе не придумывай. Она фантазёрка, очень обаятельная фантазёрка. В неё все сходу влюбляются. Нельзя давать ей надежду, которую невозможно осуществить. Это может ускорить болезнь.

– Собственно, я ничего такого… а дружить с ней можно? Просто иногда приходить, читать её рассказы, слушать песни, беседовать.

– У тебя есть три часа. Читай, слушай, развлекайся. Не могу сразу отнять у Софии такую игрушку. Постарайся ей не понравиться. Так будет лучше… для неё. Она привыкла жить одна.

– Как вас зовут?

– Анна Павловна. Старайся при ней не кашлять, не сморкаться. И ни в коем случае не дотрагивайтесь до неё. Это может вызвать серьёзное воспаление.

– Я вас услышал. А папа у Софии есть?

– У девочки замечательный папа. Был. Умер три года назад. Не выдержал чувства вины перед дочкой. Генетические заболевания – подарок от его рода. Он очень страдал от этого. Выпивал. Инфаркт. Теперь нас совсем некому поддержать. Моего заработка не хватает на медикаменты, хотя работаю в больнице. Иди, она ждёт.

Выйдя из кухни, Денис увидел, как девочка на цыпочках подходит к своей комнате. Она обернулась, приставила палец к губам, призывая молчать. Похоже, подслушивала. Но разговаривали они тихо, вряд ли София чего-то слышала.

– Не мог громче говорить? Ну, рассказывай скорей. Небось, сказала, чтобы дышал через раз и в сторону, ближе, чем на три метра, не подходить. Не чихать, не пукать. Так? Не слушай её. Я смерти не боюсь, просто нисколечко. Смерть – это избавление. Можно, я ещё раз тебя поцелую? Тихонечко. Мама ничего не узнает. Просто чтобы доказать, что мне совсем-совсем не страшно.

– София. Давай лучше продолжим начатое. У нас мало времени. Анна Павловна разрешила чем угодно заниматься… три часа. Только без глупостей.

– Тогда так: кассеты с записями я дам тебе послушать с собой, рукопись тоже. Только обещай вернуть. У меня копий нет. Сейчас я буду петь… а ты слушать. Хочу посмотреть на твои эмоции, для меня это очень важно. Потом расскажешь всё про себя. Всё-всё, но коротко. Дальше, хочу знать про вашу с Ириной любовь. Всё-всё. До мельчайших подробностей. С самого начала и до самого конца. Я уже рассказ задумала, очень-очень чувственный. Но сначала поцелуй. Договорились? Думаю, в три часа уложимся.

– Договорились. Только тихо, чтобы мама ничего не знала.

– Ура! Подожди, сначала приготовлюсь. Только не смейся. Я так волнуюсь. Глаза закрой. Не подсматривай.

Денис почувствовал легкое прикосновение горячих губ, потом между губами застенчиво пролез кончик влажного языка. Юноша не ожидал от себя какой-либо реакции вообще, просто выполнил просьбу, разрешив обычный поцелуй.

Сила и глубина внезапного ощущения удивила. Вкус поцелуя показался сладко-фруктовым. Губы были очень приятными на ощупь и вкус: возбуждающими, мягкими, волнующими, чувственными.

Юноша в недоумении открыл глаза.

София дышала, высоко и сильно вздымая грудь, словно только что пробежала стометровку. Глаза её были открыты, словно фары, излучая энергию крайней степени удивления, покрывшееся румянцем смущения лицо покрыто белыми пятнами.

– Так бывает всегда?

– Как?

– Я чуть не умерла от удовольствия. Немножко щекотно, но там, внутри, я чуть не выпорхнула из себя. Мне так показалось. Поток блаженства прокатился вниз, потом вверх, закружилась голова, внизу что-то напряглось, потом стало жарко-жарко, и трудно дышать. С тобой было так же?

– А, ты про это… почти всегда. Если тот, кого целуешь, тебе действительно нравится.

– Хочешь сказать… Денис, скажи, я ведь в любом случае женщина, правда, разве я не могу нравиться? Хоть кому-нибудь, самую чутельку, вот столечко.

– Девочка ты, а не женщина. Красивая, юная, привлекательная. Почему ты решила, что не можешь нравиться? Это совсем не так.

– Почему мама говорит, что мне нельзя быть женщиной?

– Не знаю, София. Ей лучше знать.

– Не ври. Она тебе всё рассказала. Почему мне нельзя быть женщиной, – требовательно и жёстко спросила девочка,  с расстановкой произнося каждое слово.

– Из-за особенностей здоровья, наверно. Она за тебя переживает.

– Мамка сказала, чтобы ты больше не приходил, так? Только не ври!

– Ну-у-у… как бы…

– Понятно… сказала-сказала. Так я и знала. И ты больше не придёшь, послушаешь её, да?

– Не знаю, как быть, София. Мама очень просила. Её расстроило наше с тобой знакомство.

– Она днём работает. Ты же всё равно должен будешь мне кассеты принести. Вот и повод. Поговорим ещё о чём-нибудь, я спою, стихи почитаю. Свои. Хочешь, про тебя тоже напишу? Хочешь! Это что, преступление, если у меня будет один единственный друг?

– Хочу, конечно, хочу. И стихи, и рассказы, и песни. Но, пойми, София. Я скоро уеду учиться. Приезжать смогу дня на два в месяц. Ты будешь расстраиваться, скучать, заболеешь ещё сильнее. Давай лучше забудем нашу встречу. Ты ведь привыкла жить одна. Анна Павловна сказала, что слишком близкое общение для тебя опасно. Любая случайная инфекция способна убить. Не могу и не хочу быть причиной твоей гибели.

– Моя болезнь неизлечима. Мало того, прогрессирует. Умру я через год или через месяц, какое это имеет значение, если никогда в жизни не узнаю, что такое настоящая дружба, не почувствую вкус поцелуя, не надышусь запахом мужчины, с которым мне захочется обняться и умереть.

Денис, ты сейчас разговариваешь со мной, не с мамой. Говори за себя. Испугался связаться с инвалидом? Так и скажи. Я пойму. Я ведь не жалуюсь, ничего не прошу. Только немного, вот такую маленькую капелюшечку живого общения. Чтобы ты приходил, рассказывал чего-нибудь. Чтобы смотрел на меня… как сейчас… слушал. Больше мне ничего не надо. Даже целоваться совсем не обязательно… если тебе это неприятно.

Глаза Софии стали влажными, готовыми к немедленной протечке, улыбка начала расплываться, превращаясь в болезненную гримасу.

За несколько неуловимых мгновений, лишь судорожное движение мимических мышц выдавало её страдание, девочка с собой справилась, привычно водрузив на лицо дружелюбную улыбку.

Денис почувствовал  себя негодяем, трусом. София являла собой образец силы духа, самообладания, стойкости. Нет, не мог он показать слабость, предать ожидания девочки, для которой вечность исчисляется лишь коротким отрезком числа дней, наполненных ограничениями, страданием и болью.

– Я приду. Завтра приду. Обещаю. Ты подумаешь, я подумаю. Обещать ничего не буду. Оставим пока этот разговор. Ты спеть обещала, и много чего ещё.

София принесла гитару, долго устраивалась в кресле. Подвижная мимика девочки свидетельствовала о том, что ей больно, но глядя на Дениса, она улыбалась.

Песня была длинная, мелодия тягучая, сильный голос брал за живое, выдавливая невольно слезу из единственного слушателя. Денис поймал себя на том, что рядом с этой несчастной девочкой не может чувствовать себя отверженным страдальцем. Глядя на неё, становилось стыдно думать о том, что неудача на любовном фронте – это невосполнимая потеря, смертельная травма и  терзающая боль.

Ведь Ирина объяснилась с ним корректно, без претензий и сцен, даже предложила дружбу. Сколько раз до и после этого приходилось расставаться с кем-то на время, терять совсем. Порой на душе  было грустно, невыносимо  мерзко, тревожно и пусто, но проходило время, беспокойные эмоции отпускали, забывались, тускнели. На смену одним людям приходили другие. Жизнь неизменно продолжалась, предлагая интересных друзей, новые перспективы, иные связки, чаще всего гораздо привлекательнее прежних.

София запела, явно желая понравиться. Она не отрывала ни на секунду взгляд от глаз Дениса, улавливая его восприимчивую реакцию, отражающуюся на лице, способность к сопереживанию.

Ни разу в жизни с ней не происходило подобного сегодняшнему.

Она чувствовала страстное желание дарить ему свой талант, понимая, что Денис по-настоящему впечатлён. И ещё, ещё он чувствует в отношении её не жалость, а неподдельный интерес, общается на равных, не акцентируя внимание на неприглядных деталях изъянов ущербного организма.

Девушка транслировала искренние чувства и невысказанные мысли, облекая их в слова, интонации, ритмы и голос, а юноша чутко вслушивался, улавливая эти зашифрованные сигналы.

Удивительным образом они понимали друг друга, но не могли выразить смутные пылкие порывы словами или привычными действиями.

То, что происходило между ними, нельзя назвать любовью. Рождающиеся чувства видимо не имели пока названия, но, не нуждались в том, чтобы их систематизировали.

Магнетизм характера Софии или иные её качества, Денис сам не понимал, что именно привлекал его, настолько сильно притягивал, что он забыл обо всём, увлечённо наблюдая за подругой.

Три часа, отпущенные Анной Павловной на общение, пролетели незаметно. Мама их ни разу не беспокоила. Постучав в дверь, спросила разрешение войти.

– Денис, пора прощаться. Твоя одежда высохла, я всё привела в порядок. Можешь одеваться. Что ты сделал с моей девочкой? Она просто светится. Забыла, когда видела её такой счастливой.

– Анна Павловна, извините, но я иногда буду приходить к Софии. Иногда. Не часто. Пожалуйста.

– Я уже поняла это, глядя на дочь. Помни о том, что она не обычная девушка, с какими ты привык общаться, она хрупкий хрустальный цветок, который может разбиться даже от случайного прикосновения. Никто из нас не хотел для неё такой судьбы, никого нельзя винить, но и отменить болезнь мы не в силах. Надеюсь на твоё понимание.

– Спасибо, Анна Павловна! София, во сколько встречаемся завтра?

– Можешь прийти утром, часов в десять, после процедур. Буду ждать. Очень. Вот, это плёнки и рукопись. Только не потеряй.

Если бы ей это не причиняло нестерпимую боль, девочка обязательно захлопала бы в ладоши, так она ликовала, выражая возбуждённое состояние мимикой и сверкающей радостью взгляда, внешне оставаясь бесстрастной.

Денис сразу же отправился к школьному другу, Витьке Кирпикову, у которого можно было сделать копии рукописей и плёнок, оцифровать музыкальные записи, переписав на более удобные и современные компакт диски.

Витька не спросил, как у него дела на любовном фронте, про отношения с Ириной он знал, а Денис даже не вспомнил, что всего несколько часов назад хотел расстаться с жизнью, считая себя самым несчастным человеком на Земле.

Он сам не заметил, как разложил по полочкам события сегодняшнего дня, присвоив каждому из них оценочное значение, где Ирина прочно заняла незаметное место на второй полке, потеснившись в пользу дружбы с Софией.

Если отношения с Ириной он рассматривал в отчётливом матримониальном контексте, многократно красочно представляя свадьбу, эротические моменты предстоящего близкого общения, создание прочной семьи, то с Софией это всё не представляло интереса и ценности.

Дениса привлекли совсем иные особенные отличия девушки, которые прежде не приходилось замечать в качестве приоритетных характеристик для самой близкой представительницы противоположного пола.

София была настолько неповторимой, своеобразной, что вызывала позитивные эмоции независимо от интимных фантазий.

Но так юноша думал лишь в самом начале. Когда дома он читал рассказ, слушая одновременно пение подруги, в голову то и дело проникало воспоминание о невинном поцелуе, который, всплывая, возбуждал вполне определённое желание.

Пусть эротическим грёзам не суждено быть реализованными, так распорядилась судьба девочки, разве это так важно, когда ты готов к полной самоотдаче, независимо от телесных наслаждений? Так Денис думал, пытаясь понять, что движет его стремлением быть для Софии самым близким и самым нужным.

Юноша представлял, как поменяет ради Софии профессию, как окунётся в суть проблем её многочисленных болезней и непременно найдёт способ спасти. Не может быть, что совсем ничего нельзя сделать. Так не бывает. Должны же когда-то случаться чудеса.

Записей песен было много, качество звучания ужасное, однако, обаяние и магнетизм голоса неизменно порождали бурю эмоций, наслаиваясь, усиливая желание быть как можно ближе к  удивительной, поражающей силой характера Софии.

Денис с наслаждением перебирал в уме разнообразные звучания её имени: Софья, Соня, Софочка. У Витьки в интернете он нашёл это замечательное имя, обозначающее понятие мудрости. И то, что София считается матерью основных христианских добродетелей: Веры, Надежды и Любови.

Так оно и было на самом деле. Юноша верил, что София – его судьба, по крайней мере, сегодня и сейчас. Чувствовал, что она дарит ему надежду на счастливую жизнь, пусть не очень долгую, но полную радости. Откуда появились такие мысли, не было даже малейшего желания задумываться. Что касается любви, разве без этого чувства можно было бы проникнуться к человеку таким беспредельным доверием?

Повесть, в которой был юноша по имени Денис, сцена их знакомства и романтическая история отношений с девушкой по имени Люся, была интересная, но до жути наивная. Что могла написать неопытная девушка, ни разу в жизни не испытавшая любви, ориентируясь лишь на прочитанные книги?

Эмоции, чувства и поведение молодых людей по ходу чтения много раз вызывали у Дениса улыбку. По отношению к Софии он был слишком опытен, хотя его познания и практика мало чем отличались от целомудренной жизни девушки.

Поцелуи, несколько контактных танцев, скромные объятия – вот и все приобретения на данной ниве, не считая конечно коллекции чувственных эмоциональных впечатлений.

Ценность рассказа была в ином. Это были не просто фантазии. В своём повествовании София отразила всё то, о чём мечтала, чего ждала от жизни, но была уверена, что ничего даже в достаточно далёком приближении не могло осуществиться из-за жестокой болезни.

Денис читал и представлял себе, что из списка грёз реально можно преподнести в качестве осуществимых событий.

Всё было настолько сложно, ведь он даже ни разу не видел обнажённой женщины, не представлял истинное строение нежного девичьего тела.

Как можно было пытаться осуществить чужие чувственные мечты, не имея личного опыта? Это равносильно тому, как София пишет свои рассказы.

Денис понимал, что задуманное им – чистой воды  авантюризм, но ему так хотелось сделать Софию счастливой, что иные мысли полностью исчезли из сознания. Юноша закрыл глаза, без труда вызвав образ подруги, и принялся вести с ней оживлённый диалог. Даже голос представлял, словно она рядом, сам уже не понимая, снится ему это общение или настолько яркое видение он способен создавать в воображении.

Когда на следующий день молодые люди встретились, Денис путался, что ему привиделось и о чём действительно говорили.

София рдела, как рябиновая гроздь в предзимье, радуясь и восхищаясь каждым сказанным юношей словом.

Несмотря на то, что днём девочке непременно нужно было спать, делать необходимые процедуры, обо всём на свете было забыто до прихода Анны Павловны.

Она не ругалась, лишь безвольно изображала всплеском рук негодование, качала головой и пожимала плечами.

Мама даже уйти Дениса попросила позже обычного срока. А ребята всё говорили, говорили, говорили. Число тем не уменьшалось. Им было интересно знать друг о друге всё. София по ходу Денискиных рассказов переживала эмоционально за каждое слово, радуясь, если всё складывалось в его пользу.

Каникулы закончились. Денис уехал учиться, а Соня села за написание новых рассказов. Теперь она знала много больше. Её друг оказался великолепным рассказчиком. Каждый день девочка отправляла ему по письму, описывая свои занятия, копируя выдержки из рассказов, посылая стихи. Ведь теперь она знала так много про настоящую любовь.

Кому-то покажется странным, но через год они поженились. Даже умудрялись иногда очень осторожно осуществлять интимную близость. И счастливо прожили почти семь лет, до того момента, когда София тихо умерла во сне, так ни разу и не пожаловавшись на ужасные боли, ограничения и превратности судьбы.

Она постоянно мечтала, воплощая задуманное в длинных романах, даже забеременела в одном из них, выносила плод и родила. Правда так и не увидела никогда своего первенца, потому, что умерла при родах.

Супруги всё время проводили вместе, увлечённо разговаривали, так и не сумев наговориться. София писала, сочиняла стихи о любви и верности, глубокие, романтичные, немного грустные. Всегда про него, своего Дениску, посвящала ему песни, и пела, пела.

Иногда после сольных концертов, посвящённых любимому, приходилось менять окровавленные бинты, потому, что у неё не было настоящей кожи, а та, что была, лопалась от напряжения с сильнейшими болями.

София терпела и улыбалась, считая себя самой счастливой, потому, что была настоящей женщиной, благодаря Денису.

В пухлых папках лежали сотни его карандашных портретов, и рисунков целующейся пары. В реальности им не суждено было по-настоящему обняться.

На её теле было лишь несколько небольших участков с чувствительной кожей. Один из них, малюсенькая, совсем неразвитая грудь, дарила супругам самые яркие минуты чувственных наслаждений.

Девушка  так никогда и не узнала, что такое немощность и старость, умерев молодой и юной. Она всегда улыбалась, радуясь жизни, иногда сквозь слёзы. Денис чувствовал её боль, как свою собственную, страдая от невозможности помочь, облегчить жестокую болезнь.

Он так и не сумел найти средство, способное вылечить любимую, отчего приходил в отчаяние и плакал, когда София не могла этого увидеть.

После её смерти Денис женился лишь через десять лет, когда похоронил Анну Павловну, любившую его все эти годы как собственного сына.

До последнего дня своей жизни мужчина в день рождения и в день смерти Софии слушал её песни и читал рассказы, которые, накопив достаточно денег, издал четырьмя книгами с дизайнерским оформлением, так и не сумев продать ни одной. Он их просто дарил, подписывая на добрую память.

Стихи и песни издать не решился. Считал слишком личными, очень интимными, чтобы выставлять их напоказ. За некоторым малым исключением все они были посвящены ему и их необычной любви.

Читая и слушая, Денис не стеснялся слёз. Они были солёные на вкус, но пробуждали необычную, сладкую грусть, напоминая о самых счастливых минутах беспредельного счастья с любимой женщиной.

Компромисс

Время плыть по медленной реке,

Говорить на странном языке,

На чужом бессмысленном наречье…

Птичье вытесняет человечье.

Изменяет суть коммуникаций

Никаких подтекстов не касаться.

Просто так по краешку скользя,

Потому, что лишнего нельзя.

Лида Шаркунова

В маленькой комнате тепло и уютно. Здесь я и моя любимая девушка, Яна.

Сидим почти рядом: я на стуле у окна, она, свернувшись в уютной кошачьей позе, на кровати.

Читаем. Каждый своё.

Наигрались вдоволь в имитацию семейных сцен, хотя жить вместе ещё и не начинали.

Первые пробы совместных отношений и компромиссов, не вполне удачные.

Нет опыта балансирования в сложных ситуациях.

Кооперация – всегда сложный процесс, особенно когда жизнь только начинается.

Притомились оба от эмоционального и физического марафона, от желания непременно доказать свою правоту, от скачкообразных нервных импульсов, запускающих цепь противоречивых реакций, вызывающих столь же насыщенный ответный ход партнёра.

Да уж, повеселились…

Теперь чувственно перевариваем произошедшее, пытаясь уравновесить вихревые процессы мыслительной деятельности, насытившие кровь концентрированным рассолом гормонов стресса.

Я читаю книжку Рафаэлло Джованьоли о Спартаке, но, если честно, больше делаю вид, что занимаюсь чтением.

Яна шелестит подшивкой журнала " Юность " за прошлый год.

Кажется, тоже притворяется, просчитывает ходы.

Она не сдастся ни за что. Это точно.

Читать мы любим оба, только сейчас не это главное.

Внешне мы спокойны, хотя совсем недавно в этой комнате бушевали небывалые страсти, родившиеся, как обычно бывает, из ничего.

Причина, конечно, была. Не повод даже, а так – мимолётное, из ниоткуда, раздражение.

Не надо бы обращать на него столь пристальное внимание, но дело сделано.

Увы, жизнь не даёт шанса переигрывать случившиеся ошибочно эпизоды. Срыв в штопор уже произошёл.

Теперь сидим, обтекаем, прилежно показываем друг другу своё праведное “фи”, накручиваем эмоции раздражения, репетируем в уме сцены мести и лидирующее место в будущих отношениях.

Догадываюсь, но точно не знаю, что на самом деле творится в этой миленькой головке, обрамлённой слегка завивающимися пушистыми волосиками.

Судя по блуждающему хмурому взгляду и конвульсивным подергиваниям мимических мышц лица, процесс осмысления происходит бурно. Фантазии, похоже, зашкаливают.

Наверняка сейчас придумывает для меня жестокую казнь.

В любом случае я побеждён, повержен, достоин наказания, казни. Долго выдерживать противостояние не в моих привычках.

Каждый украдкой поглядывает на реакцию партнёра. Впрочем, взрывоопасное напряжение уже спало.

Очень, если честно, хочется примирения, продолжения любви. Я даже готов принести извинения, хотя виноватым себя не считаю.

Однако ритуал примирения не терпит отступлений от предписанных правил. Необходимо во что бы то ни стало сохранять традиции, иначе для чего было так заводиться.

Мы старательно делаем вид, что не замечаем ничего, кроме печатного текста, хотя нет нам до него никакого дела.

А было всё так: Яна, наконец, перевезла ко мне свои вещи. Решили пожить вместе, чтобы притереться, опробовать способность и желание осваивать совместный быт.

На работу ей только в понедельник, а сегодня четверг.

После бурной интимной ночи (не виделись перед этим две недели), я ушёл, зацеловав подружку до посинения, на работу.

Яна, не посоветовавшись со мной, решила устроить любовное гнёздышко на свой вкус, чтобы сходу обозначить в нём лидирующую роль.

Начала прибираться по-своему, определять каждому предмету раз и навсегда установленное лично ей место. Наверно так поступают все женщины – метят территорию, подчёркивая личную роль в каждом бытовом процессе.

Хоть и не особенно любит моя девочка домашние хлопоты, на сей раз подошла к процессу обновления интерьера творчески, с воодушевлением – всё до последней соринки перевернула вверх дном.

Внешне это было похоже на тщательную ревизию.

Благо комната, вместе с кухонной половиной, метров семнадцать, не больше.

Сначала Яна свалила все мои вещи в огромную кучу посреди комнаты, затем начала перетасовывать с места на место, анализируя истинную ценность каждой составляющей моего образа жизни, истинную необходимость находиться каждому предмету в ограниченном пространстве будущего государства с женским население.

Старалась вовсю, пока не добилась желаемого эффекта.

Дело потихоньку двигалось, вещи обретали временный, промежуточный вид на жительство.

Оставались мелкие детали интерьера, коробки с документами и очень личные вещи.

На этом этапе дизайнерской деятельности у Лизы проснулось любопытство.

Девочка решительно открыла коробку с уже прочитанными мной письмами, начала, как бы нехотя перебирать.

Настороженная подозрительность между тем успела пустить в её головке нежные корешки, питая нездоровый девичий интерес.

Это от родителей. Так, Андрей Торгашов, друг по техникуму, понятно. Редакция газеты… этих писем много. Зачем их хранить? Дружинина Татьяна. Ого, это интересно! Нужно глянуть, хоть одним глазком.

Колебалась Яна не особенно долго, огляделась украдкой и открыла первый конвертик.

В нём о студенческой жизни, перспективы остаться работать на конезаводе в Ленинградском Пушкине и стихи. Много стихов. Все до одного про любовь.

Про любовь страстную, счастливую, несчастную. Разную.

Открывает следующий конверт – то же самое.

И в следующем.

И в том.

Застучало, забилось, негодующее, начавшее что-то порочное подозревать девичье сердечко.

По шее и щекам её разлился пожаром огонь негодования.

– Предатель, донжуан, изменник, с кем я жить собралась, семью строить… ну, уж, нет!

В одном из конвертов нашла фотографию. Татьяне её в художественной студии сделали. Очень удачный портрет.

Вендетта состоялась незамедлительно. Яна грубо приколотила снимок на стенку огромным строительным гвоздём.

Пока прибивала, грохнула со всего размаха по пальцу. Разозлилась, накручивая эмоции ревности, превращая их в прямую агрессию, схватила большой кухонный нож и давай кромсать изображение.

Успела, невзначай, порезаться.

Слёзы, истерика, театральное заламывание рук. Короче, весь ассортимент ритуальных действий обманутой в любви и верности юной женщины.

Потом начала мои личные вещи топтать и уродовать. Для начала обсыпала их мукой. Сверху водички для пущего эффекта плеснула. Перемешала, взбила, размазала по всему полу…

Выла, вытирая лицо и волосы руками в тесте, вываливая комом избыточные эмоции на разыгравшиеся на пустом месте чувства.

Представляю, как её колбасило, если мою комнату она превратила в полигон для хранения твёрдых бытовых отходов.

Прихожу на обед, а милая моя сидит на полу в позе убитой горем жены погибшего в неравном бою бойца. Взлохмаченная, безучастная, с глазами, собранными в кучу в районе переносицы; в настолько непотребном, театрально-постановочном виде, что я её не сразу признал.

Ни глаз, ни рожи не видно под слоем грязного липкого теста.

Глядя со стороны можно подумать, что это чьи-то мозги по всей комнате растеклись.

Устроилась прямо перед грязной кучей на полу с расставленными в стороны руками и ногами, с письмом в руке.

Кругом следы извращённого насилия над моим личным имуществом.

Я присвистнул, хоть и не силён в этом искусстве.

Лихо моя девочка с интерьером расправилась.

Надо было не на продавца – на дизайнера учиться.

Лиза молча, с белым обескровленным лицом, протягивает безвольным жестом конверт.

Гляжу на него, ничего не понимаю.

– Ну, Таня Дружинина. Есть такая замечательная девочка, подружка моя. Я и фотографию могу показать.

Яна указывает безвольным движением руки на истёрзанное изображение.

Теперь жарко стало мне, – это что за новость, какое вообще она имеет право лезть в интимные закрома, хотя, если по совести, между нами уже не осталось потаённых мест и неизведанных глубин, но всё же. Письма – это сокровенное, это как в личные записи залезть, в тайные действия и мысли, которые никого не должны касаться.

Мы, не сговариваясь, дали друг другу право на использование личных тайников в качестве мест общего пользования. Всё так. Покровы с щекотливых событий жизни сорваны и тайн больше не осталось. Но это касается, лишь пределов телесных, и тех эпизодов из прошлого, которые в дальнейшем способны повлиять на общую судьбу.

Должно же, даже в семье, у каждого быть неприкосновенное личное пространство.

Или не должно! Что-то я совсем запутался. Разве любовь даёт право копаться в сугубо личном пространстве!

Нужно этот вопрос решить, раз и навсегда, чтобы больше к нему не возвращаться. Есть общее, доступное, а есть личное, неприкосновенное. Одно с другим путать нельзя. И точка!

По-другому я не согласен.

И потом, как можно меня ревновать к Татьяне. Это же обыкновенная дружба, тихий можно сказать поэтический роман в стихах, чужих, между прочим, стихах.

Не мы их писали. Страдали и переживали тоже не мы. Мы только примеряем на себя чужие страсти и пережитые ими эмоции, впитываем выпестованный, обретённый другими людьми чувственный багаж. В этом и заключается процесс чтения, особенно романтической лирики.

Рассуждаем, думаем о вещах и явлениях, находим в книжках подтверждение собственным мыслям.

Пропускаем через чувствительную сферу, мечтаем, фантазируем.

Позднее нам кажется, что это уже наши рассуждения, и выводы тоже, хотя внутренний диалог происходит под влиянием все той же внешней информации.

Стихи в конверте – обмен чужими переживаниями, не более того.

Я и теперь хочу общаться с этой замечательной девочкой. Чего в том криминального? Не пойму.

Обхожу, ступая, как по минному полю, свои владения, прикидываю размер разрушений и последствия катастрофы.

На первый взгляд непоправимый кошмар. Испорчено всё… всё-всё!

Немного остыв, понимаю, что на самом деле это ерунда, неприятный эпизод, не более того.

Не пустяк сам факт агрессивного вторжения на сугубо личную территорию.

Мы ещё не семья, только учимся жить и чувствовать совместно. Очень здорово любить, влюбляться, верить, грезить, переживать, радоваться, мечтать и планировать жизнь вдвоём, ещё приятнее иметь под рукой постоянного, надёжного интимного партнёра, не говоря уже про регулярный секс без тормозов. Всё это замечательно. Но ведь я не передавал себя в бессрочное пользование, даже не сдал в аренду, лишь неуверенно и робко открываю в себе желание дарить и отдавать. Но не всё.

Это совсем не значит, что меня можно лечить шоком и болью, как умалишённого, обыскивать тайком, отнимать всё что угодно, когда захочется. Я – это я, и принадлежу исключительно себе.

Короче, мне всё это не просто не нравится, я в бешенстве.

Машинально замечаю ещё более грубое вмешательство в личную жизнь – нарушение самого интимного пространства. На раз и навсегда отведённом месте нет статуэтки, подаренной мне некогда мамой. Тогда я грезил, как всякий мальчишка, собакой. Эта фигурка была мне дорога до невменяемости.

Поворачиваюсь к Яне, – где мой талисман! Я тебя предупреждал, это моя любимая личная вещь. Не потерплю с ней, да и с собой, подобных вольностей. Живо верни статуэтку на то место, к которому она привыкла. Далее – прежде чем производить здесь перестройку, ты должна была уведомить об этом меня. Ладно, это мелочи, неважно. Кто позволил тебе лезть в мою личную переписку, почему ты присвоила себе право распоряжаться мной и моим прошлым!

Ты видела даты на конвертах? Последнее письмо пришло тогда, когда мы ещё не познакомились. Кстати, я его даже не вскрыл. По-моему это исчёрпывающее объяснение. Сейчас я уйду, вступать с тобой в перепалку стану, просто сделаю вид, что меня здесь не было. Когда приду – всё будет в полном порядке. Мои личные вещи должны находиться на прежних местах. Всё остальное решим потом, если ты способна правильно оценить обстановку. Я умею договариваться. И прощать тоже умею. Приду в шесть вечера.

Подхожу к Яне, беру её вымазанное в тесте лицо в ладони, целую в губы, в глаза, машу, как ни в чём не бывал рукой и ухожу…

Иду в столовую, где по устоявшейся привычке поварихи долго промывают мой восприимчивый мозг едким эротическим юмором.

Но кушать-то хочется, потому терплю.

Честно говоря, я в панике. Даже не представляю, куда и зачем, а главное, к какому раскладу приду домой вечером, однако жду этого часа с огромным нетерпением. Даже решаюсь съездить в посёлок и привезти букетик купленных в магазине цветов.

Цветы не очень презентабельные, где в северных краях весной взять другие.

Бутылка шампанского тоже пригодится.

Надеюсь всё же на благополучный исход нашего поединка.

Я уже совсем не злюсь на любимую, больше стыжу себя.

Похоже, совместные отношения болезненно переходят в новую, совсем незнакомую стадию общения. Это напоминает слишком резкий поворот, когда только что всё было нормально, но машина вдруг предельно накренилась, скрипят напряжённо тормоза, колёса скользят по шоссе юзом, сжигая резину, а заодно нервы водителя.

Чем заканчиваются такие экстремальные ситуации зависит только от реакции и выдержки водителя.

Какой водитель я – пока не знаю. Сейчас приду домой и выясню – вписался ли в этот немыслимый поворот. Жизнь неспособна награждать, наказывать, принимать решения, диктовать условия – она нейтральна по отношению к нашему выбору и нашим поступкам. Выводы мы делаем сами. После казним или милуем, иногда мучаемся от принятого поспешно или чересчур эмоционально, решения, но отступать поздно.

Жизнь лишь ухмыльнётся слегка, что не помешает впоследствии вновь наступить на те же самые грабли, а после страдать от подобных переживаний.

Захожу домой, как ни в чем не бывало.

Подхожу к Яне, протягиваю цветы, шампанское, чмокаю в щёчку и в носик, снимаю верхнюю одежду…

Всё как обычно.

Она наливает в вазочку воду, расправляет букет, шампанское прячет в стол, ставит передо мной тарелку макарон с яичницей и нарезанный треугольниками хлеб.

Отмечаю этот факт как знак особого внимания. Прежде Яна не нарезала хлеб фигурно. Это уже хорошо.

Сама за стол не садится. Стоит рядом, изображая прислугу, или реализует иные цели, которые пока непонятны.

Ладно, так, значит так.

Я быстро ем, она тут же подхватывает посуду, суёт в таз для мойки.

Окидываю местность изучающим взглядом.

Почти всё на своих местах, исключая мизерные перестройки.

Статуэтка на своём пьедестале. Всё прочее, на что было указано – тоже.

Замечательно!

Бельё отстирано, висит на верёвке над печкой.

Яна категорично молчит, намеренно прямо держа спину, гордо задрав кверху носик моет посуду, затем аккуратно протирает мою обувь мокрой тряпкой, картинно отвешивает поклон, как в фильмах о старой Руси, чуть не до пола. Затем садится на кровать в чувственную позу с подшивкой журнала, которая, по задумке исполнительницы должна указывать на воспитанность, послушание, и лёгкую интимную грусть.

На самом деле это протест, предупреждение, возможно даже угроза, или начало реализации разработанного плана глобального примирения.

Нужно быть осторожнее. Борьба женщинами всегда похожа на игру краплёными картами.

Хочется улыбнуться во весь рот, расцеловать мою замечательную куколку, но не след нарушать правила игры.

Беру книгу, сажусь к окну, закидываю ногу за ногу, как это обычно делают герои экранизаций чеховских романов.

В обычной жизни просто обязаны присутствовать элементы искусства, иначе нас съест с потрохами обыденность. Даже скандал должен происходить красиво, пускай и с издержками любительского актёрства.

В душе все мы лицедеи.

Кто из нас не мечтал стать театральным кумиром, или хотя бы цирковым артистом? А сколько раз мы представляли себя знаменитыми певцами, поэтами, спортсменами? Обязательно узнаваемыми, талантливыми, известными.

В мечтах у нас обычно получается всё как нужно. На скромную судьбу мы категорически не согласны.

Сейчас мы с Яной играем тихий семейный спектакль под названием “Штиль после бури”.

В любом лицедействе должна быть завязка, конфликт, драма, плавно переходящая в фарс…

Конечно, по сценарию необходима и развязка, лучше оптимистичная, позитивная.

Эта долгожданная часть, к сожалению, затягивается. Похоже, сценаристы мы никудышные.

Понятно, что никто кроме нас двоих смотреть эту пьесу не станет. Кому интересны милые семейные дрязги, рождённые на пустом месте, когда каждый давно уже всё понял, но повиниться в этом – значит проиграть. В этом и состоит самая главная проблема интимного общежития.

Но пришло время делиться победой. Участник, одержавший викторию в межличностном конфликте, может автоматически оказаться в проигрыше, а это совсем другая, никому неинтересная и ненужная пьеса. Для неё ещё не написан сценарий.

Нужно уметь делиться личным пространством, учиться быть гибким, не бояться уступать, предлагать компромисс, устраивающий всех, договариваться, если есть желание жить семьёй.

Сидим с Яной в мёртвенной тишине, не решаясь нарушить хрупкое равновесие. Слышно лишь шуршание перевёртываемых непонятно зачем страниц, лёгкие шмыганья носами, вздохи, да мерный звук часового механизма.

Кто начнёт?

Похоже, девочка решила упорствовать до конца. Ладно.

– Яночка, любимая моя девочка, ты всё молчишь и молчишь, а я так соскучился по твоему милому голосу. Улыбнись, радость моя. Может, нам пойти, прогуляться? А давай к будущим молодожёнам сходим. Ты в курсе, что мы у них свидетелями на свадьбе будем? А то давай махнём шампанского да в постельку. Разве ты не хочешь этого?

Яна засопела сильнее, но мимика лица слегка оттаяла, стала подвижной, Лёд отчуждения и обиды вот-вот тронется. Осталось лишь слегка подогреть ситуацию, чтобы растопить колючие льдинки в её изумрудных глазах.

Встаю, подхожу к ней, обнимаю, целую в голову. Какой удивительный запах! Новые духи или моё воображение?

Как мне нравится вдыхать этот божественный аромат. Сегодня моя девочка особенно прелестна.

– Да, а сам на меня кричал!

Яна складывает замком руки на груди, надувает губки, подтягивает животик, выпячивает самую удивительную в мире грудь, старается стать заметнее и значительнее.

– Знаешь, как я обиделась! Меня ещё никто так не оскорблял. Подумаешь, брюки в муке. Сама и отстирала. Завтра поглажу – хоть на свадьбу одевай. Между прочим, у меня на неё идти не в чем. Мне туфельки надо купить на вот таком каблучке, – пальчиками показывает сантиметра три-четыре, – платье… светло-зелёное, прозрачное, с коротким рукавчиком… нижнее белье в цвет, брошку. Стрекозу, или бабочку. Тоже зелёную.

– Где же мы столько денег возьмем, мой ангел, мы весь заработок проедаем. Остаются крохи.

– Значит, я должна, по-твоему, идти на свадьбу к Раечке в телогрейке и валенках! Значит, никуда не пойдём. И вообще… ты что, не намерен мириться!

– Разве мы ссорились, золотко? Просто решали вопрос – как дальше жить. Даже не думал, что ты такая обидчивая. Ладно – что-нибудь придумаем. Хотя, обещать всё же не буду.

Какое счастье вернуться после хорошего спектакля домой переполненным позитивными эмоциями от увиденного, встретить там родственную душу. Просто немыслимое наслаждение получаешь, прижимаясь к любимой, лежащей рядом в костюме первобытной Евы.

Какое счастье ощутить всю прелесть прикосновений, запахов, чувств.

Ты ещё не совсем остыл от событий минувших, а уже окунулся в водоворот новых, которые нарастают лавиной и вот-вот сорвутся с горной вершины, поглотив тебя под своей толщей.

Насколько же приятны ласки после нечаянной размолвки, когда через объятия и поцелуи приносишь немые извинения, стараясь не только ублажить партнёра, но отдать себя целиком, раствориться в нём, чувствуя внутри и снаружи необъятную, просто огромную радость единения.

Каждое прикосновение становится безголосой репликой, поэтической строкой, нежным посланием, в котором закодированы потайные и зримые страсти, коих не можешь передать словами, поскольку не остыл ещё окончательно от мнимой обиды, которую нечаянно или намеренно нанёс.

В такую минуту не особенно важно, кто прав, кто виноват – необходимо нежно общаться, используя любовный танец вместо пикировки словами.

– Я люблю тебя!

– И я тебя люблю!

Наверно это и не ты говоришь вовсе, а тот концентрированный расплав гормонов, что незримо носится по кровеносной системе, стоит только прикоснуться к любимой, который дирижирует нашими чувствами, заставляя стонать, выгибаться, погружаться в таинственные глубины.

В такие сладкие минуты нас посещают ангелы, которым служебными обязанностями предписано ведать отправлением на Землю новой жизни.

Мы испытываем невыразимый экстаз от соприкосновения плоти и очень интимных соков, призванных усиливать многократно острые ощущения, пока не накроет всё пространство вокруг волшебный оргазм.

Это финал. Влюбленные уже простили друг друга. Лишь потные тела, распростёртые на мокрых простынях, да прерывистое дыхание, напоминают нам о том, где мы только что были.

Теперь необходимо отдохнуть. Вот она какая, эта самая любовь. Нет для компромисса преград, пока находимся под её наркотической властью, определяющей наше поведение, да и всю последующую жизнь на годы вперед.

– Любимая!

– Любимый!

Спустя минуты мы безмятежно засыпаем в полном изнеможении, исполненные чувством неземного блаженства под мерный звук лёгкого дыхания и урчание в животе, приклеенные намертво липкими телами, связанные в тугой узел будущих отношений.

Просыпаясь, мы всё ещё испытываем трепетную благодарность за подаренную любовь, готовые делиться и отдавать взамен этой неземной благодати.

Наверно и правда, если ты говоришь, что сходишь с ума от любви – так оно и есть.

Только не спеши никому признаваться в этом. Позже узнаешь, что и от любви есть лекарство.

Правда, пока, до поры, оно тебе не поможет, да и не нужно выздоравливать раньше срока, становясь равнодушным эгоистом – как все.

Иногда болезнь краше здоровья. Подумайте об этом.

– Я тебя очень люблю, – говорит, не очень-то веря себе Яна, – очень, очень, очень!!! Ты у меня самый лучший.

– А ты у меня. Я тоже тебя обожаю. Очень, очень!

Мы опять бросаемся в водоворот страстей, забывая про день, про служебные обязанности, которые уже ожидают нас, про всё на свете.

Я впервые в жизни опаздываю на работу. Интересно, что слышали соседи, проходя мимо нашей утлой двери, пока мы задыхались от страсти?

Должно бы быть стыдно, но мы начинаем хохотать в один голос, словно живём не в старом доме с никуда не годной звукоизоляцией, а в отдельном, частном.

Нам сейчас всё равно.

Пускай слушают, говорят, сплетничают – всё это мелочи жизни.

Важна для нас только любовь. И мы, барахтающиеся беспомощно в её бурном потоке.

А проблемы – они непременно будут. Просто надо учиться решать их сразу, не откладывая на потом, не зарывать в глубины своего эго, чтобы не было соблазна холить и лелеять обиду и ненависть, накручивать эмоции, которые рано или поздно способны разрушить фундамент любых отношений до самого основания.

Девушка и стекло

Будет осень и будет мокро

Ранки старые отболят

Время – лучший на свете доктор

Не дающий напрасных клятв

Андрей Пшенко

Поздняя осень хозяйничала как на улице, так и в душе.

Угрюмые холодные дни с нудной ледяной моросью, колючий промозглый ветер, голые ветви безжизненных дерев – всё заставляло зябнуть.

Асфальт в бесформенных дырах от замороженных луж давил на нервы. Стремительно улетающие куда-то вдаль облака намекали на невозвратность. Смутно ноющая, невыразительная какая-то, сентиментально-плаксивая грусть, вгоняла в уныние, которое как ядро фурункула, невозможно выковырнуть.

Всё однажды кончается. Всё!

Обиднее всего, что Светлана убеждена, что это была любовь. Настоящая большая любовь.

Вот именно – была. Тогда почему, почему он ушёл, громко хлопнув дверью!

Расстались довольно давно: два месяца, десять дней и четырнадцать часов назад. Можно сказать, что с тех пор прошла целая вечность, наполненная немилосердными корчами души, наркотической ломкой в каждой клеточке безвольно размякшего тела.

Душа безжизненна, возможно, уже мертва.

Сложно осознавать реальность, которую не принимаешь.

До сих пор Светлана болезненно прощалась с иллюзиями, пыталась вымарать, затушевать в памяти всё, что связано с разрушенными отношениями. Вернее – старалась расстаться с Димой и его образом, что удавалось не сказать, чтобы очень.

Его проекция, точнее предельно реалистичный прототип внутри головы, не давал покоя. Любимый в своём прежнем обличии приходил, когда вздумается, издевательски шутил, напрягал возбуждающими ласками, искушал, насмехался, дразнил.

Света сходила с ума от его такого родного, манящего запаха, который никак не выветривался из памяти. Стоило дотронуться до любого связанного с Димой предмета, бросить взгляд на пейзаж, где вдвоём бродили, обнимались, смеялись, как мгновенно включалась цепочка живых ассоциаций. В мозгу начинала безжалостно крутиться молотилка, перемалывающая мысли исключительно о нём. Света то и дело забывала, где находится, вступала в безумные диалоги с ним и с собой.

Почему, зачем, если он навсегда закрыл дверь души, оборвал связующую нить! Он есть, но его точно нет, и никогда больше не будет рядом.

Танцующая на промозглом ветру опавшая листва, которой можно было позавидовать – выглядела вызывающе шикарно.

О чём она загадочно шуршит? Наверняка сплетничают о её неприкаянности.

Разве её вина, что Дима ушёл! Им было так хорошо вдвоём и вдруг счастье, ощущение благополучия и блаженства разом закончилось.

– Хватит, хватит, – пронзительно шептала Света, – я устала ждать, что ты передумаешь, вернёшься! Отпусти, дай возможность заснуть, разреши про тебя не думать.

Нужно было в самом начале, когда скворец в душе весну прославлял, романтики нахлебаться досыта, пока горячо, влажно и сладко, пока дрожь в коленках и дурман в голове, да и разбежаться, не успев прорасти, друг в друга.

Так ведь нет – корни пустил в теле души, а крону безжалостно отрезал.

– Что я имею в сухом остатке, – размышляла Света, – учёба недоучена, работа недоделана, судьба исковеркана состоянием гнетущей пустоты.

Жизнь была перекроена под любовь. Так и не проявленные до логического завершения чувства словно завернули в грязную тряпочку и отправили в мусорный бак. Это жизнь, это будущее!

Эх, все-таки не удержалась, опять начала себя жалеть.

Обещала же себе – не буду про него думать. Прогуливаться, туда-сюда буду, просто так, развлекаться, петь, шутить и смеяться, когда особенно плохо.

Возьму и махну куда-нибудь на край самого крайнего Севера, где только айсберги и белые медведи кругом, а из мужчин, смотритель семидесяти лет от роду, тишина, и ни одного напоминания о нём, о том, что отныне я в этом мире абсолютно одна.

Как же ей было лихо!

Девушка зашла в кафе, заказала горячего чая с лимоном, но так и не притронулась к нему, потому, что прикоснувшись к чашке, почувствовала уютное тепло. Его тепло: родное, манящее, влажное.

Света забылась на миг, уселась в кресло, как дома, с ногами, обняв колени руками, закрыла глаза и принялась вспоминать: улыбку, движения, голос.

–Девушка, извините, это кафе – не вокзал. Вы спите почти час. Будете ещё что-нибудь заказывать?

Дима причинил страдания, боль – увесистая причина ненавидеть, а она любила. Теперь уже непонятно – его самого или память, в которую от избытка невостребованных чувств, от прилива неуправляемых эмоций, вливались нескончаемые потоки творческой энергии.

Был ли её любимый таким, кого она выдумала? Теперь сложно сказать.

Захотелось пойти туда, где много людей. В толпе легко затеряться, можно придумать легенду, вообразить себя счастливой. Наивное, но спасительное желание – согреться в иллюзорном сиянии придуманной нежности.

Торговый центр походил на огромный аквариум. Дима не любил магазины.

Здесь можно ни о чём не думать, тем более о нём.

Яркие, озабоченные люди-рыбки сновали туда-сюда, не замечая никого, кроме себя. Создавалась иллюзия движения, как бы настоящая жизнь, разноцветная суета, но, увы, судорожное вращение света, эскалаторов и людей не успокаивало – раздражало. В нём не было ни смысла, ни цели.

Сложно представить, но одиночество в толпе куда более осязаемо, неотвратимо и безжалостно, чем наедине с собой. В скоплении снующих во все стороны разом людей мысли принимают отчётливо негативный оттенок, появляется предощущение страха.

Вот и слёзы навернулись.

Светлана зашла в отдел, где бойко торговали шёлковыми и кашемировыми Павлово-Посадскими платками, нашла уютный уголок, но и он был прозрачен.

Убежать из этого мира невозможно, даже отгородившись стеной. Успокаивало одно – её не замечали, не видели, потому что окружающие были заняты исключительно собой, а она могла не спеша наблюдать за всеми. Просто так.

Создавалось впечатление, что никто никому не нужен. Оживлённая бессмысленная суета.

Неужели так живут все? Значит, она всё придумала. Любовь, если вдуматься, лицемерный эгоизм, ловкий психологический трюк, позволяющий практически даром получить гораздо больше, чем хочется.

Относительно любви непонятно, но равнодушны как оказалось, не все. Кое-кто увлечённо за ней наблюдал.

Света не замечала, что стоит, прислонившись к прозрачной стеклянной перегородке как человек, который кого-то ищет, держась обеими ладонями за стекло, словно боится сквозь него провалиться в иное измерение, в агрессивное отражение реальности, в котором всё не так как на самом деле.

Видно в напряжённом выражении её лица, в неподвижно-застывшей позе, в болезненно скованной мимике, в чём-то ещё – был избыток негативной информации, некий безмолвный посыл, вроде сигнала бедствия, а мужчина оказался не в меру любопытным, к тому же восприимчивым к потоку эмоционального излучения, и крайне впечатлительным.

Девушка не заметила, как он подошёл с обратной стороны стекла, как накрыл её ладони своими руками, большими и сильными, как улыбнулся сочувственно, и постучался взглядом в закрытую дверь души.

Его глаза обладали удивительным магнетизмом.

Светлана вздрогнула, стремительно отдёрнула руки, лицо её выразило недоумение, испуг.

На мгновение.

Удивительно, но так захотелось прикоснуться к зыбкой надежде ещё раз, просто дотронуться до его ладоней.

Несмотря на то, что стекло холодное, Светлана почувствовала прилив тепла.

Мужчина за перегородкой улыбнулся ещё раз, послал удивительно солнечный воздушный поцелуй, откланялся, и пошёл своей дорогой.

Сердце девушки сжалось от предчувствия неизбежной потери. Ещё одной.

Мысли метались, рвались вырваться наружу.

Совсем другие мысли: логичные, жизнерадостные, живые.

Дмитрия в них больше не было.

Дивная радуга солнечных снов

Я проснулась. Просыпайся! Уходи, сметая след.

Мы могли бы сниться дальше, но теперь – конечно, нет.

Я остыла, я ошиблась, я болею, я в бреду…

Не ищи меня, не надо…

Я сама тебя найду.

Снежана Ежова

Настоящее волшебство, которое вдруг до краёв наполнило непонятной природы счастьем, длилось всего несколько минут. Сколько именно сказать сложно, потому что события развивались предельно медленно, как бы покадрово, фрагментарно, словно при неполном обмороке, когда сознание и зрение не способны соединить осколки подробностей происходящего в цельную картинку.

На самом деле объект интереса был практически статичен – хорошенькая рыжеволосая девчушка увлечённо щебетала о чём-то смешном с подругой за соседним столиком, только и всего. А Вадим отламывал по кусочку от фиолетового шарика мороженое и на автомате рассматривал посетителей.

Сюда он зашёл в поисках прохлады. А ещё, чтобы подумать о профессиональных перспективах. В офисе что-то неуловимое, но важное, ускользало от внимания. Отвлекали сама обстановка, вечная беготня и корпоративная конкуренция, вынуждающая соперничать зав место под солнцем.

Рыжеволосая хохотушка в белом приталенном сарафане с мелким цветочным рисунком сидела к нему бочком, активно жестикулируя руками и телом.

Видно взгляд у Вадима был слишком пытливым, или девчонки оказались чересчур бдительными. Блондинка наклонилась к собеседнице, что-то шепнула, показав на него глазами.

Рыженькая собеседница обернулась, выстрелила в него ироничной усмешкой и застыла, забыв при этом закрыть рот.

Вадик оказался упрямцем – глаз не отвёл, хотя мимолётное желание спрятаться было, но смутился, что можно было понять по разлившемуся на лице румянцу.

Проникающая в каждую клеточку тела нежность обволакивала его, разливалась вокруг искристым сиянием, сладко сводила судорогой сердечную мышцу; что-то несуразное, странное происходило в голове, исчезла вдруг потребность дышать и думать.

Дуэль, своеобразный интимный поединок, продолжался недолго. Девушка растерялась, первой потупила взор.

Разговор прекратился. За соседним столом происходило нечто непонятное. По реакции блондинки можно было понять, что источник их молчаливого диалога – он.

– Обернись, – мысленно обратился Вадим к мирозданью с просьбой, – какие красивые у девочки глаза. В такие невозможно не влюбиться.

Он ещё не понял, что очарован скромным обаянием молодости, что разглядеть на таком расстоянии глаза немыслимо, а подсознание легко определило градус интереса, посылая в мозг потрясающие воображение видения, заставляющие сконцентрировать внимание и грезить.

Глаза юноши всматривались в созданный возбуждённым сознанием соблазнительный образ трепетной чаровницы, воспалённое зрение осваивалось с ярким свечением её романтического сияния, воспринимая размытыми пятнами кроме общего восторженного впечатления отдельные соблазнительные детали девушки-мечты, похожей на яркую вспышку грозовой молнии.

– Алёна, ты идёшь, – спросила, вставая из-за стола подружка.

– Немного посижу. Мама придёт домой часа через полтора.

– Нельзя упускать такой шанс, – подумал Вадим, дождался, пока невольная помеха возможному счастью скроется за дверью и подошёл.

– Мне показалось, – застенчиво прошептал Вадим, что вы рассказывали что-то интересное.

– Это личное. Нельзя быть таким любопытным.

– О чём мы могли бы поговорить? Я Вадим. Можно, присяду?

– Зачем?

– Неужели ещё не догадались, – неуверенно пытался юноша поймать мотивирующие аргументы, – хочу познакомиться.

– Почему?

– А вы, вы бы могли ответить на подобный вопрос? Наверно потому, что…

– Пожалуйста, не надо уточнений, – сказала девочка, – я тоже чересчур впечатлительная. Если хотите – можем немного прогуляться. Просто так. Я Алёна.

Проводы любви

И в жилке – кровь колёсам в такт

От убегающих перронов -

Любовь уходит… просто так

Из сердца до смерти влюблённых

Андрей Пшенко

Как часто приходится основательно перекраивать принципы видения мира, переоценивать ценности, исходя из накопленного жизненного опыта, меняться самому, перелезать через некие собственноручно выстроенные заборы, чтобы не просто существовать, а снова научиться наслаждаться каждым прожитым мгновением, радоваться солнцу. Именно так размышляла симпатичная сероглазая шатенка, Селена, в который раз уже попавшая в сложную ситуацию по собственной глупости.

Отчего так тяжело переступать через привычное, через самого себя?

Мир опять предал печальную девушку и медленно умирал вместе с ней, распространяя вокруг леденящее дыхание страдания, не позволяя согреться, хотя бы для того, чтобы снова начать рассуждать здраво.

Никто не мог понять, что и почему с ней происходит. Милое некогда существо стало нелюдимым и грустным, не позволяя никому приблизиться на расстояние вытянутой руки.

Чувства давно и прочно застыли, вымерзли, осыпавшись внутри безразличного ко всему тела волглыми снежинками, покрыв сосуды и нервы плотным слоем леденящего наста, перекрывающего доступ к питающим сосудам и артериям.

Положительные эмоции Селена с некоторых пор закрыла в подвалах души, не выпуская наружу.

Вот уже больше полугода не случалось в жизни ни одного проблеска даже самой скромной порции теплоты извне.

Селена видит вокруг лишь серую непроглядную пелену, даже в те дни, когда небо становится прозрачным. Темнота и мрак поселились в её ранимой душе в тот самый день, когда…

Начиная по инерции каждое следующее утро с мысли, что всё напрасно, что был светлый отрезок судьбы до него, точнее с ним, потом небо обвалилось нескончаемым беспощадным снегопадом, засыпав окружающее пространство, заполнило мир холодом, непроглядной темнотой и сгущающимся мраком.

Девушка запретила себе вспоминать, как и почему это произошло, просто вычеркнула из жизни несколько дней жизни, прервала принудительно естественный ход событий, превратив окружающую действительность в ледяную пустыню.

После неожиданного крушения смысла жить, она хотела освободить мир от своего неуместного присутствия, но испугалась, проявила непростительную слабость, предала себя.

С Андреем она была счастлива. Даже когда любимого не было рядом, чувствовала тепло и нежность лишь оттого, что знала о его существовании.

Юноша всегда был с ней.

Стоило только закрыть глаза и позвать, как он откликался, согревая любовью и нежностью.

Селена любила беседовать с любимым мысленно долгими ночами, записывала выдуманные диалоги в дневники, которых за два года накопилась целая стопка.

Повествования на бумаге складывались с необыкновенной лёгкостью. Андрей заполнял собой всё обозримое жизненное пространство.

Писать, разговаривать, слушать и чувствовать, зная о том, что он где-то рядом, было легко и приятно.

Теперь же события происходили как бы сами по себе, почти не задевая сознание, не трогая душу. Не стало смысла смеяться или плакать. Темп и течение жизни невозможно стало осознать, осмыслить.

Действия на работе и дома выполнялись в автоматическом режиме, лишь затем, чтобы никто не мог упрекнуть её в невменяемости.

Время из друга превратилось в противника, заставляя заполнять себя пустотой.

Иногда приходилось сбегать от людей, от необходимости что-то предпринимать, во внутреннюю иммиграцию, забираться в тёмные глубины еле живого сознания, где нечем дышать, где начинало обволакивать чем-то липким.

В такие минуты сердце останавливалось, или напротив, начинало колотиться в бешеном ритме, заставляя страдать от ощущения невыносимой тревоги.

Селена перестала воспринимать самостоятельно ход времени, жила исключительно по будильнику. Оно, то останавливалось, то начинало двигаться скачками. Тогда возникало желание перехитрить его, укрыться в темноте и безмолвии.

Желание освободиться от серой непроглядной мглы, от сугробов, засыпавших всё вокруг, настигало вдруг, и так же неожиданно исчезало. Жизнь перестала приносить удовлетворение, воспринималась как насилие.

Неужели никогда она не сумеет избавиться от этого гнетущего состояния!

Неожиданно вспомнилось, что когда-то она умела не только грустить и ненавидеть, но и любить.

Мысль о том, что во всём виноват он, Андрей, пронзила мозг, вызвав острую боль в области солнечного сплетения, когда она была за рулём.

Селена надавила на газ, машина взревела, словно спортивный болид на старте. Путь от работы до дома показался ей одним мгновением.

Поднявшись в квартиру, девушка не раздеваясь забежала в спальню, вывалила из письменного стола все до единого дневники, стопки бумажных листов, исписанных ровными строчками.

Всё о нём.

Селена давно запретила себе это читать, потому, что каждая фраза рождала шквал противоречивых эмоций, заставляя страдать и ненавидеть, чего позволять себе было нельзя.

Мысли о нём вызывали неконтролируемую депрессию, нервные спазмы, заставляя молить пустоту о наступлении смерти.

Предотвращать эти болезненные состояния, избегать крайних, невыносимо губительных для себя последствий, Селена так и не научилась.

Любое воспоминание об Андрее приводило к меланхолии, вызывало апатию, бессонницу, рождало мысли о никчёмности жизни вообще. Или напротив, порождало агрессию, когда она была способна разбивать посуду, резать на части любимые вещи, до которых Андрей когда-то дотрагивался. Подаренные им безделушки, сохранившие против воли память о нём – живое тепло, родные запахи, звуки, даже ощущение присутствия, теперь казались источником зла.

Селена свалила записи в кучу, посреди кухни, прямо на полу, и подожгла, дрожа всем телом в непонятной торжествующей лихорадке. В глазах мелькали языки пламени, уничтожающие милые сердцу страницы, приносящие отчего-то вместо радости боль. Её полностью захватил непонятной природы азарт, некий экстаз, очищающий сознание.

Девушка плясала вокруг горящих бумаг, не замечая, что огонь перекинулся на стол, что следом загорелась скатерть, от неё воспламенились шторы.

Прозрение, осознание безумности происходящего, пришло внезапно.

Селена открыла кран, схватила кастрюлю, принялась заливать занявшийся не на шутку пожар.

Это удалось ценой немалых усилий.

Чад и смрад в кухне вернули к действительности.

Слёзы бессилия застилали глаза, лёгкие запирало едкими удушливыми испарениями.

Девушка задыхалась, сидя на полу в грязной луже, но не могла сосредоточиться настолько, чтобы окончательно прийти в себя.

Нужно было открыть окно, прибраться, выбросить сгоревшие тряпки и бумаги.

Для этого не хватало сил. И желания.

Селена бездумно смотрела на чёрные от копоти руки, размазывала эту адскую смесь по лицу и одежде, не испытывая иных чувств, кроме ощущения бездны, в которую провалилась по собственному желанию.

Её душа летела куда-то вниз, кувыркаясь, натыкаясь на некие препятствия, соприкосновение с которыми было болезненным.

Мозг высверливала лишь одна мысль, – это всё, всё, Андрея больше нет в её жизни! Только что сгорели остатки памяти. Можно подвести черту и начать жить сначала: научиться смеяться, радоваться, любить.

Последнее слово вызвало внутри бурю негодования. Пока неосознанного, но откуда-то уже всплывал вопрос – почему человек, которого давно нет рядом, столько времени безраздельно властвовал над ней?

Девушка схватила недогоревшие дневники, пыталась прочесть то, что сохранилось, но страницы рассыпались, превращаясь в грязь, которая тут же расплывалась в луже.

Селена почувствовала, что замёрзла.

Её знобило, зубы начали выбивать дробь, горло болело от рыданий.

Мокрая, несчастная, грязная, она собрала остатки сознания, начала прибираться, скользя по мокрому полу, выложенному керамической плиткой. Несколько раз девушка больно упала.

Слёз больше не было. Они закончились.

Ужасно захотелось спать.

Всё же Селена нашла в себе силы – прибралась, вымыла, вычистила всё, насколько это было возможно, выбросила сгоревшие вещи.

Потом тщательно обошла квартиру, собрала подарки и вещи, всё, что могло напомнить про Андрея, и вынесла на помойку.

Девушка с удивлением отметила, что ей даже не захотелось прощаться с памятью о человеке, столько времени державшим её душу в тисках беспросветной мглы.

Андрея просто не стало.

Было бы слишком просто, имея возможность такой ценой избавиться от любовной паранойи.

Время от времени он возвращался, снова лишая сил, вызывая тревогу, заставлял страдать.

Вот и сейчас случилось подобное воскрешение.

Впереди Селена увидела автомобильную пробку, как раз в то время, когда призрак некогда любимого человека злорадно выедал её изнутри.

Девушка молила Андрея уйти.

Он не унимался, напоминая про слишком сильные эмоции, заставляющие сердце работать в аварийном режиме.

Некоторое время Селена сопротивлялась.

Потом на неё накатила волна беспричинной агрессии.

Она лихо повернула влево, пересекла поперёк три ряда сигналящих автомобилей, бесстрашно подрезая и оттесняя их, выехала через две сплошные на встречную полосу, развернувшись перед очумевшими от такой наглости водителями в обратном направлении, и понеслась, сама не понимая, куда и зачем, набирая и набирая скорость.

Один из водителей, которого Селена едва не протаранила, был её собрат по несчастью, некий Игорь Леонидович Пашин, так же страдающий от нераздёлённой любви, от внезапного, необъяснимого предательства.

Он сам не понял, почему поехал за красной иномаркой, в которой сидела девушка без лица.

Игорь ясно видел, что она не в себе, что желание испариться, исчезнуть, повелевает её сознанием, если таковое сейчас присутствует внутри её тела.

Что руководило его действиями, он сам не мог понять. Просто показалось, что лишь он один в целом мире может изменить судьбу этой взбалмошной, но притягивающей непонятно чем, словно под действием гипноза, женщине.

На самом деле Игорь торопился. У него была назначена деловая встреча, которую мужчина считал весьма важной.

И всё же он счёл более необходимым остановить неистовое движение женщины, которая реально желала, если не смерти, то забвения. Что-то притягивало к ней, словно магнитом.

По природе своей мужчина был интроверт, в жизни всегда руководствовался интуицией, которая подводила редко, старался не задавать лишних вопросов своему внутреннему дирижёру и цензору.

Предчувствие чего-то важного, внезапное озарение, возможно инстинкт. Кто бы мог знать, что или кто внутри нас принимает самые ответственные решения.

Несколько виртуозных маневров позволили мужчине обогнать безумную леди, замедлить движение её автомобиля, заставить переместиться в правый ряд, затем на обочину.

Селена выскочила из машины, злая как фурия, имея единственное желание – размазать этого наглеца по асфальту.

Игорь улыбнулся, предъявил её вниманию раскрытые ладони.

– Вы просто прелесть, милая леди. Я бы хотел с вами познакомиться. Можно?

– Не думаю, что это хорошая идея. Мне сейчас не до вас. Прощайте, если больше нет ко мне претензий. Да, я понимаю, что вела себя беспардонно. Извините. Настроение, знаете ли, такое. Накатило внезапно.

– Я даже могу угадать причину. Хотите?

– Нисколечко. И нечего тут ухмыляться. Вы мне совсем не нравитесь.

– Понимаю. Неразделённая любовь, бессонные ночи, невыносимые страдание, желание перестать быть. Я прав?

– Не лезьте не в своё дело! Я предельно счастлива. Если бы не вы…

– То, возможно, вы встретились бы уже с фонарным столбом или въехали кому-нибудь в зад. Давайте, не будем говорить ни о чём плохом. Поставим машины на платную парковку и устроим совместные проводы любви.

– Как, и у вас тоже…. вы меня не дурите! Это называется пикап, так ведь: быстрый съём девицы лёгкого поведения на одно постельное представление. Мужчина, вы ошиблись адресом.

– Я не страдаю от недостатка секса, не ищу добычу. Просто есть желание облегчить душу, только и всего. Вы… вызываете доверие, даже больше – интерес. Знаете, у мужчин такое случается. Меня зовут Игорь.

В это время зазвонил телефон. Мужчина извинился и ответил.

– К сожалению, я не смогу с вами сегодня встретиться. Непредвиденные обстоятельства. Условия сделки мы обсудим позднее. Я с вами обязательно свяжусь. Следующая встреча и связанные с ней издержки будет моей личной проблемой. Извините.

– Могли бы не извиняться. Всё уже сказано, выяснено. Мы не подходим друг другу, это очевидно.

– Что-то подсказывает мне, что это совсем не так. Давайте всё же гульнём. Расходы беру на себя. Как мне вас называть, милая леди?

Зеркальная копия

Знаешь… в количестве разных идей,

В мире, где вечность – везде и нигде,

В пьесе, где  главная личность – злодей,

Нет ни условности, ни повторений,

Всё так смешалось в порыве смятений,

Всё отразилось в неправильной тени… 

Земфира Кратнова

Однояйцовые близнецы Жанна и Бэлла Мартыновичи были неразлучны с момента рождения. Сёстры были похожи как две дождевые капельки, с той лишь разницей, что одна из них, Жанна, появилась на свет значительно раньше, на целых сорок минут.

Мама, Изольда Игоревна, учительница домоводства в общеобразовательной школе, несмотря на педагогическое образование и приличный стаж работы на ниве воспитания, детей не любила, но талантливо играла роли, как идеальной родительницы, так и квалифицированного преподавателя.

Девочки всегда были стильно и чистенько одеты, абсолютно одинаково, с отличием лишь в цветовом оттенке бантов.

Шила, вязала и изобретала фасоны нарядов мама с удовольствием. Это было её основной работой и одновременно любимым хобби. Готовила Изольда Игоревна тоже восхитительно, творчески разнообразя меню, постоянно совершенствуя оформление блюд, от чего испытывала эмоциональное и эстетическое наслаждение.

Квартиру Изольда Игоревна содержала в изумительном порядке, выдумывая оригинальные интерьерные модернизации, постоянно обновляя планировку обстановки в комнатах, с изяществом и шиком декорируя пространство эффектными деталями, изготовлению которых посвящала время без остатка.

Накормленные, чистенькие, нарядно одетые девочки, увы и ах, были предоставлены сами себе. С ними никто не играл, не читал им книг, не гулял.

Маме было не до этого. Её романтическую душу терзали обширные творческие планы, гениальные идеи и причудливые фантазии. Женщина мечтала состояться как личность, быть узнаваемой, популярной.

Дети, увы, воплощению творческих планов мешали, но это были её девочки, с чем приходилось в какой-то мере считаться.

Как только сёстры научились ползать, мама изготовила весьма симпатичную, практичную и функциональную перегородку в дверь, раз и навсегда определившую для них границы и способы возможных коммуникаций, а так же мастерски вписала в пространство развивающий комплекс, с всевозможными физкультурными приспособлениями для ускоренного физического развития.

Лазить на высоту, висеть и прыгать девочки научились самостоятельно, причём раньше, чем ходить.

Весьма опасные и рискованные пируэты, которые стали неотъемлемой частью жизни дочерей, родителей не пугали.

Шум, отвлекающий маму от вдохновляющих творческих увлечений, немедленно, бесцеремонно и властно пресекался подзатыльниками с немедленной постановкой в угол. Попытки нарушить границы дозволенных передвижений наказывались изоляцией в ванной с выключенным светом.

Стоило маме насупить брови, принять грозный вид и устрашающе выставить в их направлении указательный палец, как приказ, отданный порой без единого слова, лишь жестами, неукоснительно, почти моментально исполнялся.

Даже на то, чтобы раздеться и лечь в постель, нужно было спрашивать разрешение, причём коротко и чётко выражая просьбу. Пререкаться, комментировать указания, тем более плакать, не дозволялось вовсе.

Такое жёсткое воспитание позволяло Изольде Игоревне работать в школе, не прибегая к услугам детского сада и няни. Сёстры оставались в доме без риска для целостности квартиры, самостоятельно структурировали личное время, и не доставляли хлопот.

Дети поминутно высчитывали по большим дизайнерским часам, выполненным мамой в сказочном стиле, время, когда необходимо производить те или иные действия. К её приходу в детской комнате наводилась безукоризненная чистота, гарантирующая Изольде Игоревне заслуженный отдых.

Папу, Виталия Анатольевича, человека свободной профессии, имеющего свою студию, точнее помещение, предоставленное музыкальному коллективу, устраивало подобное семейное мироустройство.

Конфликты в семье возникали лишь по причине недостатка средств, отчего жене приходилось довольно часто брать заказы на разработку дизайнерских нарядов, которые она не воспринимала как творческий процесс, поскольку приходилось идти на поводу у заказчиков, что Изольда Игоревна считала эстетическим и эмоциональным насилием, что лишало её значительной части творческой энергии.

Необходимость лицемерить нарушала гармонию и целостность её хрупкого духовного равновесия, разрушающего возможности пространственного и художественного воображения, что заставляло нервничать.

Внутренние противоречия вынуждали женщину прибегать к крайним мерам, которые успокаивали, одновременно лишая вдохновения. Способов релаксации было несколько: запрещённые к легальному использованию медикаменты, крепкий алкоголь и безудержные, с рыданиями и агонизирующими криками, эротические забавы.

Первые два способа мгновенного возбуждения и возвращения после страстных оргий обратно на грешную землю использовались продуманно, эффективно, однако их применение было ограничено выходными днями и прочими независящими от неё обстоятельствами.

Супружеский секс при наличии взаимного влечения был для супругов изысканным лакомством, но случался в силу творческого характера деятельности Виталия Анатольевича довольно редко. Лечиться ведь необходимо, когда болит, а не когда на склад завезли нужные таблетки.

Объединить неуёмную страсть к наслаждению со средствами умиротворения интимного и творческого беспокойства чаще всего не представлялось возможным.

Разве её вина, что судьба расставила запрещающие сигнальные флажки по всему периметру жизненного пространства?

Дома Виталий Анатольевич бывал весьма редко, в основном в то время, когда девочки спали, неделями пропадал в творческих командировках. Детьми и женой он интересовался чисто гипотетически, скорее играя привычную, обусловленную штампом в паспорте роль, театрально исполняя некий обязательный ритуал, чем действительно был человеком семейным.

Богемный образ жизни предполагает неограниченный ресурс свободы на всех направлениях, включая чувственные увлечения, возбуждающие действия и дружеское взаимное удовлетворение всех видов потребностей силами сплочённого музыкального коллектива, и их страстных поклонников.

Стремительный поток желания в отношении жены, бурливший в нём в период романтического опьянения, разделившись на множество мелких потоков, основательно обмелел, не имея стабильной подпитки, превратился в крохотный ручеёк, утерявший к тому же звенящий голос, обратившийся в едва различимый шёпот.

Супруги, являясь натурами творческими, из последних сил поддерживали условные формальности, соблюдая видимые приличия, позволяющие окружающим считать их респектабельной, интеллигентной, весьма крепкой ячейкой общества.

До сих пор Мартыновичам удавалось не выносить сор из избы. Им откровенно завидовали.

Изольда Игоревна, женщина молодая, привлекательная, чувственная, наполненная неиссякаемой жизненной энергией и массой прочих визуальных достоинств, волновала и тревожила романтические чувства множества мужчин.

Она ни минуты не была недотрогой, но предпочитала проверенных временем партнёров, умеющих камуфлировать отношения, и держать язык за зубами.

Присутствия дочерей для проведения романтических оргий мамочка нисколько не стеснялась. Их безмолвие было обеспечено жёстким воспитанием в спартанской обстановке.

Сёстры росли и жили в такой экстравагантной, причудливо формирующей их внутренний и внешний мир обстановке.

Обстоятельства с малых лет обусловили у девочек гибкие приспособительные реакции, быстрый изворотливый ум, и абсолютную, практически не требующую влияния извне самостоятельность.

Для одной из девочек старшинство являлось предметом гордости, другую такое доминирование сердило и смущало показной назойливой важностью.

Бэлла считала вызывающим выпячивание сестрой незаслуженной значимости.

Она и не думала бороться за первенство, просто не желала подчиняться и слушаться на таком несуразном основании. Чуть больше чем за половину часа появления на свет раньше, сестра никак не могла повзрослеть, на целую жизнь.

Однако Жанна упрямо и дерзко стояла на своём, не желая уступить в единственном, но таком важном отличии между ними, не уставая высокомерно внушать Бэлле, что старших нужно уважать, и непременно слушаться.

Условно младшая в такие моменты вставала вполоборота, скрещивала на груди руки, высоко задирала остренький носик, надувала губки, всем видом выказывая непримиримый протест.

Внешне сёстры практически не различались, во всяком случае, до школы.

Вынужденно сменив в семь лет замкнутое пространство квартиры на школьный и уличный простор, уникальные особенности, позволяющие их различать, девочки приобрели довольно быстро.

Жанна, споткнувшись во время игры, отколола половинку переднего зуба, оставив тоненький, но всё же заметный шрам на нижней губе, который светлел, когда она злилась.

Бэлла, пытаясь поймать крохотного бельчонка, залезла на дерево, откуда не совсем удачно свалилась, получив чувствительный укус, когда сунула руку в дупло.

На память остался рубец в форме галочки на правой щеке, оставленный острой веткой.

Рану, памятуя о том, что она девочка, устраняли косметическим швом, но след остался.

Люди внимательные, и близкие, видели и другие различия.

Жанна обладала изяществом, грацией и пластичностью, ходила, пританцовывая, легко запоминала стихи, много читала. Она нередко грустила, злилась, легко выходила из себя, часто ленилась, долго и часто болела, испытывала затруднения с точными предметами и естествознанием, предпочитая  гуманитарные знания.

Бэлла оказалась намного сильнее и выносливее сестры, с удовольствием занималась спортом, особенно гимнастикой, фонтанировала энергией, не умела долго находиться без движения.

Ей без труда давались естествознание, физика, математика, нравилось петь, рисовать, играть на музыкальных инструментах.

Доброжелательный и лёгкий характер Бэллы, выраженная способность к эмпатии, подталкивали её к реальному лидерству в классе, что вызывало протест и противодействие старшей сестры, которая запросто находила ключики к её отзывчивому сердцу, вынуждая действовать вопреки личным интересам.

Жанна с малых лет коллекционировала кнопочки в характере сестры, нажимая на которые можно было легко заставлять Бэллу делать не то, что хочется ей, а то, что нужно сестре.

Родители к тому времени развелись, окончательно утратив взаимный интерес, когда сёстрам было по тринадцать лет. Они совсем забыли про приличия, громко и злобно выясняли отношения, яростно предъявляли массированными списками претензии и обвинения, пытаясь при этом не продешевить с условиями капитуляции.

Баталии и противостояние длились почти год. Папенька после скандалов громко хлопал дверью, маменька незамедлительно открывала бутылку коньяка.

Денежный достаток сдуло ураганом протестов и сопутствующих им депрессивных психозов, словно чудом сохранившиеся листы, которые порывистый ветер жёстко срывает с предзимних деревьев.

Кормили девочек  теперь только в ужин, в основном макаронами без подливы и кашами на воде. Даже чай дети пили без сахара, а сама Изольда Игоревна научилась лечиться от всех болезней самопальным самогоном.

Оба родителя довольно скоро утратили шарм. Мама стала носить ужасные кримпленовые костюмы, которые нет необходимости гладить. Папа ходил в мятом пиджаке и нестиранных рубашках.

Изысканная домашняя обстановка незаметными штрихами изменяла облик, превращаясь из дизайнерского шедевра в жилище одиноких холостяков, отличительной особенностью которых являлся кричащий беспорядок, состояние разрушительного хаоса.

Для девочек это был очень тяжёлый год.

Скрыть происходящее в семье было невозможно, тем более, что из шикарно одетых девочек они превратились в бесцветных неопрятных заморышей, не смеющих смотреть в глаза сверстникам на равных.

Природа и возраст преподнесли дополнительный, весьма неожиданный для них физиологический сюрприз, дав старт цепочке внутренних изменений, превращающих голенастых девчонок в миленьких девушек, на глазах меняющих осанку, привычки и формы тела.

Если раньше сёстры были неразлучны по причине совместного проживания и рдства, то теперь их объединяли общие проблемы.

Неспешная прежде благополучная жизнь полетела под откос, лишая надежды на будущее.

Девочки никак не могли понять, что происходит и почему. Ведь родители фактически не жили семьёй довольно давно, но домашняя обстановка, достаток и быт от этого нисколько не страдали. Всем всего хватало, все были счастливы.

Родители тоже выглядели жизнерадостными, хотя мама частенько упрекала папу в изменах.

Папа улыбался, отнекивался с неизменным юмором, по привычке целовал её, клялся в вечной любви. Иногда сам предъявлял претензии, правда, менее агрессивно, чем мама. Причины для этого были.

Сколько раз сёстры видели, как утром от мамы уходили незнакомые дяди. Выдавали Изольду Игоревну и дикие ночные крики, символизирующие романтические победы бравых любовников.

Взрослые вообще ведут себя непредсказуемо, странно: говорят и требуют одно, а поступают совсем по-другому. И всегда обманывают. Но почему, ни с того, ни с сего вдруг все стали несчастными, сразу после того, как родители решили развестись? Неужели так сложно договориться, чтобы все опять стало хорошо?

Отец первый пришёл в себя. Видимо на него оказал влияние музыкальный коллектив. Он перестал скандалить, забрал из дома личные вещи, перецеловал сестрёнок и надолго пропал из их жизни.

Мама стала злой, нервной.

Если раньше она просто не обращала на девочек внимания, то теперь стала задирать их по любому поводу, всё чаще раздавая звонкие оплеухи.

Зарплаты учительницы на жизнь не хватало. Изольда Игоревна попыталась снова брать заказы на шитьё, но теперь у неё дрожали руки.

Она безобразно испортила несколько дорогих вечерних платьев и шикарный свадебный наряд, после чего сарафанное радио людской молвы поставило жирный крест на дизайнерском промысле.

Некоторое время она шила по вечерам постельное бельё и ночные рубашки, зарабатывая на этом копейки, но и на это у неё перестало хватать энергии и терпения. Зато появилось непреодолимое желание выпивать ежедневно, начиная поединок с зелёным змием задолго до рассвета.

С работой учителя тоже пришлось распрощаться. Теперь мама во всём винила девочек, укоряя тем, что они разрушили единственную в её жизни любовь своим никому не нужным рождением, памятуя о том, что лечила свои периодические депрессии в компании приходящих мужчин и именно этим обусловила кризис отношений.

Сёстры быстро взрослели, чему способствовали убогость быта и скудное питание. Пришлось уговаривать мать оформиться мыть подъезды на нескольких участках.

Убирались, понятное дело, они. Зарплату тоже получали сами, чему посодействовали работницы жилконторы, осведомлённые о сложной материальной обстановке в этой семье.

Закончив восьмой класс, девочки пошли учиться на поваров. Изольда Игоревна к тому времени сменила трёх гражданских мужей, упорно выбирая в спутники жизни состоятельных по меркам этого рода граждан собутыльников, которые спустя малый срок начинали распускать руки, пытаясь параллельно добраться до девичьих прелестей, которые становились чересчур аппетитными, чего невозможно стало скрыть.

Много раз девочек спасала от домогательств физическая сила и характер Бэллы, которая, несмотря на малый вес и хрупкость умела себя защитить.

В дверь своей комнаты сёстры врезали замок, закрываясь на ночь.

Им пришлось жить и питаться раздельно от матери. Правда, Бэлла родительницу жалела. Подкармливала тайком от Жанны, которая  испытывала к этой женщине, как она её называла, поистине дьявольскую неприязнь.

Неожиданно опять объявился папочка, выглядящий на удивление вполне респектабельно.

Он сумел пережить развод с меньшими издержками, сохранив человеческое достоинство. Даже попытался выдернуть из цейтнота бывшую жену. Увы, из этого ничего не вышло: отсутствие ответственности, и ощущение полной свободы, пришлись Изольде Игоревне по вкусу, несмотря на скудость самой жизни.

Виталий Анатольевич сильно изменился. Теперь он подолгу разговаривал с дочками, чувственно прижимал их к груди, целовал, изредка вымаливал прощение, иногда даже пускал слезу.

Сёстры не противились общению, но не могли поверить в его искренность в силу множества обстоятельств.

– Простите меня, родные! Не ведал, что творю. Скоро, скоро, миленькие, всё изменится. Будете жить как принцессы.

– Ладно, пап, мы на тебя не обижаемся. Теперь уже ничего не изменить. Выкарабкаемся. Вот выучимся на поваров и заживём. Мамку закодируем. Ты же знаешь, какая она мастерица… была.

– Мамка… разве у неё была реальная причина так опуститься? Думает, я не знаю, как она по ночам любовников принимала. Не ей меня винить. Признаюсь, гулял… да, было. Издержки профессии.

У меня же поклонниц – воз и маленькая тележка. Меня и теперь все любят. Не было у нас настоящей любви. Это я только теперь понял. Я ведь опять женился. Скоро к жене перееду жить. Вам свою квартиру отдам. Хотел сюрприз сделать, но не удержался. Готовьтесь к переезду. Нечего вам с её пьяными дружками под одной крышей жить. Нужно свою судьбу устраивать. Совсем невестами стали. Там у вас две комнаты будет. Деньжат вот возьмите. Немного, но приодеться хватит. Ходите оборванками, словно отца у вас нет. Каюсь. Долго думал. Нет у меня роднее вас никого.

– Ладно тебе, папка. Не выдавливай слезу. Просто не пропадай и всё. Сами справимся.

– Ну, уж нет! Понимаю, что веры не достоин. Стыдно-то как. Ничего, буду выправлять доверие. Как обустроитесь, я вас со своей Аннушкой, с Анной Сергеевной познакомлю.

Через месяц отец прописал их в двухкомнатной квартире, куда девочки вскоре переехали. Обстановка была не новая, но добротная. Ремонт не требовался. Заходи и живи.

Шестнадцатилетие сёстры справляли в кругу семьи у себя в квартире. За столом сидели папа с Анной Сергеевной, мама и они, виновницы торжества. Всё, что стояло на столе, было приготовлено собственными руками. Алкоголя не было. Не захотели провоцировать мамку.

Изольда Игоревна сидела, сжавшись, словно пружина, не поднимала глаз. Они с Анной Сергеевной ровесницы, но мама выглядела чуть не вдвое старше.

Чувство неловкости не покидало всех присутствующих. Виталий Анатольевич поздравил именинниц, рассказал несколько смешных до слёз анекдотов, отдал подарки. Ели молча. Мама ни к чему не притронулась. Плакала без заметных для глаз эмоций. По неподвижному лицу сами собой текли и текли слёзы.

Вскоре папа с новой женой уехал. Маму девочки решили оставить ночевать у себя. Она безропотно выполняла всё, что от неё требовали сёстры: дала себя раздеть, вымыть в горячей ванной, вытереть, расчесать, уложить в постель.

Спала она или нет, но лежала беззвучно, неподвижно, с закрытыми глазами. По лицу без мимики опять текли и текли потоки слёз.

Девочки выстирали, высушили, выгладили её одежду, долго обсуждали на кухне как жить дальше. Принять  единогласное решение не получилось. Мамку было смертельно жалко, однако, возвращаться в тот ад, из которого девочки с таким трудом выкарабкались, желания не было.

Одно дело помочь, подать руку и совсем другое – позволить обстоятельствам ещё раз разрушить с таким трудом выправленную судьбу. Решили просто поговорить с мамкой по душам.

Какое обстоятельство смогло стать переломным моментом, непонятно, но пить Изольда Игоревна неожиданно бросила.

Собутыльников, провоцирующих пьяные посиделки, отвадила. Вместе с девочками наводила она порядок в её квартире, сделали лёгкий косметический ремонт. Оборудование маминой мастерской осталось нетронутым.

Восстанавливалась она тяжело и долго. Три года непрерывного пьянства давали о себе знать.

Навыки дизайнера, закройщицы, швеи, пришлось нарабатывать заново.

Вскоре Изольда Игоревна устроилась работать портным в небольшое ателье, начала вновь изобретать необычные фасоны женской одежды.

К следующему дню рождения, Жанна и Бэлла были одеты с иголочки в самое стильное, что предлагала современная мода.

Мама опять стала родной и близкой.

Самое удивительное, что она помирилась с папой, почти подружилась с Анной Сергеевной, которая оказалось мировой тёткой. Иногда все вместе встречались у девочек дома, только теперь уже никто не плакал.

Мама с нескрываемой любовью поглядывала на папу.

До получения диплома повара оставалось меньше половины года, когда Бэлла неожиданно влюбилась. Девочка сама от себя не ожидала такой страсти.

Ужаснее всего было то, что сестра отчего-то почувствовала себя предательницей по отношению к Жанне.

Несмотря на это она всё глубже погружалась в новые для себя ощущения, думая о Ромке днём и ночью, даже когда работала, проваливаясь в нирвану, теряя при этом чувство времени.

Она и сама не поняла, как познакомилась, когда успела заразиться любовью.

В тот день Жанна заболела. У сестры поднялась температура,  её лихорадило, знобило, лицо покрылось каплями холодного пота. Даже по внешнему виду было понятно, что в училище ей идти нельзя.

Дождаться скорую Бэлла не успевала. Прогуливать нельзя – лишат стипендии. Вспомнила, что у мамы должен быть выходной. Растворила в стакане таблетку аспирина, заставила сестру выпить, уложила её в постель и побежала.

Довольно быстро удалось поймать попутку. Деньги в кармане были, экономить не стала. Назвала адрес, услышала согласие, села, не глядя, в машину и поехала.

– Извини, ты Бэлла или Жанна, – спросил водитель.

– Бэлла. Разве мы знакомы?

– Ты училась в восьмом “Б”, я в десятом “А”. Ромка я, Куркаев. Вспомни. Мы с тобой танцевали несколько раз. Я до сих пор под впечатлением. Ничего приятнее у меня не было. Сколько раз хотел к тебе подойти, всё стеснялся.

Потом меня в армию забрали. Два года только о тебе и думал. Я тебя с сестрой всё время путаю. Помню только, что Бэлла добрая, а Жанна колючка. Я искал тебя, даже домой заходил, только твоя мама разговаривать со мной не стала. Сказала, что ты мала ещё с мальчиками знакомиться.

– Правильно сказала. Знаешь, Рома, не до тебя, извини. У меня сестра заболела, а мне кровь из носа нужно на занятия. Еду к мамке и психую: вдруг её дома нет, что тогда делать, ума не приложу.

– Хочешь, могу скорую вызвать. Врача дождусь. Могу даже посидеть с ней. Мне не трудно.

– Не знаю, что тебе сказать. Думаю, это не очень удачная идея. Ты мужчина, она несовершеннолетняя девочка. Мало ли чего тебе может на ум взбрести?

– Бэлла, я же тебя люблю, неужели ещё не поняла? Не представляешь, как обрадовался, когда увидел. Чуть сердце изо рта не выпрыгнуло.

– Как не понять? Конечно, любишь. Все мальчишки только о том и думают, как бы девчоночку одурачить. Наплетут с три короба невообразимых нежностей про любовь и переживания, а сами совсем про другие сладости думают. Я же девочка. Подруги между собой делятся печальным опытом, вызревшим из любовных откровений. Не нужно, Рома, лапшу мне на уши вешать. Между прочим, в восьмом классе мы с Жанкой выглядели как бомжихи. В нас невозможно было влюбиться. Я хоть и маленькая, но сообразительная.

– Напрасно ты мне не веришь. А выглядели вы с сестрой и тогда на все сто. Одевались не очень, но смотрелись потрясающе. В каком училище ты учишься? Разреши, я тебя после занятий встречу, а? Насчёт того, чтобы с Жанной посидеть, даже не сомневайся. Иди к маме, я тебя подожду.

– Жди. Вернусь, договорим. Всё равно мне до училища теперь нужно, иначе не успею. Сколько с меня?

– Неужели я со своей девушки буду деньги брать?

– Э, я тебе повода не давала! Впрочем, как хочешь.

Мамки дома, как назло, не оказалось. Делать нечего – пришлось довериться непонятному Ромке. Он всю дорогу болтал, изображая влюблённого. Это напрягало, хотя, если честно, очень хотелось верить в его искренность. Невозможно же так убедительно и эмоционально врать. Хотя, кто его знает, вдруг он готовится поступать в театральное училище?

Подумав так, Бэлла прыснула в кулак. На артиста Ромка как-то не тянул. Пришлось написать ему адрес, дать ключ, и взять с него клятву, что ни-ни. На всякий случай Бэлла показала ему кулак.

– Не сомневайся. Если что – мы тебя из-под земли достанем.

– Туда мне ещё рано, Бэллочка. Во сколько тебя встречать?

– Подъезжай к четырём. Или ты пешком?

– На транспорте. С ветерком доставлю, – Ромка отважился и поцеловал девушку в щёку. Неловко, вскользь.

Девушка удивилась неожиданному ощущению. Отчего-то захотелось, чтобы он повторил эту шалость.

За Жанну она совсем не волновалась, зато разволновалась из-за поцелуя. Весь день припоминала разговор с Ромкой, трогала щёку. Фразы, произнесённые Ромкой, теперь выглядели иначе.

Если сначала они представлялись назойливой болтовнёй, изощрённым способом “закадрить чувиху”, как Бэлла не раз и не два слышала от мальчишек, то теперь звучали убедительно и красиво.

Девушка перекатывала во рту, словно сладкий шарик, слово Рома, намеренно растягивая до невероятных размеров букву “О”. Этот процесс не просто забавлял, вызывал в груди прилив тепла и весьма приятные ощущения, заставляющие дотрагиваться с улыбкой до того места на щеке, которое юноша облизал столь неловко.

Бэлла думала и думала о Ромке, не желая прогонять чудесным образом создающие солнечное настроение мысли, загадывая, встретит или нет? Даже не так, – пусть только попробует не встретить! Так вероломно предать её доверие? Нет, нет и нет. Он не такой, этот замечательный Ромка!

Господи, что она себе нафантазировала, да кто он такой!

Откуда ей знать, ну не помнит она, чтобы танцевали, к тому же несколько раз. Врёт наверно, а она в любовь поверила. Ну, какая любовь? Наверняка что-нибудь задумал, насмехается. Сейчас ограбит квартиру и смоется с ключами.

Ромка, смоется? Какие глупости. Ты его глаза видела? Ну! Разве такие глаза могут врать, тем более про любовь?

А какие у него были глаза, тёмно-серые, зелёные? Надо попробовать нарисовать портрет. А занятия? Ладно, потом у кого-нибудь прочитаю конспект.

Так. Лицо. Слегка вытянутое. Симметричное. Влюблённое. Значит, малость глуповатое. Во-от такое… кажется, похоже.

Тёмные волнистые волосы. Прямой нос. Нет, не такой, короче.

Глаза. Бездонные, яркие, блестящие. Открытые. Вот с таким прищуром. Взгляд наивный. Брови, почти сросшиеся. Ресницы густые, девичьи. Поцелуйные губы. С чего это я так решила? Самые обыкновенные, просто  припухшие и яркие.

Щёки с ямочками. Немного щетины. Острые мужественные скулы. Уши небольшие, прижатые. Добродушная улыбка.

Он, не он? Если себя узнает, значит, точно влюбился. А я, влюбилась или нет?

Вот ещё! Это он два года страдал, а не я. Интересно, какой он на самом деле, Ромка Куркаев? Если он на мне женится, то я уже не Мартынова буду?

Бэлла Анатольевна Куркаева. Офигеть. Жанка Мартынова, а я Куркаева. Да она меня со свету сживёт!

Вот ведь навязалась на мою голову сестричка. Влюбиться из-за неё по-человечески нельзя. Сиди теперь и думай, как бы Жанку своей любовью не обидеть.

А ничего, пусть свою ищет. Ромка мой.

Ё-мое, а если они сейчас…  убью, точно убью! Обоих. Да нет, быть такого не может. Он же мне, а не ей только что в любви признавался.

Велика важность, три слова сказать. Мамка папке сколько раз в любви признавалась. Сама рассказывала. И он ей. И что с того? Как любой нормальный хозяин: как дал слово, так и обратно забрал. Аля-улю – ручки-то  вот они. Ловкость языка и никакого мошенничества. Любил и разлюбил.

Какая только дребедень в голову не взбредёт. Скорее бы занятия закончились. Если не приедет, может ни на что не рассчитывать. Мне и Мартыновой неплохо живётся. Интересно, а жить где будем? У нас же кровати узкие. И Жанка со своей завистью достала.

Представляю, я вся такая в белом платье, взбитом как морская пена, с газовой фатой чуть не до пола, румяная, счастливая. Гости кричат “Горько!” Офигеть! А я даже целоваться не умею.

Ну, приедет он, что дальше… пригласит на свидание, не пригласит, а если приставать начнёт?

С кашей в голове, полным хаосом в ощущениях, Бэлла бегом припустилась на выход, не успев даже застегнуться.

Ромка, словно часовой на посту, рысачил по самой короткой амплитуде, словно медведь в тесной клетке, нетерпеливо поглядывая на часы.

Увидев его, Бэлла притормозила, приосанилась, надела на лицо маску надменного равнодушия и не торопясь взяла курс на потенциально любимого.

– Вот, – протянула она тетрадь, – там смотри, внутри. Узнаёшь?

– Это я что ли? Надо же. Откуда у тебя? Ты что, по памяти? Ого-го! Докладываю. У Жанны ангина. Весь день делаем полоскания, пьём таблетки. Влажную уборку сделал, ужин готов. Разреши приступить к транспортировке любимой.

– Так уж и любимой?

– Не извольте сомневаться, Бэлла Анатольевна. Изольде Игоревне доложил. Обещала заехать. На ужин у нас, то есть у вас, жареная картошка и куриный бульон с яйцом. Разрешите присутствовать при приёме пищи.

– Да, Ромочка, окучиваешь ты девушек с размахом. Чувствуется армейская подготовка и романтический опыт. Такой стремительной осады ни одна крепость не выдержит. Я уже не знаю, что и думать. Ты, случайно, мамочку мою, нечаянно, впопыхах, тёщенькой не называл?

– Если только ты не против такой фамильярности. Но я не настаиваю. Ни в коем случае. Хотя, надежда есть, говорю прямо.

– Два месяца назад мне семнадцать исполнилось. Увы, надежды твои напрасны. Если только дождёшься, пока ягодка поспеет. Поехали?

– С тобой, хоть на край света. А ждать, какие-то несчастные десять месяце – тьфу! Два года ждал – не упарился. Можно ручку поцеловать?

– В щёчку не понравилось?

– Больно уж взгляд у тебя, чаровница, строгий. Заробел. Думаю, нам торопиться некуда. Я теперь от тебя ни на шаг.

– Вот обрадовал. А спать будешь в прихожей, на коврике?

– Спать дома буду. Регламент романтической влюблённости на данном этапе совместные ночёвки не предусматривает.

– Ну, если только так. Выходит, мы с тобой почти всё обговорили. Осталось только спросить, а с Жанной меня не перепутаешь?

– Этот вопрос я уже выяснил. У тебя есть тайный знак на правой щеке.

– Так, что ещё она обо мне выболтала?

– Только хорошее. Любит она тебя. По секрету скажу, ревнует – жуть.

– Тоже мне, секрет. Без тебя знаю. Даже больше скажу – я тебя к ней тоже ревную.

– Постараюсь оправдать доверие. Я однолюб.

– Все мужчины так говорят, а потом выясняется, что характерами не сошлись, что любовь лишь пригрезилась. Это мы уже проходили. Маменька до сих пор от шока отойти не может. Больно ты шустрый, Ромка Куркаев.

– Любовь – это диалог сердец. Во всяком случае, мне так кажется. Пока влюблённым есть о чём говорить, чувства не иссякнут.

– А если помолчать захочется?

– Молчание влюблённых – тот же диалог. Они ведь друг друга сердцами слышат, и понимают. Вот скандал, это не диалог, даже если кричат оба, потому  что каждый беседует сам с собой.

– Рома, а ты будешь со мной ругаться?

– Лучше не загадывать. Мечтаю любить тебя вечно. Но ссориться тоже необходимо: это же эмоциональная гигиена – разрядка, перезагрузка, обновление восприятия. Память и психику нужно периодически опорожнять, потому что излишек эмоций и чувств, даже очень-очень позитивных – тоже токсичен. Зато как мириться здорово. Думаешь, зря говорят: милые бранятся – только тешатся?

– Любви много не бывает.

– Откуда ты знаешь?

– Живу долго, читаю много.

– Смешно. Но у нас есть уникальный повод и реальный шанс узнать – так ли это.

Бэлла много чего слышала от подруг в училище о любви, флирте, назойливых мальчишках, притворстве, розыгрышах и неприличных предложениях. Чаще всего бурные романтические истории только начинались красиво, заканчиваясь несуразно, порой трагически, почти всегда с неприятными последствиями для самих девочек.

Сценарии завоевания чувствительных сердец, словно под копирку написаны. Ритуальные, будто бы неуклюжие, робкие  ухаживания, неделя или месяц целомудренных свиданий, когда юноши заглядывают в глаза, неумело держатся за ручку и говорят, говорят, говорят. Всё больше о себе, но не забывают через слово ввернуть чувственный комплимент, что-нибудь про влюблённость, трепетность, волнение, страсть.

Девичьи ушки так устроены: стоит только услышать слово любовь, как где-то внутри начинают булькать и вырываться наружу пузырьки наслаждения, увеличиваться в размере, пока кровь и что-то удивительно приятное в мозгах не начнёт закипать, выплёскиваясь от избыточного возбуждения. Это похоже на кислородное голодание, на лёгкое опьянение, на невесомо-обволакивающее головокружительное состояние после обморока.

Мальчишки об этом знают, бессовестно, с ловкостью фокусников манипулируют девичьей впечатлительностью. Гипноз это, галлюцинации или некий перегрев воображения. Неодолимо хочется, чтобы ласкали всеми мыслимыми и вовсе невообразимыми способами. Тело целиком превращается в сверхчувствительное нечто, требуя сладостных прикосновений, волнующих экспериментов с телом, вплоть до полного погружения в запретную зону..

Противиться накатывающим волнам неодолимых желаний, в чём бы они ни выражались, нет сил. Штормовые атаки какое-то время разбиваются о поток сознания, пенятся, напоминая всплесками о непредсказуемых для девушки последствиях, но не слишком долго.

Сладострастные эмоции плещутся всё настойчивее, будоражат неуёмные мысли головокружительным требованием проникнуть немедленно в глубину заманчивых тайн. Вскипая, клокоча, терзая возбуждённую плоть стремлением унять безумное влечение, вырываясь наружу, некое дикое, необузданное животное  содержимое ломает оставшиеся рубежи природной защиты, заставляя отбросить ненужную, мешающую скромность, раскрывая для мужчины последнюю тайну.

Неожиданно и неотвратимо обрушивается девятый вал, поглощая целиком все предрассудки и комплексы, разделяющие мужчину и женщину, вынося на поверхность единственное стремление, немедленную реализацию неодолимой похоти, взрывающей все мыслимые пределы дозволенного. На эту наживку попадаются все без исключения. Так распорядилась матушка природа.

Дальше – как кому повезёт.

Случается и любовь.

Когда вечером Бэлла укрылась с головой одеялом в уютной постельке, закрыв глаза, она поняла – действительно бурлят какие-то соблазнительные, манящие чувственные пузырьки. Ещё как бурлят. Ласково будоражат, разогревая воображение, щекочут, вызывая непонятное трепетное волнение, плавно переходящее в мелкую дрожь и предвкушение необъяснимого восторга.

Все эти таинственные ощущения определённо связаны с именем Рома, которое ласкает слух, несмотря на то, что само по себе не обладает ни особенной привлекательностью, ни поэтическими или музыкальными формами. Оно просто звучит назойливо, бесцеремонно, не прерывая восхитительно трепетных мыслей, становится постоянным волнующим фоном.

Так иногда бывает, когда привяжется неизвестно отчего простенькая популярная мелодия и следует за тобой чуть не целый день.

Бэлла сопоставила свои ощущения с рассказами подруг. Сюжетная линия знакомства с Ромой, его сладкими речами и рыцарским поведением полностью совпадала. Значит, к их словам стоит прислушаться, проявить предельную осторожность. Кто знает, что у этого симпатичного мальчишки на уме.

Спала девушка или нет, с уверенностью сказать невозможно. Грезила, мечтала о чём-то удивительно приятном в полудрёме. Ей снилось, что идёт по густому дремучему лесу, как в сказках, слышит, что ласково-медовым голосом Ромы её настойчиво куда-то зовут. Идти страшно, но ноги сами несут в сторону таинственных звуков.

Бэлла в кровь сбила ноги, оцарапала лицо и руки, но любимого всё нет. Видимо он попал в беду, отчаянно нуждается в помощи. Бэлла находит Рому прикованным цепями к огромному дереву. В его кроне гнездо, в котором орёл раздирает молодое человеческое тело на куски, скармливает их прожорливым птенцам.

Девушка понимает, что следующей жертвой будет любимый, к которому она испытывает неслыханно волнительные чувства. Сердце разрывается на части от любви и сострадания, но помочь ему невозможно.

Тогда она решается разделить с ним злосчастную судьбу.

Бэлла прижимается к Роме всем телом, предварительно сняв одежду, чтобы оказаться в равном с ним трагическом положении, испытывая от прикосновения обнажённых тел неистовое возбуждение.

Бэлла обнимает Ромку, целует, целует, сосредоточившись на эмоциях сопереживания, на ощущении сопричастности, на магии любви. Вдруг чувствует прилив сил, который позволяют с необычайной лёгкостью разорвать массивные цепи, прочные стальные кандалы.

Ромка плачет от счастья, благодарит, отвечая нежностью и ласками, нечаянно прикасается к груди, проводит ладонью по напряжённому животу, приближается на опасное расстояние к главной девичьей тайне, которую во что бы то ни стало нужно сберечь, не позволяя даже ему в неё проникнуть.

В этом миг рассерженный орёл хлопает крыльями, оглашая округу устрашающим клёкотом. Бэлла в ужасе поворачивается к рассерженной птице… и просыпается.

Одна рука отчаянно теребит сосок, другая находится между ног, где горячо, влажно, невыносимо приятно, где судорожными толчками пульсирует, заставляя сладко корчиться кровь.

Нет сил, чтобы успокоить сбившееся дыхание, утихомирить лихорадочный пульс.

Девушке невыносимо стыдно за удивительно неприличное поведение. Но отчего так хорошо? И чувствует она себя отдохнувшей, жизнерадостной, свежей. Неведомая сила выталкивает из кровати, заставляет подойти к окну, тайком отодвинуть уголок шторы.

На улице стоит заведённая машина. Ромка нетерпеливо заглядывает в окно. Девушка бежит мыться, моментально одевается, проглатывает бутерброд с холодным чаем, пританцовывая, чувствуя необыкновенной силы оживление, вспоминает с некоторой долей негодования про больную сестру.

Жанна всхлипывая, пуская пузыри, спит, потешно посапывает, забавно морща при этом нос. Наверно, не стоит её будить. Ангина не проходит за один день. Если у Ромки есть свободное время, пусть и сегодня поухаживает за сестрой.

Девушка на лету хватает сумочку, устремляется вниз, к Ромке. Перед тем как открыть дверь подъезда успокаивает дыхание, заставляет уняться разыгравшиеся не на шутку эмоции, усмиряет непокорную, красноречиво ликующую мимику, однако её выдают с головой горящие лучистой радостью глаза.

Ромка, увидев её, принимает застенчиво-робкую позу, на лице его появляется виноватая улыбка. Из-за пазухи юноша достаёт яркую гвоздику, протягивает Бэлле. Кажется, что он так неуверен в себе, но это ужасно импонирует девушке.

Дотронувшись пальцами до Ромкиной руки, девочка вздрогнула, лицо её моментально окрасилось в малиновый цвет, оттого, что невольно вспомнился ночной сон.

От юноши не укрылась необычная реакция, которую он принял за негодование, но не мог понять, что сделал не так.

Влюблённые встретились взглядами и утонули во взаимном потоке нерастраченной нежности. Бэлла сделала шаг навстречу, положила голову на Ромкину грудь, и застыла.

Юноша растерялся, не зная как поступить с оказавшимися вдруг лишними руками, махая ими, словно курица крыльями, потом решился обхватить Бэллу, с блаженным удовольствием вдохнул аромат девичьих волос, поняв, что теперь она точно его девушка, раз настолько откровенно ответила взаимностью.

Невольно бросив взгляд на окна квартиры, Ромка увидел ревниво наблюдающую за ними Жанну, лицо которой явно выражало негодование. Но об этом он не решился сказать подруге.

Отношения набирали обороты, унося молодых людей в волшебную страну, где иногда сбываются надежды и грёзы.

Рома не торопил с развитием отношений в направлении близости. Бэллу это устраивало, даже радовало в некоторой степени. Очень приятно чувствовать и знать, что любимый совсем не такой, о каких рассказывали девочки. У них всё выходило целомудренно и пристойно, следовательно, основательно и серьёзно. Разве что в мыслях она вела себя всё откровеннее, ночами отправляясь на поиски однажды испытанных незабываемых приключений.

Но ведь Рома об этом ничего не знает.

На душе становилось тепло, уютно, радостно от сокровенной и совсем не стыдной интимной тайны.

Бэлла вспомнила, как в детстве они с сестрой прятали друг от друга “секретики” в своей замечательной комнате, где детально знали каждый миллиметр пространства, но даже в ней умудрялись отыскать потайные уголки.

Когда удавалось какое-то время сохранять в тайне сокровенное и не поддаться непреодолимому желанию раскрыть секрет тайника, девушки чувствовали себя волшебниками и магами, которые могут всё.

Сейчас Бэлла чувствовала нечто похожее, с той лишь разницей, что игры стали взрослыми, таили в себе не только наслаждения, но и опасность, неизбежность которой подчиняется её сокровенным желаниям, обитающим в границах личной власти.

Чем ближе она знакомилась с Ромкой, тем больше находила в нём достоинств, практически не наблюдая недостатков. Возможно, это иллюзия, но приятный морок так не хочется беспокоить, чтобы ненароком не разрушить милую романтическую сказку. Ведь Бэлла знает на примере родителей, насколько хрупкими могут быть отношения между мужчиной и женщиной.

Оставаясь девочкой, она чувствовала себя ответственной и взрослой, заботясь о сестре, маме, теперь ещё и о Ромке.

О таком замечательном Ромке, что сердце замирает даже от произнесённого про себя имени. А как он сладко целует. Никакой музыки не нужно, когда Бэлла трепещет в его объятиях, сливаясь с ним влажными языками.

Загадочным образом, словно они с Ромкой освоили телепортацию, пролетело время до получения диплома. Бэлла получила работу в хорошем ресторане, завершив учёбный процесс с красным дипломом, чему была несказанно рада.

Жанна с неохотой устроилась в кафе, ворча и негодуя. Впрочем, она и в ресторане не хотела быть поварёшкой. Говорила, что во всех её проблемах виновата сестра, у которой она почему-то пошла на поводу. Лучше бы выучилась хореографии, танцевала бы в каком-нибудь музыкальном коллективе, ездила, как папа, по всей стране.

Глупая, несуразная идея – зарабатывать деньги тяжёлым, изнурительным трудом.

Всё чаще сестрёнку одолевали неведомые болезни и махровая лень. Она то и дело впадала в глубокую депрессию, подражая своим поведением маме, той, какой та была до того момента, как начала опускаться на самое дно.

Оживлялась Жанна только в присутствии Ромы, стараясь обратить на себя его внимание, для чего демонстративно оголяла соблазнительные части тела, старательно флиртовала, глупо и навязчиво пытаясь соблазнить намёками и ужимками.

Словно ненароком, вдруг с неё в самый неподходящий момент падало полотенце, в которое завернулась после ванной, безо всякого стеснения просила застегнуть бюстгальтер или молнию, не спеша поправляла подвязки на чулках, задрав чуть не до самой шеи подол платья.

Ромку это здорово раздражало.

Бэлла молчала, старательно делая вид, что ничего не замечает. Она вела себя как глава семьи, пытаясь контролировать как отношения, так и быт, делая так, чтобы всем жилось уютно и сытно.

Работая через день по двенадцать часов, девушка прибиралась и готовила у себя, и у мамы, напрягая силы, недосыпая, расточительно и щедро тратила заработанные деньги, приносила продукты для всех.

Зато Жанна жила в своё удовольствие, не заморачиваясь на домашние хлопоты, на необходимость тратить деньги на семью.

Сестра и мама моментально приняли эти правила, даже умудрялись обижаться, если Бэлла не успевала прибраться, приготовить или постирать.

Выздоровевшая, помолодевшая Изольда Игоревна опять невестилась.

Свободное время она проводила с заведующим производством из её ателье, женатым мужчиной почти на десять лет старше, что нисколько женщину не смущало. Она соскучилась по мужской ласке, считала, что заслужила быть любимой. А если его жене не нравится – пусть займётся собой, или подвинется.

Рома, как мог, помогал невесте. О том, что они будут семьёй, решили давно, ожидая совершеннолетия Бэллы.

Юноша даже намёком ни разу не нарушил границы целомудренности любимой.

Единственный вопрос, вызывающий его протест и раздражающий невесту, касался Жанны. Сестра не хотела работать не только в кафе, но и дома, постоянно брала отпуск по потере трудоспособности, таскалась хвостиком за влюблённой парочкой, где только возможно, не давая им ни минуты побыть наедине.

Молодые люди ей интересовались, пытались знакомиться. Ни один не выдерживал общения больше двух дней. Виной тому – несносный характер, желание доминировать, учить, управлять, постоянно указывать с ядовитой усмешкой на обилие недостатков, которые легко находила даже там, где их не было.

Всех молодых людей, готовых за ней ухаживать, Жанна обсуждала, не жалея сарказма, после каждой следующей любовной неудачи впадая в жестокую депрессию. Она искренне не могла понять, почему юноши такие капризные.

Когда до свадьбы оставались считанные дни, Рома решился поговорить с невестой о том, что нужно снять квартиру или комнату, позволив сестре жить самостоятельно.

Этот разговор родил бурю в стакане, чуть не разрушив будущую семью. Никакие аргументы и доводы Бэлла не слышала, – мы сёстры и должны жить вместе.

– Как же я! Неужели не видишь, что Жанна ко мне неравнодушна, что рано или поздно её ревнивый, завистливый характер нас поссорит? Рано или поздно она что-нибудь придумает, чтобы уничтожить наш брак. Ей нужен совсем не я. Сестра боится потерять в твоём лице источник дохода и домашнюю работницу. Ты для неё даже трусы стираешь.

– Что с того! Мне не трудно. Ты же в выходные дни с удовольствием для нас готовишь и прибираешься, не считаешь свои усилия рабским трудом. Почему же я должна испытывать от этого неудобства? Жанна будет жить с нами столько, сколько посчитает нужным, это не обсуждается. Иначе…

– Что иначе? Договаривай. Ты готова ради неё пожертвовать нашими отношениями?

– Не знаю. Пока не думала. Ты мой жених, а она сестра, кровная родня. Не понимаю, почему мы не можем жить вместе?

– Потому, что это авантюра. Жанна – пороховая бочка, готовая в любой момент разнести нас с тобой и наши отношения в клочья. Не знаю, как тебе ещё объяснять.

– Никак. Поцелуй меня и забудь. Это принципиально. Мне не нравится, что ты плохо думаешь о моей сестре. Вот увидишь, она совсем не такая. Ведь ты меня любишь, значит должен верить.

– Бэллочка, милая, ты не считаешь нужным считаться со мной. Это обидно.

– Ромик, ты же такая лапушка. Жанка, да она же пропадёт без нас.

После свадьбы Рома поселился с сёстрами, добившись лишь одной уступки –  врезал в дверь супружеской комнаты замок. Начальный этап семейной жизни и физического сближения прошёл естественным образом, без эксцессов и затруднений.

Казалось бы, ничего не изменилось, кроме того, что молодые стали спать вместе.

Бэлла, как и прежде работала на кухне и дома, выматывалась, но, не теряла от этого вкус к жизни и искренне-простодушный энтузиазм. Напротив, добавила в круг интересов живопись и пение под гитару.

Лучше всего у неё получались портреты мужа. Она рисовала Рому на память. Иногда заставляла позировать, вывешивая готовые работы на стену. Рамки для портретов делала мама.

Изольда Игоревна опять заразилась творчеством, разукрасила обе  квартиры искусными декоративными поделками. Её глаза светились энтузиазмом.

Виной или причиной тому стал мужчина, её ровесник Эдуард: вдовец, живущий отдельно от двух взрослых детей. Он предложил официально оформить брак, а это совсем другая история, дающая надежду на счастливое будущее.

Жанну незадолго до свадьбы уволили за прогулы, что нисколько её не расстроило и не смутило. Ведь им вполне хватало того, что зарабатывают Бэлла и Рома.

Целыми днями она просиживала у телевизора, читала запоем книжки, расхаживая по квартире в прозрачном пеньюаре без нижнего белья.

Бэлла дипломатично помалкивала.

Отношения молодожёнов оживила замечательная новость, принесённая из женской консультации: она беременна.

Жанну эта весть не то, чтобы расстроила – сразила наповал. Она затосковала окончательно, то и дело срывалась на крик, выговаривая одному и другому, заставляя их извиняться, защищаться, оправдываться.

Рома устроился на вечерние курсы механиков по ремонту швейного оборудования. По этому профилю появилась масса возможностей подработать.  Маленькие частные производства открывались каждый день. Всем был необходим мастер.

Содержать механика в штате им не по карману, а приходящему специалисту за разовые вызовы платили щедро. К тому же он ремонтировал и настраивал швейные машинки Изольды Игоревны.

Была у Ромки мысль освоить с помощью тёщи моделирование, кройку и шитьё, с дальним прицелом на создание собственного бизнеса: ведь недалёк тот день, когда в семье прибавится ещё один человечек.

К тому же соблазняла, манила, мечта о собственном уютном доме.

Бэлла с каждым днём становилась желаннее, роднее. Её нисколько не портила беременность. Напротив, появляющаяся прозрачность кожи вызывала удивительно тёплые чувства.

Иногда у Ромки перехватывало дыхание от перспектив и возможностей.

Вот только висящая гирями на семейных отношениях Жанна с непомерными амбициями, со склочным характером и полным отсутствием желания жить самостоятельно, расстраивала чем-либо ежедневно.

Иногда, когда у Бэллы случались банкеты и свадьбы, ей приходилось задерживаться допоздна, выходить при этом на работу рано утром, чтобы успеть приготовить к назначенному сроку заказы. Ромка в такие дни подрабатывал извозом. Ведь рождение ребёнка потребует серьёзных затрат, готовиться к этому нужно заранее.

Лишь Жанна из всей семьи ни о чём не беспокоилась. Даже не так, именно она больше всех страдала от неустроенности и недостатка любви, но ничего не желала предпринимать, чтобы изменить свою судьбу к лучшему.

Какие процессы происходили в её голове – тайна за семью печатями.

Единственная неизменная мечта, болезненная, навязчивая идея-цель день и ночь сверлила её примитивный до безобразия мозг, заставляя хоть о чём-нибудь думать – во что бы то ни стало совратить, опорочить Ромку.

Это была не симпатия, не любовь, скорее ненависть. Эгоизм, маскирующийся под влюблённость. Зависть к удачливой, счастливой в любви сестре, которой нестерпимо хочется досадить, показав тем, что её счастье – не личная заслуга, а её, Жанны, недоработка.

День за днём старшая сестра предпринимала попытки соблазнить мужа родной сестры, вываливая для обзора в расчёте на звериную мужскую похоть сладкие, как ей казалось, ломтики и кусочки обнажённого, успевшего от бездеятельности обрасти морщинистыми складками тела.

Не получая, несмотря на титанические усилия, желанный бонус, она расстраивалась, всё сильнее удивляясь вслух, как Бэлла может жить с импотентом и эгоистом, которого не волнуют даже спелые женские прелести.

Жанна, глядя на Ромку, несмотря на ненависть, потела от неутолённой жажды, истекая сладким тягучим соком.

Ночами сестре снилось, как деверь теряет сознание от перевозбуждения, испытанного в изнурительном эротическом  поединке, в котором именно она играла главную роль.

Жанну преследовали соблазнительные видения в миллионах вариантов.

Ромка в этих похотливых спектаклях исполнял роль жиголо, беспрекословно подчиняясь воле владычицы.

Она ещё слишком молода, чтобы выйти в тираж, перестав возбуждать воображение любого и каждого мужчины, заставляя восхищаться плавными изгибами и нежной кожей.

Взбудораженные желанием самцы должны быть готовы даже жизнью жертвовать в стремлении обладать таким совершенством.

А этот бесчувственный чурбан лишь равнодушно отворачивает рожу, словно перед ним не чудо природы, не аппетитный лакомый кусочек, который хочется проглотить, не жуя, в глубинных недрах которого сокрыта не тайная пружина  наслаждения, а жёсткий, с гнильцой, кусок мяса.

Он ещё не знает, с кем связался, кем равнодушно пренебрёг! Рано или поздно жестокая месть найдёт своего адресата.

Бэлла должна понять, что есть только один человек на белом свете, которого стоит любить, которому следует поклоняться, потому, что роднее и ближе быть никого не может.

С такими мыслями Жанна ложилась и вставала.

Роман это чувствовал кожей.

Её колючий взгляд преследовал юношу повсюду, заставляя иногда оборачиваться даже на пустынных улицах.

Бэлла была глуха к мольбам и доводам мужа, продолжая, словно преданная рабыня, прислуживать женщине, готовой до основания разрушить её жизнь. Она беззаветно любила родную сестру, почти полную копию, по ошибке собранную создателем с недоработками и причудливыми изъянами.

В один из дней Ромка почти до утра возил пассажиров, Бэлла к его возвращению ушла на работу. Жанна терпеливо дождалась удачного стечения обстоятельств, когда деверь заснул мёртвым сном (в их комнате были очень плотные шторы), чтобы можно было поспать даже днём, и принялась за реализацию мести, предвкушая немыслимое наслаждение от удачного результата.

В  успешности предприятия она почти не сомневалась. Сонный мужчина в состоянии крайнего возбуждения не станет разбираться, в кого именно входит, тем более в полнейшей темноте, чьё лоно орошает животворящим семенем.

Рассчитывала она на вполне определённый результат, желая, во что бы то ни стало забеременеть от Ромки, потом по возможности избавиться от ребёнка, которого вынашивает Бэлла, и родить.

Что случится в результате, сестру не волновало.

Утрясётся как-нибудь.

И будет у них с сестрой один муж на двоих. Только любить он будет её, Жанну, потому, что ребёночка принесёт она. А Бэлла пусть деньги зарабатывает, продукты из ресторана таскает – больше она ни на что не годится.

Женщина разделась, долго рассматривала аппетитное, как ей виделось, тело в зеркале, потом легла в ароматическую ванну, раздражая при этом наиболее чувствительные эрогенные точки, возбуждаясь сама, грезя предстоящим наслаждением.

Разомлев в тепле, разнежившись, взвинтив до точки кипения чувственность, она едва не заснула. Выйдя, обсохла, дождалась, когда тело остынет, чтобы не привлекать излишнее внимание мужчины раньше времени. Перекрестилась, хотя не верила ни во что на свете, на цыпочках юркнула в комнату молодожёнов и тихо как мышка подошла к постели, где сладко посапывал Роман.

Сердце Жанны выпрыгивало наружу, не справляясь с волнением. Мужчина безмятежно спал. Девушка беззвучно просочилась под одеяло, успокоилась, выровняла дыхание. Главное не нервничать. Одно резкое движение может всё испортить.

Плавно подвинувшись, Жанна не торопясь принялась прижиматься к Ромке. Спал он раздетым, к ней спиной, что значительно облегчало задачу.

Почувствовав жар мужского тела, внутри у неё прокатилась сначала волна дрожи, следом серия сладких мышечных спазмов.

Возложить на торс Романа руку удалось быстро. Настроение от удачи резко подскочило, дав резкий импульс к началу совращения.

Жанна с большим удовольствием гладила упругое мужское бедро, прижималась к ягодицам, невесомо путешествовала ладонью по животу, так и не потревожив его богатырский сон.

Полная темнота дарила уверенность, что мужчина не сумеет понять, с кем именно спит, даже если почувствует возбуждение.

Постепенно Жанна вошла во вкус. По телу пробегали загадочные, весьма чувствительные разряды, будоража незнакомые эмоции, подстёгивающие желание ускорить процесс.

Жанна решительно добралась до интимной причёски, уверенно нырнула чуть ниже, ощутив в руке лакомую мякоть сокровенного стержня, пока безжизненную, вялую.

Об этом моменте она страстно мечтала.

Роман пошевелился, что-то буркнул во сне, инстинктивно протянул руку, погладил её напряжённое бедро.

Голова Жанны от сладкого напряжения пошла кругом, она сдавила рукой стремительно набухающий корень, поцеловала партнёра в шею, еле слышно издавая сдавленные стоны сладострастия.

Мужская плоть неудержимо наливалась силой. Когда её размер увеличился и приобрёл форму, Ромка дёрнулся, явно очнувшись, тревожно прислушался к непривычным ощущениям, на ощупь или по запаху уловив разницу, затем резко вскочил, сбросил одеяло.

– Жанка, зараза! Вон, вон отсюда, ты чего зараза удумала! Я же муж твоей родной сестры. Чувствовал, знал, предполагал нечто подобное, Бэллу предупреждал. Вот увидишь, она хорошая! Да-да, просто ангел во плоти. Неужели вокруг недостаточно мужиков! Сколько раз к тебе сватались, неужели ни один по вкусу не пришёлся? Какая же ты дрянь!

Жанна со слезами завернулась в одеяло, словно внезапно почувствовав стыд, убежала к себе. Ромку трясло. Он оделся, поставил на огонь чайник, немного успокоился и позвал девушку поговорить.

– Я успокоиться не могу. До меня не доходит. Вот не врубаюсь и всё. Можно было бы как-то попытаться вникнуть в ситуацию, если бы ты, допустим, влюбилась в меня. Но ведь это совсем не так. Наши с тобой отношения начинаются и заканчиваются твоим родством с Бэллой. Никаких романтических чувств, кроме ненависти, ты не испытываешь. Скажи, что ты задумала? Я же понимаю, что не успокоишься, пока не доведёшь замысел до реализации.

– Ты разрушил мою жизнь, мою семью. Я тебя ненавижу!

– Это как раз понятно. Неприязнь скрыть сложно. Допустим, ты мечтала или надеялась всю жизнь провести вдвоём с сестрой. Не исключаю, что тебя совсем не интересуют мужчины, что наплевать тебе на любовь. Понятно, что не желаешь быть матерью, иметь детей. Это твоя судьба, твоя сумасшедшая придурь. А Бэллу ты спросила, чего хочет она?

– Мы близнецы, должны хотеть одного и того же. Если нельзя совсем без мужчин – пусть у нас будет один муж.

– Как ты себе это представляешь? Ведь ты меня совсем не знаешь, не любишь, и меня не интересуешь как женщина. Мы чужие, мы никогда не сможем быть ближе, чем сейчас. Мы даже не совсем родня, так, седьмая вода на киселе. А я и Бэлла – мы родственники. У нас скоро ребёнок родится – наша общая кровиночка.

– Это твои проблемы. Хочешь – не хочешь, любишь – не любишь. Плевала я на твои хотелки. Не нравится – вали отсюда, мы тебя не держим.

– Мы, это кто! Кто тебе дал право решать за других? Бэлла меня любит, я её.

– Можно подумать меня она не любит. Мужиков пруд пруди, а сестра во всём мире одна.

– Думал, что ты страдаешь от недостатка мужской любви, маешься в одиночестве. Пусть по иной причине, но нормальной, человеческой, понятной.

Всё гораздо хуже. Ты придумала для себя фантомную игру, имитацию некой противоестественной семьи, почти игрушечной, сочинила по своему разумению структуру забавы, правила потехи, но забавляться, глумиться решила над реальными людьми.

Всех нас расставила на игральной доске бессловесными, бесчувственными шахматными фигурами, которыми можно распоряжаться как угодно. Ведь это твоё личное развлечение. Зачем с кем-то считаться, если мы для тебя обслуживающий персонал, марионетки, пешки? Я в правильном направлении размышляю над логикой озорной выходки?

– Кто тебя просил лезть в нашу семью, разбивать с таким трудом созданные и выстраданные  отношения? Мы с сестрой никому, кроме друг друга никогда не были нужны. Восемнадцать лет прекрасно жили. Без тебя. Ты появился и всё испортил. Всё! Бэлла не обращает на меня внимания, даже спит с тобой, а не со мной. Меня как собачку бездомную милостиво выгнали в отдельную комнату.

– Считаешь неправильным, когда семейная женщина проводит личное время с мужем? Как, по-твоему, мы с ней должны поступать? Нянчить тебя, спать втроём, заниматься сексом по очереди? Как ты себе представляешь подобную жизнь? Что творится в твоей больной голове?

– Со мной всё в порядке, чего нельзя сказать о тебе. Втёрся к сестре в доверие, приручил. Ещё неизвестно с какой целью ты здесь поселился. Потом свою долю будешь требовать.

– Я предлагал Бэлле снять отдельную квартиру. Мне нет смысла оправдываться. Не я приставал к тебе, ты пыталась меня совратить. Попробуй объяснить, как и чего хотела добиться? Предположим, сегодня бы у тебя всё получилось, как задумала. Я не смог понять, что сплю с тобой, или не устоял перед соблазном, по причине чего случилась близость.

Кстати, чтобы ты знала: у тебя запах другой, мышцы недоразвитые, рыхлые, жирок. Я, как только до бедра дотронулся, сразу почувствовал, что ты не Бэлла.

Факт случайного совокупления, по-твоему, должен был стать поводом моментально влюбиться? Для этого нужны совсем другие специи: духовная связь, общие интересы, симпатия, полное доверие, сопереживание. Как ты думаешь, я смог бы тебе довериться?

– Думаю, нормальный мужик не смог бы устоять от соблазна, если женщина сама просит. Размножение – это древнейший инстинкт. Я молодая, красивая. Любовь, доверие – детские сказки. Бэлле знать не обязательно, что мы с тобой упражняемся. А даже если бы и знала, это в первую очередь в её интересах – сохранить дружеские отношения с сестрой.

– Даже так! То есть она должна запрыгать от радости, узнав, что муж теперь  один на двоих? А если бы ты забеременела от близости со мной, тогда как?

Боже мой, да ты же этого и добивалась! Неужели можно быть настолько циничной по отношению к сестре? Если учесть, что человек – неотъемлемая часть животного мира, следующим шагом могло стать избавление от соперницы, конкурентки, от чужого плода, чтобы получить безраздельную власть над самцом. Жанна – ты намного страшнее и опаснее, чем мне представлялось.

– Тебя когда-нибудь предавали… все: отец, мать, родная сестра, с которой со дня рождения было всё одинаковое, всё общее? Ты никогда не поймёшь, каково это. Всё равно сделаю так, что вы не будете жить вместе, даже если для этого мне придётся убить её и себя. Так будет лучше для всех.

– Что я слышу! Ты монстр, если на самом деле так думаешь. Сегодня же приглашу на беседу всю семью. Нужно что-то решать, наконец. Жить вместе с тобой дальше нельзя. Это опасно. Ты считаешь себя копией Бэллы? Нет, ты не копия, ты антипод, полная противоположность. Если копия, то зеркальная, с совершенно  иными внутренними качествами. Казалось бы, чего проще, понемногу, как все, устраивать свою судьбу. Свою, личную. Ты же молодая, красивая. Чего тебе не хватает?

– Мне не нужна своя судьба. Верни мою Бэллу.

– Скажи, Жанна, а её ты любишь? Что-то не замечал твоего к ней хорошего отношения. Подай-принеси. Постоянные упрёки, недовольство, придирки.

– Я старшая сестра. Она обязана меня слушаться.

– Ах, вот как! Хочется доминировать, чувствовать себя вожаком стаи. В такую концепцию хорошо вписывается сегодняшнее приключение. Тебя не устраивает просто любовь, только преклонение, послушание, твоя цель – беспредельное господство.

Расстанься с этой иллюзией, выбрось её из головы. Так не бывает. Очнись, наконец, начни жить как все. Увидишь, как всё вокруг тебя изменится к лучшему. Мир не за тебя и не против, он такой, каким его представляешь.

Бэлла видит окружающее очаровательным, добрым, полным перспектив и приключений, поэтому у неё получаются любые действия, за что бы ни взялась. А ты видишь вокруг мрачную картину, наполненную неприязнью и злобой. Понятно, в таком мире никому не захочется жить. Измени свои мысли, наполни их любовью и всё изменится.

– Думаешь, самый умный? Сам меняй, что угодно. Можешь даже застрелиться, мы с Бэллой не заплачем. Нам было хорошо без тебя.

– Не было хорошо. И не могло быть. Именно поэтому ты и бесишься, что всегда чувствовала ущербность по отношению к ней. При одинаковых внешних данных, полученных вами от рождения, Бэллу любили и любят, а тебя нет. Потому, что любят не за внешность, хотя бывает и так, а за красоту души, за мысли, за внутреннее содержание, которого у тебя нет.

Ты же неспособна любить. Говоришь, что испытаешь радость, если меня не станет? Думаю, ненадолго. А вот Бэлла будет страдать. Но тебя это не трогает, не так ли? Какое тебе дело до её чувств.

– Почему меня должно волновать то, чему меня никто не учил? Мы всегда жили сами по себе, никому не нужные.

– Врёшь. Говори за себя. Бэлла беспокоится, заботится, переживает, в том числе за тебя, за меня, за маму, за отца, за будущего ребёнка. Ей есть, кого любить, кого защищать. Зато нет нужды ненавидеть. Да и некогда. Это  у тебя времени навалом: праздного, бесполезного, потраченного даром. Оттого и бесишься, что не знаешь, куда приложить усилия. А ты займись чем-нибудь. Работать не пробовала?

– Поварешкой? Ну, уж, увольте. Я вам не рабыня.

– Не нам, себе. Будь хоть принцессой, главное, живи на свои средства. Мы на себя сами зарабатываем. Будь добра и ты жить самостоятельно, как подобает человеку взрослому, ответственному. А куда ты устроишься, решай сама. Можешь директором пойти, манекенщицей, киноактрисой. У тебя для этого вполне приличные визуальные данные. Но пока ты умеешь только кашу варить, не очень правда здорово, едва на троечки вытянула диплом.

– И устроюсь! Если захочу.

– Вот и давай, привыкай, что больше тебе никто ничего не должен. Вечером будем говорить конкретно, все вместе. Я не могу жить на вулкане.

– Так проваливай из моей квартиры, освобождай жилплощадь.

– До вечера. Всех приглашу к семи. Будь добра быть дома.

– Посмотрим, кто тут лишний.

– Вопрос стоит несколько иначе. Бэлла слишком сильно к тебе привязана кровными узами. Одному, без поддержки родственников, мне этот узел не разрубить. Знать бы, что по этому поводу думают они…

Химера

Но если шальная осечка

Вернёт на тропу бытия…

Надену серёжки, колечко,

Вздохну и забуду тебя.

Нина Максимова

На просторах нашей необъятной страны есть суровые регионы, где три сезона года – весна, лето и осень укладываются в один или два месяца. Там шутят, если их кто-либо спрашивает о том, какое было лето, что их в этот день там не было.

Нечто подобное происходит зачастую с любовью: ждёшь её, ждёшь… потом бац – вторая смена. А была ли та самая любовь на самом деле или показалось? Зато, какая обильная пища для воображения.

Некоторые, прожив в состоянии любовного обморока неделю или месяц, впоследствии пишут романы с продолжением, десятками томов, скрупулёзно выдумывая мельчайшие подробности якобы происходившего с такой тщательностью и детализацией, словно, пылая страстью, всё это время не выпускали из рук блокнот, где регистрировали каждый нюанс ощущений и переживаний. Каждый штрих поминутно выписан с достоверными маркерами, чтобы можно было каждому сравнить с личными переживаниями.

Реальная любовь чаще вырастает из физиологии и ей же заканчивается. Равно как Вселенная в результате Большого взрыва: из ничего появляется, растрачивает потенциал, постоянно охлаждаясь, и сворачивается опять же в ничтожно малую величину, о которой в ближайшие сто миллионов лет никто не вспомнит.

Витька из тех мальчишек, которых отношения с девочками всегда застают врасплох. Книжки, футбольный мяч, фотоаппарат очерчивали границы его интересов.

Конечно, среди его друзей были и девчонки. Например, Катя и Юля, две сестрёнки из пятьдесят пятой квартиры, которые жили двумя этажами выше в его подъезде.

С ними Витя плотно общался с шести лет.

Когда была плохая погода, он вместе с сёстрами играл в больницу или в магазин, иногда в семью. Коноводили всегда сёстры. Мальчик обычно соглашался на такие правила, которые непрерывно выдумывали они. Это ему даже нравилось.

Дружба продолжалась до окончания школы в неизменном виде, ни разу не переходя в иную, более интимную плоскость.

Виктор и воспринимал девчат как друзей, просто иного пола.

Пока не встретил на вступительных экзаменах в институт Олю. Точнее, она его заметила и решила не упускать, поскольку именно о таком парне мечтала долгими зимними вечерами в маленьком провинциальном городке, где родилась и выросла, который страстно хотела никогда больше не видеть.

Рабочие посёлки, беспробудное пьянство как подавляющий образ жизни, нищета, бытовые склоки и серая обыденность, лишённые малейшей перспективы изменений к лучшему. Такая жизнь явно не для неё. Нужно стремиться, толкаться локтями, если придётся, но вылезти из этого болота.

Витьку она приметила сразу. Столичного жителя, пусть из обычной, среднестатистической семьи, отличить от приезжего не сложно. Одежда, поведение, даже походка у москвичей иные.

Одет, правда, парень не очень. Значит, родители, скорее всего, обычные работяги. Зато ничего маргинального в облике. Судя по манерам, маменькин сынок. И на девчонок совсем не смотрит.

Оленьке знаком хищный взгляд озабоченных юношей из посёлка, начинающих раздевать глазами сначала область декольте и ниже, а лишь затем устремляющих жадный взор на лицо и фигуру. Этот, сразу видно, слюни не пускает. Даже не пытается разглядывать и оценивать женские прелести. Значит, пришёл в институт учиться, рогами и копытами землю рыть будет, чтобы получить диплом.

Случайная мысль о рогах показалась забавной. Такой парень в случае чего не поймёт и не заметит, что его использовали. Это так, на всякий случай. Мало ли, вариант интереснее подвернётся. Главное, с чего-то начать, там видно будет.

Оля не была хищницей или искательницей приключений, просто поставила перед собой цель вырваться из капкана обстоятельств. Нормальное, в принципе, желание. Все хотят жить лучше, почему не она?

Оля уже знала, что фамилия юноши Снегирёв. Она невольно примерила её к себе и осталась довольна. Ольга Владимировна Снегирёва. Звучит неплохо. Однако вступительные испытания подходят к концу. Сегодня последний экзамен. Пришло время знакомиться. Или сейчас, или…

Конечно, это не вопрос жизни и смерти. Мальчишек, причём гораздо соблазнительнее с точки зрения наружности, полно, но интуиция подсказывала девочке именно такой вариант, а своему чутью она привыкла доверять.

Оля продемонстрировала Снегирёву томную фирменную улыбку, многократно усиленную почти чёрными глазами размером в половину лица, умело обратив на себя его внимание, и тут же потупила очи долу, притворно изображая благочестие.

Взгляд, артистичная скромность и тщательно подобранная одежда, намеренно простенькая, но прорисовывающая все выигрышные линии фигуры, мягкие по-кошачьи, плавные жесты – всё адресовано единственно ему. Как можно такое не заметить?

Увидел!

Ещё бы. Оленька так старалась…

– Оля. Я Оля, фамилия Королёва. С буквой ё. Пока только принцесса. Тебя не смутит, если обращусь с просьбой? Если нас зачислят, впрочем, я почти уверена, так и будет, хочется отметить это событие, а я совсем никого здесь не знаю. Можно мне с тобой? Деньги у меня есть, если что. За меня платить не придётся. Не бросай меня, а…

Виктор смутился, не столько от слов, сколько от проникающего куда-то внутрь черепа взгляда. Девушка парню понравилась, только сам он ни за что бы себе не признался в этом и никогда не решился бы подойти. Однако возраст давал о себе знать, сигналя учащённым пульсом, выступившей пятнами краской на коже лица, сбившимся дыханием. Дружба. Почему бы нет? Какая разница, парень или девушка. Раз уж приходится вливаться в новый коллектив, значит, необходимо приобретать знакомства. Пусть это будет первым.

– Я с удовольствием. Только отметить не выйдет. Я на мели. Впрочем, чего скрывать, деньги меня не любят. Могу осилить кафе-мороженое. Лучше просто погулять. В парке, например.

– В парке так в парке. На скамеечке посидим. Дома живёшь или в общежитии?

– С родителями. В Подмосковье. В общежитии мне отказали, придётся, наверное, квартиру снимать. Ничего, справлюсь. Я уже работу нашёл. Только одному жильё снимать дорого, нужно напарника искать.

– Давай вдвоём. Я тоже подработку найду, чтобы комнату оплачивать. Ты как?

– Я никак. Ты же девушка. Так нельзя.

– Я не спать предлагаю. Можно между кроватями ширму поставить. Готовить вместе будем. Кто первый придёт, с того ужин. Девчонок боишься?

– Ещё чего. Просто это неправильно. Представляешь, что о нас подумают?

– Ой, ой! А тебе не всё равно? Это твоя жизнь. Учить уроки вместе будем. Ты мне поможешь, я – тебе. Не понравится – разбежимся. Эксперимент. Зато отвлекать никто не будет от учёбы. Если работать оба пойдём, у нас времени свободного не будет: учиться, работать, спать. Главное, обо всём сразу договориться, чтобы не было поводов для ссор.

– Ладно, подумаю. Но лучше не надейся. С парнями надёжнее.

– Ну и ладно. Мне и в общежитии неплохо. Зато работать не придётся. Назло тебе отличницей стану. А ты со своими парнями вечно в свинарнике будешь жить… голодный и злой. Хотела как лучше.

– Не знаю, как лучше. Я учиться пришёл, а не жениться.

– Хочешь сказать, что у меня другая задача? Какая, интересно знать?

– Сказал, подумаю.

Чуть больше чем через месяц, когда Витя получил первую зарплату, жильё снял. Правда, не квартиру, комнату в коммуналке, зато совсем близко от института. Поселились вместе.

Пока Витька решал и думал, из его ушей пар валил, мозги кипели. Такая авантюра не для его характера. С другой стороны, подобная возможность раз в жизни выпадает. Пожить по-взрослому студенту первого курса, практически школьнику, что может быть интереснее? Решился.

Оля без смущения переселилась, даже обрадовалась и чмокнула Витьку в нос, выкрасив помадой. Для посторонних он стал практически семейным.

Впрочем, какие препятствия могут быть у неискушённой девушки, почувствовавшей беспредельную свободу?

Мысли в её кудрявой головке выпирали во все стороны, как солома из головы Страшилы Мудрого. Жизнь перекраивалась на лету. Перспективы и фантазии захватывали.

Смастерили перегородку, разделив комнату на три части: две спальни и зал, в котором кухня, столовая и учебный класс. Не очень удобно. Надо будет переделать, чтобы перегородки легко передвигались. Пока так сойдёт.

Ужин готовили вместе.

Оля переоделась во что-то лёгкое, воздушное, объёмное, свисающее свободными складками, нисколько не скрывающими секретные детали девичьей фигуры.

То и дело она прикасалась к Витьке оголёнными участками кожи, наполнив собой и своим возбуждающим запахом комнату.

Когда закончили ужинать, мальчишку уже трясло от предчувствия, что сотворил глупость. Он и не предполагал, что подруга может так взбудоражить воображение. И зачем только согласился с ней жить?

Нужно учиться смотреть на мир иначе, безучастно. Не до девчонок. Иначе серьёзных высот не достичь.

Да, легко сказать. Когда рядом наживка, завлекалочка, катализатор непонятных реакций, попробуй, увернись. Чёрт бы её побрал, эту Олю с рюшечками и воланчиками, голыми коленками и манящими поцелуйными губками.

Стонать, сожалеть о безрассудном поступке теперь поздно, нужно приспосабливаться. Но, чёрт возьми, как тяжело жить с привлекательной, к тому же нагловатой девчонкой, под одной крышей. Говорил же ей – неправильно. Наверняка Оле ещё и восемнадцати нет.

А это тут причём? О чём, вообще, он думает? И что это за тягостные, распирающие изнутри ощущения? Вот попал, так попал. Экспериментатор хренов.

Для Оли первые чувства и вовсе стали неожиданным, не очень приятным сюрпризом, напрочь уничтожившим уверенность в том, что хочет продолжать совместное проживание на одной территории.

Набухли, не дают покоя соски, словно внезапно напала непонятная аллергия. В область таза прилила кровь, в самом низу живота непонятные спазмы, в голове бедлам, в мозгу происходит нечто невероятное.

Такого результата она не ожидала.

Вот тебе и попользовалась. Ещё вопрос, кто кем.

Она – ну, не дура – мечтала, чтобы Витька придвинул кровать и лёг с ней.

Глупое желание высверливало возбуждением непокорное сознание, хотя девочка из последних сил жала на тормоз.

А если залёт, тогда как? Учёба, мечта вырваться из капкана нищеты – всё насмарку? Что, что она про этого мальчишку знает?

Молодой, симпатичный, здоровый, во всяком случае, внешне. Не хам (пока не проявился), общительный. Всё! А характер, привычки, мысли, реакции, действия? Что можно от Виктора ожидать?

Оле стало страшно, захотелось тут же собрать пожитки и тихо, по-английски, скрыться в ночи. Куда? Из общежития опрометчиво, чересчур смело выписалась. Обратно возьмут вряд ли. Желающих заселиться много больше, чем свободных мест.

Всю эту кашу заварила по недомыслию. Ладно бы влюбилась всерьёз, так парень не совсем в её вкусе. От свободы ошалела. Удобный – да, податливый – конечно, москвич… почти. И всё, больше никаких достоинств. Желание стать самостоятельной, взрослой? Кто знает, отчего больную голову посещают нескромные мысли.

Думать нужно. Ведь придётся со всем этим жить.

Вон как разобрало. Отдаться готова, сразу и даром, это что? Ещё немного и умолять начнёт, чтобы не отказал.

Странно, ведь жила дома с братом, спали сколько раз в одной кровати, и ничего, совсем ничего подобного не было. Какое-то наваждение. Даже, если быть до конца честной, припадок, помешательство.

Оля за своей перегородкой елозила в постели, чувствуя, как намокли трусики, как набухли соски, ворочалась тихо-тихо, чтобы не услышал мальчишка. Переживала, не умея гасить нахлынувшие так не к месту эмоции.

Она почти готова была встать и улечься под его одеяло. Девчонку трясло, живот сводило спазмами, руки непроизвольно проникали в запретную зону.

Несколько чувствительных, будоражащих, взрывающих сознание и тело мгновений, и наступила разрядка.

Кажется, она стонала. Или показалось?

Это лишь начало, первый совместный день. Нужно купить что-нибудь успокаивающее. Или уходить, пока не поздно.

Витька тоже не спал. Крутился, шурша одеялом.

Его видения менее реалистичны, поскольку всё, что находится у девочек под одеждой, для него являлось загадкой.

Юноша способен фантазировать, и только. Физиология его ещё не разбужена, потому он не испытывает физического страдания, лишь эмоционально вздыблен и потревожен неведомыми ощущениями: манящими, окрыляющими, невыносимо приятными, размыто-туманными.

Сердечко его трепещется, возбуждённое желанием, смысла которого постичь не в силах.

Ясно одно – причина этих переживаний находится в паре метров, за тоненькой перегородкой.

Витька слышит её дыхание, невнятные стоны. Наверное, чего-то приснилось. Кажется, душно. Может быть, открыть форточку?

Неделю оба ходили полусонные. Оля даже огрызаться начала, но завтрак и обед готовила, прибиралась.

Работала девочка два-три часа в день, а Виктор полноценные смены. Приходил с работы, начинал учить, засыпал с учебником в руках. На парах отрубался, клевал носом, но зачёты сдавал вовремя. Только похудел сильно. Ни претензий, ни замечаний, ни предложений. Мазохист, право слово.

Оля приготовит ему поесть, наложит в тарелочки, сама смотрит с удовольствием, как он торопливо стряпню в рот закидывает. А парень-то ничего, хороший. Такого и полюбить можно, если о глупостях не думать.

К неудобствам совместного проживания потихоньку привыкли, хотя нет-нет да снова случался некий казус, вызывающий волну непредсказуемого возбуждения.

Вчера, например, Витя зашёл на Олину территорию, что-то по учёбе спросить, а та нижнее бельё переодеть хотела, сидела на стуле нагишом, лицом к нему, широко раздвинув ноги, так вышло. Его глаза в то мгновение нужно было видеть. Для них не хватило лица.

Юноша отвернулся, извинился, сказал, что без предупреждения больше ни ногой, а у девчонки только что надетые трусики моментом намокли, пришлось снова менять.

И опять всю ночь Оля не спала, мечтала, ворочалась и охала. Снотворное принимать нельзя – учиться нужно. Успокаивающие не помогают. Видимо, размер проблемы и их вектор гораздо серьёзнее, чем бытовая депрессия.

Витя тоже от неопределённости статуса маялся неприкаянно. Сколько же выдержки у парня. Другой бы на его месте давно уже подругу изнасиловал или измором взял, а этот играет по правилам, которые на самом деле его совсем не касаются. Может, импотент? Не похоже.

Что за дела: и хочется, и колется, и мама не велит.

Оля ждёт решительных действий с его стороны, он готов к военным действиям, но смертельно боится.

Определиться уже пора. Расходиться совсем или сходиться окончательно. Неудобно на двух стульях сразу. Опоры нет, уверенности тоже.

Одним словом, не жизнь, а сплошной эксперимент, не имеющий конкретной цели. Испытание воли и выдержки. Для чего?

С работы Витя пришёл почти в одиннадцать. Горячий ужин на столе накрыт двумя одеялами, чтобы не остыл. Запах чего-то вкусного завис над пространством комнаты. Оля подождала, пока Витя разденется, каждое движение знакомо, отчётливо слышно в маленьком помещении. Вот он снял ботинки, повесил куртку, надел тапочки.

– Витя, зайди, пожалуйста. Я заболела. Поставь мне горчичники.

– Сейчас, только руки вымою. Они у меня холодные.

Через несколько минут подошёл к ширме, – можно? Ззахожу.

– Угу.

Виктор вошёл.

Оленька лежала на кровати раздетая, лицом вниз.

– Ой, извини!

– Ты горчичники собрался ставить, не извиняйся.

– Можно я тебя накрою?

– Нельзя. Начинай.

– Не умею.

– А целовать, целовать ты умеешь? Какой ты телёнок. Нельзя же так. Обними хотя бы, если ничем больше помочь не можешь. Видишь, девушка страдает. По тебе, между прочим. Какой же ты осёл. Думала, сам догадаешься. Ага! Жди. Так и помрёшь девственницей. Ну почему ты такой робкий? Другой бы уже давно на твоём месте растерзал меня в клочья.

– Оль, у тебя температура или что? Я за доктором.

Виктор сначала оробел, но инстинкт охотника не пожелал дремать, предъявляя свои права на доступную, лёгкую и желанную добычу. Робко дотронулся до девичьей груди, не владея собой. Девушка успела перевернуться. Внутри грудной клетки лопнула и разогнулась пружина, вгоняющая в прострацию.

Такой нежности одновременно с сильнейшей энергетикой, буквально вливающейся в пальцы, даже представить себе было невозможно.

Что-то пульсировало, обжигало. Руки дрожали, не желая подчиняться. Витька провёл пальцем по колоколу белоснежного холма, живого, эластичного, упругого. Сосок девушки напрягся, невыносимо захотелось сжать его, одновременно обхватив ладонью всё остальное.

Юноша схватил девушку в охапку, прижал к себе, натягивая на неё одеяло. Её нагота и доступность не были дозволенными.

Она девушка, значит, всё, что находится под одеждой, под запретом. Сейчас он совершил проступок. Может быть, даже преступление.

Виктор завернул её кое-как, уложил на постель и впился губами сначала в глаза, потом в нос, обмусолил попутно всё прочее, включая волосы, шею, уши, почувствовал её вкус.

Как долго об этом мечтал.

Оба моментально улетели неведомо куда.

Руки и губы действовали сами собой, словно по загруженной в мозг программе, отключив сознание за ненадобностью. Юноша и девушка сплелись в копошащийся неспешно клубок, время от времени издающий чмокающие и чавкающие звуки. Оба в полуобморочном состоянии изучали тела друг друга, поражаясь несхожести анатомических деталей и подробностей.

Каждый следующий штрих знакомства с рельефом живого тела миллиметр за миллиметром вызывали шок и решительное желание действовать.

Оля словно под гипнозом раздвинула трепещущие от желания бёдра, впустив в себя напряжённое, горячее нечто, обжигающее внутренности.

В глубине промежности что-то сжалось в сладостных спазмах, подавляя волю, кроме желания насладиться твердеющим существом, проникающим в каждую клеточку вибрирующего от возбуждения тела.

Мозг посылал сигналы сказочного восторга, сковывающего движения, заставляя застыть, дрожа в нетерпении от предвкушения блаженства, хотя от того, что уже случилось, хотелось орать в бешеном восторге.

Когда ребята очнулись и отдышались, Оля, приходя частично в себя, осознала, что, во-первых, уже не девочка, о чём свидетельствует водянисто-алое пятно на простыне и липкие бёдра, во-вторых, никто из них ни секунды не подумал о последствиях.

– Дурак! Дурак! Дурак! Как ты мог!

Оля зарыдала, уткнувшись в обнажённую грудь, стуча по плечам маленькими кулачками.

Витя гладил подругу голову, прижимал к себе, впитывая родной запах.

Сегодня и он стал мужчиной. Отныне Оля – его женщина. Единственная. В молодости каждому хочется большой, чистой, вечной любви, как же иначе? Одноразовая, только у неудачников.

Теперь он будет её опекать. Ведь это и есть любовь? Правда? И к чёрту все перегородки. Семья – значит семья. Спать нужно на одной кровати.

– Милая!

Оля плакала всё тише, ещё всхлипывая, но почти засыпая, думая, что всегда добивается своей цели, но, дойдя до неё, ощущает пустоту и неудовлетворённость.

Вот и сейчас…

Чего она, в сущности, добилась? Почувствовала вкус настоящего секса? Ничего особенного. Конечно, полёт был и много чего ещё, но совсем недолго.

А если ещё попробовать? Может быть, самое главное от страха и неожиданности познать сразу не сумела?

Спали теперь вместе. Нет, не так… они вдвоём не спали каждую ночь до самого утра, падая в изнеможении после каждого оргазма и снова покоряя сияющие восторгами познания вершины, которых становилось всё больше и больше. Правильно в песне поётся – лучше гор могут быть только горы, на которых ещё не бывал.

На чисто физическое наслаждение наслаивались эмоции, запахи, звуки, желание понравиться и доставить удовольствие партнёру. Одну за другой они находили волшебные точки, прикосновения к которым дарили иные восторги, неведомые прежде. Число открытых эрогенных зон оказалось немыслимым. Иногда удавалось вызвать бурю эмоций и пик страсти одним-единственным прикосновением, и это было волшебно.

Случались судороги эротического экстаза и вовсе без прикосновений, от предвкушения и запахов желания, дополненных нежным шёпотом и нескромными признаниями. Вся комната насквозь пропиталась запахами желания и секса. Учиться стало некогда.

Через несколько дней выяснилось, что Оленька ненасытна. Витя не справлялся, не мог досыта удовлетворить свою маленькую женщину.

Ей нужно было ещё и ещё, а ему рано вставать, идти на работу или на учёбу, но он старался изо всех сил.

Оленьке невозможно отказать.

Несмотря на ежедневное переутомление, Витька летал на крыльях. Вот она какая, любовь. Может быть, у кого иная, а у него такая и другой ему даром не нужно. Оленька. Его маленькая Оленька, готовая для него на всё. Естественно, он готов отдать вдвое, втрое больше. Она этого стоит.

Тем временем девочка начала превращаться в женщину. В ней зрело и приобретало грандиозные размеры чувство собственника. Мой. Больше ничей. Такая корова нужна самому.

Ещё бы. Точно не прогадала. Теперь никуда не денется.

А если найдётся другая хищница? Говорят, мужики, когда влюблены, излучают сгустки энергии и феромоны, гормоны любви. Вдруг унюхает какая нахалка сигналы вожделения, поманит неизведанными, а оттого притягательными прелестями, которые могут оказаться куда соблазнительнее, чем её собственные.

Оленька начала контролировать Витю. Каждый шаг, любое передвижение, контакты и контракты. Всё.

Поначалу парень принимал её бзики с улыбкой, считая такие действия свидетельством любви. Позже подозрительность начала утомлять. Выворачивание карманов на предмет улик, проверка памяти телефона, обнюхивания, замечания по поводу встреч, разговоров и просто случайно брошенного взгляда на проходящую мимо девушку.

– Ты маньяк, настоящий сексуальный извращенец. Мало тебе меня, раздеваешь взглядом каждую встречную.

– Успокойся, Оленька. Никто, кроме тебя, мне не нужен. Я по жизни однолюб, как и мой отец. Впрочем, даже если бы у меня появились левые мысли, не хватило бы сил на осуществление подобных желаний. Всю энергию и любовь отдаю только тебе, до донышка, без остатка. Сексуальную потенцию, которой наделена ты, никто другой не выдержит. Твои подозрения беспочвенны. Как же мы будем вместе жить, если перестанем друг другу верить? Я ведь тебя люблю.

– Это не мешает тебе заглядываться на красоток. Силёнок у тебя хватит на многих. Не морочь мне голову, выбрось всех обладательниц фривольных выпуклостей из головы, иначе не знаю, что с тобой сделаю.

Олечка начинала истерично лить слёзы, которые Виктор принимался слизывать, пытаясь успокоить подругу.

Каждый раз скандалы заканчивались кроватью, серией акробатических этюдов, но оставляли осадок, наслаивающийся на предыдущие серии приступов неконтролируемой ревности.

Так они прожили весь первый курс, часть второго, пока по случайности девочка не забеременела. Радости Виктора не было предела. Он готовился к свадьбе, потихоньку откладывая по копеечке деньги на торжество.

Чтобы не расстраивать и не злить любимую, перестал общаться вообще со всеми, чтобы не вызывать подозрение и вспыльчивость. Зачем расстраивать женщину, зачавшую драгоценный плод. Виктор покупал экзотические фрукты, вынашивал план семейного благополучия, которому не суждено было сбыться.

Кто знает, что и как повлияло на девушку. Ни слова не говоря, Оля пошла и сделала аборт.

Много времени это не заняло, вечером девушка, как всегда была дома, привычно встретила Виктора готовым ужином.

Уютно в доме может быть, даже если в нём нет ничего, кроме любви, но чувство духовного и физического единства предпочло отсидеться на этот раз где-то в другом месте.

Оля была угрюма, раздражительна, а Виктор, как назло, начал говорить о семье и ребёнке.

Оля огрызалась, не позволяла себя обнимать, избегала близкого телесного контакта. Витя пытался шутить, балагурил, но встретил пронзительный и однозначно воинственно настроенный взгляд всё тех же, в половину лица, почти чёрных глаз, в которых на это раз отсутствовали глубина и очарование, зато чётким контуром отпечаталась непонятная боль.

– Что случилось?

– Ничего.

– Отчего такое драматическое выражение лица? Есть претензии? Опять меня в чём-то подозреваешь?

– Нет. Всё в порядке.

– Отчего в твоих глазах лёд и ужас?

– Потому что исправить уже ничего невозможно.

– Разве у нас что-то не так? Что именно требует форматирования? У беременных случается беспричинная перемена настроения. Не молчи. Успокой меня. Отчего я так волнуюсь? Мне хочется плакать. Почему? Это касается нас, наших отношений, что-то с твоими родными, что не так?

– Я сделала аборт.

– Нет! Только не это. Ты пошутила? Скажи! Ведь это не только твой, но и мой ребёнок. Почему? Ты лжёшь! Не верю! Не могу поверить. Как же так? А я, а ребёнок? Это правда?

– Я испугалась. Мне девятнадцать. Что дальше, что? Пелёнки, ползунки? Жить когда? Я даже не любила по-настоящему.

– Что ты такое говоришь? А я, а мы? Разве это не любовь? Ты подумала, как мы теперь будем продолжать отношения после такого предательства? Предположим чисто гипотетически, что мы сумеем преодолеть и этот конфликт. Что дальше, как я могу тебе верить, на что рассчитывать, если в таком важном вопросе, как жизнь родного человека, ты приняла единоличное решение, словно мясник, запланировавший разделать кусок мяса? Понимаю, моё суждение жестоко, но твои действия вовсе чудовищны. Убеди, если я не прав. Для такого решения действительно есть причина? Да не молчи же ты!

– Прости, если сможешь. Я думала, что сумею тебя полюбить. Не вышло.

– Хочешь сказать…

– Я поняла, что случившееся с нами – физиологический казус, элементарный гормональный бунт, спонтанный взрыв эмоций, вызванных химическими процессами, не зависящими от нашего сознания.

Всё настолько банально. Не хочу, не могу делить тебя с кем-то. Ты слишком общительный, слишком наивный. Рано или поздно тебя уведёт спокойная, менее ревнивая женщина – романтичная, нежная, удобная… не знаю какая. Я от тебя устала. Слишком ты предсказуем. Я тебя сразу просчитала, ещё тогда, на экзаменах. Хотела, если честно, использовать. Оказалось, это очень непросто.

Обманывая тебя, я вынуждена была играть ту же партию. Долго, до бесконечности, вечно… а вечность для нас, людей, никак не может длиться дольше жизни. Не желаю тратить драгоценное время попусту. Мне нужна свобода. Неограниченная ничем свобода. Извини. Это моя жизнь, только я вольна ей распоряжаться.

– Может быть, ты права, кто знает. Жизнь покажет. Убийство ребёнка не прощу. Не могу сказать, что ненавижу. Люблю. Невозможно вот так разом оторвать от тела его часть. Буду всю жизнь помнить счастливые дни, огромные, почти чёрные глаза размером в половину лица, первый в твоей и моей жизни поцелуй, очень интимные объятия.

Жаль, ты оказалась не настолько романтичной, чтобы понять – мы созданы для любви, друг для друга. А ребёнок… давай выпьем. Поминки всё же… двойные поминки. Я выпью.

Его глаза наполнились слезами. Витька обнял свою Оленьку последний раз, прижал к груди.

– Что ты решила, с чем остаёшься? Впрочем, это уже не имеет значения.

Сексуальный

Как глупы бывают дамы,

Зря берут на душу грех.

Надо б Еве дать Адаму

Вместо яблока – орех.

Валентин Гафт

– Сексуальный, пошли покурим, – крикнула Зиночка, формовщица булочек Люкс, немолодому уже, но привлекательному мужчине, с горящими страстью цыганскими глазами.

– Сейчас, моя пышечка. Минуточку погоди. Догоню.

Работа на хлебозаводе каторжная. Трудятся по большей части молодые девчата, кто не успел до поры болячек накопить, вдовы да разведёнки.

У кого из женщин мужик есть, быстро оттуда увольняют, по причине переутомления от изнурительных смен и из-за профессиональных заболеваний, которые прилипают моментально.

Аллергии, экземы, цыпки, варикоз – вот неполный список капканов, в которые попадают почти все хлебозаводские девчата. А разведёнкам с детишками деваться некуда. Где платят – туда и идут, не считаясь со здоровьем.

В Сашкиной бригаде, того самого, Сексуального, мужиков только трое: пекарь да два тестомеса. Весь остальной коллектив женский. Причём самой старшей, Катерине Смирновой, сорока ещё нет.

Женщины в основном совсем молоденькие, в самом соку. Все как на подбор стройные, грудастые, любвеобильные.

Масть можно любую выбирать. Хочешь – блондинку. Например, Верочка. Ну, прелесть же девка. Как такую не приметить. Или Катька Силина. Личико простенькое, зато стать, походка, бюст. Загляденье.

Есть и рыженькие. Вика Тимофеева. Просто конфетка шоколадная. Глаза зелёные, губы пирожком, попка… руки чешутся. А певунья. В ночную смену такие концерты заводит. Да!

Или чёрненькие. Томка Силаустьева. Вроде и русская, а красота у неё восточная, экзотическая. Сисечки малюсенькие, торчком, соски ткань халата протыкают. Ручки миниатюрные. Пальчики и вовсе как у малютки. И тоненькие. Губёшки яркие-преяркие, сочные, наливные. Эх!

Сам бы, как говорится, ел, да деньги надо.

Шатенок вообще полно. Не сказать, что записные красотки, но есть на что приятно посмотреть. Все при теле, фигуристые, поджарые. Полненьким девочкам здесь не место – не выдерживают напряжения и ритма.

Даже платиновая блондинка имеется, Лика Строкова. Строгая дама. К этой даже на иномарке не подъедешь, несмотря на то, что одна, сколько лет, и детишек трое. Эта цену себе знает. Может, и есть у неё кто, но то тайна, покрытая мраком.

Вот в таком коллективе и трудится пекарем Сашка Герасимов, которого за глаза и в глаза называют Сексуальный.

Всё дело в том, что мужчина демонстрирует всем своим видом и норовом чрезвычайно агрессивный тип эротического поведения. Правда, активность относительно женщин он проявляет исключительно в ночную смену.

Девчонки смеются, шепчутся, но по рукам никто, кроме Лики, ни разу ему не дал. Дамы снисходительно относятся к его страсти. Даже поощряют.

А чего? Мужик симпатичный, стройный, сексапильный. Ручищи как лопаты. Страстный. Как рассказывать начнёт о своих любовных похождениях, заслушаешься.

По его рассказам, женщин он имел… много-много. Как только созрел “маненько”, лет в четырнадцать, так и имел всех подряд. Даже, говорит, удирать и отмахиваться приходилось, так порой доставали. А всё потому, что страстный, сексуальный.

Подойдёт обычно к женщине незаметно, обнимет, запустит руку в огород, где тыквы растут, сожмёт сосок или сразу тискать начнёт. Другой рукой меж ног шарит…

Цех-то горячий, по периметру печи. Женщины халаты и фартуки на голое тело, как правило, надевают. Кто-то комбинацию к этому ансамблю присовокупит, иная трусики наденет, но то редко. Чаще в чём мама родила.

Доступ к телу, как правило, открыт и доступен. Главное, по роже не схлопотать.

С этим вопросом у Сашки был полный порядок. Сами девки напрашивались. А он и рад стараться. Малинник и горлинки.

Такие смелые действия, естественно, не для всех. Сначала Сашка прощупывал претенденток на предмет восприимчивости к смелым ласкам.

Новеньким он демонстрировал в первую очередь свою недюжинную физическую силу, поднимая одним движением на разделочный стол, за что не однажды попадал в неприглядную ситуацию.

Бывало, девица оказывалась шустрее его, успевает на автомате двинуть в нос, нарушая тем самым девственность его белоснежного халата.

Были случаи и серьёзнее, когда прилетало коленкой в самую чувствительную мужскую точку.

Смеялись все, хотя самому Сексуальному было не до веселья. Однако всё до поры сходило ему с рук.

Некоторые девушки любили его скабрезности, во всяком случае, не препятствовали неловким ухаживаниям.

Хоть мимолётные, но приятные ощущения, видимость сексуальной востребованности и привлекательности для мужчин.

Дома не до этого. Да и кому нужна уработавшаяся до состояния “нестояния” баба, да ещё с довеском из мальцов.

Слишком затратной выходит любовь с такими неприкаянными товарками.

Кому-кому, а им это не понаслышке известно. На своей шкуре испытали, что такое одиночество и с чем его едят.

Уже и слёзы высохли, и тропа к источнику наслаждения заросла. Пусть уж щупает, с них не убудет. Хоть так… всё развлечение. Разве не приятно вспомнить, что грудь предназначена не только затем, чтобы бюстик носить.

В эту ночь Сексуальный был в ударе, перещупал, перецеловал почти всех. Энергия из него выплёскивалась фонтаном. Шутил, ластился, лазил под подолы халатов, нисколько не стесняясь, не оказывая предпочтения никому.

Девчонки млели от восторга, как обычно, хихикали.

Для него это была любимая игра, которая кое-кому не приходилась по вкусу.

То не была ревность, скорее брезгливость. Ведь, запустив пятерню в промежность одной, он тут же лез с подобными ласками к следующей подружке. И всем без исключения признавался в любви. Такая забава.

Тонечка Кочубеева, крепкая, широкая в кости кубанская казачка, приехавшая в этот город с мужем, с которым прожила без малого десять лет, родила в браке трёх мальчишек, а теперь ищет его с судебными приставами по всей стране, тоже отведала Сашкиной нежности.

К ней он приник особенно плотно, распалив и верх, и низ.

Женщина воспылала желанием, о чём свидетельствовали стекающие по ногам соки, рубинового цвета лицо и шея в нервических пятнах.

Несколько лет прошло, как исчез её благоверный. С тех пор Тонечка ни единого разочка мужской ласки не ведала, кроме Сашкиных эротических закидонов, больше раздражающих, чем дающих разрядку.

Наступило время ужина. Сорок минут, чтобы поесть, передохнуть. Тонечка уверенно и требовательно ухватилась за Сашкину руку, махнула головой в сторону подсобки, все прочие товарки отправились обедать в раздевалку, которая одновременно была и столовой.

Женщина завела Сашку в помещение, закрыла на швабру дверь и скинула халат, оставшись неглиже.

Несмотря на свои тридцать три, женщина выглядела скульптурно: выразительная талия, грудь торчком, плоский животик, бритая промежность. Хоть сейчас размещай прелестницу на нескромный сайт знакомств.

Тонечка покачала бёдрами, подбросила в ладонях увесистые кочаны не опавших до сих пор персей и распростёрла объятия.

– Что ты там про ватрушку мою молвил, добрый молодец? Надломить мечтал, отведать грозился. Ешь, соколик. Сколько влезет кушай. Её у меня много. Сам увидишь, когда от целого куска откусишь. Сочная, духмяная. Гарантирую, узкая, плотная, как у девчонки малолетки. А главное, тебе до смерти рада будет, если понравишься. Не дрейфь, Сексуальный, коллектив в курсе, что у нас с тобой рандеву. Никто не сунется. Конкуренток не люблю. Собственница я. Ну же, чего уставился. Лакомься. Между прочим, совсем даром. Для начала приласкай. Я куни люблю. Ты как?

Сашка между тем пребывал в состоянии анабиоза. По лицу его разлилась мертвенная бледность, ноги подкашивались, взгляд остановился на… да чёрт его знает, куда он смотрел, только не на прелести сказочно сексуальной казачки.

Застыл и полинял его похотливо-пронзительный чёрный взгляд. Пропало, словно никогда не было, волшебство разудалого, наглого цыганского задора.

Тонечка ткнула ему в лицо тыквы спелых грудей, притянув за мосластый зад, и пихнула на скамью. Сексуальный плюхнулся на неё, оказавшись лицом вровень с тем местом, откуда у женщин ноги растут, и скис, упёршись носом в ту самую ватрушку, истекающую любовным соком и похотливыми ароматами, из которых самые лучшие духи готовят.

– Я, Сашок, прелюдию люблю, прежде чем отдаться, чтобы меня так завели, словно уже всё было. Эй, да ты не заснул, часом? Дай-ка проверю.

Антонина уверенно запустила руку вглубь ширинки, где анатомически должно было кое-что стоять колом. И оно нашлось, только скукоженное до состояния новорождённого сморчка, когда тот лишь начинает пробиваться на свет.

– Да ты никак обоссался, любовничек? Ватрушка на столе, смотрит на тебя преданно и верно. Хочет. Трогай, чувствуешь, как её расперло. И куда я теперь всё это добро дену, оно же прибывает, как молоко в груди кормящей матери, внутренности жжёт? Ты же меня сам звал. Скажи, касатик, как тебе больше по вкусу: когда дама на столе сидит, раскинув белы ножки, или в собачьей позиции? Я больше сидя люблю, когда раздувшийся член чуть не до горла достаёт. Эй, не молчи! Раззадорил и в кусты? Даже не думай отлынивать. Дай-ка я на него подую. Боже мой, он настоящий? Сашка, да ты меня обманул. Представляешь, я сейчас девкам-то расскажу. Сексуальный – импотент. Вот страсти-то. Ладно, не можешь по-мужицки, традиционно, удовлетворяй языком. Назвался груздем – полезай в кузов. Лижи, родимый.

Сашка сник, сдулся, исчез, моментально стал маленьким, никчёмным. На его глаза навернулись слёзы. Ещё немного, и случится истерика.

– Ладно, не плачь. Не скажу никому. Буду рассказывать о твоей сексуальной мощи. Только ко мне больше не подходи, не вздумай. Будешь должен. Вот ведь лиходей. Думала, сексуальный гигант, приготовилась летать с бабочками из живота.

Сашка склонился в благодарном порыве. Отвернулся, чтобы Антонина оделась. К лицу его постепенно начала приливать кровь…

Через месяц или около того работать на хлебозавод устроилась и его жена, технологом производства. Несколько раз за смену приходила его проверять. Разговаривала с ним на повышенных тонах, унижала при всех, видимо намеренно.

Сашка терпел и слушался. Оказалось, парень – обыкновенный подкаблучник. Или реалист, сделавший окончательный выбор в пользу комфорта и борща.

Но когда никто не видит, можно немного расслабиться. В ночную смену, например, если жена в другой смене, Сексуальный отжигал, рассказывая пикантные истории, приставал и тискал желающих.

И не уйти, и не остаться

За окном только ветер. Мы – в минусе, сколько не пей

бергамотовый чай под защитой лимонной луны,

но пока я танцую, не думай об этом. Налей.

А потом нас прогонят смотреть прошлогодние сны

Светлана Севастьянова

Вадим предельно глубоко, с откровенно чувственным наслаждением вдохнул аромат разомлевшего от сна тела Жанны, нежно, с похотливым вожделением (так бы и… ), погладил душистые волосы подруги, ласково дотронулся губами до ямочки у ключицы, отчего червячок желания беспокойно зашевелился, совсем некстати, и осторожно заставил перевернуться её на другой бок: иначе не уснуть.

Женщина тут же зашевелилась, вздрогнула, будто бы случайно задрала подол ночной рубашки, упёрлась в Вадима соблазнительно оголённым задом, плавно выгнула спинку, давая понять, что ждала этого прикосновения, что нечаянно уснула, утомлённая интимными грёзами.

Пришлось обнять Жанночку, ласково просунуть руку в вырез рубашки, где покоились полусферы с удивительно нежной кожицей, где было до невозможности тепло и уютно.

Вадим не хотел, или думал, что не хочет, но нечаянно нажал на заветную кнопочку на вершине восприимчивой к ласкам груди, которая мгновение подумала и начала наливаться тугой спелостью.

Мужчина почувствовал, как включилось в работу её трепетное сердечко, раскачивая впечатлительное воображение и желание немедленной интимной близости, как оживали расслабленные сном мышцы, как соблазнительно вибрируют бёдра в предчувствии праздника.

И вот уже её рука шмыгнула назад, вклинилась ему между ног. Ниже, ещё ниже.

– Жанна-Жанна, вставать через три часа, что ты творишь, любимая!

Девушка стремительно просыпалась. Дыхание её становилось горячим, шумным.

Это было началом восхитительно аппетитной пикантной игры, но, увы, случилось это так не вовремя.

Однако отступать было поздно. И некуда.

Вадим поглаживал бархатистую кожу, с наслаждением тискал спелые округлости, нажимал на что-то дико приятное, чувственно и глубоко проникал внутрь блаженства, мощно, но очень нежно. Именно так и туда, как и куда Жанна мечтала, как задумала до того как заснула, как видела во сне.

Видно у сладкой парочки было нечто вроде двухсторонней телепатической связи.

– Не двигайся, Вадичка, замри-и-и-и! Останься… останься там навсегда. О-о-о, – исступлённо вибрировала она всем телом, изнемогая от немыслимого наслаждения.

Жанна, Жанночка. Любил её Вадим или нет? Он не знал на этот вопрос ответа.

Всё в их интимных и бытовых отношениях, в мыслях и ощущениях, было неоднозначно, сложно.

Она – его женщина: желанная, удивительно энергичная и ловкая в постели, нежная, впечатлительная, живая. Но некрасивая внешне: невзрачная, чересчур худая.

Если бы к Жанкиному телу и её неуёмному темпераменту приклеить милую головку с симпатичным личиком, пожалуй, непременно влюбился бы.

Да, именно бы и было проблемой!

Она так смешно смущалась, когда раздевалась перед сном, а Вадим категорически отказывался отвернуться, пока Жанна переоденется.

Девушка так кокетливо краснела, так стремительно отворачивалась, когда он нагло подглядывал за ней, особенно в душе.

Случись Вадиму нечаянно подсмотреть, как Жанна расчёсывает волосы, накладывает макияж – она обиженно надувала губки.

Когда любимый в шутку срывал с неё обнажённой одеяло, прикрывалась немедленно, кротко сердилась, даже могла расплакаться, но вела себя добродушно, покладисто.

Растерянность и беспомощное смущение, трогательная наивность и робость, скромное послушание и целомудренная покорность, нравились ему, давали повод чрезмерно завышать собственную значимость для Жаны.

Вадим, чувствуя собственное превосходство, грубо набрасывался на девушку, старался непременно вызвать сопротивление, чтобы усилить ощущение доминирования, делал вид, что насилует.

Жанна притворно верещала, впадала в пугливый ступор, позволяла вертеть себя как угодно, манипулировать положением тела, способами проникновения.

Что милому хорошо, считала она, то и ей должно нравиться.

Этот страх, противоестественное для взрослой женщины паническое смятение и растерянность, которые Жанна талантливо изображала, или это было на самом деле, приводили его в неописуемый восторг, вызывали столь сильную эрекцию, что порой сложно было вынести до конца чувственное испытание.

Финал вероломной диверсии обычно был феерическим: Жанна как минимум полчаса е могла прийти в себя после серии оргастических судорог, а Вадим выдыхался настолько, что спустя несколько минут засыпал в любой позе.

С Жанной было уютно: покладистый характер, хозяйственность, доступность. Можно было не беспокоиться по поводу неприличных заболеваний: девушка была зациклена на чистоте – внешней и внутренней.

Она была послушна и добродетельна, что не мешало становиться дьяволицей в минуты близости.

Если задуматься – именно о такой супруге мечтают почти все мужчины, которые всерьёз задумываются о создании семьи, о наследниках, о неминуемом приближении старости, дабы воплотить в жизнь стереотипное представление о реализации идеальной судьбы.

Вадим часто думал о Жанне, заботился о ней по мере сил, но представить её женой не мог категорически.

Или не хотел.

Впрочем, девушка никогда не намекала, что мечтает о фате и обручальном кольце. Она просто жила, просто дарила себя.

У неё всё было просто. Кроме чувства собственного достоинства, которое было довольно просто уязвить, но невозможно уничтожить.

Однажды на устроенной дома без особенного повода вечеринке Вадим слегка перебрал, был не в меру возбуждён: танцевал со всеми подряд, норовил каждой женщине наговорить комплиментов, не всегда невинных, лез с непристойными предложениями, сальными шуточками, не стеснялся на глазах у всех обниматься, пускал в ход шаловливые руки.

В тот день в гостях была подруга Жанны – Ирина Трошина, девушка с кукольной внешностью: интересная, самостоятельная, решительная и почти свободная.

Почти, потому, что пришла с молодым человеком, который манерно представился женихом.

Жанну смущало поведение Вадима, но она даже виду не подала, что возмущена и раздосадована.

Что она могла предъявить: ни жена, ни невеста – девочка, которую как бы из жалости пустили пожить. А интимные и хозяйственные услуги она предоставляет в обмен на жильё по обоюдному согласию. Как-то так.

Когда гости разошлись, остались две пары – Вадим с Жанной и Ирина с Анатолием, который никак не мог уговорить подругу отправиться восвояси.

Причина упрямства невесты вскоре стала понятна. Вадим многим женщинам казался неплохой партией для счастливого брака: симпатичный, крепко скроенный, жизнерадостный, здоровый. К тому же грамотный, преуспевающий профессионал с неплохой перспективой карьерного роста.

В алкогольном возбуждении, тем более во время пикантного контактного танца с подругой, не имеющей мешающих красиво жить комплексов, Вадим мог дать как прозрачный намёк, так и достаточно серьёзный повод для раздумий о будущем.

Женщина в состоянии перманентного выбора способна на непредвиденный, даже не вполне адекватный поступок. Ведь Ирина тоже была пьяна, а мечта о сказочном принце – притча во языцех для каждой девочки с нежных детсадовских лет.

Как бы там ни было, возбуждённая нечаянной близостью и пылким воображением парочка тихо удалилась в спальню, и закрылась.

Вадим, пристрастившийся к агрессивному сценарию эротических поединков с Жанной, несколько переусердствовал: порвал в порыве страсти воздушный наряд и колготки шаловливой чаровницы, после чего небрежно бросил на кровать и рывком содрал с неё трусики, за что немедленно получил оплеуху и лёгкий, видимо промазала, но весьма ощутимый удар коленом в пах.

Ковбой принял эксцентричность подруги за выражение необузданной страсти, за оригинальный интимный старт, за эмоциональный стимул к немедленному сближению, – ага, – ликовал удалой любовник, – девочка любит грубый секс, она его получит.

Не удивительно, если бы Вадим начал бить себя в волосатую грудь кулаками и боевым криком сообщил всему миру об интимной победе.

Женщина так не думала. Ей не понравилась слишком пылкая, вульгарная манера Вадима знакомиться, хотя дама отнюдь не была недотрогой.

Ирина предпочла бы медленный эротический танец в сентиментальной романтической обстановке, с продолжительной, нежной и чувственной интимной игрой, с неторопливым возбуждением при помощи разнообразных щедрых ласк, изысканных комплиментов, восторженной интимной кулинарии. Она была гурманом в отношении методов соблазнения, художественного исполнения прелюдии и эстетики эротических игр.

Кончилось тем, что незадачливый любовник отлетел далеко в угол и разбил головой огромную китайскую вазу, так и не добравшись до желанного приза.

Оба в этот момент выглядели непрезентабельно, но нужно было выходить в люди. Не ночевать же на одной кровати после столь досадного фиаско.

Незадачливые страстотерпцы решились открыть дверь, несмотря на то, что привести себя в порядок не было возможности.

Жанна в эффектной воинственной позе стояла в двери, Анатолий с расплывшимся сизым глазом в неудобной позе полулежал на диване. События и с этой стороны двери развивались агрессивно.

Сцена встречи парочек чем-то неуловимо походила на картину “Возвращение блудного сына”, но приключения героев этого неприглядного шоу только начиналось.

– Поздравляю с помолвкой, – с пафосом произнесла Жанна, кидая в Вадима ключи от квартиры, – не провожай! Этот, – кивнула на Анатолия, – с трудом тебя дождался, подруга, требовал интимной сатисфакции. Почему-то с меня. Вы стоите друг друга, голубки. Совет да любовь, – и агрессивно хлопнула дверью.

– Оправдывайся, объясняйся, – позвонила Жанна на следующий день, – неуёмный похотливый старик. С распахнутым скворечником и разбитой башкой рядом с обесчещенной, но гордой Иришкой ты выглядел бесподобно. А она-то, она: с разорванным лифом платья, с трусами и рваными колготами в руке, растрёпанная, но невозмутимая и гордая.

Бедный Вадик, неужели эта кукла тебя переиграла? Я чуть не заплакала. Финальная сцена трагической постельной трилогии. Автора мы знаем, правда? Реально, я чувствую себя отмщённой. По причине чего предлагаю конструктивный диалог. Что скажешь?

– Искуплю. Землю жрать буду! Приезжай… любимая.

– Сделаю вид, что верю. Готовься, будет жарко.

Жанна не могла уйти от Вадима. И совсем не потому, что некуда, потому, что не хотела перемен, потому, что вжилась в уютный мирок его причудливых фантазий и вздорных, но изученных и освоенных психических отклонений. Потому что каждому, в конце концов, полагается рано или поздно пройти через персональный ад. Пусть Вадим будет самым серьёзным тестом на прочность в её жизни.

Видно ей испытание уже назначено создателем.

Случайность, как ни крути – частное проявление закономерности. Вадик – её случайная, роковая неизбежность. Он не может без неё, она без него. Но оба были бы значительно счастливее, если бы никогда-никогда не встретились.

Увы, им не повезло, не успели друг от друга укрыться.

Вот такой необъяснимый, местами забавный логический парадокс, лабиринт, из которого нет выхода.

После той унизительной сцены они навсегда расставались раз десять. Окончательно, надолго, всерьёз.

Потом непременно мирились.

Оба в разлуке скучали, томились бессонницей, тосковали, просчитывали бесконечные варианты сценариев разрешения конфликта, грезили сентиментальными мечтами об очередном трогательном свидании и интимном счастье в обозримом будущем.

Посмотреть на обряд воссоединения было бы забавно: потерпевшей стороной неизменно считался Вадим.

Жанна замаливала мнимое прегрешение деятельным раскаянием: покорной готовностью делиться телом в любых интерпретациях эротических фантазий любимого, готовностью дарить, отдавать. Увы, без серьёзной взаимности.

В момент ритуального возложения жертвы на алтарь любви девушка потрясающе вкусно плакала, а любимый был непривычно заботлив, нежен и мил.

Первый любовный танец и потом, в постели, после разлуки всегда был грандиозным представлением, – Жанночка, можно я вот так? Спасибо, родная. Ты сегодня такая, такая, как я счастлив!

Не поверите, это признание не было фигурой речи. Вадим действительно верил, что только она способна подарить ему вечное блаженство.

Под действием паров алкоголя Вадим множество раз преподносил Жанне обручальное кольцо с дорогущим коллекционным бриллиантом, как классический кабальеро просил руки, стоя на одном колене, но наутро суетливо искал, куда он запропастился, чёртов символ мужской неволи.

И непременно отнимал раритет, стыдливо пряча взгляд от неудавшейся невесты, – бес попутал, Жанночка. Не готов я к такой ответственности. Сама пойми – рано мне хомут на шею вешать. Хочешь, я тебе путёвку в дом отдыха организую? Прощаешь, а, любимая? Прости!

– Скажи, что бы ты сказал, что сделал, если бы узнал, что у меня пропали месячные?

– Не, Жанка, это…это ни в какие рамки не лезет. Нет, нет и нет, только не это!

– Выдохни. Настроение у меня такое. Шалю, прикалываюсь!

Так или приблизительно так прожили странные любовники девять долгих лет, отламывая по крошке, по ломтику от сжимающегося как шагреневая кожа срока оставшейся жизни при каждом расставании.

Всё когда-то кончается. Всё-всё и ещё раз всё.

Завершился ничем, гулко звенящей пустотой, неприкаянным одиночеством, и этот причудливо авантюрный роман.

Да, они не поверили до конца, что последняя грандиозная разлука – финал.

Однажды, через год или даже два, после длительного запоя, Вадим отыскал в старой записной книжке номер её телефона. Долго думал – звонить или нет.

При произнесении имени подруги вслух ничего внутри не дрогнуло, не возрадовалось.

Всё же звонок был сделан.

Ответа не последовало.

Жанна давно стёрла из памяти смартфона набившее оскомину имя. Номер тоже. Неизвестным абонентам она не отвечала: слишком много развелось желающих поживиться за чужой счёт.

Ей было, о ком заботиться. Вон она ползает – Алёнушка, точная копия глуповатого папочки, решившего на полном серьёзе, что он пуп Земли.

Иллюзия любви

Он непослушными шагами

Вошёл в дурман её духов.

Носились чёртики кругами,

Его толкая в ров грехов.

Оксана Куш

Анфиса Аристарховна Малоканкина (махнула не глядя на светлую любовь и банальное свадебное колечко родовую фамилию Аверченко), обладательница редчайшего по наивности и лёгкости характера, женщина изумительно привлекательной наружности, что весьма удивительно, поскольку растила и воспитывала троих собственных детей, обожала жизнь и наслаждалась ей бесконечно.

Больше всего её увлекали темпераментные танцы, зажигательный флирт и желание нравиться.

Десерт очарования и игривости в отношении знакомых и малознакомых мужчин смаковала Анфиса Аристарховна довольно редко, никогда не переступая за грань, где азарт и вдохновение способны превратиться в возбуждение, в одержимость, в жажду испытать реальное интимное наслаждение.

Она замечательная мать, верная жена. Несмотря на сложности бытия Анфиса всегда, даже когда наваливались горы проблем и скучных бытовых забот, выглядела так, словно только что провела несколько часов в косметическом кабинете, а стиль одеяния и элементы имиджа согласовывала с известными модельерами.

Когда и как она умудрялась изобретать, тем более шить костюмы и платья, в идеальном порядке содержать дом и детей, ублажать мужа, принимать гостей, общаться, работать,  легкомысленно кокетничать с привлекательными мужчинами и следить за здоровьем, понять было сложно. Анфиса Аристарховна всегда соответствовала выбранному статусу.

То, что с ней происходило сейчас, эти нескончаемые потоки слёз, неизвестно где все предыдущие годы жизни хранившиеся, объяснить было бы просто, однако в голове Анфисы царил  сумбур, затрудняющий не только осмысленное восприятие действительности, но и  дыхание.

Плакать она умела и раньше. Всхлипывала, около часа проливая слезу, когда Антон признался в любви; отчаянно ревела за несколько мгновений до регистрации брака, превратив неожиданно свадебный макияж в живописные акварельные разводы; трогательно обливала солёной влагой первенца, рождение которого было болезненным и долгим.

Иногда слёзы сами собой выступали на глазах при чтении книг: Анфиса отличалась эмоциональностью, способностью сопереживать, погружаться в ткань повествования вместе с персонажами, точнее вместо них.

Сейчас  она выла от безысходности, от бессилия и отчаяния.

Без малого двадцать лет (замуж Анфиса Аристарховна вышла совсем юной девочкой) добросовестно и самоотверженно поддерживала она огонь в семейном очаге. И что теперь?

– Понимаешь, Фиска, ты – моя радость, ты – самое большое моё счастье. Так бывает… так вышло, сам не пойму…

– Через двадцать лет ты снова объясняешься мне в любви! Антошка, ты самый-самый!

– Не перебивай. Пожалуйста. Мне очень непросто. У нас, да, у нас, совсем  скоро родится ребёнок…

– Что ты такое говоришь? У нас больше не может быть детей. Тебе ли не знать этого!

– У тебя и у меня – да, не может, но жизнь продолжается…

Впервые в жизни Анфиса почувствовала, что такое сердечная боль, когда сквозь пелену отрицания до неё в замедленном темпе начал доходить смысл сказанного.

У нас, у вас, у него, у неё… у него и у неё… ребёночек! Почему, зачем?

Мысли путались. По привычке, усвоенной из уроков отца, Анфиса попыталась взять себя в руки, успокоиться, хотя бы внешне, чтобы сгоряча не наделать ошибок. Увы, благоразумие и выдержку вытесняла обида.

Захотелось запустить ногти в Антохино лицо, заорать по-звериному, разбить что-нибудь дорогое, памятное вдребезги или прыгнуть в необъятную пустоту с балкона. Но дети! Нужно в первую очередь думать о них, о семье. О семье, которой по сути больше нет.

Или всё же есть?

Думать не было сил.

Анфиса пронзительно закричала, как смертельно раненная птица, рухнула на колени.

Проснулись дети. Прибежали на крик.

– Я всё объясню, потом объясню, – сбивчиво лопотал Антон, собирая сумку с вещами, – так случилось, так вышло. Изменить случившееся невозможно. Игорёк, сын, береги мать.

Анфиса ревела вторую неделю подряд. Ревела по графику.

Первый сеанс начинался при пробуждении, когда привычное за много лет желание обнять горячо любимого мужа натыкалось на пустоту. У неё было минут пятнадцать, чтобы намочить слезами подушку, остудить холодной водой опухшее лицо и поднять детей, демонстрируя им неизменно радужное настроение.

Дальше шла нескончаемая череда привычных забот, служебных обязанностей, социальных взаимодействий с людьми, не имеющими отношения к семье, когда не было ни малейшей возможности расслабиться. Она обязана была соответствовать.

Анфиса Аристарховна копила и складировала безутешные страдания до вечера, уверенно демонстрируя лучезарную улыбку и безмятежность до того часа, когда засыпали дети. Она закрывалась в ванной, включала душ на полную громкость и ревела от души, пока горло не начинали сдавливать спазмы.

Третье сентиментальное включение жалости к себе происходило после полуночи. Все эти дни Анфисе снились серийные, повторяющиеся с новыми подробностями ужасы, в которых она почему-то с маниакальным упорством спасала новорожденного ребёнка Антона и его любовницы от них самих.

Кошмары были предельно реалистичными. Страх агрессивно парализовал волю. Она просыпалась в холодном поту, долго не могла прийти в себя, потом до утра мучительно, выворачивая эмоции и чувства наизнанку, размышляла об утомительной и бесцельной жизни без него, без Антона, которая представлялась куда хуже самой смерти.

Понять, когда, почему и как родные люди, много лет живущие в любви и согласии превращаются в посторонних, чужих, Анфиса не могла.

Слёзы появлялись внезапно, а высыхали почти, потому что так надо, перед рассветом.

Полтора-два часа беспокойного сна, необходимого для того, чтобы выглядеть свежей,  пролетали мгновенно. Но ведь так не могло продолжаться вечно.

Однажды утром Анфиса Аристарховна вспомнила про свой уникально покладистый характер, про неподдельную, самую настоящую очарованность жизнью, – почему, – подумала она, – я с такой лёгкостью рассталась с плодами, которые любовно растила и холила бесконечно счастливые двадцать лет? Что мне известно о той девочке, чем и как она заманила Антона в сладкие интимные сети? Любовь ли тому причина, мимолётная страсть или некая банальная выгода?

Анфиса взяла на работе отпуск, привела себя и разбежавшиеся в разные стороны мысли в порядок при помощи безудержного танца до упада (к этому магическому действу она прибегала довольно часто, особенно если не понимала, как поступить).

– Хочу знать про эту женщину всё, – решила она, после чего пошла с визитами к друзьям и знакомым, оказавшимися на редкость осведомленными о сценарии и сюжетных поворотах романтической саги, в которой муж играл одну из главных ролей.

Возможно, собранное досье было фрагментарным, неполным, но картина падения нравственности мужа стала проявляться, обретать видимые контуры.

Девочку, которая была моложе Анфисы почти наполовину, звали Жанна. Познакомились на работе. Милая, улыбчивая и гибкая рыжеволосая малышка, почти невесомая, с незрелыми, несмотря на значительный срок беременности женскими формами, невинно трогательным детским взглядом и повадками застенчиво-восторженной школьницы.

Следить за любовницей мужа и им самим оказалось безумно интересно. Можно сказать, это было вкусное блюдо, хотя их телячьи нежности порой больно ранили душу.

Девочка вела себя как капризный ребёнок, которому хотелось всё и сразу, только непонятно, что и зачем. Антон старался угодить Жанне, однако делал это с видимым равнодушием, без энтузиазма, присущего их с Анфисой интимным отношениям. Безучастно ленивый взгляд мужа приятно щекотал её уязвлённое самолюбие.

– Ха, – подумала Анфиса, – не очень-то их общение похоже на сладкое романтическое безумие, хотя, девочка буквально поедает Антона глазами, смущается и краснеет от его нескромных (вот ведь бессовестный) прикосновений. Скорее всего, он в её юной жизни первый мужчина.

– Скорее всего, девочка выдумала страстную влюблённость, раскрасила её в радужные тона, неосознанно пустила в ход кокетство, окутала соблазнами, от которых сама же и сходит с ума. От новизны захватывающих приключений, от концентрации запретных тайн, которые можно не стесняясь потрогать, муженёк и поплыл. Слабоват мой милый, да, но ведь я готова его простить, готова же! И не только из-за детей. Лихо мне без Антона, одиноко, грустно, пусто!

Как же ей хотелось восстановить статус-кво, вернуть отношения в привычное, неторопливо обстоятельное русло, когда он и она – родные люди, когда всегда рядом такое необходимое уютное мужское тепло и захватывающий дух запах любимого человечка.

Анфиса понимала, что в любом случае отношения станут иными, пусть только будут.

Что она может предложить мужу взамен молодости Жанны? Юное тело и неизведанные ощущения – серьёзные преимущества, но зрелость и опыт тоже чего-то значат.

Сможет ли принцесса детсадовского возраста следить за собой, за грудным ребёнком, за домом, ублажать мужа, решать сложные бытовые проблемы и не сломаться? Любовью сыт не будешь. Антон привык к комфорту, к тому, что семейная жизнь похожа на отдых в приличном отеле, где всё включено в контракт. Выдержит ли милый рутинные будни реальной, а не созданной невидимой рукой любящей жены повседневности?

Рассуждать можно было сколько угодно, но время шло, а Антон не проявлял желания вернуться. Он жил в примаках у Жанны, готовящейся со дня на день родить, у её вечно недовольной матери (об этой семейке теперь Анфиса знала почти всё) и отца – любителя крепкого словца и сбивающего с ног алкоголя в немыслимых дозах.

Соседки, к которым Анфиса набивалась в гости с пирожными и деликатесами, живописали далеко не идеальный образ жизни Старковых, их страстную любовь к публичным, весьма агрессивным выяснениям отношений, скудное домашнее хозяйство, вечную нехватку денег.

– Жанночка, – спрашивала и сразу отвечала Софья Андреевна, благообразная общительная старушка, жившая этажом ниже, – хорошая девочка: симпатичная, добрая, активная, но недалёкая. Учиться после школы не пошла, устроилась курьером за малую копейку в коммерческую фирму. Теперь вот для оживления интерьера женишка безродного в дом приволокла. Обрюхатил, а у самого за душой вошь на аркане. Разве нормальный мужик пойдёт в примаки? Да ни в жисть. Я так прикинула – ему лет сорок, а ей, Жанке-то, полгода как восемнадцать справили. Рановато у ей передок зачесался. Собственно, чему удивляться-то, мамашка ейная – Фёкла Егоровна, Сашку, старшего сына, шестнадцати не было, как в подоле принесла. Тот ещё фрукт вызрел. Бегал от армии, бегал, да не убёг, забрили. Ни профессии, ни ума, ни-че-го! Ну и хрен с има. Давай с тобой, Анфиса, настоечки вишнёвой пригубим, я тебе про кого угодно в ентом дому всё расскажу.

Аргументов способствующих возвращению блудного муженька было немало. Вот только ждать, когда весомые причины включить задний ход вылезут наружу и подействуют, не было мочи.

Антон – её законный муж, по какому праву эта пигалица арендует его?

Анфиса решилась на откровенный разговор с разлучницей из команды юниоров. Что с того, что она родит от Антона ребёнка? Она сама троих мужу подарила. И вырастила. Попользовалась девочка подарком судьбы и будет! Пора честь знать.

– Давайте, Жанночка, как-то решать, договариваться что ли. У Антона семья: дети, я, квартира, налаженный быт. Что можете предложить ему вы?

– А у нас любовь, вот! И ребёночек. Будет скоро. И спит он со мной, а не с вами. А па-че-му-у-у? Вопросик на засыпку. Значит, у меня кое-что куда слаще, вот! А квартирку мы того – разменяем.

– Это как? Квартиру мне родители оставили. Ловко придумала, но ничего у тебя не выйдет. Ты его паспорт смотрела? Антон – мой законный муж, а ты – ты лю-бов-ни-ца. Ты – никто, Жанночка, ты – девочка для удовлетворения похоти. Будем считать, что пробный, ознакомительный период эксплуатации сексуального объекта по имени Антон закончился. Лицензию тебе приобретать не на что. Нет у тебя убедительных аргументов. Я  забираю его обратно.

– Фигушки! Антон сам к вам не пойдёт. Потому, что только меня любит. И не надоедайте нам больше!

Разговаривать с мужем Анфиса так и не решилась, но жизнью его интересовалась, вещи, принадлежащие Антону, постоянно приводила в порядок и вообще вела себя так, словно он уехал в командировку и вскоре должен вернуться.

Жанна родила девочку, которую назвали Вероника. Антон загрустил.

Малоканкин, живя с Анфисой, не проявлял рвения по поводу отеческой заботы о собственных малышах, хотя поводы для помощи жене, рожавшей болезненно по причине физиологических осложнений и анатомических особенностей детородных органов, отчего она получала массу разрывов и других повреждений, были серьёзные.

У Жанны дочь родилась недоношенной, болезненной. Вероника кричала, юная мама бесилась, срывала злость на Антоне, на родителях, которые наотрез отказались помогать, на малышке.

Скандалы и семейные разборки набирали обороты. У новоиспечённой матери вскоре пропало молоко. Вероника надрывалась, кормилица стойко не обращала на неё внимание. Тёща орала не переставая: на пьяного мужа, на Антона, на дочь. В этом странном семействе никто ничего не хотел делать.

Спустя месяц о любви уже не вспоминали, зато неприязнь и злоба разрастались бурно, как речная ряска в зените летнего солнцестояния.

Антон невыносимо страдал, но не видел выхода. Жанна предъявляла ему претензии, что он, похотливый старик, соблазнил юную девочку, лишил преимуществ беззаботной юности, заставил раньше срока стать матерью, чего ей даром было не нужно.

– Забирай, – орала она, – эту крикливую дрянь! Я устала, устала, устала! От неё устала, от тебя, от мамаши с папашей, от всех. Дайте же мне, наконец, выспаться!

Антон за долгие годы жизни привык полагаться на жену. К ней и пошёл за советом, когда очередная семейная разборка вышла на новый уровень – Жанна метнула в него тяжёлую хрустальную вазу. Удачно метнула. Увесистый предмет острой гранью вонзился мужчине в лоб, рассёк бровь. Кровью был залит весь пол.

У Фёклы Егоровны случилась истерика, Жанна злорадно смеялась, папаша глумливо науськивал доченьку повторить бросок.

– Хватит, – вопила Жанна, – надоели вы мне! Выметайся к чёртовой матери и отродье с собой забирай!

Девчонка так бесновалась, что Антон испугался: кто знает, чего может вытворить любовница в состоянии аффекта. Он собрал сумку пелёнок и распашонок, спеленал дочь и ушёл, не представляя, что делать дальше.

Анфиса открыла дверь, безропотно взяла из его рук ребёнка.

– Насовсем, Антоша?

– А ты меня примешь?

– Дети, папа пришёл. Собирайте на стол, праздновать будем. А это у нас Вероника. Симпатявая мадам – в папу. С ней-то, что не так, почему матери не оставил?

– У них там сатанинский шабаш. Выгнали нас с Вероникой взашей. Ты действительно готова меня простить?

– Уже простила. А кормить я малютку, чем буду? Живо беги в магазин, купи детское питание. С ней-то, что решать будете, нужна она матери или уже наигралась?

– Наигралась.

– Плохо. Если отказ не оформит – не представляю, как поступить. Это же замечательный повод для шантажа. Кто знает, что у Жанки и её бесноватой мамаши на уме.

– Анфиса, я полный идиот. Не представляю, что на меня нашло. Как я мог увлечься пустышкой, предать тебя, детей…

– Не начинай. Забыли и забили. У нас теперь забот и хлопот – не счесть. Если сможешь с её матерью договориться, я готова Веронику удочерить.

Голограмма желанной мечты

Что любят единожды – бредни.

Внимательно в судьбы всмотрись:

От первой любви до последней

У каждого целая жизнь

Юлия Друнина

Сдан последний школьный экзамен. Как же это здорово! Юрка Степашин ликовал. Настроение взлетело, будто на скоростном лифте, аж дух захватывает.

Завтра выпускной бал и самое долгожданное событие в его жизни: он признается своей девушке в любви.

К этому знаменательному дню Юрку подготовили основательно: отутюженный двубортный костюм чёрного цвета, шёлковая белая рубаха, стильный галстук в косую полоску, блестящие лаковые туфли.

Даже причёску сделали особенную, в салоне, хотя обычно его стригли дома.

Увы, долгожданное событие омрачено полученной под расписку повесткой из военкомата. А сегодня он отмечает свободу от школьного террора с самыми близкими друзьями, устроившись на окраине городского парка, в самом углу, возле спасательной станции.

На одинокой скамеечке постелена газетка, на ней буханка чёрного хлеба, плавленые сырки, кольцо краковской колбасы, лук, редис и несколько бутылок портвейна.

Сашка Дунаев и Валерка Королёв сидят по сторонам, Юрка напротив, на корточках. В руках у них гранёные стаканы, наполовину наполненные вином.

– Свобода, парни, свобода. Завтра выпускной, и кто куда, – сощурившись от предчувствия чего-то волнующего, произнёс Валерка, сунул нос в стакан и поморщился, – кислятина. В институт поступаю, в политех. Инженером буду, как отец.

– А я в художку. Конкурсные работы уже сдал, жду результат. Не получится – пойду в армию, чтобы время даром не терять. Оформители и там нужны, – не очень уверенно ответил Сашка.

– Я, как видите, сразу в армию. Повестку принесли. Рано родился, живу долго. Через неделю с вещами на сборный пункт. Провожать придёте, – мрачновато спросил Юрка.

– Куда же мы с подводной лодки? Если не мы – то кто, дружище? Мы теперь как одно целое: дружба навеки.

– Можно я пить не буду, мне с Наташей встретиться нужно, она ещё про повестку не знает, – Юрка просительно посмотрел на парней.

– Зачем пить, просто поддержи. Мы все одной крови. Я сейчас готов весь мир перецеловать. Что нам, мужикам, с одного стакана будет. Отметим как люди. Закрепим победу над рутиной, выпьем за эмиграцию из страны невыученных уроков, и побежишь к своей красавице.

Юрка обречённо чокнулся, опрокинул портвейн одним глотком, закусывать не стал. Лето, как же он по нему соскучился, пока корпел над учебниками, которые уже видеть не хотелось. Теперь сапоги и гимнастёрка. Только мысли Наташе от тоски спасают.

Обидно, даже наметить планы на будущее не успел, словно знал, что не судьба радоваться. Было желание выучиться в автодорожном институте, но что-то остановило подавать документы, возможно, интуиция. И конечно любовь.

С Наташенькой Пуховой Юра учился с седьмого класса. Заметил девочку сразу, когда ещё не знал, что она будет учиться в его классе.

Первого сентября Наташа стояла в сторонке в такой же коричневой как у всех, но явно сшитой на заказ из дорогой ткани школьной форме. Да ещё необычного вида белоснежный передник, украшенный кружевами, от яркости которого невозможно оторвать взгляд. И два огромных банта. Остальные школьницы были одеты одинаково скромно.

Девочка сразу привлекла внимание, чего никогда прежде с ним не случалось. В их кампании к девчонкам относились не то чтобы пренебрежительно, скорее насмешливо, иронично.

Наташа в коричневых ботиночках с белыми гольфами держала большущий портфель перед собой, пинала его коленками.

Наверно его изумил взгляд. Он точно был особенный. Из-под мохнатых ресниц на мир уверенно смотрели не глаза даже, глазищи, изумительного серого цвета, придающие лицу очаровательный кукольный вид. И ещё волосы светло-каштанового оттенка, с лёгкими пушистыми завитушками.

Всё это Юра рассмотрел позже. В тот раз он не посмел на неё пялиться. Пробежал мимо, остановился, как вкопанный, посмотрел украдкой и отошёл в сторонку.

Тогда он даже слова такого, любовь, не воспринимал на слух. Оно казалось неприличным и гадким. Если бы мальчишки узнали каким-то образом Юркины мысли, не избежать ему ехидных насмешек.

Мальчишка не понимал, какая сила заставила его наблюдать за девочкой с безопасного расстояния. С ним что-то происходило, толкало то и дело повернуться, пытливо подглядывать и вздыхать, напрягая лёгкие, чтобы выдыхаемый воздух не издал лишнего шума. Юрке казалось, что сердце грохочет набатом, выдавая его мысли и чувства.

Впрочем, какие чувства в четырнадцать лет? Обычный интерес, как к чему-то новому, не совсем обычному. Неясное томление, смутный трепет. Так бывает, когда слушаешь ритмичную музыку, от которой начинает танцевать каждая клеточка тела, не вполне сознавая причины, побуждающие к действию.

Юрка не мог связать случайные ощущения именно с ней, но девочка притягивала его взгляд, словно магнит.

Щемящее беспокойство нарастало, приковывая внимание всё сильнее. Непонятно было, приятное это занятие или нет, но оно начинало поглощать целиком, что вызывало протест или желание отделить себя от этого притяжения.

С какой стати Юрке подсматривать тайком за этой новенькой? Подумаешь – маленькая кокетка. Наверно желает понравиться, только не знает пока, кому.

Мальчик посмотрел по сторонам, интереса к персоне школьницы никто не проявлял. На него она даже не взглянула. Это задело Юрку, даже слегка огорчило. Ни с того, ни с сего, он дал щелбан пробегающему мимо пятикласснику. У другого мальчишки ловко выбил портфель, громко засмеялся, побежал мимо девочки.

Ему казалось, что это естественно и не должно привлечь ничьего внимания, кроме той, единственной, ради которой старался быть особенным.

Юра бежал по направлению к ней, толкнул Танечку Егорову, врезался в Мишку Копытина, который, словно куль, грохнулся на мягкую точку, понесся дальше, сломя голову.

Для его возраста такое поведение было немного странным. Мальчуган это не сознавал, у него была ясная цель. Увернувшись ещё от одного парня, он ловко отскочил, выбив портфель из рук незнакомки. Ура, получилось!

Юрка резко остановился, вернулся к девочке, поднял портфель. Отдавая его, не удержался, посмотрел внимательно в глаза, в которых увидел смешного до невозможности себя. Малюсенькое такое отражение. Девочка сжала губки, не отрывая взгляда, приняла портфель, очень тяжелый, слегка присев в подобии реверанса. Во всяком случае, это было похоже на прощение, даже на одобрение.

Мальчик покраснел до кончиков волос, прикусил губы, изобразив нечто несуразное, похожее на застенчивость, хотя пытался показать уверенное превосходство.

Новенькая улыбнулась, закрыв при этом один глаз и повернув голову набок, словно пыталась, как следует разглядеть игруна.

– Ты хулиган, да?

– Не-е-т, – неуверенно, врастяжку ответил Юра.

– Я тебя не боюсь, так и знай. Я новенькая, в седьмом «А» буду учиться. Ничего в вашем городе не знаю. У вас есть драмкружок, или театральная студия? Мне очень нужно.

– Не знаю… то есть, узнаю, конечно. Уверен, что есть. Я тоже в этом классе учусь.

– Меня Наташа зовут, Пухова. Хочешь со мной сидеть?

– Конечно, хочу, – не подумав, выпалил Юрка, и тут же пожалел об этом. Засмеют. Но было поздно. Слово вылетело, взять его обратно, хуже, чем дать.

Они сели на третью парту в среднем ряду. От Наташи пахло знойным летом, спелыми фруктами и чем-то незнакомым, щекочущим ноздри.

Мальчик осторожно вдыхал коктейль запахов, медленно, осторожно, словно боялся растерять даже капельку. Девочка то и дело наклонялась к нему, что-то говорила, дотрагиваясь до его лица пушистыми кудряшками, ужасно щекотными.

Юрка почти не слышал слов, наслаждался голосом и близостью, которая вдруг перестала казаться стыдной. А когда Наташенька положила невзначай, потому, что нужно было обо что-то опереться, ладошку на его руку, у него перехватило дыхание.

Все вместе новые ощущения, звуки, запахи, кружили голову.

Сзади сидели его закадычные друзья, Валерка и Сашка. Они гаденько хихикали, шептались, то и дело задирали Юрку, шлепали по спине, дергали за волосы. Потом передали записку, – “Кого хочет невеста, мальчика или девочку?”

Юрка встал, повернулся и отвесил Валерке звонкого леща. Класс замер. Учительница ничего не стала выяснять, выгнала парня с урока.

Наташа попыталась его защитить. На неё зашикали, загалдели.

Девочка собрала портфель, попыталась выйти вслед за одноклассником.

– Пухова, вернись. Нет, позови Степашина. Наверно я не совсем верно поняла суть конфликта. Королёв, сознавайся, за дело получил?

– Ну, это, а чего они. Еще бы целоваться на уроке начали.

– Понятно. Он же твой друг. Тебе обидно, что новенькая не с тобой села, так?

– Больно нужно. Пусть целуются. Мне не жалко.

– Степашин, Пухова – садитесь на место. Королёв вам завидует. Прошу больше так не делать. Продолжаем урок.

На перемене друзья стреляли в Юрку и Наташу жёваными промокашками из трубок. Парню было обидно до слёз, но он промолчал.

После школы новенькая позволила себя проводить. Юрка тащил два портфеля, что было неудобно и ужасно стыдно. Сзади плелись неразлучные друзья-товарищи, и похохатывали.

Девушка попросила проводить её во Дворец Культуры, где была театральная студия.

Через час новые друзья встретились у её подъезда. Наташа нашла режиссёра драмтеатра, договорилась о начале занятий. Она была заядлой театралкой, с удовольствием играла. Юра записался тоже, исключительно из желания быть рядом с девочкой.

С мальчишками немного позже состоялся серьёзный разговор, настолько мужской, что домой парень явился с фингалом под глазом. Такого противостояния он никак не ожидал. Что с того, что проводил девочку, это что – преступление?

Друзья имели совсем другое мнение.

Юрка закрылся в своей комнате и ревел. Потом тихонечко прошел в ванну, умылся и нырнул в постель. Мысли разбегались в разные стороны. Хотелось всего сразу: сидеть с Наташей, провожать её, и одновременно дружить с ребятами.

Как быть, вот вопрос дня и века.

Юрка перебирал в уме варианты, поступая так и так. Ничего не срасталось.

Жизнь казалась ему законченной и ненужной. Невольно мелькнула мысль отравиться, но проделав в воображении необходимые действия, парень ужаснулся, покрылся холодным липким потом.

Представить, что тебя совсем не будет, а мир в то же самое время продолжит жить как прежде, как сейчас, но без него.

Он долго не мог уснуть, провалился, в бессознательное состояние, неожиданно и вдруг, совсем незаметно. Ночью его мучили кошмары. Кто-то постоянно догонял, Юрка пытался убегать и не мог. Очнулся он с ощущением беспредельной радости.

Во сне они шли с Наташей, держась за руки  по берегу, вдоль бескрайней массы прозрачной зелёно-голубой воды. На них были шорты и лёгкие майки. В небе сновали во все стороны экзотические птицы, за кромкой песка цвели разноцветьем даже торчащие из земли палки.

Юрка позавтракал, потрогал разноцветный синяк, и решительно пошёл к друзьям.

– Бейте, сколько хотите. Я на вас не обижаюсь. А сидеть всё равно буду с новенькой. И провожать буду.

– Мы сами хотели с тобой мириться. Хочешь, мы тоже с ней будем дружить?

– Спрашиваете. Конечно, хочу.

Конфликт был разрешён. Солнце опять начало светить, Наташа продолжила источать волшебные ароматы, а друзья стали ещё чуточку ближе.

То, что происходило с Юрой, назвать любовью нельзя даже приблизительно. Скорее, это было пробуждение чувственности. На это указывало многое. Например, он всегда отворачивался и краснел, когда девочка занималась в спортзале в трусиках и маечке, хотя во сне смотрел на неё во все глаза, даже позволял себе взять за талию.

Пройтись с Наташей, держа за руку, тоже было лишь несбыточной мечтой. И всё-таки это было. Сидя рядом с девочкой, от которой исходил жар, не только и не столько температурный, сколько чувственный, мальчик был по-настоящему счастлив.

Стоило ей поднести немного ближе руку, как кожу парня начинало покалывать. Он млел, а тело в это время пробивала мелкая дрожь, заставляющая напрягаться.

Теперь Юрка рассматривал одноклассницу сознательно, отмечая отдельные выразительные детали, сравнивая их с другими девчонками. Его манили малюсенькие бугорки, поднимающие на груди материю трикотажной одежды.

Перед сном он представлял её всю, изучая каждый изгиб. Делая это, мальчик извинялся тысячу и один раз, понимая, что это не совсем правильно, заглядывать в неведомое, трогать без спроса, но поделать с собой ничего не мог.

Руки сами тянулись в непреодолимом желании дотронуться тут и там до поверхности лёгкой облегающей ткани, чтобы почувствовать живую упругость того, что находится под ней. Становилось необычайно сладко, ноги сжимались, перекрывая дыхание, давая сигнал подрасти маленькой радости между ног.

Однажды произошло ужасное событие, когда он проснулся от пульсаций внизу живота с влажными от слизи трусами. Было гадко и стыдно. Юрка заплакал, понимая, что перешёл в общении с девушкой, пусть и в воображении, допустимые границы.

В тот день он сказался больным, первый раз не пошёл в школу. Смотреть в глаза Наташи он бы не смог. Успокоился Юрка только тогда, когда Валерка и Сашка по секрету признались, что с ними происходит то же самое.

Наташа становилась привлекательнее день ото дня, меняла незаметно, но чувствительно для Юрки, формы тела. Теперь он разглядывал её с большим удивлением, обнаруживая то, чего раньше не замечал.

Они стали неразлучными друзьями, проводя вместе много времени. Четыре раза в неделю ходили в театральную студию, разучивали этюды, играли в маленьких спектаклях. В субботу проводили в студии весь день.

Несколько раз им доставалась роль влюблённых. Юрка разучивал монологи наизусть, но не мог произнести слова любви, глядя в глаза подруги. Она смеялась над ним, заставляла по дороге домой много раз повторять роль. Стеснительность друга приводила её в восторг.

– А поцеловать, поцеловать, если это нужно будет сделать в спектакле, ты сможешь?

– Кого поцеловать, – спрашивал Юрка, словно девушка беседовала не с ним.

– Возлюбленную, которую будешь играть. Ну же, ты ведь актёр. Должен уметь делать всё, если этого требует роль. Даже умереть правдоподобно, если понадобится.

– Уж лучше умереть, чем целоваться.

– Но ведь это всего лишь роль. Целуй немедленно. Признавайся в любви! Играй, так, чтобы я поверила, ну, – Наташа раскрыла влажные губки, приблизилась к парню на опасное расстояние, – вот как нужно, смотри. Это совсем просто. Раскрываешь губы и чмокаешь, глядя прямо в зрачки влюблёнными глазами, – девочка взяла одной рукой его за голову, притянула к себе и впилась в рот поцелуем.

Юрка побледнел, начал оседать на колени, безвольно завалился набок.

– Юра, Юрочка, это же просто театр. Что с тобой? Только не умирай! Боже мой, что же мне делать?

Наташа сняла кофточку, положила ему под голову, начала проводить искусственное дыхание рот в рот, как учили на военном деле. Юрка очнулся, с ужасом и одновременно со страстью, потому, что почувствовал такое, что не укладывалось в привычное русло восхитительных эмоций.

Он не мог признаться, что лишился сознания единственно из-за переполнения чувствами.

Юрка уставился на подругу, которая не просто целовала, делилась с ним дыханием, понимая, что она стала намного взрослее его. Это показалось ему печальным, несправедливым. Это он мужчина, а не она. Девчонки должны падать в обморок, а не их кавалеры.

Стыд и боль пронзили его мозг, едва приходящий в себя.

– Что, что с тобой? Ты очень болен, почему ни разу об этом не сказал?

– Всё хорошо. Даже слишком. Скажи, Наташа, ты целовала меня, или его?

– Кого, его, Юрочка?

– Этого, персонажа, чью роль я должен был исполнять.

– Дурашка, конечно тебя. Ты же мой друг, а не он. Вот смотри, видишь, я целую тебя, моего Юрочку, это уже совсем не роль, – девочка покрыла его лицо поцелуями, а он не спешил приходить в себя.

Эта роль начала ему нравиться. Наташа долго отряхивала с него пыль, нечаянно задела чувствительную зону спереди, ничуть не смутившись. Это было до жути приятно, необъяснимо возбуждало.

Юрка протянул дрожащую руку, дотронулся до её чудесного лица. Ощущение от прикосновения к бархатистой коже было волшебным, восхитительным наслаждением. Следом он провёл её по лицу и шее холодным носом, ощутив живое тепло, впервые в жизни, жадно вдыхая аромат девичьего тела.

Мальчику показалось, что Наташенька благоухает, как цветок гесперис, так называемая ночная фиалка, влажной летней ночью.

Букет изысканных запахов, включающих в себя головокружительный коктейль из сладкого, терпкого и мускусного будоражил кровь, заставляя протянуть к жаркому телу подруги вторую руку, прижать её головку к груди, зарыться в заросли душистых волос и дрожать всем телом от своей безрассудной дерзости.

Дальше они шли, переживая случившееся беззвучно, каждый по-своему, но одинаково восторженно. Оба считали это хулиганством, шалостью, слишком приятной, но преждевременной.

Друзья старались не вспоминать о событиях того дивного, поистине сказочного вечера, лишь изредка напоминая о той близости взглядами и мимолётными прикосновениями, которые уже не вызывали потери сознания.

Их дружба продолжалась, даже крепла. Ребята теперь ходили, крепко держась за руки, обмениваясь, таким образом, теплом и нерастраченными чувствами, словно боялись, что когда-нибудь их могут разлучить.

Юрка всё так же восторженно смотрел на свою подружку, не смея опорочить её тело нескромными ласками. Они иногда разговаривали о возможном будущем, но отвлечённо, опосредованно,  ни в чём не клялись, ничего друг другу не обещали. Без того было ясно, насколько они дорожат дружбой и близостью.

За четыре года их тесного знакомства утекло столько воды, пережито немыслимое число событий, хороших и разных. Ни разу никому из них не пришлось познать разочарования, негодования или чувства ревности.

Оба были красивые, молодые и привлекательные, не раз и не два вызывали у представителей противоположного пола пылкий интерес, пламенные страсти, что не смогло их разлучить.

Друзьям было интересно только вместе, хотя дружили со многими.

У Наташи были подружки, у Юры неразлучные друзья, Саша и Валера. Ничего необычного не происходило.

До самого окончания школы мальчик и девочка ходили, сцепившись руками, ведя нескончаемые беседы, даря друг другу эмоции и радость.

Одинокими ночами у Юры всё было иначе. Он мечтал о возлюбленной, считая дни до совершеннолетия. За два месяца до выпуска в школе ему исполнилось восемнадцать. Подруге остались до желанной даты считанные месяцы.

Юрка ничего не загадывал, никогда не заговаривал с Наташей о любви, о замужестве. Это подразумевалось фоном, как само собой разумеющееся событие.

В мечтах, а у него было очень богатое воображение, всё, что должно когда-то случиться между любящим мужчиной и обожаемой им женщиной, происходило тысячи раз в полном объёме.

Юноша целовал, обнимал, ласкал подружку по всему периметру, дерзко проникал в запретные пределы. Конечно, он видел это лишь так, как позволяла фантазия, что никаким образом не согласовывалось с реальностью, к которой он никогда не прикасался.

Он был наивен, робок, предан до последней клеточки тела единственной девушке на свете, которая этого заслуживала, принадлежал лишь ей, что считал естественным и правильным.

Доверие и верность, только эти качества могут принести счастье, думал он.

В Наташе ему тоже не приходилось сомневаться. Завтра, на выпускном балу, он признается ей в любви, поклянётся в верности, попросит стать женой, подарит перстенёк с драгоценным камешком в честь знаменательного события.

У него даже мысли не возникало, что сюжет повествования может сложиться иначе. Он и она, это же одно неразделимое целое.

И вдруг эта проклятая повестка, отодвигающая долгожданный день, когда друзья могут с полным основанием объявить о том, что они взрослые, что они одна семья.

Сколько раз Юрка думал об этом тогда. Видение изменялось, раскрашивалось, приобретало объём, вкус, цвет и запах.

Он чётко запланировал, что, когда и почему произойдёт, знал по именам своих с Наташей детей, видел интерьер общей квартиры, даже побывал на виртуальной свадьбе. А теперь, теперь придётся все менять на ходу, потому, что два года нужно будет носить сапоги, отдавать честь и петь строевые песни.

Юрка знал, что выдержит и это испытание. Он ждал, когда подрастёт единственная в мире женщина, которая сделает его счастливым до конца дней.

Что с того, что непредвиденные обстоятельства, изменить которые не в его власти, разворотили с таким трудом собранную головоломку. Это ещё одно испытание, одно из многих, скорее всего последнее, в ряду непреодолимых препятствий.

Юрка сильный, а его любимая, разве он не заслужил право так её называть, будет ждать сколько угодно, до любого победного конца.

Сегодня нужно найти в себе силы, преподнести девушке скорбную весть, которая не должна, не может изменить предопределённые судьбой обстоятельства жизни.

Любовь вечна и бесконечна.

Друзья выпили, наговорили друг другу всяких клятв на вечные времена. Дружба. Как у трёх мушкетёров.

Они были пьяны, он почти трезв.

На душе довольно скверно. Слишком неожиданная новость, этот призыв, слишком шокирующая. Он ещё не в армии, а уже начинает считать дни, когда судьба даст возможность обнять любимую после долгой разлуки.

Юра пошёл к дому Наташи длинным путём, чтобы унять горечь сомнений и разочарований. Откуда они только берутся, скверные мысли!

Как же не хочется расставаться. Завтра они будут танцевать, сколько бы раз ни звучала музыка. Обязательно будут объятия, поцелуи, кто его знает, что ещё. В любом случае это будет прекрасный вечер и удивительная ночь.

Жизнь всегда неожиданная, непредсказуемая: может одарить, способна отнять. Только не у них. Долгая дружба предопределила всё-всё.

Юра перекатывал на языке слова: любовь, люблю, любимая, Наташа. Он их уже произносил, только не всерьёз, играя на сцене роль.

Юноша даже представить не мог, что чувствует мужчина, произнося эти волшебные звуки, глядя в родные глаза. Как бы снова не упасть в обморок, как тогда, почувствовав на губах первый поцелуй.

Важно, что у него есть любимая девушка. Это дорогого стоит. Не каждому в жизни так повезло. Он счастливчик.

Дверь открыла Наташина подружка, которая была в приподнятом, взволнованном настроении, во рту держала несколько булавок. Что-то невнятно пробубнила, добавляя к звукам множество непонятных жестов, что нисколько не препятствовало движению вперёд.

Юра прошёл в комнату. Любимая стояла к нему спиной в одних трусиках, не подозревая о его присутствии. Он обомлел, впервые разглядывая Наташу в столь откровенном виде.

Девушка повернулась, инстинктивно закрылась, как это обычно делают женщины, приседая, закрывая грудь скрещенными руками.

– Завтра, Юрочка, всё завтра. Видишь, мы заняты примерками. Не мешай.

– Мне нужно сказать тебе что-то очень важное, наедине.

– Прости, не сегодня. Зайдёшь за мной перед балом. Сегодня у нас много девичьих секретов. Милый междусобойчик. Присутствие мужчин исключено в принципе. Не обижайся.

Девушка послала воздушный поцелуй и выпроводила, предварительно накинув халат, – завтра будет волшебная ночь. Завтра. Как много я жду от этого замечательного дня. Он принесёт мне настоящее счастье. Я взрослая. Могу пойти учиться, куда хочу. Или работать. А хоть даже замуж выйду. Пока очередь в ЗАГСе подойдёт, мне уже восемнадцать будет, тра-ля-ля. Ты за меня рад? И вообще, я свою театральную студию открою. Вот увидишь, у меня получится. Юрка-пупс, как же мне хочется тебя поцеловать. Но я не буду, времени нет реанимировать тебя, делать искусственное дыхание. Пока.

Юноша переживал. Для этого, казалось бы, не было причин, но на душе неспокойно. Нужно было выгнать девчонок, сказать про злополучную повестку. Завтра эта весть может испортить девочке праздник.

Возле подъезда его встретили подгулявшие друзья. У них ещё осталась целая бутылка. Юра не стал отказываться. Выпил целый стакан, почувствовал себя не в своей тарелке, пошёл спать.

Его мутило. Наверно не стоило пить без настроения. Ночь получилась беспокойная. Сначала объяснения с родителями, мамины слёзы, потом несколько часов над раковиной выворачивало желудок наружу. Ещё, проклятые мысли о службе.

Он засыпал, начинал маршировать, кричал армейские приветствия, рапортовал непонятно о чём. Никак не налезали сапоги, шинель была слишком короткая. Потом полз под градом пуль, его подстрелили. Встал в холодном поту, выпил пять кружек воды. Опять мутило, очень хотелось спать.

Не успел задремать, как та же пуля полетела прямиком в лоб. Юрка от неё бежал, пуля за ним, он прыгнул в яму, пуля туда же. В яме появилась дверь, её открыла Наташа, поманила к себе. Юрка испугался, что бешеная пуля может попасть в любимую, захлопнул дверь. Тут его привалило землёй, сверху на эту землю наехал танк. Дышать стало совсем нечем. Опять появилась дверь и любимая девочка. Она начала стареть буквально на глазах. В кудрявую Наташкину голову неожиданно врезалась та пуля. Голова вдребезги. Откуда-то послышались голоса. Его начали трясти. Еле открыв глаза, Юрка понял, его теребит мама.

– Сынок, сынок. Тебе что, кошмар приснился?

Голова болела жутко. Вспомнил кошмарное видение. К чему бы это? Бред. Его тут же стошнило. Мама долго отпаивала какими-то травами. До вечера парень приходил в себя. Непонятно отчего, уверенности ни в чём уже не было.

На выпускной бал идти не было желания. А ведь это был долгожданный праздник.

Юрка достал перстенёк, припасённый для Наташи, вгляделся в него. Слишком дёшево. Стыдно дарить такое убожество.

– Папа, ты как к маме сватался?

– Тебе зачем?

– Интересно просто. Скажи, только честно, ты её любил, или просто хотел?

– Сын. Я давно понял, что ты вырос. Но такие нелепые вопросы. Хочешь, чтобы Наташа тебя из армии дождалась… у вас что-то было?

– Было, папа, было. Мы целовались. Два раза.

– Я не смогу дать тебе совет, сын. Знаю одно – ты не готов к серьёзным отношениям. Совсем не потому, что не познал женщину изнутри, это не обязательное условие, чтобы стать мужчиной. Ты романтик, веришь в безграничность чувств, но сам их не проявляешь. Ты, сынок, веришь в то, чего нет. Миражи всегда яркие и желанные, но когда приближаешься, от них ничего не остаётся. Не удивлюсь, если ты ни разу не сказал ей, что любишь.

– Хотел сделать это сегодня. Признаться, нацеловаться вволю, чтобы на два года хватило. Вот, перстенёк купил, нравится? Думаю позвать замуж. Она меня любит, только мы не хотим говорить о главном впустую.

– Мы… довольно конкретно, но так ли это? Наташа знает о твоих намерениях, о том, что считаешь главным в жизни любовь?

– Сегодня узнает. Мы четыре года вместе.

– Я бы не выдержал столько. Любовь, это музыка двух сердец. Не услышать её невозможно. Она заглушает все прочие звуки. У тебя так было?

– Кажется, было, папа. Когда она поцеловала меня первый раз, я упал в обморок.

– Смелая девочка. Думаю, она тебя очень сильно любила, если решилась на такое. Чем ты ответил, просто ходил рядом, держал за руку?

– Попросил поцеловать ещё раз.

– Она это сделала… она… а ты?

– Я не мог превратиться в вульгарное ничтожество, в животное, которому нужны только чувственные наслаждения. Мне очень хотелось слиться с ней в единое целое. Я мечтал о большем, чем поцелуй, намного большем, чем интимные ласки, чем просто нежность. Я хотел как вы с мамой. Чтобы семья, дети, общие мечты.

– Почему ты не поговорил со мной, с ней? Я бы тебе рассказал, чем просто друг отличается от любимого. У меня имеется печальный опыт романтических ошибок. За четыре года два поцелуя! Ты меня убил наповал, сынок.

– Папа, ты меня пугаешь. Что ты себе нафантазировал? Это настоящая любовь, для которой телесная близость совсем не главное. Мы поженимся. Вот увидишь.

– Буду очень рад, Юрочка. Ты мой сын, поэтому говорю тебе правду. За друзей, понимаешь, замуж не выходят. Увы! Для Наташи ты почти брат, бесполое существо. Так-то, дитёныш!

Ко всему, что случилось с ним за последние сутки, добавилась ещё эта капелька негатива. Может, мама подскажет, успокоит, ободрит?

Если и она… нет, нет и нет. Хватит разговоров.

Юра дышал по системе йогов, приседал, долго стоял под холодным душем. Кое-как успокоился.

Торжественная часть выпускного вечера началась в пять вечера. К Наташе Юра пришёл в четыре. Больше всего его удивило то, что молнию на её спине застёгивал лучший друг, Валерка Королёв, по-хозяйски, ничуть не смущаясь.

Это не просто смутило – шокировало. В горле застрял сухой ком.

На бал пошли вместе. На улице к ним присоединились подруги. Все были возбуждённые, радостные.

Кроме Юры. Ему уже не хотелось, идти на выпускной бал.

– Наташенька, можно с тобой поговорить?

– Валера мне уже сообщил, тебя забирают в армию.

– Я другое хотел тебе сказать.

– Я тоже. Думала, что ты у нас на свадьбе свидетелем будешь. Ничего, я тебе потом все фотографии пришлю.

– Как я могу быть свидетелем на своей свадьбе… ты о чём, Наташка?

– Извини. Ты последнее время не в себе. Мы с Валеркой любим друг друга. Думаю, скоро свадьбу сыграем.

– А Я?

– Чего, ты?

– Это я, это я тебя люблю! Это мы с тобой должны пожениться.

– Ну, ты даёшь, Юрец. Я за тобой три года как болонка беспородная бегала, глазки строила, намекала. Только что на себя не положила. Ты друг, замечательный, самый лучший друг. Мне ни с кем так хорошо не было. Слова о любви не молвил, к сердцу не прижал. Ты о чём, Степашин? Мы с тобой лучшие друзья. Я и Валерке так сказала, чтобы не смел ревновать. Он думал, что мы с тобой того… правда дурак?

Ты самый порядочный мужчина на свете. Если честно, я мечтала, чтобы… чтобы у нас всё было. Чтобы любовь, семья, дети. Настоящая любовь. Слышишь? Ты сам этого не захотел. Сам. Ты, Юрочка, очень хороший. Самый лучший. Я тебе писать буду. Хочешь, каждый день буду по письму посылать? Да, Юрка, ты самый-самый… если бы не ты… но теперь поздно.

– Значит, друзья, только так?

– Какой ты глупый, Степашин, – Наташа прижалась к нему, поцеловала в губы, как целуют только любимых. Её глаза наполнились слезами.

Валерка стоял рядом, молчал. Он выглядел счастливым, но явно не чувствовал себя победителем. Юрка бесстрастно выдержал поцелуи, потрепал Валерку по плечу, – счастья вам. И горько, – а потом ушёл.

У него было немного денег. Совсем чуть-чуть. Юрка купил три бутылки вина “Агдам”, дошёл до ближайшей остановки автобуса, где сидели два гражданина неопрятной наружности. Не всё ли равно с кем напиться? Жизнь подошла к логическому завершению. Через несколько дней выдадут сапоги.

Пуля. Она его всё-таки догнала. Даже под землёй.

Пили из горлышка. Закусывали сигаретой. Какая гадость. Не привык Юрка так, не его это развлечение.

Вино быстро свалило с ног. Юрка разделся, аккуратно сложил новый костюмчик, положил под голову, впал в прострацию, представляя себе весёлую свадьбу и большую, на всю оставшуюся жизнь, любовь.

Лаковые ботиночки, приобретённые специально для выпускного, Юрка поставил под скамейку и заснул.

Всё, что наметил, о чём мечтал, во сне свершилось. Было так замечательно.

Юрка спал и смотрел счастливый сон: разудалая хмельная свадьба кричала горько, трое мальчишек теребили его за полы пиджака, дочка лежала на руках.

В это время его мама ехала на автобусе на работу. Сын лежал на остановке раздетый, свернувшись калачиком на голой деревянной скамье в синих сатиновых трусах, которые она сшила собственными руками. Она закричала так, что шофёр просто не мог не остановиться.

– Юрочка, мальчик, что случилось, где твоя одежда?

Сын с трудом открыл один глаз, увидев маму, обрадовался, но попросил не беспокоить. Он очень хотел досмотреть сон до конца.

В следующей серии Юрка решится попросить руку и сердце у любимой девушки. Это будет самый счастливый момент его жизни.

Ему снилась Наташа, очаровательная невеста, идущая к нему с распростёртыми руками.

Юра никак не мог наглядеться на её грацию, на миниатюрную грудь, на алые губы, на пушистую причёску, на выразительные серые глаза, проникающие взглядом прямо в душу, на миниатюрные ладошки, почти детские пальчики.

Тихо-тихо где-то далеко звучала торжественная музыка, всё пространство вокруг обволакивал соблазнительный аромат ночной фиалки.

Он её любит, она его тоже… а всё, что происходит на самом деле – лишь искажение пространства, оптическая иллюзия.

Увы, его сон – лишь несовершенная голограмма желанной мечты. Сейчас мама остановит попутную машину, разбудит и отвезёт туда, где совсем другая жизнь, где вокруг простирается море любви, но он в ней лишь равнодушно-безучастный зритель из самых последних рядов.

Как страшно от мысли о вечной ничьей

Задохнуться от безнадежности

И упасть в липкий холод сумрака….

Я живу на краю возможностей,

Будто всё хорошее во мне умерло…

Светлана Севастьянова

Время, или я сам – юный, доверчивый, впечатлительный, тому причина, неумолимо стремилось обогнать саму жизнь, создавая сгустки проблем там, где их, казалось бы не должно быть.

Реальность путала события, заставляла носиться кругами и петлями по одним и тем же неверно намеченным ориентирам, немыслимыми зигзагами загибала последовательность происходящего, искажала логику явлений, пыталась завязать объективные закономерности в хитроумные экзотические узлы, перепрыгивала через памятные даты и сезоны года, вновь и вновь возвращая к началу чего-то незавершённого ранее.

Попытки планировать судьбу как изящный симметричный узор в итоге формировали нелепые абстракции, невнятные по форме и содержанию, можно сказать пятна событий, точнее их кляксы, с едва различимыми элементами контура.

Так было не всегда. Поначалу всё шло гладко – ярко, заманчиво, азартно и до чёртиков выразительно, пока в крови зашкаливала хитроумная чувственная химия.

Как же впечатляет, когда любовь случается впервые, когда захлёстывает и пьянит, будоражит и щекочет, волнует, манит, пробуждает самое светлое, самое чувственное, когда голова кружится оттого, что исчезает понятие постыдного, греховного и запретного.

У нас была любовь-страсть, когда крышу сносит напрочь, когда день начинается поздно вечером, а заканчивается то ли упадком сил, то ли обмороком.

События выстраивались отдельно от сознания, сами по себе. Суть и последствия эйфории воспринимались осмысленно не сразу, лишь спустя время, которое пролетало незаметно. Разогнавшись до невиданных скоростей, насыщенные эмоции и трепетные чувства вдруг иссякли, опустошив казавшиеся неисчерпаемыми запасы мистического вдохновения, заставило смотреть на холст судьбы, заляпанный яркими красками, другими, выцветшими что ли, глазами.

На небрежно загрунтованной ткани не оказалось ничего, кроме намалёванных наспех штрихов и бесформенных пятен, которые невозможно даже приближённо вообразить будущим произведением. Сюжет новеллы под названием любовь так и остался черновиком, наброском.

Куда исчезли взаимное интимное притяжение, очарованность томительным волнением при соприкосновении, благоговейное восхищение близостью, сокровенная тайна телесного и духовного единства?

Какими же глазами смотрел я на жизнь, если не видел основного и главного: девушка моей мечты – редчайшее сочетание авантюризма, самовлюблённости, страстного стремления наслаждаться и праздновать, но при этом ни за что не отвечать.

Она не обманывала меня, сознавшись в самом начале отношений в многочисленных романтических и не очень скромных приключениях, в искушениях и невинных женских шалостях, в неудержимом стремлении нравиться всем, которое стало смыслом жизни задолго до замужества.

Конечно, она как могла, насколько хватило таланта, приукрасила повествование, добавила в него капельку лирики, щепотку юмора, несколько ложек драматизма и эффектных фонов для пущей убедительности.

Это потом я понял, что она не раскаивалась, не исповедовалась, не обнуляла всё то, что случилось до нашей встречи – предупреждала, зная не совсем обычные чувственные повадки и наклонности, стремление влюбляться во всё, что обещает воодушевление, выразительные эмоции и сколько-то неповторимых мгновений яркого праздника.

Я был окрылён любовью настолько, что конструктивные логические построения на основе неопровержимых фактов и убедительные доводы разума не мог воспринимать адекватно.

Интенсивный всплеск эмоций, обострённое, иллюзорное восприятие реальности, гамма нерастраченных впечатлений и чувств – всё это было давно, словно в ином, вымышленном возбуждённым воображением отражении.

С тех пор много раз менялись правила игры: стиль общения, жизненное кредо, декорации постановок, сценические костюмы, сюжетные повороты, детали и нюансы постановки.

Милая хрупкая девочка превратилась со временем в энергичную волевую женщину с характером хищной стервы, но очень, очень-очень сладкую.

Словно опытный сёрфер следила она за окружающей мужской средой, улавливала потоки пристального интереса и повышенного уровня интимного внимания, устраивалась время от времени поудобней на волне, обладающей мощной энергетикой, и парила на гребне ликующего восторга, наслаждаясь возбуждающими галлюцинациями столь долго, пока не опустошит до последней капли источник страсти.

Как и любое стремительное течение, побуждаемое к движению извне, одержимость и влечение вскоре теряли избыточную энергию. Растратив желание и силу безумия, жену выбрасывало ослабевшей инерцией обратно в семью, где по-прежнему было обыденно, скудно, однообразно, размеренно и скучно. Во всяком случае, так воспринимала семейную жизнь она.

Ирине приходилось подстраиваться под одного и того же, надоевшего основательно мужчину, то есть под меня: подтирать сопли детишкам, которым  требовалось слишком много внимания, отвлекающего от самого важного – от источников наслаждения.

Ей вновь приходилось стирать, готовить, убивать на это драгоценное время, которое можно было израсходовать иначе – празднично, весело, чувственно и вкусно.

Я знал о вероломных склонностях супруги, чувствовал отчуждение, когда жена особенно сильно увлекалась, замечал косвенные признаки измен, но категорически отказывался верить в реальность любовных интрижек, находя абсурдному поведению тысячи иллюзорных, успокаивающих рациональное сознание объяснений.

Ирина почти не скрывала пикантные похождения, лишь слегка прикрывала неприглядные стремления фиговым листком молодости: юность, мол, наивная и непоследовательная, – ну прости, прости, родной, увлеклась, каюсь! Один поцелуй, почти отеческий, вот сюда, в щёчку, честно-честно, ничего предосудительного, вульгарного. Не распущенность и соблазн тому виной, любимый, исключительно любопытство и девичья наивность. Честное слово – у меня с ним ничегошеньки такого, о чём можно плохо подумать, не было! Дружба. Понимаешь, обыкновенная дружба, доверительное общение. Мне с ним интересно, что с того… разве это повод для ревности!

– Да-да, понимаю, – пытаясь улыбаться и не мигая смотреть в глаза, мямлил я, – конечно, это досадное недоразумение, невинная шалость, неодолимая жажда познать всю полноту жизни. Но теперь-то ты поняла, что за яркие эмоции приходится платить … угрызениями совести, раскаянием, чувством вины? Неужели сложно понять – мне больно!

Жена была не просто любознательна в отношении чувственных удовольствий – назойливо сосредоточена конкретно на эротизме, первый опыт которого приобрела ещё в нежном возрасте: не по любви, нет, это было искушение взрослостью, которая манила сочными деликатесами, подробно и чувственно описанными в женских романах.

Любовные истории Ирочка читала запоями с раннего детства, благо такие возможности у неё были.

Иногда родители заставали девочку среди ночи с книжкой под одеялом со светом фонарика. Интимные знания копились, требовали реализации. Какая любовь, какие чувства, какие страсти… и всё без неё.

Восхитительной взрослой жизнью наслаждались все, кому не лень, а от Ирины изысканные сладости скрывали таинственным пологом неизвестности и нелепых запретов.

Юная кокетка ждала и жаждала таинственных событий, активно способствуя их наступлению, и они не замедлили войти в юную жизнь.

Я не оговорился: они действительно вошли, вполне по-взрослому, раздвинув раз и навсегда горизонт событий вместе с её нежными бёдрами до уровня первого, не вполне удачного, но запомнившегося навсегда женского опыта, можно сказать с первым встречным, проявившим решительную настойчивость.

О том случае жена рассказывала многократно, каждый раз добавляя в историю новую нотку драматизма, усиливая пикантную сочность интимных деталей, словно получала чувственное наслаждение от наблюдения за моей эмоциональной реакцией.

Повествование было построено таким образом, будто над ней вероломно надругались, требовало сочувствия, но восторженная мимика и трепетные оттенки голоса в особенно пикантные моменты постыдного красноречия свидетельствовали о том, что не только тогда, но и теперь она испытывает толику наслаждения, вновь и вновь переживая нечаянное интимное приключение.

Позднее, когда раз за разом вскрывались её неумело камуфлируемые скабрезные шалости, я старался не обращать на них внимания, относя к совпадениям и нелепым случайностям, хотя каждый подобный эпизод добавлял  отношениям царапины и шрамы, не кровоточащие до поры, но раздражающе зудящие, иногда ноющие весьма болезненно.

Я терпел, потому что любил. Понимаю – так себе оправдание, глупее не придумаешь. Но иной веской причины поддерживать брак на плаву у меня не было.

Ирочка была моей первой женщиной. На тот период времени – единственной.

С ней я познал радости настоящей любви, с ней прошёл долгий путь от робкого прикосновения к руке до совершенства в школе эмоционально насыщенного нежностью и страстью эротизма, с ней одной мечтал о счастливом будущем и связывал свою судьбу.

Или всё же это была патологическая зависимость?

Наверно я клинический однолюб. Хотя, если быть до конца откровенным, изменить ход событий в свою пользу пробовал, когда Ирина вела себя особенно агрессивно, когда демонстративно хлопала дверью и убегала навстречу новым интимным впечатлениям, даже не пытаясь прикрыть новое увлечение фиговым листом лживых объяснений.

В минуты рокового разочарования я руководствовался жгучей обидой и сиюминутным желанием отомстить тем же способом, каким нанесена душевная травма.

Однажды и я поддался соблазну, но сравнения с женой претендентка на роль любовницы не выдержала.

С ней вроде бы было хорошо, мгновениями замечательно, но… совсем не так.

А хотелось так, так как с ней, как в первый раз. Впрочем, с Ирочкой у меня каждый раз был первым, даже после возвращений из дерзких загулов, после серии бурных выяснений, и не, менее страстных примирений.

Наверно я неправильно устроен.

Желание близости всегда возникало мгновенно, стоило только мысленно представить её образ или дотронуться, не говоря уже о тех моментах, когда любовная инициатива исходила именно от жены.

Да-да, однажды и я сорвался, оправдывая развратные действия якобы местью, когда подросли дети, а измены жены приняли особенно уродливые формы.

Понимаю – этот факт не может быть оправданием: интимная связь на стороне – однозначно позорное явление.

Удивительно то, что мне не пришлось искать утешительницу. Эту гуманитарную миссию добровольно, с воодушевлением и радостью взяла на себя лучшая подруга жены, которая без зазрения совести воспользовалась моментом моей эмоциональной невменяемости.

Не было нужды её соблазнять: девочка кружила около меня как ночная бабочка, привлечённая светом электрической лампы, пока не добилась взаимности, после которой я чувствовал себя конченым предателем.

Ладно, думал я впоследствии: погулял и довольно. Не моё это. Надо настраивать свой рояль. А каким путём, как изменить взрослого человека, смыслом жизни которого является одержимость наслаждением?

Отчего мы друг друга не понимаем? Это раз. Каким образом один садится на шею другого и погоняет, а тот и не думает сопротивляться? Это два. Как возникает зависимость? Это три.

Решив эти нехитрые вопросы наверно можно составить план действий, попытаться превратить минусы в плюсы.

Начну, пожалуй, с последнего пункта.

Раз уж я убедил себя, что люблю эту женщину, значит, могу попытаться раскрутить спираль чувственности обратно. Хотя бы изобразить безразличие.

Я начал действовать: приходил с работы на два часа позже, слегка под мухой. Есть не хочу, желаю спать, но… в гордом одиночестве.

Надо же, сработало! Уже на третий день.

Что же происходит с моей милой кошечкой, которая привыкла гулять сама по себе, неужели интимная зависимость обоюдна?

Нужно выяснить, на чём она основана. А ещё, поразмыслив, я понял: если большой мир состоит из мельчайших частичек, что говорить об отдельном человеке. Идеал, конечно, существует, только не в реальной жизни. Равновесие – состояние весьма неустойчивое.

Любовь и дружба у супругов вовсе не миф: все ругаются, мирятся, но многие стежок за стежком умудряются вышить вполне добротный семейный гобелен.

Чем же мы с женой хуже других?

Если особенно не копаться в обидах, выводы вовремя делать, жизнь возможно наладится.

Не догоню, так согреюсь, решил я.

Отец всегда говорил, – никогда не делай резких движений, сначала осмотрись, потом действуй.

Хоть и говорят, что воспитывать человека можно, пока он поперёк лавки умещается, а как вдоль скамейки лёг, ничего в его характере не изменишь.

Нужно пробовать. Другого выхода нет. Или разбегаться, пока не поздно, чего очень не хочется. Прикипел я к ней.

Говорят, на тот срок, когда включаются чувства, мозг создатель отсоединяет, чтобы не перегрелся. Любовь весь трафик съедает, приходится организм в режиме экономии эксплуатировать.

Скандалы и истерики – весьма эффективный инструмент, способный заставить  делать много чего против воли, но это работает лишь до тех пор, пока принимаешь в них активное участие.

Если удаётся абстрагироваться от парализующего действия ссоры, убедить себя, что совершаемые манипуляции тебя не трогают, магия прекращает работать, теряя энергию и силу, превращаясь в любительское театральное представление, банальное и неинтересное. А лишившись могущества и точки приложения противостояние сходит постепенно на нет.

Первые скромные шаги начали давать плоды. Как же так, наверно думала Ирина, знаю каждую кнопочку, на которую можно нажать, чтобы заставить его подчиняться, и вдруг бунт!

Она скандалит, я, молча, с абсолютно равнодушным выражением, занимаюсь своим делом, на неё ноль внимания.

Чувствую растерянность в её действиях. Обычно правила семейных отношений регулировала Ирина, теперь от неё ничего не зависит.

Разрыв шаблона. Требуется перезагрузка.

Начало   эксперимента удачное, нужно в корне менять правила общения, да так, чтобы девочке моей самой расхотелось романтического пафоса, который можно безболезненно сменить на спокойное парение в тишине семейного моря.

Лежу и думаю: что может заставить женщину, которая увлечена поисками неведомого идеала, вернуться обратно на землю?

Может быть ревность? Однако, Ирочка давно и безнадёжно равнодушна к моим мужским чарам. Приелся, надоел.

Для возбуждения необходима экзотика. Не африканец какой-нибудь, но эротический субъект, свежий и загадочный, чтобы зажечь сумел. Вариантов немного. Она любит бесцеремонных циников, обладающих грубыми мужскими достоинствами, агрессивных и сильных. Я совсем не такой.

Для меня не вполне понятно – почему её больше привлекают высокие широкоплечие недоумки.

Все её нынешние воздыхатели приземлённые, убогие. Не уподобиться ли и мне им? А что, накачать мышцы, начать дурить, изнасиловать, вместо спасибо двинуть в глаз?

Агрессивно, вульгарно. Я для неё не вполне горяч: заветрился, остыл как мишень для вожделения. Одноразовая грубость не поможет. Хитрость нужна.

Попробовать провокацию? По себе знаю, если у меня лежит довольно ценная, но давно и прочно ненужная вещь, как только она скрывается из вида, именно в ней появляется острая необходимость, маниакальное стремление вернуть притягивающий мысли предмет.

Если вдуматься, меня Ирочка именно так и воспринимает: как необременительный, но вполне годный к эксплуатации, временами просто необходимый в обыденной жизни аксессуар.

Ну и что, если порой раздражает? Так случается. Это не значит, что можно просто так взять и выбросить не очень-то и нужную, но привычную и удобную вещицу.

Я ведь  ещё вполне доброкачественный, довольно расторопный и удачливый мужчина. Должен же представлять для неё какую-то ценность. Вот! Нужно для начала обозначить собственную стоимость, а потом огорчить возможностью лишиться нужного аксессуара.

Я даже знаю как. Вполне подойдёт ревность.

На следующий день купил две упаковки резинового изделия номер два, положил в карман брюк и… нечаянно уронил на пол в её присутствии. Нисколько не смущаясь, поднял конвертики с компрометирующими предметами и медленно, чтобы Ирина имела возможность рассмотреть, сочинить и пережить пикантную историю, задумчиво положил обратно в карман.

Глаза у моей леди начали расти и застыли в полностью расхлопнутом состоянии, в то время, когда ртом она начала жадно ловить воздух, словно выброшенная на берег рыба.

Наживка сработала. Ждём-с.

– Может, объяснишь, что ты сейчас поднял с пола, вынимай, показывай!

– Вот это, – протягиваю на ладони упаковку, – кондом, презерватив по-нашему. Нужная в хозяйстве вещь. Знаешь, сколько аварийных функций можно выполнить при его наличии?

– Зубы не заговаривай, в том-то и дело, что знаю. И функцию, и метод использования, даже ощущения, – и тут же поправилась, – девчонки рассказывали. Но ведь мы с тобой, никогда ими не пользовались. С чего вдруг такой интерес к контрацепции? Я ведь всё равно узнаю.

– Иришка, золотце, просто ты в походы не ходила. Обычно я использую шарики как контейнеры, чтобы спички, сигареты не вымокли. Как напальчник, когда поранился. Вместо жгута иногда применяю. Как упругую завязку. Можно быстро прокладку временную сделать для крана. Много чего ещё. Что именно тебя удивляет?

– Всё удивляет. Не делай из меня идиотку! Мне казалось, его надевают… короче, если ребёночка не хотят. Или неприличную хворь подхватить боятся. Кто она?

– Ты о чём, родная? Не подозревал, что ты такая ревнивая. Не замечал, что тебя волнует моя личная жизнь. Удивляюсь: ты же кошка, которая гуляет сама по себе. Тебе можно, а мне нельзя?

– Всё равно узнаю. Чего именно мне можно, на кого намекаешь? Сева и Артур – мои друзья. У нас общие интересы, только и всего. Есть, что конкретно предъявить? Может ты меня за ноги держал да фонариком подсвечивал!

– Меня твои акробатические предпочтения не особенно трогают. С некоторых пор. Фиолетово мне, любимая, с кем ты тренируешься. Чего так возбудилась? Кому мужчина добычу приносит, того и тапки. Всё в этом доме исключительно для тебя, милая. Ты – моя единственная женщина в этом мире. Товар обмену и возврату не подлежит. Буду использовать, пока окончательно не сотрётся.

– Я тебе что – вещь! Кстати, нас сегодня в гости зовут. Пойдёшь?

– Разве что-то случилось? Ты ведь давно никуда меня с собой не приглашаешь.

– Я ведь тебя люблю, – то ли спросила, то ли сообщила Ирина, – сам виноват, что мы редко бываем вместе. Работаешь много. Слишком много. А мне хочется с мужем побыть, что в этом необычного?

– Ой, ли! Тогда никуда не идём. Предпочитаю интимный ужин при свечах. Романтическое свидание наедине с судьбой тебя устроит? Красное вино, нежный поцелуй с пикантным продолжением. Ты и я. Нам ведь никто не нужен?

– С тобой же со скуки помрёшь. Даже петь не умеешь. Там компания, движуха. Там весело. Потанцуем. Не нацеловался что ли зха столько лет? Как ребёнок малый себя ведёшь.

– Ладно, идём. А  Саша там будет?

– Какой, Саша?

– Неужели я что-то перепутал? Широкоплечий блондин с длинными волосами, который с гитарой. Ну, помнишь, ты с ним так увлечённо целовалась на кухне. И вид у вас был как у нашкодивших котов. А на следующий день ты под утро пришла.

– Вспомнил! Да тебе показалось. Соринку у него из глаза достала, только и всего. И не под утро вернулась, а в три часа. Детское время. Девичник у нас был. Вот! Можешь у Вероники спросить.

– Понимаю. Вероника, бедовая разведёнка без царя в голове в качестве гаранта и свидетеля супружеской верности. Прикольно. С соринкой-то справилась? Тест на беременность не понадобится?

– Не твоё дело! За собой следи.

– Понятно, не моё. Так он будет?

– Конечно. Он же музыкант, душа компании.

– Помню-помню. Забавные композиции и масленый взгляд. Дай вспомню, – ты трогаешь себя, ты стонешь, ты плачешь, как будто и быть не может иначе, как будто душа расплавляется телом. Ты делаешь это уверенно, смело… я запомнил эту несусветную хрень. Ведь он для тебя исполнял гимн беспринципной похоти? А заразиться неприличной болезнью всё же испугался, презервативов целую коллекцию прикупил. Не нервничай. Они у него из кармана совершенно случайно выпали. Я именно из-за этого и ушёл тогда. Переживал, глупый. Это ведь теперь не считается, правда? Подумаешь, делов-то: туда, сюда, обратно…

– Опять  хамишь… доказать сумеешь?

– Чего так разволновалась? Раскраснелась, взъерошилась. Дело житейское. У нас ведь свободные отношения, правда? Ты иди, иди. Мне в гости расхотелось. Погулять схожу. Подышу лесом. Подумаю, нужен ли мне чемодан без ручки.

– Мне тоже расхотелось идти. А чё, давай, правда, посидим, винишка выпьём. Или шампанского. Помнишь, как тогда…

– У меня с памятью проблемы. Хрень всякая в голову лезет. Отвык от посиделок, от твоего участия, от щедрости эмоций, от нежности. Ты обычно где-то там, с друзьями, я, никому не нужный, здесь.

– Вспомни, ты в тот день из командировки приехал. Ожерелье привёз из коричневого жемчуга, шарф кашемировый. И духи. Клима, кажется. Вкусные. Мы до утра наговориться не могли. Неужели это была я?

– Сама удивляешься? Конечно ты. Представляешь, Иришка, год назад мы были влюблены друг в друга. По уши.  А что это значит? Только то, что до сердца любовь наша так и не дошла: руки, нос, уши, губы… и всё. Когда начинаешь думать, сопоставлять, оказывается, что незрелая любовь, та, что начинается и заканчивается голой физиологией – иллюзия, глюки.

Мы ведь совсем не идеальные. Обычные обыватели, как миллионы прочих. Мираж рассеивается, остаётся ощущение, что тебя надули как последнего простака, подсунули фантик вместо сладкой конфетки. А ощущение той эйфории, проекция счастья неземного, в памяти прочно засела, требует повторения, существенных доказательств. Любовь – наркотик. Это не преувеличение, так оно и есть на самом деле. Симфонию жизни исполняют гормоны. Организм привык получать своевременно дозу, не дают – начинается ломка.

– Не выдумывай. Хочешь сказать, что мы сами себе не хозяева?

– Почему? Люди взрослеют, набираются опыта, учатся справляться с любыми ситуациями. Перестают питаться иллюзиями.  Жизнь слишком коротка, чтобы преодолевать отчуждение, живя вдвоём. Одиночеством нужно наслаждаться. Одному. Только не очень долго. Если слишком увлекаешься, пропадает сладость блаженства. Оно превращается в несчастье, выдержать которое становится невыносимой пыткой. Когда начинаешь тосковать в браке, знай – любовь безвозвратно ушла. Она просто не выдержала испытания временем.

– В мой огород камешек? Ты тоже не идеальный. Мне Танька кое-что рассказала. Было у вас, ведь было! Ага, глаза прячешь.

– До любой информации, Иришка, дозреть нужно. Никогда не замечала, что перечитывая одну и ту же книгу, видишь не то же самое, совсем другое, хотя буквы одни и те же. А почему? Развиваешься, растёшь, становишься другим. Понимаешь, Иришка, нельзя строить дом на чужой земле. Даже если очень хочется. Это исключено. Отнимут. Или выгонят в лучшем случае. Строить всегда нужно своё, на своём поле, собственными руками. Что насчёт романтического ужина?

– Принято. Выдвигаю встречное предложение – что скажешь о романтическом завтраке? И вообще… ты меня любишь?

– Я… тебя? Бесспорно. Не пора ли созреть, ягодка моя? Не хочу пугать, но я устал от твоей свободы. Определяйся, что для тебя важнее – мы, компания, Саша?

Наверно лучше без тебя

Я останусь слезою на мокром стекле,

Если сдавит виски в ожидании вздоха…

Это я наконец осознала, что мне

Без тебя и с тобой – одинаково плохо…

Жюли Вёрс

Мама Эрики была натурой сентиментальной, чувствительной и романтичной, хотя жизнь совсем не баловала её. Муж был человек циничный, скупой и грубый, болезненно ревновал к каждому столбу и требовал тотального подчинения.

Однако со стороны женщина выглядела вполне счастливой.

Она создавала сказки из любой ситуации, заселяла их выдуманными персонажами, декорациями и событиями, в которых жила, не обращая внимания на будничные реалии.

Приблизительно так Азалия Леонтьевна воспитала и любимую девочку, пробудив в ней склонность к фантазиям и выдумкам.

Читала Эрика много: в детстве сказки, позже любовные и приключенческие романы. Её любимым занятием были прогулки в сумерках и грёзы с закрытыми глазами в плотно зашторенной комнате с выключенным светом.

Девушка умела создавать в мечтах объёмные цветные миры с выдуманными друзьями, преданными подругами и конечно с любимыми, образ которых менялся с возрастом.

Оскар в её жизни появился внезапно, но не случайно, как считала Эрика.

Она не верила в совпадения.

Юноша, появившийся в их выпускном классе почти в середине учебного года, был именно таким, кого она видела в воображаемых приключениях, разве что одет был несколько иначе, но ведь это совсем не важно.

Эрика опознала суженого развитым за годы скитаний по иллюзорным мирам внутренним чутьём моментально.

Как же давно она любила этого удивительного человечка: наверно всегда.

Улыбка, жесты, взгляд, голос – всё было родное, до боли знакомое.

Сигналов и индикаторов, свидетельствующих о том, что юноша создан провидением исключительно для неё в поведении Оскара было так много, что невозможно было поверить в иное.

Чем больше Эрика наблюдала за новым одноклассником, тем сильнее убеждалась в некой таинственной связи, в духовном и физическом родстве, в симпатии.

Он был воплощённым идеалом, практически совершенством.

В мечтах девушка вела бесконечные диалоги со своим новым другом, задавала ему тысячи вопросов и получала на них ответы; прогуливалась по тенистой набережной, залитой закатными красками, по расцвеченным огнями сумеречным аллеям городского парка, по солнечным полянам и склонам живописных холмов.

Оскар держал девушку под руку, с вожделением и любовью смотрел на Эрику.

Она с наслаждением вдыхала терпкий запах мужского тела, слушала биение его неравнодушного сердца, сбивчивого от волнения дыхания.

Так девушка представляла себе совместные прогулки. И конечно ей нечего было стыдиться. Ведь она по-настоящему влюблена.

В эти часы и минуты они были так близки, практически одно целое.

Единственное, в чём Эрика никак не могла себе признаться, что с замиранием сердца ждёт ответной активности от реального Оскара, который ни сном, ни духом не ведал о её романтических фантазиях, разве что иногда чувствовал проницательно заинтересованный взгляд.

Оскар не был избалован вниманием девушек, не был знаком с азбукой обольщения и флирта, понятия не имел о том, почему, зачем и как нужно отвечать на интимные сигналы.

Девушке казалось, что только слепой может не заметить, как она старается привлечь интерес к своей персоне, как из кожи вон лезет, посылая на чувствительные антенны его сенсоров секретные сообщения и любовные шифровки, прочитать которые обязан каждый уважающий себя персонаж из мира сказочных грёз.

Эрика страдала, изводя себя трансформацией желаний в сновидения и мечты. Она была влюблена и в то же время злилась на несообразительность Оскара, на его слепоту.

События в обители грёз развивались куда быстрее и романтичнее, чем на самом деле. Спустя месяц Эрика не могла уже скрывать свои пламенные чувства.

Девушка была слишком откровенна в проявлении симпатии или юноша наконец поймал эфирные флюиды чувственного любовного нектара, щедро источаемого всем её существом: сначала между ними проскочила слабая ментальная искра, затем молодые люди обменялись вербальными, визуальными и сенсорными сигналами интереса, после чего события понеслись вскачь.

Мир вокруг них стремительно вертелся, как кабинки качелей и каруселей в парке аттракционов.

Молодые люди не успели пристегнуться, когда испытали последовательно и переменно череду гравитационных перегрузок, начиная от ускорения и кругового вращения вокруг незакреплённой оси в противоположных направлениях, виражей, петлей и непредсказуемых поворотов до головокружительных подъёмов, скоростных спусков, а также свободного падения, сопоставимого по ощущениям с полётом в реактивном самолёте.

Они не понимали и не желали знать, где верх, где низ, когда и куда необходимо приземлиться, сколько времени будет длиться полёт на сверхвысоких скоростях, останутся ли после всего этого живыми.

Друзьям было настолько хорошо, что прелесть новых ощущений не могли испортить никакие отрицательные эмоции. Мозг отметал негатив, превращая события в яркий мультсериал без конца и начала.

Полёт безостановочно длился чуть больше года.

За это время в полуобморочном состоянии влюблённые окончили школу, успешно провалили экзамены в институты, устроились на работу.

Эрика и Оскар всегда и везде были вместе.

Им не было дела до мнения родителей, до шепотков и сплетен. Сознание фильтровало информацию, оставляя для моделирования поведения и планов на будущее исключительно спектр радужных эмоций.

Сколько раз молодые люди прокручивали в мечтах как рука об руку идут по жизни, как…

Тем не менее, долгожданное признание в любви застало Эрику врасплох, оказалось шокирующим, оглушительно неожиданным для обоих.

В пылком публичном акте предложения руки наверно не было необходимости: всё и без того было ясно как божий день. Когда-то это событие должно было случиться, как наступление весны, как закат и рассвет.

Ведь они родились друг для друга.

Теперь Оскар был в этом уверен.

Однако что-то пошло не так, как обычно бывает в сказках со счастливым концом.

То ли интонация признания была выбрана неправильно, то ли ситуация неподходящая, то ли сказаны главные слова не так и не вовремя…

В любом случае импульс, направленный на взлёт, по неведомой причине включил функцию падения.

Такой перегрузки Эрика и Оскар ещё никогда не испытывали.

Реакцией на коленопреклонённую речь Оскара была безобразная истерика с водопадом слёз и выброшенное в тёмную стремнину полноводной реки обручальное колечко с большим изумрудом, купленное в кредит.

Происходящее не было похоже на счастливое единение двух любящих сердец.

– Как же это было давно, – думала Эрика спустя пару месяцев после скандального расставания, – будто и не со мной. Почему я не могу с уверенностью сказать, что любовь была на самом деле? Что меня насторожило, что испугало?

Она сама не поняла, что тогда произошло. Была яркая вспышка в голове, вызвавшая боль. Всего несколько секунд.

Потом всё поплыло перед глазами…

Тысячи раз девушка прокручивала в уме тот день по минутам и секундам. И предыдущий день, и месяц до него.

Нет, ничего, что могло фатально разрушить отношения, Эрика не обнаружила.

Она с ностальгией, сентиментальностью и грустью вспоминала историю любви, превращая мельчайшие детали встреч и сюжеты свиданий в сказочные фантомные спектакли, которые день ото дня обрастали всё новыми пикантными событиями.

О реальном женихе не вспоминала. Теперь она знала точно, что не хочет с ним жить, чувствовала интуитивно – истерика и отказ стать женой Оскара не были напрасным и случайным событием.

Причина была, но скрытая, обнаружить которую по какой-то причине пока невозможно.

Оскар несколько раз пытался встретиться, выяснить отношения: плакал, стоял на коленях, извинялся.

Интересно, за что?

Эрика не могла, не хотела его видеть, хотя для возобновления отношений была весьма веская причина – беременность, которую девушка тщательно скрывала от всех, в том числе от мамы.

Иногда девушка подолгу держала в руках телефон, порываясь набрать заветный номер, смаковала, с нежностью и грустью произнося про себя имя любимого.

Он был так нужен Эрике, так нужен, тем более теперь, когда необходимо было принять судьбоносное решение: быть или не быть малышу, к существованию которого почти привыкла, с кем уже вела долгие виртуальные беседы.

На аборт Эрика так и не решилась.

В один из дней она собрала сумку с вещами и уехала.

Без плана, без цели, в никуда.

Оставила родителям записку, попросила у них прощения и исчезла.

Растворилась на необъятных просторах страны на долгие три года, по истечении которых приехала повидаться с родителями.

С ней был муж, обыкновенный – не из сказки, но любящий и верный, и две девочки-погодки: старшей два с половиной года, младшей полтора.

А Оскар…

У него тоже оказалось двое детишек.

Точнее у их мам.

Старшему сыну было два с половиной года.

Вот только в графе “отец” у того и другого стоял прочерк, а сам он по-прежнему был холост.

Все мужики – придурки

То ли что-то стряслось, то ли день был дождливый,

То ли путь преградили три чёрные кошки…

Так бывает: финал может быть несчастливым,

Несмотря на интригу и сочность обложки…

Алла Рыженко

Человек, даже самый-самый одинокий, как правило, живёт среди людей. А в скорлупу беспомощного отчуждения, в реальную изоляцию от живого мира он упаковывает себя самостоятельно, по причине чего оказываются внутри звенящей пустоты, следуя разными тропами, иногда настолько экзотическими, что диву даёшься.

Четвёртый год пошёл, как я болезненно и жёстко расстался с женой, всё ещё переживаю гнетущее отчуждение, как мучительное, ноющее увечье, не в силах окончательно отторгнуть эту воспалённую опухоль.

Попытки излечиться от недуга предпринимал неоднократно, пытаясь выстраивать отношения с женщинами, по большей части одинокими и неприкаянными. Таких в близком окружении оказалось достаточно много, что прежде было совсем незаметно. До этого я несчастных и отторгнутых женщин просто не замечал.

Внешне все эти дамы выглядели вполне благополучно, но стоило к ним прикоснуться, пусть даже на уровне диалога о погоде, как они отряхивали с себя броню эмоционального оцепенения и изливали потоки драматических воспоминаний, в которых мужчины выглядели исключительно порождениями зла.

Новоявленные приятельницы тут же вываливали на мою неподготовленную психику тонны накопленной закапсулированной до бетонной плотности боли, пытаясь не столько  вызвать сочувствие, сколько желая слить липкий осадок душевного мусора, предлагая утилизировать и перерабатывать его совместно.

Первой моей нежной подружкой, воскресившей потребность обладать и дарить, стала Эля, привлекательная миниатюрная блондинка, иммигрантка из Киева.

Работала она в передвижном вагончике, торговала горячим фастфудом. На её лице всегда сияла загадочная улыбка, готовность выполнить любую прихоть клиента, когда порция сосисок из электрического гриля перемещалась на одноразовую тарелку.

Голос её переливался звонкими трелями: красивый, мелодичный, можно сказать поющий. Она справлялась со своими обязанностями играючи, словно не прилагала усилий. Не сказать, танцуя, но легко и непринуждённо.

Девушку хотелось съесть вместе с теми блюдами, которые она изящно и ловко обменивала на деньги клиентов. Я улыбнулся, послал ей приветственный взгляд. Она ответила одними глазами, слегка растянув губки в приветственном движении. Я всё понял. Этот томный жест – сладострастный аналог поцелуя, приятный чувственный голос вкупе с обаянием будил подготовленное заранее желанием быть замеченным податливое воображение, нежную симпатию и страстное желание. Впрочем, последнее, ввиду длительного интимного воздержания, возбуждать не было надобности. Оно лишь ждало своего звёздного часа.

От Элечки исходил даже на значительном расстоянии отчётливо различимый божественный запах. Прекрасно скроенная изящная фигура, дополненная очаровательными женственными жестами и плавной манерой двигаться,  вызывала не очень скромные желания, которые непреднамеренно концентрировали взгляд на области упругой груди, плоского животика и округлой, выделяющейся на фоне кухонного интерьера налитой интимной спелостью попы.

Таинственности, невинности и свежести в её притягательном облике было настолько много, что не вызвать ответной реакции она просто не могла. Я спал и видел её в своих объятиях несколько дней и ночей, пока не решился познакомиться, что вызывало томительные спазмы, заставившие действовать незамедлительно.

Несмотря на возраст в сорок лет, в душе я был незрелым юношей. Весь мой эротический опыт за этот период состоял из трёх браков с одной и той же женщиной и двух коротких интрижек между разводами и повторными женитьбами, не оказавшими влияния на чувства к супруге. Я её по-прежнему любил, даже сейчас, когда между нами всё было бесповоротно закончено.

Наслаждение в слиянии с теми посторонними женщинами я испытывал и немалое, но в сравнении с чувствами и эмоциями с той единственной, кого по-настоящему любил, которой подарил девственную чистоту целомудренной юности, они здорово проигрывали.

Отказа от Элечки не последовало. Она слегка потупила взор, что, скорее всего, означало стеснительную робость невинной девушки, которая растворялась в моей собственной неуверенности и дополняла ощущение её наивной добродетели.

Мы замечательно провели время в разговорах о чём-то возвышенном, до чёртиков романтичном. Оказалось, она любит стихи, даже декламировала некоторые на память.

Немного сухого вина, сытный, специально для неё приготовленный ужин, приглушённый свет декоративной ароматической свечи, толика нескромного юмора. Нам было хорошо, это было отчётливо видно по её солнечному настроению.

Когда настало время проводить гостью домой, оказалось, что она живёт в общежитии, причём довольно далеко. Ей было неудобно об этом сказать вовремя: не хотела прерывать приятное во всех смыслах общение.

К такому обороту событий я был и не был готов. Сердце застучало от предвкушения возможного интимного продолжения, голова закружилась от обширного списка соблазнов, которые услужливо предоставило воспалённое неодолимым желанием сознание, съёжившись от щекотливой неожиданности реальных обстоятельств.

Сюжетная линия волнующего сближения энергично развивалась, лавинообразно меняя завязку возможного любовного романа, загоняя продолжение свидания в короткие рамки нескромной романтической новеллы.

Становилось интересно, интригующе и очень жарко.

Дети к этому моменту сладко спали. Обстоятельства начала пикантного приключения складывались просто великолепно. В осуществления любовной интриги мой возраст и опыт неожиданно стали значительным преимуществом: не нужно надувать щёки, распускать веером павлиньи перья, пускать пыль в глаза, чтобы выставить на витрину необходимые для следующего сюжетного хода качества.

Я жаждал отведать изысканных деликатесов от волнующих сладкой греховностью трогательно соблазнительных женских щедрот, чего не скрывал, не мог скрывать, оттого что встретил, наконец, родственную душу. Она явно ждала пылкой интимной активности от меня: для того, чтобы заметить её возбуждение, нет нужды быть экстрасенсом.

Дистанция между нами растворилась, словно её никогда не было. Моя рука мягко легла на Элечкину тугую талию, проникающий в бездну манящего очарования взгляд, продолжительный чувственный поцелуй длиной в вечность: разве это могло не разжечь огонь любви?

Оказалось, получить желанное лакомство до примитивного просто, когда эмоции и мысли полностью совпадают.

Гостья вымылась в горячей ванной, я за это время перестелил постель, достав девственный комплект белья с огромными яркими цветами, приобретённый заранее с определённой целью в магазине интимных товаров.

Бельё пахло чем-то возбуждающим, о чём гласила надпись на пакете. Впрочем, я и без этого был на взводе.

Она вышла из ванной распаренная, соблазнительная, желанная, завёрнутая в тонкую простыню, которая скорее демонстрировала, чем скрывала соблазнительные выпуклости, сияла наготой плеч и ног. Богиня!

Да и как могло быть иначе, если подготовка к её волшебному появлению была обеспечена более чем тысячей одиноких дней и ночей, проведённых в мечтах именно о том, чему довелось сейчас стать свидетелем.

Элечка улыбнулась, позволив запечатлеть чувственный поцелуй на упругой, в капельках влаги груди. Внутри буквально всё, каждую клеточку, сводило блаженной радостью. Девочка звала к себе, дышала похотью, которая была как нельзя кстати.

Любовь ли это – совсем неважно. Зов природы, свисток, объявляющий старт воплощению прихотей воспалённого темперамента, подавал пронзительную волнующую трель.

Без тактических хитростей и примитивного притворства уже через несколько минут мы слились в экстазе, прорастая взаимно в заманчивые пределы сущего, без чего не бывает продолжения жизни.

Элечкин темперамент обрадовал и испугал одновременно. Она не столько отдавалась, сколько брала. Жадно, настойчиво, чувственно, весело, требовательно. Видимо, она тоже была зверски голодна по страстной интимной близости, поскольку приняла на себя агрессивную инициативу. Энергичные движения, неиссякаемая фантазия, обилие любовного сока, даже кратковременная потеря сознания и несдержанный, полный блаженного восторга экстатический стон.

Разве нужны иные подтверждения, что тебя опознали и приняли как мужчину мечты?

Не скажу, что меня сильно волновали проблемы эротического разнообразия. Скромные интимные потребности замечательно мог устроить даже ограниченный набор классических приёмов. Ощущение многоцветного фейерверка с многочисленными залпами оглушил настолько, что я был ошеломлён задолго до того как подругу поглотили затяжные приступы судорожного оргазма.

Утром я провожал Элю на работу, представляя, что это не просто случайная попутчица, а практически супруга.

Мысленно я распределил обстоятельства и роли, завязал их затейливым свадебным бантиком, завершив иллюзию сказочным поцелуем на пороге её торговой палатки.

Девушка слегка смутилась, пряча взгляд. Я не придал этому значение. Утром женщины, как правило, стесняются своего не вполне презентабельного вида и неожиданной даже для себя демонстрации неуёмного темперамента.

Обманные уловки в виде макияжа, утягивающей одежды и прочих женских штучек не имели для меня значения. Эля действительно была хороша, даже ранним утром: непричесанная, слегка опухшая, одетая лишь в махровое полотенце. Я не погрешу против истины, если скажу, что влюбился.

Вечером я встретил её с работы, предварительно купив три алых розы. Это было не в моих правилах. Ведь я человек в недавнем прошлом семейный, понимаю, что килограмм говядины гораздо нужнее и правильней, но она была прекраснее условностей и важнее регламентов.

Её глаза, если наполнить их соком вожделения, окунуть в тёплую влажность сладких губ, зажать при этом восставшие от желания упругие соски, ощутить скрытые вибрации нежного тела, а самому отправиться в путешествие во влажную сердцевину всего сущего – позывные самой смелой мечты о счастье.

Нет, это невозможно отобразить словами. Да и не нужно. Хотите, попробуйте сами.

Я млел, потел, проникал, напрягался и расслаблялся. Не скажу, что это было лучше, чем с любимой женой, но это не просто было, это разрывало меня на части. Я реально полюбил. Во всяком случае, готов был ради неё на всё.

Через неделю наши ежедневные рандеву стали доброй традицией. Её рабочий день заканчивался поздно, домой мы попадали уже в полной темноте, когда дети спали. Это были прекрасные часы.

В тот раз свидание было волшебным как никогда. Подруга была на взводе, отдавалась особенно бурно, даже пыталась закричать. Я вот-вот готов был финишировать, остановить процесс было невозможно в принципе, но моя гостья была особенная.

Видимо Эльке было настолько расчудесно, что кипящие гормоны и эмоции вызвали  некие ассоциации, заставившие широко открыть глаза и замереть. Она обхватила мой корпус ногами, сжала, так, что я не мог пошевелиться.

Меня-то она зафиксировала, чего нельзя сказать про ту восторженную часть тела, которая находилась внутри.  Возбуждённый, распухший до невероятного размера от притока крови, увлечённый интеграцией и чувственным внедрением, мой шустрый маугли функционировал в независимом режиме, энергично продолжая начатое мероприятие.

Элькины глаза блестели от слёз. Она застыла, словно фарфоровое изваяние, направила взор в пустоту, всё сильнее напрягая ноги и бёдра так, что я, физически развитый взрослый мужчина, не мог вздохнуть полной грудью.

В этот сокровенный, трепетный, мистический момент женщина разоткровенничалась. Впрочем, мне показалось, что она находится совсем не здесь и точно не со мной, переживала не связанные с настоящим моментом ощущения.

Представить себе подобное поведение в критические несколько секунд перед началом кульминации невозможно. Тебя трясёт в экстазе любовной лихорадки, внутри содрогается и трепещет от избыточного давления блаженство, взрывая мозг наркотическим дурманом.

И вдруг сквозь несущийся со скоростью света поток непредсказуемых чувственных реакций, сосредоточенных на единственной значимой в этот момент цели слышу признание, произнесённое рыдающим голосом, – а у меня ведь, Лёнечка, доча есть. Три годика крошке. Такая замечательная малышка. Вся в маму. В меня. Скажи честно, я красивая?

– Конечно красивая. Самая лучшая. Мы об этом потом поговорим. Отпусти меня, Эля!

– Почему потом? Представляешь, мамка здесь, хрен знает, чем занимается, а мой ангелочек там. Ей сейчас плохо без меня, моей Алёнушке.

– Сейчас ночь, она спит. Давай, в конце концов, если это действительно важно, привезём её к нам. Но сначала расслабься, дай насладиться моментом близости.

– Муж против того, чтобы я забрала ребёнка. Он у меня с принципами. Здесь для неё нет условий. Мне нужно зарабатывать, как ты не поймешь?

– Какой муж, Эля? Причём здесь он? А я, ты что, морочишь мне голову?

– Мой Петя. Он меня любит. А я его. И дочка наша…

– Эля, я кончил! В тебя, между прочим. Муж у тебя действительно с принципами, можешь его обрадовать, – произнёс с пафосом я, завершив, наконец, несмотря на силовое противодействие, процесс деликатного интимного знакомства.

– А… чего ты сказал, как кончил, ты что – с ума сошёл, – женщина разжала ноги, вскочила, стремглав бросилась в ванну, оставляя на новом белье и на полу липкие следы любовного нектара.

– Спринцовка. Лёнька, придурок, у тебя есть спринцовка!

– Зачем она мне, почему раньше не сказала, что замужем, я ведь на серьёзные отношения рассчитывал?

Элька гремела душем, видимо пыталась использовать рожок вместо клизмы, громко ругалась отборной бранью, разбудила мою дочь, довольно взрослую тринадцатилетнюю девочку, которая тут же выскочила из своей комнаты.

Взору ребёнка была предъявлена омерзительная картинка: бушующая, плюющаяся отборным матом развратно-отвратительная голая тётка в ванной… и папа в неглиже.

Я накинул на себя простыню, закрыл дверь в ванну, попытался успокоить дочь, отправил её в свою комнату.

Элька лила слёзы всю ночь, порываясь убежать в свою захолустную общагу, заставила меня сходить в ночной магазин за сигаретами и водкой: дымила, дымила, дымила, агрессивно, грубо обвиняла во всех смертных грехах.

Больше я её не видел.

Работодатели сказали, что она уехала обратно в Киев. А я ещё долго не мог прийти в себя. Ни до, ни после у меня никогда не было такой темпераментной, настолько любвеобильной и сильной женщины… которой я был нужен лишь для того, чтобы заполнить досуг.

Жаль, очень жаль!

Хочет – пусть любит

Не осень, не зима, а нечто между

на улице…. и межсезонье снов…

всё маята… оставьте мне надежду,

не закрывайте на зиму окно

Светлана Севастьянова

Нависая над столом наподобие скалы, Антон сидел за компьютером на высоком кресле, увлечённо выстукивая что-то непонятное для Светланы на клавиатуре.

Девушка, наклонившись, обнимала его за плечи, прижимаясь щекой к небритому мужскому лицу.

Он только тем и занимался, что  писал программы, настраивал их, отлаживал,  продавал, не вставая из-за стола.

Клиентов было достаточно, денег тоже. Работу эту он любил. Наверно даже больше, чем себя.

Света, миниатюрная, тонкая, как стебелёк полевой травинки брюнетка, с милыми, простодушными чертами лица, детскими пальчиками и доверчивым взглядом, приходила к Антону один, иногда два раза в неделю.

Она покупала ему продукты, за которые он постоянно забывал рассчитаться, поскольку жил в виртуальной реальности, прибиралась, стирала, готовила.

Антон ни разу её не просил это делать. Такова женская сущность – быть матерью.

Света не могла терпеть беспорядок.

И потом, это же её мужчина.

Или всё же не её?

Девушка сама не понимала личный статус в этом доме.

Они жили подобным образом порядка трёх лет.

Конечно, Свету совсем не радовал алгоритм общения. Каждой женщине хочется иметь семью, детей, всё то, что обычно подразумевается под термином дом.

Однако Антон не обращал на такие мелочи жизни внимание.

На вопросы, заданные молча: мимикой, жестами, взглядом, он обычно застенчиво улыбался, поводил недоумённо плечами, явно показывая, что не готов ничего ответить или изменить в своей жизни.

Света глубоко вздыхала, закусывала незаметно губу, пытаясь погасить сразу сгусток печального негодования, застревающий твёрдым комом где-то в горле.

Эмоции девушка выпускала наружу лишь дома, в полной тишине, в гнетущем одиночестве пустой квартиры, которое усугубляла плотно зашторенными тёмно-коричневыми окнами.

Она садилась за стол, выпивала стопку ликёра, не включая освещение, и укладывала голову на сложенные как у школьницы руки.

Мысли её в это время начинали движение, словно в разгонном реакторе, оборот за оборотом набирали скорость и мощь.

Немного погодя Света взрывалась истерикой, дрожала всем телом, извергала водопад слёз.

Ей было до чёртиков обидно, досадно и горько. Только ничего нельзя было с этим поделать.

Антон таков, какой есть.

С тех пор, как они начали встречаться, он нисколько не изменился.

Он не был даже хорошим любовником. Можно сказать, что сильной половиной в отношениях была, как ни странно, именно Света.

Иногда ей казалось, что если не приедет, для него ничего не изменится.

Антон может несколько дней ничего не есть. Если проголодается, закажет чего-нибудь по интернету, как и прочие услуги.

Быт его не трогает.

К сексу он равнодушен.

Моется и переодевается лишь тогда, когда это заставляет сделать Света.

Вместе их свели довольно необычные обстоятельства, о которых она никогда никому не рассказывала: Антон заблудился в городе, где родился и вырос. Даже не мог толком объяснить, где живёт, хотя паспорт с адресом прописки лежал у него в кармане.

Вне дома он был полностью беспомощен.

Теперь-то всё стало иначе. Света водила друга по городу в самые необходимые для него места, научила ездить на транспорте.

Она просто не могла его бросить, не умея даже себе объяснить причину этого упрямства.

Конечно, они целовались, обнимались, время от времени имели тесную интимную близость.

Поначалу Антон даже увлёкся процессом плотской любви, но вскоре охладел.

Сейчас Света ластилась к Антону, целовала в шею, от чего мужчина только ёжился, пытаясь освободиться.

Ей хотелось любви и конкретики.

Дома девушка твёрдо решила поставить вопрос ребром: да или нет.

Здесь, в обстановке его дома, чужого в принципе дома, уверенность и решимость сделать это, улетучилась.

– Антон, скажи, ты меня хоть немножечко любишь?

По стене и потолку ползли зловещие тени. Воздух, напротив, превратился в тягучий гель, который стало сложно проглотить. Было слышно, как тикают часы, как противно жужжит где-то рядом муха, как вразнобой колотится раненое сердечко Светланы.

Антон напрягся, перестал тюкать по клавишам, сбросил с плеч её руки, встал, отряхнулся.

– Пожалуй, чайник поставить нужно. Ты принесла чего-нибудь к чаю?

– Антон, я спросила…

– А… ах, да, ну, о чём ты говоришь, девочка. Ты у меня одна, словно в ночи Луна. Нету другой такой ни за одной рекой. Ты – моё вдохновение, мой талисман. Этого достаточно?

– Нет, я хочу знать, хочу быть уверена…

– Не доставай ерундой, я такое задумал – закачаешься. Получится – оригами из банкнот сможем делать, в шампанском купаться, а ты про какую-то любовь.

На этом диалог закончился.

Света выпила несколько обжигающих глотков чая в полной тишине, затем начала собираться домой.

– Поздно уже. Темно совсем. Мне, пожалуй, пора.

Антон закурил, начал виртуозно пускать в воздух кольца дыма, ловко одевая одно на другое, или пропуская следующее внутрь.

– Я пошла, Антон.

– Ты же чай не допила. Пирожное, вот… сама же купила. Посиди чуток. Закончу – провожу.

– Не стоит. Ты же так занят.

На улице было холодно, ветрено, неуютно, но Света вздохнула с облегчением, отметив отменный вкус чистого воздуха.

Она всё для себя решила: больше никогда, ни за что сюда не приедет. Молчание – тоже ответ, причём довольно конкретно и ёмко оформленный.

Несколько минут до остановки парочка шла на расстоянии двух корпусов друг от друга: щуплая, почти невесомая фигурка женщины и большой, почти вполовину больше её, мужчина.

Со стороны казалось, что это поссорившиеся любовники.

Пошёл нудный моросящий дождь. Зонта не было. Автобуса тоже.

Антон курил одну сигарету за другой, глядя куда-то в темноту.

– Может, такси поймаем?

– У меня денег нет, я на продукты потратила.

– А-а-а. У меня, кажется, тоже пусто.

Автобус подошёл неожиданно, словно подкрался. Зато двери отворились очень шумно.

– Когда тебя ждать?

– Ждать, зачем? Я позвоню, – как-то неуверенно, после паузы, с сомнением в голосе сказала Света.

Неожиданно Антон её развернул и поцеловал. Неловко, слишком громко.

Света шагнула в тёплое чрево автобуса. Мужчина окликнул её.

Девушка обернулась вполоборота, вопросительно поглядев на позвавшего её мужчину.

– Я реально тебя люблю!

В это мгновение двери захлопнулись, автобус тронулся.

Девушка почему-то не подошла к окну, не выглянула, хотя Антону очень почему-то этого захотелось.

Добежав до дома, не раздеваясь, он уселся за компьютер. Там была вся его жизнь.

Сигарета, выкуренная в две затяжки, немного успокоила нервы.

“Чёрт бы побрал её с глупой любовью. Какого лешего я ей соврал? Ладно, придёт в следующий раз – видно будет. Хочет – пусть любит. Мне не жалко”

Досадное недоразумение

Мужчина светит, женщина читает,

И буквы потихоньку забывает,

Захлопывает книгу и встаёт.

Идёт на свет – но он ей не даётся.

Мужчина плачет, женщина смеётся,

А может быть, совсем наоборот.

Никто уже не помнит, что в начале,

Кого здесь провожали и встречали,

Какие звуки ветер разносил.

Мужчина ищет, женщина находит,

И больше ничего не происходит.

Одна любовь – насколько хватит сил.

Анна Полетаева

Любовь – весьма тонкая категория реальности, необъяснимая, загадочная, можно сказать мистическая. Какие только чувства под неё не подстраиваются. Пойди, разгадай, с чем дело имеешь – с махровым эгоизмом, с банальным инстинктом размножения, с физиологическим чувственным влечением, или с реальным обожанием.

Многие пользуются признанием в любви в совсем не возвышенных целях, а кто-то влюблённость – химическую составляющую сказочных эмоций и волшебных чувств, принимает за любовь.

Слух на это магическое слово у влюблённых обострённый, а наговорить с три короба, дать надежду на счастье, проще простого. Человек эмоциональный, чувствительный, всё за чистую монету примет, он ещё задолго до знакомства и признания готов путешествовать в мир грёз.

Отношения влюблённых и вовсе тёмная тема.

Кто красиво говорить умеет и любит разнообразие в примитивных интимных экспериментах, чаще сразу под подол залезть норовит. И каждому даже в любви хочется непременно свою выгоду реализовать в том или ином исчислении.

Не имеет значения, чего человек хочет выторговать, в любом случае, себе во вред действовать не станет. Но это до поры, пока действительно не случится оказия, называемая романтично и чувственно любовью.

Договорённость между мужчиной и женщиной с взаимными обязательствами чаще всего лишь формальность. Даже официальный штамп в паспорте мало чего решает.

Люди есть люди: грешат, обманывают и сами обманываются

Многие смеются над реальными влюблёнными, пальчиком у виска крутят, потому что в этих редких случаях личное отходит на дальний план.

Выдумки это, мол, байки, про целомудренную любовь, экзальтация, бред. Любовь, давно всем известно – серьёзное психическое заболевание. Заболел – лечись.

Одному любовь в виде борща с котлетами снится, другому – вожделённый треугольник между бёдер, который можно использовать, когда вздумается. Вездесущие гормоны кипят, давят на психику и на то, что между ног, вынуждая в любой прошмыгнувшей по стене тени видеть волшебный силуэт желанной персоны.

Как же она хороша, эта Региночка, думает он, на своей шее собственноручно застёгивая элегантный хомутик. Причём, исключительно она хороша и необходима. Больше никто в целом мире под категорию "любимая" не подходит.

Приходит срок, и становятся мужики в очередь за мечтой, околдованные интимным притяжением. Галлюцинация, фантомные переживания на основе нереализованной страсти, беспокойство.

Ужас, что творит с мужчинами исстрадавшийся по женской ласке возбуждённый желанием мозг.

Пашка, отгуляв со своей первой и единственной подружкой около года, изведав и отведав все прелести непорочных взаимных ласк, понял, наконец, что уже не мальчишка, что пора любить по-взрослому.

Сколько можно ограничивать себя не совсем понятными отношениями, когда подружка может выдвинуть любой, даже совсем несуразный аргумент, чтобы отказать в законном праве на физическую составляющую любви?

Впрочем, о не очень скромном продолжении отношений он лишь мечтал. Вслух ничего подобного не произносил. Разве что намекал, притирался теснее, чтобы сама захотела, сама приняла решение.

В голове у него бродил романтический морок, этакий полупрозрачный цветной флёр, разогревающий поэтическую натуру до точки кипения.

Ещё до первого поцелуя, когда Регина позволила ему обнять себя осторожно за немыслимо тонкую талию, мальчишка представил себе семейную идиллию с детишками на берегу тёплого моря. Он же человек порядочный, честный.

Когда неожиданно случился первый, весьма целомудренный секс, Павел почувствовал немыслимое родство с Региночкой, полное духовное и физическое слияние.

Жизнь без неё показалась ему немыслимой и пустой.

Пашка понял, что влюбился всерьёз, что хочет иметь Регинку в единоличной собственности, потому, что такое наслаждение способна доставить лишь она. А женятся, в конце концов, все – такова цена обмена мужской свободы на беспрепятственное общение в постели.

Повторный эротический опыт, более продуманный, без спешки, в уютной интимной обстановке, разбудил желание не столько брать и иметь, сколько дарить, отдавать, баловать.

Белая и пушистая Региночка казалась ему идеальной парой.

На самом деле у неё были каштановые волосы и смуглая, покрытая детским пухом, кожа. Ручки, иначе их не назовёшь, настолько миниатюрные, что Пашка боялся дотрагиваться до пальчиков иначе, как губами. Она была такая, такая…

Если кто-то спрашивал, какая, Пашка краснел и заикался. Описать свою единственную любовь он не мог даже фрагментарно. Для этого в русском языке недостаточно слов.

Парень ужасно любил подхватить девочку на руки и кружить, кружить, пока у самого не начнёт шуметь в голове.

О поцелуях и говорить нечего. Одного, часа на полтора без перерыва, хватало, чтобы он не мог заснуть до утра, словно выпил чашек пятнадцать крепкого кофе.

Регинка – девочка добрая, приличная, поводов для пересудов не давала, но имела привычку к слишком свободным суждениям по всем без исключения вопросам и избыток собственного, объективного, как она полагала, мнения.

Пашка поначалу алхимии её специфического, весьма сложного характера, просто не замечал.

Не было для этого повода. Да и времени тоже.

Только, бывало, начнёт удивительно приятную интимную процедуру, а уже утро.

Регина щедро делилась с ним своими прелестями, но запросто могла высказаться не по делу, в самый ответственный момент, или вовсе послать "на". Беззлобно, конечно, любя, но ведь мечта, она робкая. Спугнуть её проще простого.

Куда, обычно Регина не уточняла, но любила назначать штрафные баллы и наказания в виде временного, на неопределённый срок отлучения от тела.

Чувственность в ней проснулась очень рано. Флиртовать девочка научилась лет в тринадцать, хотя и не знала в то время, чего именно хочет, но действовала настойчиво, добиваясь, пока не понимала, чего именно, напористо, настырно.

Первые победы сразу же обернулись поражениями, поскольку цели она выбирала не по возрасту серьёзные. Тем, в кого она влюблялась, ничего, кроме секса, не требовалось. Регина, напротив, мечтала о романтике, в итоге стороны никогда не приходили к взаимному согласию.

С Павлом они познакомились на первом курсе института. Он жил в благоустроенной городской квартире, Регинка в не очень комфортном общежитии.

Любовь закрутилась внезапно, сразу довольно бурно. Восторженной романтики и увлекательных приключений с массой захватывающих событий было хоть отбавляй.

Две безграничные наивности по интуиции, по наитию, методом любопытства, неустанного поиска и солидарной практики изучили каждый миллиметр скрытой постороннему глазу интимности.

Сказать, что им понравилось, значит, ничего о процессе изучения эротизма не поведать.

Ошалели от избытка эмоций оба.

Впали в прострацию и влюблялись круглые сутки до умопомрачения, когда выпадала приятная во всех отношениях возможность.

Пашкины родители часто и подолгу бывали в командировках. В такие дни квартира была в их полном распоряжении.

Иногда так и засыпали, забывая удалить интимные инструменты из зоны повышенного внимания.

Это внешнее.

Что касается внутреннего, духовного процесса, тут намного сложнее.

Пашка к тому времени значительно повзрослел, ответственность за себя и любимую принял безоговорочно, сразу. Регина, напротив, начинающую принцессу из себя строила.

Как что между ними происходило, понять сложно, только начал Пашка всё чаще задумываться о серьёзном продолжении отношений. Семью захотел.

Прикидывал, что да как, мечтал об общем будущем, планировал объединить судьбы. Любовь, как он понимал – не игрушка. Такое или навсегда, или вообще никак.

Заработал юный романтик немного денег на добротный подарок для любимой и отправился свататься, хотя к тому времени они уже несколько месяцев жили по-взрослому, со всеми вытекающими из этого факта последствиями.

Правда, без негативных издержек.

Но это детали. Главное, что намерения у парня были весьма достойные. Собрался Пашка с духом и заявился к потенциальной невесте, которая давно уже была его гражданской женой, с предложением руки и сердца – торжественный, нарядный, решительный.

Хотел как лучше, а получилось, сами понимаете – как всегда.

– Регина, любовь моя, выходи за меня замуж.

– Ага.

– Чего, ага?

– Конечно замуж.

– Так согласна или нет, что скажешь?

– Ага.

– Региночка, золотце, чего ага?

– Согласна, наверно.

– Не понимаю, тебе всё равно? Я и без этих твоих штучек стесняюсь, а ты… может быть тебе нужно время подумать?

– Ага.

– Ну, знаешь, давай тогда отложим этот разговор. У тебя кто-то другой появился?

– Ага.

– Ты что, издеваешься или серьёзно кто-то есть?

– Ага… Пашка, ты не видишь, я кроссворд разгадываю, подождать не можешь? Ну, давай, выкладывай, на что я соглашаться должна. Если про секс, то мне сегодня нельзя. Жди, когда можно будет. Ты меня любишь?

– Ага.

– Как я должна этот птичий язык понимать, откуда такое равнодушие!

– А ты отгадай, о чём я тебя спрашивал в самом начале, потом ответь на этот вопрос, тогда всё и узнаешь.

– Если думаешь, что мне нечего ответить на хамство, ошибаешься. Я девушка гордая, не собираюсь играть в угадайку. Мои женские проблемы закончатся дня через три, добавлю к ним ещё штрафную недельку, чтобы отбить у тебя охоту хохмить. Итого, лишаю тебя десерта на десять дней, прочувствуешь. Шутник, тогда и поговорим. Объявляю тебе сексуальный бойкот. Можешь за мной не бегать, я с тобой не разговариваю.

– Так, события обрастают новыми слоями проблем. Это похоже на игру в испорченный телефон. Так ты хочешь узнать, о чём я тебя спрашивал?

– Вот ещё! Освободи территорию, здесь женское общежитие. Научись любить не себя во мне, а меня в себе.

– Региночка, ты не права. Я хотел…

– Ещё бы ты не хотел. Да я сама иногда себя хочу, в смысле – себе нравлюсь. Меня и нужно любить, просто так, безусловно. Чтобы воспитывать или морочить голову – купи кота. Я всё сказала. Адью.

– Девочка моя, послушай, ты всё неправильно поняла. Хочу исправить ошибку…

– Я похожа на трусы или бюстик, чтобы меня поправлять? Ты окончательно испортил мне настроение. Я тут про замужество было подумала. И нафига мне заморачиваться, если ты такой недалёкий?

– Можно, я что-нибудь отвечу? Я ведь тебе о том же…

– Что ты хочешь этим сказать, что я для тебя недостаточно хороша? Так  проваливай! Тоже мне, жених нашёлся. Не больно и хотелось. Женилку сначала вырасти. Молчи! Лучше не начинай. Ты меня бесишь!

– Так. Я спокоен, спокоен, спокоен! Давай начнём сначала.

– К чему ты клонишь? Мы уже начинали и кончали сто раз. И вон в той кровати, и вон в той. Иногда это у тебя неплохо получалось. Но девочкой я теперь снова точно никогда не стану. По твоей, между прочим, вине.

– Регина, попробуй меня не перебивать. Я не знаю, о чём ты думаешь, как эта мысль попала к тебе в голову и что ты с ней сейчас делать. Но ты себя напрасно накручиваешь. Я хочу сказать о наших с тобой отношениях.

– Вот именно. Что ты меня крутишь, как кубик Рубика1 Красную грань ты уже собрал. Практически довёл девушку до истерического оргазма. Я вот думаю – может тебе ещё недельку штрафную добавить? Будешь лежать, вспоминать обо мне, мечтать… правой рукой. Достал уже!

– Ты наверно бредишь. Я не собирался скандалить, ты первая начала. Причём здесь рука!

– А придётся помаяться. Или ты считаешь себя слишком хорошим для таких занятий? Соскучишься – на коленях приползёшь. Думаешь, тебе, лопуху, другая девчонка даст? Не смеши мои коленки.

– За что ты меня собираешься наказывать и почему оскорбляешь? Я только спросил, хочешь ли ты…

– Расхотела, потому, что уже наелась. Это ты сексуальный маньяк, можешь заниматься этим без любви, а я девушка серьёзная. Думаешь, не понимаю, чего хочу? Во всяком случае, теперь точно не тебя. По крайней мере, не сейчас. Ты меня так обидел, так обидел!

– Никак не пойму, с кем ты сейчас разговариваешь! Ты, Региночка, замуж хочешь?

– Пашка, ты совсем ку-ку? На почве недотраха крыша съехала? Можешь понять, что у девушки ме-сяч-ные? Ты, похоже, готов чего угодно наобещать, лишь бы я ноги раздвинула. Думаешь, наверно, что хорошие обещания сами о себе позаботятся… кто ты после этого! Смотрю и вижу –далеко пойдёшь. Озвучить, куда? В продолжительное эротическое путешествие.

– К тебе я пришёл, к тебе, чтобы предложить руку…

– Своих хватает. Ты меня путаешь с многорукой богиней Кали. Кстати, она агрессивная и воинственная была, если хочешь знать, а я добрая… и нежная. Но тебе ведь до этого никакого дела нет. И на то, что у меня трудный день, тебе тоже наплевать. Нет, чтобы про любовь. Какие же вы, мужики, сволочи. Только о себе думаете.

– И о тебе, тоже. И о нас. Поэтому и спрашиваю, только не перебивай, ради бога. Выслушай же меня, наконец!

– Ты ещё здесь! Считаю до трёх и вызываю коменданта. Меня от тебя тошнит.

– Ладно. Тогда так – скажи да, и всё, на сегодня разбежимся. Ну, пожалуйста, Региночка!

– Ах, так, ты меня ещё и пугать вздумал? Всё, так всё. Без тебя как-нибудь проживу.

Регина заплакала, отвернулась, уткнулась лицом в какую-то кофточку, которая висела на спинке кровати. Её плечи подпрыгивали от рыданий.

Пашка слышал, как она усиленно шмыгает носом.

Перед ним стояла маленькая обиженная девочка, которая по нелепому стечению обстоятельств выдумала несуществующую проблему, превратила её в горячую полемику с обвинениями, нагородила ворох чепухи, совершенно не заботясь о логике, накрутила своё эмоциональное состояние до точки кипения и завершила антрепризу яркой кульминацией – зрелищно обиделась.

Как же это по-девичьи…

И ведь объяснить, что она попросту заблуждается в принципе невозможно, потому, что отвечала она не Пашке, а некому фантому, с которым и беседовала.

Юноша оказался лишь невольным свидетелем, зрителем театра абсурда.

И как ему теперь поступить?

Сделать вид, что ничего не было, что он только что зашёл и ничего не видел?

Девочку свою Пашка очень любиТ. Нет, не так, любит беззаветно, даже такую.

За время, что они вместе, случалось всякое.

Как в любых отношениях, не обошлось без размолвок. Так, больше по пустякам.

До сегодняшнего дня никаких серьёзных претензий Регина не высказывала, и вдруг сорвалась.

Может быть, это следствие тех самых критических дней? Почему бы нет, что он об этой женской проблеме знает? Да ничего.

Если это так, примирение должно последовать немедленно, пока маленький комарик недоразумения не успел превратиться в большого слона серьёзной проблемы.

Если Пашка развернётся и уйдёт, предоставив следующей случайности решить несуразную заморочку слепым методом, одному провидению станет известно, какой гранью упадёт игральная кость, решающая вопрос судьбы.

Всё, что сейчас необходимо – понять, что перед ним стоит слабый, растерянный, потерявший веру в себя человечек, которому одиноко, тоскливо и очень плохо. И без разницы – по какой причине у неё испорчено настроение.

Ничто не может заменить живого и тёплого человеческого общения.

Простить можно всё, кроме фактического отсутствия самого человека рядом.

Если Регина умудрилась на пустом месте в его присутствии нагородить из тумана и тени целое здание, можно представить, что при такой альтернативной одарённости способна она создать, оставшись один на один с тягучими липкими мыслями.

Но ведь она захлопнула перед его носом единственную дверцу, открывающую доступ к душе и сердцу.

И что с того, разве от маленькой глупости она перестала быть желанной и необходимой?

Любовь не может начаться или закончиться из-за нескольких фраз, какими бы они не были.

Судить нужно не по словам, а по поступкам. Может быть, прямо сейчас девочка думает о крушении любви, мечтает о примирении, если не придумает что-то вовсе трагическое.

– Вспомни, как ты реагировал, когда родители несправедливо ставили в угол, – подумал он, – что вот сейчас ты умрёшь и посмотришь, как они будут горько плакать.

Представь себе, что твоя девушка – это ты, стоящий в углу. Догадайся, о чём она мечтает, чего ждёт?

Сообразил?

Теперь представь, что родители услышали твои мысли и исполнили в тот момент единственную мечту.

Разве возможен более желанный подарок, чем воплощение тайных желаний?

Пашка подошёл к любимой, нежно обнял, поцеловал в шею.

Понятно же, что девушка неправа лишь до той поры, пока не заплачет.

Разве можно обижаться на беззащитного, ранимого человечка?

Даже если он капризничает, он всё равно остаётся ребёнком.

Регина напряглась, но перестала шмыгать носом и не отстранилась.

– Я тебя так люблю! Стань моей женой. Только о том и мечтаю.

Мальчишка гладил её по волосам, целовал в нос, губы, в мочки ушей, прижимая к себе свободной рукой.

Почувствовав, что поток слёз иссяк, высушил лицо поцелуями.

Регина прятала от Пашки опухшие глаза, всё ещё держа руки скрещенными на груди, уронила головку на его плечо.

– Посмотри на меня, любимая. Я ведь за этим и приходил, спрашивал твоего согласия. Ты всё выдумала. Но я ничего, слышишь, совсем ничего от тебя не слышал, кроме слов любви. Хочешь, я попрошу прощения? Единственная любовь не может встретиться несколько раз. Я тебя люблю, глупенькая. Ради этого стоит жить. Поверь мне.

– А чего ты тогда молчал, не мог сразу сказать!

Её голос всё ещё рыдал.

– Пытался. Только ты не услышала. Знаешь, есть такая притча, что в любом человеке живут два волка: добрый и злой. Они конкурируют между собой, постоянно дерутся за право доминировать. Побеждает всегда тот, которого лучше кормишь. Ты просто не хотела никого и ничего слышать, потому, что тебе было плохо. И неважно, отчего это произошло. В тот момент ты кормила не того волка.

– Не нужно передо мной извиняться. Наверно, я не права. Ты на меня очень сильно обиделся?

– Нисколечко. Конечно, понервничал. Основательно. Да это теперь не важно. Главное, чтобы ты поняла и приняла мою любовь. Ну, готова стать моей любимой женой?

– У тебя что, ещё и другие будут?

– Региночка, девочка, ты опять пытаешься прицепиться к обычному слову, которое можно развернуть, как угодно. Умеешь же ты обвинить на пустом месте. Мы ещё не женаты, а ревность уже пустила корни в твоей голове. Думай о хорошем. Я никогда не завидовал парням, которые хвастались многочисленными амурными победами. Мне нужна только ты.

– Пашенька, не слушай меня. Характер у меня такой, неуживчивый. Хочу про любовь сказать, а выскакивают всякие гадости. Я только о том и мечтала, чтобы ты меня замуж позвал. Вот! Если опять начну чепуху молоть, отшлёпай меня, как следует, чтобы неповадно было.

– Никак не могу.

– Я же сама напрашиваюсь.

– Нельзя, глупышка. Примета такая есть. Если настучишь девицу по заду, замуж она никогда не выйдет, а я жениться на тебе мечтаю.

– Ха! Так я же уже не девица.

– Ну, подруга, об этом только мы с тобой вдвоём знаем. А там, наверху, об этом ничего неизвестно.

– Ты же в приметы не веришь.

– Не верю, но опасаюсь. Ты меня совсем заговорила. Я ведь руки твоей просил, а ответа так и не услышал. Вторая попытка. Региночка, любовь моя, стань моей женой!

– Ну, ты даёшь Пашка. Я же говорила, что это мечта всей моей жизни. И когда свадьба?

– Хоть завтра. Только денег немного накопим. Мы же с тобой нищие студенты.

– Не имеет значения, кто мы. Без белого платья и фаты замуж ни за что не пойду, я хочу выглядеть принцессой.

– Значит, не очень скоро. Ходи пока в невестах, это тоже романтично.

– Так ведь платье можно в прокате взять.

– И то дело. Тогда бери паспорт, пошли заявление подавать.

– Ты неисправимый. Я же ревела. Опухшая вся. Невеста должна быть красивой. Тебе-то что. Наверно, готов и с чучелом обвенчаться. Если бы любил…

– Приметы, приметы. К чёрту условности. Ложись.

– Зачем? Я же тебе сказала, нельзя мне.

– Ложись и трусы снимай. Шлёпать буду.

– А, это… Паша, может не надо? Я больше не буду.

– Будешь-будешь. Убедила, что иначе нельзя. Но сначала свадьба. Гулять, я так понимаю, тоже не пойдёшь, потому, что плакала, так?

– Не только потому. Мутит меня что-то. Ты уж извини.

– Тогда я пойду. Мне тут работу подогнали. По вечерам и ночам. Как в прошлый раз. Ты же помнишь. Стройматериалы разгружать буду. Ответ пока не дал, хотел сначала с тобой поговорить. Теперь точно соглашусь, раз у нас всё срастается. Да, извини, что так нелепо сватовство получилось. Не предполагал, что ты мне сюрприз преподнесёшь раньше, чем я тебе предложение сделаю. Может, так и лучше. Будет о чём детишкам рассказать. Такое нарочно не придумаешь.

Пашка вытащил из кармана коробочку, вытер её рукавом свитера, посмотрел, якобы на просвет, встал на колено и протянул Регине.

– Вот, примерь.

Девочка открыла коробочку, посмотрела внутрь и из её глаз брызнули слёзы. Как в добрых сказках, ручьём.

Это было золотое колечко с ярко-красным рубином.

Конечно, она не знала его стоимость, но понимала интуитивно, что подарок дорогой. Такое не дарят случайно.

– Ладно, Регинка, ты тут поплачь пока, помечтай. Не дай бог, кто работу перехватит, на какие шиши белое платье покупать будем? Как же я тебя люблю, дурёху!

А в голове у него все ещё звучала мелодия песни “Ночное рандеву”, – и утренний восход будет чист и свеж, несбывшийся итог сбывшихся надежд. Но завтра прежний путь я начну с нуля. Ночная магистраль, чёрная петля…

Первая и последняя

Всё сотворил волшебный синий вечер.

Седой туман над лесом ворожил…

И бесновалось сердце человечье

В тугих тисках неведомых пружин…

Юрий Матусов

Безнадёжно влюблённые юные парочки до конца, до самого последнего поцелуя, даже после того, как всё кончилось, уверены, что всегда-всегда несмотря ни на что, как же иначе, будут вместе. Как минимум до последнего вздоха, ни секундой меньше, потому что…

Впрочем, сами спросите, если интересно. Я подобных обоснований, не лишённых иногда логики, наслушался вдоволь.

Да, иногда приходится расставаться, имеется в виду не утрата, нет, конечно же, временная разлука, но не навсегда же.

Но прощаться пришлось. Генка получил повестку в призывную комиссию.

– Может, откосим, – просто так, чтобы приободрить любимого спросила Вероника, – махнём куда-нибудь… в тайгу, например. Вредные советы давать некому, сплетников и завистников нет. Землянку отроем. Кровать… вот такенную, – Вероника во всю ширь раскинула руки, Генка успел чмокнуть её в нос.

– Грибов насушим, ягод. Рыбу научимся удить. Ты будешь ловить сусликов, а я из них шить дизайнерские купальники и всякие модные фенечки. Проживём.

– Школу сперва закончи, отшельница. Суслики в степи водятся. Это так, для сведения. Медведи в купальниках – идея прикольная, но мы служить будем. Я так решил.

– Мы, значит вместе?

– Без сомнения. Но ты здесь, а я там.

– Сбегаешь? Мы так не договаривались.

– Мы и целоваться не планировали, однако теперь ты минуты выдержать не можешь без этого деликатеса. Приказываю верить и ждать! Давай помечтаем.

– Фи, не интересно. Предпочитаю реалити шоу.

– Поддерживаю, – прошептал на ушко Гена, лукаво улыбнулся и, закрыв двери на внутренние замки, отнёс подругу на кровать, прощаться наедине.

– Э-э, так не честно!

– Предлагай свой вариант. Я должен быть уверен, что дождёшься меня, попрыгунья.

– Свадьба.

– Намекаешь, что я тебе надоел, праздника захотела? Тебе семнадцать лет, глупышка. Без согласия родителей нет шансов зарегистрировать брак, к тому же время поджимает. У нас в запасе всего десять дней. Не успеем. Заставят думать. Месяц, а то и два, но сначала нужно справку принести.

– У меня деньги есть. Купим. А какую справку?

– О беременности.

– Ага, вот какую ты для меня службу придумал! Фигушки. Даже не мечтай.

– Слушаюсь и повинуюсь!

Сказать-то сказал, но сразу забыл о чём. Юность беспечна.

Они долго смеялись, увлечённо дрались подушками, целовались, потом застыли в объятиях и почему-то заснули.

Генке снилась обнажённая по пояс Вероника с ножом в руке.

Пробуждение было болезненным.

Невеста, впрочем, они ещё ничего не решили, сладко сопела у него на руке с блаженным выражением на лице.

Конечно, это было не честно, но Генка решил проверить, так ли сногсшибательно выглядит её грудь, как во сне.

Расстегнуть блузку – секундное дело. Вероника сморщила нос, перевернулась на другой бок, лишив его призрачного шанса заглянуть в замочную скважину незаметно.

– Ну и ладно, – подумал неудачливый соблазнитель. Сама прибежит, сама попросит.

Впрочем, он не был уверен, что случится именно так.

Лежать было скучно, будить Веронику не хотелось. Тени на стене и потолке застыли. Звонкая тишина начала раздражать, рука, на которой лежала голова любимой, затекла, заныла.

– Я всё слышала, – вдруг сказала она, – ты пытался меня совратить.

– Нет!

– Да! Не спорь. Я лучше знаю. И сейчас хочешь. Я тоже. Тоже хочу. Но боюсь. Вот! Не уезжай, а, не надо. Я справлюсь со страхом, я, я почти готова… стать твоей. Но ты должен обещать!

– Клянусь, ты первая и последняя, кому я приношу клятву верности! Любовь… любовь нельзя притянуть за уши. Она или есть, или её нет. Ты меня любишь?

– Я-то да, ещё как люблю, но ведь мы сейчас не про любовь говорим, да? Сам знаешь про что! Ни для кого не секрет, ради чего вы, мужчины, готовы влюбляться.

Оба понимали, что время пошло. Он не мог представить себе два года без неё, она не хотела отпускать своё счастье.

Влюблённые хватались как за соломинку за каждую секунду, отведённую для общения, конечность которого неотвратимо приближалась.

Оба нуждались в гарантиях, которые реальной жизнью не предусмотрены. Судьба, несмотря на иллюзию выбора, целиком и полностью случайна. Давать нелепые обещания, клятвы, не имело смысла, кидаться на амбразуру, пускаясь во все тяжкие – страшно.

Никто знает, что с ним будет через неделю, через день, тем более невозможно планировать жизнь на два года вперёд.

– Давай развяжем себе руки, Вероника, расскажем всем-всем: родителям, друзьям, всем, что мы муж и жена. Не важно, что это не так. Сегодня не так, завтра будет так. Когда-нибудь это должно случиться. Разве ты не согласна.

– Я и сегодня согласна! Нет, вру. Не торопи меня, Геночка. Я сама должна решить, когда это случится.

– Как скажешь, родная.

Время до призыва пролетело как один день, даже час. Расставались лишь на ночь, совсем ненадолго. В пять утра Генка свистел под окном. Вероника, даже не позавтракав, едва успев навести красоту, выбегала к любимому.

Тема близости была закрыта. Больше к этому вопросу ни разу не возвращались.

Целовались и обнимались изобретательно, самозабвенно. Если когда-нибудь у вас в душе пел соловей и сияли звёзды, несложно представить, что чувствовали, о чём думали и мечтали влюблённые.

Всё было так, как всегда с тех самых пор как первый мужчина почувствовал гипнотическое обаяние первой женщины, назвав трепетный восторг любовью.

– Гена, давай скрепим наши чувства клятвой. Напишем послания, свернём из них конвертики, удостоверим отпечатками пальцев, смоченных в смеси твоей и моей крови. И отправим в будущее в закрытой бутылке. Например, закопаем под этой берёзой. Думаю, что за два года она не убежит. Это будет нашим секретом.

– Давай. Что писать будем?

– Это священная тайна. Нужно угадать, какими мы будем, сумеем или нет сохранить любовь. И конечно пожелания. Чур, не подглядывать. Я дома напишу. Встречаемся через час. Нет, через два. За шестьдесят минут я не успею придумать всю-всю жизнь. С тебя письмо, бутылка с пробкой и большой целлофановый пакет.

Вечером, за день до проводов в армию, они совершили торжественную закладку на глубину в один метр. Координаты тайника были отмечены в навигаторе, дерево пометили традиционной глупостью – Г + В = ♥+ ♪

От привычного ритуала прощания с гражданской жизнью Генка отказался: накрыл друзьям стол в кафе, обнялся со всеми и ушёл домой, где его ждала Вероника.

Ночь была беспокойной, печальной, подушка намокла от слёз. В ушах нескончаемый звон, в глазах зияющая пустота.

В мятущихся душах хозяйничал стылый ветер, а тела… восхищённые близостью тела изнывали от желания, которому выпало жестокое испытание. Тела задыхались от восторга, чувствуя родственную сопричастность, которой назначен срок заточения в два бесконечных года.

Такой подвиг способны свершить лишь в юности, пока не накоплен печальный опыт утрат и сопутствующей этому состоянию искренней скорби.

– Я дождусь тебя, Геночка, дождусь!

– Ещё бы. Настоящей любви достойна лишь ты, родная. Не провожай меня. Так будет лучше. Долгие проводы… сама знаешь. Два года – пустяк. Семьсот тридцать дней и я снова твой.

Оба считали, что время над ними не властно. Не совсем, но теперь точно. Наверно потому, что не знали, как больно сознавать, что постепенно забываешь всё: не только запах и взгляд – совсем всё.

В голове поселяется опасение, что возможно любовь – обман. Признания и клятвы тоже стареют, улетая в пустоту как воздушные семена перезревшего одуванчика. Оказывается, вспомнить ощущения от близости практически нереально.

А если при встрече ничего подобного пережитому не почувствуешь? Ведь за два года может произойти всё, что угодно. Снежинка на ладони превращается в капельку за считанные секунды, а человек… как быстро меняется человек?

Вероника постоянно думала про Гену, то и дело рассматривала его фотографию. Письма писала едва ли не ежедневно.

Столько всего нужно было сказать.

Почему раньше, когда любимый был рядом, эти мысли прятались куда-то. Впрочем, тогда не было нужды выстраивать миллионы сценариев любви, ведь Гена был рядом. Стоило только руку протянуть.

Наверно он был прав, требуя доказательств. Возможно, беременность помогла бы пережить тоскливое одиночество.

Вероника в деталях и красках представляла себе, как становится женщиной, как внутри появляется свет, как он растёт, растёт, превращается в солнышко.

Фантазии её взглядом со стороны могли вызвать разве что смех. Её представление о близости были наивны до безобразия. Подобные картинки могла бы нарисовать разве что девочка лет семи.

Влюблённой Веронике было не до смеха.

Сначала она перестала получать письма. Это было по-настоящему больно.

Сюжетные линии ночных и дневных грёз наполнились непроницаемой тьмой: вязкой ревностью, безумием неприязни, виртуальными обвинениями в предательстве и лжи.

Иногда девочка вылезала из-под обломков любви на свет, вновь писала сентиментальные письма, но забывала их отправлять.

Экзамен в институт был позорно завален, но подобный вектор судьбы теперь не имел значения. Лишь возрождённая любовь была способна вернуть в её жизнь устойчивую гармонию.

Но Гена молчал. Молчал упорно, загадочно, нетактично.

Обиднее всего было то, что он обещал, клялся. И обманул.

Было желание сегодня же, сейчас, выкопать послание. Что он там накалякал, может быть, уже тогда всё знал?

Родители были в ужасе, но помочь ничем не могли.

– Испытания, проходящие через душу, – говорил папа жене, – нужно встречать с достоинством. Нам ли этого не знать. Пусть учится плавать, где вода по пояс. Хорошо так. Представь, ведь Вероника могла родить от Генки. Хотя… кто знает.

А Генки уже тогда не было. Официально он числился пропавшим без вести, потому родителям долгое время не сообщали.

Похоронка легла на сердце Веронике тяжёлым камнем.

– Клянусь, ты первая и последняя, кому я приношу клятву верности, – сказал тогда Гена.

Первая и последняя. Так и вышло. Для него. Откуда он мог знать?

Бутылку Вероника выкопала. Реликвия стояла нетронутая на её тумбочке почти год. Страшно было прочесть приговор любви. Очень страшно.

В один из дней она вернулась к берёзе, хранящей память о непорочной любви.

– Прости, Геночка, – шептала Вероника, – мы не смогли стать супругами. В этом нет нашей вины. Отпусти меня!

С этими словами девочка развела костёр, дождалась, пока появятся жаркие угли, заполняя время уничтожением знаков Г+В на коре дерева. Символ любви и нотный знак оставила. Пусть хоть берёза почувствует себя счастливой.

Послание в будущее в пламени костра разлетелось в клочья, конвертики без остатка сгорели.

Со слезами на глазах Вероника шёпотом озвучила строфу стихотворения Юлии Друниной, – теперь не умирают от любви – насмешливая трезвая эпоха. Лишь падает гемоглобин в крови, лишь без причины человеку плохо.

Остался лишь один вопрос – сможет ли девочка простить себя, сумеет ли начать новую жизнь?

Лабиринты реальности

 Густеет, оседая, мыслей соль,

 покуда мы свой камень в гору катим…

 Бесплатна в этой жизни только боль…

 За радости – мы позже круто платим.

 И.Губерман

Дни пролетают, незаметно, безликим узором вплетаясь в податливую ткань реальной жизни. События, словно разноцветные нити, выстилают сначала основание, затем все остальное поле, складываясь в подобие рисунка. Но цельной картинки не получается, поскольку нет продуманного эскиза. Только спонтанные мазки, не мастера – начинающего ремесленника, лишённого творческой жилки.

Судьба наша напоминает картины Джексона Поллака – многослойное нагромождение брызг, капель, штрихов, размытостей. Кто знает, что из всего этого получится, но процесс не стоит на месте, он пластичен, да и опыт рано или поздно приводит к иным результатам. Жизнь обязательно чему-то научит, разве что не пожелаешь делать выводы вовсе. Бывает и так, когда по какой-то причине, лишён амбиций и полёта фантазии, или когда всё, что тебе нужно – небо над головой, глоток воды да кусок хлеба.

Стать отшельником, принять обет навсегда воздержаться от желаний – тоже вариант, личный выбор. Только надо понимать, что серые будни тоже ветшают со временем как подгнившая ткань и превращаются в рассыпающуюся грязную ветошь, которая ни на что уже больше не годится, даже на то, чтобы поддерживать бренное тело.

Но это потом, спустя годы, когда ничего уже больше нельзя исправить. Никто не станет заставлять тебя быть кем-то, да и ругать за это некому. Только ты сам себе судья и учитель.

Было время, когда каждый из нас был полон сил и энергии, когда мечты и желания переполняли до краёв, выплескивались вовне, не имея возможности уместиться в безграничном, как казалось, внутреннем пространстве. Отчего так выходит, что рождаешься в мире огромном и ярком, но со временем он выцветает, изнашивается, а объём прекрасного и интересного скукоживается до размера уже не мира, а мирка, в котором и тебе-то самому не всегда хватает места. Да и жить в нём не особенно уютно.

Кто-то или что-то передвигает тебя по плоскости жизни, словно шахматную пешку на игровой доске, рискует тобой, редактирует ради самой игры и непонятных амбиций судьбу, чтобы ценой твоей жизни защитить или спасти некую не обозначенную в реальной жизни фигуру, а тебе остаётся служить и беспрекословно исполнять приказы.

Вот такие мысли одолевали меня последнее время. Наверно это следствие длительного физического переутомления и навалившихся как-то разом семейных проблем.

Конечно я не бессловесная пешка. Могу при случае поднять бунт, однако не делаю этого. От природной лени ли, либо в силу непреодолимых обстоятельств. Может, оттого, что любовь и ответственность делают меня до поры терпеливым, податливым.

Белгород, куда мы с женой бежали от её нескромных романтических увлечений,  встретил нас летним зноем, звёздными ночами со светляками и цикадами, пряным ароматом отцветающих трав, обилием фруктов и неспешным образом жизни. К этому изобилию после северного однообразия мы ещё не привыкли. Такие ночи и такой воздух разжигают  дух романтики, рождают надежды и немыслимые мечты.

Хочется дышать полной грудью, жить на всю катушку, чтобы не пропала ни одна минута этого волшебного летнего времени. Но отдыхать некогда: нужно обустраиваться, налаживать быт, зарабатывать на хлеб насущный, а любовь – она сама не позволит собой пренебречь, пока ты молод, полон сил, и не разочарован окончательно в семейных отношениях.

Мы с супругой стали забывать, что неприглядные эпизоды её измен, из-за которых и была предпринята эта поездка, имели место.

Забыто. Во всяком случае, это серьёзная попытка стереть неприятные инциденты из памяти.

Сказочная южная природа, полное уединение и будоражащая воображение музыкальная тишина здешних ночей пробудили новый взрыв взаимного влечения и возбуждающих эмоций, которые естественным образом вылились в немыслимой силы потребность в телесном контакте.

В этой местности даже обычные прикосновения рождают иные, незнакомые прежде импульсы. Наверно таково волшебство южного климата. Словно только что встретились и неспешно познаём свои родные, но, по сути, незнакомые тела.

Это похоже на встречу нечаянных любовников, которые знают про любовь и чувственные телесные наслаждения всё, но испытывают небывалое возбуждение от прикосновения к новому чувственному объекту.

Неожиданно и вдруг мы вновь увлеклись друг другом. Может немного чрезмерно. Никак не можем насладиться друг другом досыта.

Свернувшаяся последнее время до серой обыденности интимная жизнь обогатилась новыми настроениями и иным опытом, неведомым доселе. Мы упражняемся со дня приезда целые ночи напролёт и никак не можем познать себя сегодняшних.

Наверно примирение после длительного конфликта обладает магической силой.

Жену, с которой прожил непростые пять лет, я вновь воспринимаю как восхитительную чаровницу, роскошную незнакомку с которой только что нечаянно свела судьба, несмотря на то, что мужское эго не способно до конца исчерпать обиду от недавнего предательства.

Прикосновение к бархатистой коже жены, сладковато-пряные запахи её возбуждённого тела, призывно подрагивающие от прикосновений мышцы живота и бёдер, восставшие соски переполненных желанием грудей, тихие стоны и объятия, объятия, объятия – ощущения неожиданные после заключения перемирия.

Немыслимое наслаждение от слияния, когда благодарность за доставленное сладострастие заставляет смотреть на партнёршу как на фею любви, что может быть прекраснее!

Я стал забывать, что не так давно подруга во всей красе показала вздорный характер, обозначила контуры неосознанного стремления выйти за рамки супружеской верности.

Супруга смотрит на меня бездонными глазами, наполненными любовью и обожанием. Неужели нам очередной раз повезло и есть возможность начать новый этап жизни с очередного медового месяца!

Мы снова счастливы вдвоём, до того, что не можем надышаться общением.

Жизнь постепенно обретает новые смыслы, появляется стремление упорядочить поступки, мысли, быт и окружающее пространство. Возникла не вполне отчётливая, но видимая в общих чертах общая цель.

Каждый день после работы Вера встречает меня на автобусной остановке. Мы сплетаемся руками и медленно шагаем в сторону дома извилистым, намеренно протяжённым путём, чтобы по дороге зайти в маленькое кафе, взять по порции чего-нибудь вкусненького и глядеть с обожанием друг на друга.

Нам очень нравится это кафе, где уютно, где всегда вкусно пахнет свеже смолотым кофе и ванильным мороженым. Приглушённый свет, из динамиков льётся лёгкая приятная музыка, прохладно.

Мы сидим, глядя друг на друга через узенький стол, держимся за руки, чувствуя единение, желание снова быть вместе. Домой не хочется. Мы так давно не гуляли вдвоём. Долгое время каждый из нас вынужденно жил обособленной жизнью. Навёрстываем упущенное, если это возможно в принципе.

У нас новый виток отношений, совсем не похожий ни на что в прошлом. Никак не могу наглядеться на свою юную жену. Какая же она красивая.  Неожиданно для себя нахожу новые черты лица, приятные изменения фигуры, характера, которых раньше не было. Или я их просто не замечал.

Прежде, когда выползла наружу неприятная история с любовником, мне казалось, что у неё пронзительно-зелёный, ядовито-прожигающий, презрительно-брезгливый взгляд, которого, если быть до конца честным, я иногда побаивался.

Тогда она способна была пронзить меня одним лишь взором, лишив мгновенно желания и страсти. А когда начинала агрессивно, злобно перечислять мои провинности и недостатки, большинство из которых я не мог принять на свой счёт, вовсе превращался в тряпку, теряя способность сопротивляться.

Слава богу, это всё в прошлом. Вот уже несколько месяцев мы беспредельно счастливы, даря друг другу тепло, душевное и физическое.

Кто знает, из-за чего рождались в нашей жизни непримиримые конфликты. Наверняка они рукотворны. Возможно, нужно было относиться ко всему с большим терпением.

Нужно попытаться понять, разложить на составляющие прожитые дни, найти узлы неприятия. Ведь живём же мы сегодня душа в душу, не предъявляя друг другу претензий. Может действительно всё дело в южном солнце и целительном, одурманивающем, неожиданно вкусном воздухе, да ещё в откровенно лёгкой одежде, не столько скрывающей интимные подробности наших поджарых тел, сколько бесстыдно обнажающей их?

Вновь, как во времена нашего знакомства, я дрожу, прикасаясь к её телу, испытывая невыразимый приток незнакомой энергии и радость причастности к скрытым одеждой фрагментам интимного интерьера моей юной леди, вызывающим вожделение и трепет от осознания безраздельного обладания, открытым и доступным исключительно мне.

О том, что этим телом не так давно забавлялся некто другой, стараюсь не вспоминать.

Я, как скупой рыцарь, берегу эти невероятные ценности, взволнованно охраняя от всего постороннего, одновременно приходя в возбуждение от непрестанного внимания со стороны случайных прохожих, впивающихся в мою женщину выразительно похотливыми взглядами.

Да, это моя женщина и всё, чем она богата, внешне и внутренне, она вольна делиться только со мной. Лишь я один могу войти в пределы потаённого храма, приникнуть к алтарю, насладившись в полной мере девственной чистотой её лона.

Конечно, я вру, кокетничаю с собой. Всё ведь понятно без слов. Измена имела место в нашей семейной жизни, её следы стереть невозможно. Но ведь я её простил.

Не так уж много мне нужно, чтобы ощутить полноту счастья от единения с любимой, если каждой клеточкой тела чувствую симпатию и взаимность, а именно это переполняет переживанием окрыляющей радости.

Как же я люблю эту милую девочку, грациозно шагающую рядом со мной, улыбающуюся весело и радостно от осознания своего очарования, наслаждающуюся лёгкостью и безбрежностью бытия, одаривающего нас годами нескончаемого лета.

Неужели так легко быть счастливым!

Ведь для этого, в сущности, ничего и не нужно – только испытывать радость близкого родства и причастность к этому самому безбрежному счастью, которое не имеет пределов, как горизонт, у которого ни конца, ни начала, только течение и продолжение.

Как же здорово, что это происходит с нами, что мы допущены к таинству обожания и любви, захлестнувшей чувственной волной, накрывшей с головой, поглотившей сердца без остатка. Неужели такое бывает со всеми?

Наверно нет. Иначе, откуда столько неудачных судеб и разбитых сердец. Может, и на нашу долю ещё выпадут лавины испытаний, только про это даже думать не хочется. Пусть уж нас минует чаша сия. Нужно только постараться не упустить своё счастье, помочь ему, может просто не мешать.

Наверно фортуна всегда благоволит парам, окрылённым любовью, когда любые испытания – лишь мелкая рябь на поверхности полноводной реки, несущей всему живому прохладу и свежесть. Хочется верить, что со временем мы сумеем построить лодку, в которой можно комфортно и безопасно проплыть через всю жизнь.

Почему бы и нет!

Все вокруг говорят, что мы замечательная пара. Несколько неприглядных эпизодов в семейных отношениях лишь укрепили, как мне кажется, наш союз.

Как же лучезарно светятся её изумрудные глазки, радуясь, кажется, всему, что нас окружает. От этого взгляда рождается желание, хочется обнять и расцеловать весь огромный мир – свидетель долгожданного триумфа.

Мы – не просто она и я, мы пара – две половинки, отыскавшие друг друга в безбрежном людском океане, потом потерявшиеся, и вот опять вместе.

В выходные дни мы идём на целый день загорать. Озеро совсем недалеко от нашего ветхого флигеля. По дороге заходим на рынок, покупаем овощи, фрукты, горячие лепёшки и лимонад. Столько, чтобы хватило до самого вечера. Северная кожа соскучилась по живительным лучам. Вода бодрит, солнышко и жара расслабляют.

Положительных эмоций добавляют чтение книг, присутствие совсем рядом, только протяни руку, любимого, родного человечка. Что ещё можно желать от жизни? Наверно уже прижились, пора привозить от родителей дочку.

Мысли переключаются на маленькую Оленьку. Вспоминаются картинки из раннего детства, когда мы с мамой ходили в лес, собирать землянику. Крупная  ягода растёт на полянках, где прогретый знойный воздух пахнет летом и счастливым детством. Именно так я воспринимаю запах вызревших трав, ягод и хвойного леса, объединённых лесной поляной.

Хочется, чтобы и дочь полюбила этот запах, чтобы у неё были такие же замечательные родители, и такое же счастливое детство, какие были у меня.

Обязательно нужно привезти её пока лето, пляж, обилие фруктов. Ребёнок должен успеть увидеть и попробовать как можно больше хорошего и интересного, пока маленький, восприимчивый и отзывчивый на доброту да любовь. Тогда он с лёгкостью, обласканный вниманием и заботой родителей  перешагнёт черту беззаботного детства, как посчастливилось мне.

Сегодня рядом с нами отдыхает шумная кампания. Сидят немного поодаль, веселятся. Чересчур азартно. Время от времени провозглашают тосты, слишком громко смеются непонятно над чем. Хочется поменять место, но Вера пожимает плечами и говорит, что ей это нисколько не мешает. Я отворачиваюсь к парням спиной, пытаюсь читать, но никак не могу сосредоточиться. Меня эта кампания явно раздражает.

Некоторое время лежу с закрытыми глазами, незаметно засыпаю. Очнуться пришлось от удара по лицу волейбольным мячом. Не очень приятно, однако пляж есть пляж – ничего страшного.

Потихоньку прихожу в себя, усмиряя боль и обиду от нечаянного попадания. Вроде никто не обратил внимания на это недоразумение.

Веры рядом нет.

Верчу головой, нахожу её играющей в волейбол с теми самыми молодыми людьми.

Что с того! На то и лето, чтобы отдыхать да немного развлечься.

Время приближается к закату. Становится прохладно. Надо собираться домой, но жена настолько увлечена игрой, что не хочется её беспокоить.

Пусть забавляется. Приготовить ужин ещё успеем, это недолго.

Вера освободилась уже в сумерках, попрощалась с каждым игроком за руку и подошла ко мне. Кажется, она чрезмерно возбуждена, никак не может остыть от воодушевления подвижной игрой. Замечательный день, великолепный отдых. Осталось только поговорить о дочери.

– Нужно ехать за Олей, мы уже обжились, я соскучился.

– Конечно, нужно. Пусть твои родители привезут её. Заодно нас проведают.

– А почему не ты? Это ведь твоя дочь, наша.

– Кто с работы тебя встретит? Я ведь не могу оставить любимого мужа одного.

– Ладно, до завтра подумаем, а пока зайдём на переговорный пункт, закажем разговор с родителями назавтра.

В воскресенье мы снова пришли на пляж, там уже веселилась та же разудалая кампания. Пытаюсь найти место подальше от них, но Вера заупрямилась, мотивируя желанием поиграть в волейбол. Вполне нормальное желание. Я соглашаюсь, испытывая, впрочем, не очень положительные эмоции.

Время, как обычно бывает на пляже, бежит незаметно. Жена веселится, играя в волейбол, я читаю, окунаясь, время от времени в прохладу озера, поглядывая на её грациозные движения.

У неё прекрасная пластика, в этом нет ничего удивительного – совсем ещё девчонка.

С какой лёгкость она делает подачи, словно играет в волейбол с детства, а ведь она впервые в жизни взяла в руки мяч.

Вечером идём на переговоры. Родители соглашаются приехать через неделю. Как всегда, после ужина ночь любви, сегодня даже эмоциональнее обычного.

Я вижу цветные сны. Возбуждённый мозг транслирует их сериями, с продолжением, мало отличающимися одна от другой. Во всех вариантах я предельно счастлив. Впрочем, не менее, чем в реальной жизни.

Пока все складывается замечательно. Я представлял себе ассимиляцию в незнакомую среду более сложной. Наверно в молодости всё просто. Это так здорово.

В снах мы отдыхаем с дочкой на море. На ней яркое жёлтое платье.

Вечером с работы меня никто не встретил.

Я потоптался на остановке, заглянул за неё – никого. Пошёл нашим излюбленным маршрутом, заскочил в кафе, отправился домой. Там Веры тоже не оказалось.

Разобранная кровать, холодный чайник. Пытаясь по запаху угадать, как давно её нет. Ничего не получается. Начал проверять вещи, чтобы понять, в чём она ушла. Оказалось – в купальнике и сарафане, что одевала на пляж.

Деньги на месте, сколько и было утром. Голова пухнет от мыслей – бессвязных, похожих на кошку, которая убегает от разъяренной собаки. Пытаешься ухватиться за кончик проскользнувшего в сознании довода, а он уже где-то далеко и моментально расплывается.

Надо что-то делать, но что? Идти в милицию? Может её похитили, или сбила машина по дороге до остановки. Какие же глупости иногда приходят в растерянный мозг. Да просто стоит в очереди в магазине, или сидит в парикмахерской. Мало ли что может отвлечь молодую женщину от совсем необязательной встречи мужа с работы. Наверняка, зря волнуюсь.

Иду самой короткой дорогой до автобуса, по дороге расспрашивая стариков и старушек, не видели ли они случайно мою супругу, но тщетно. В милиции сказали, что я паникёр, – может, она в кино пошла, или к друзьям к примеру.

Захожу к своим старикам, бабушка и дедушка живут недалеко, потому мы и приехали в этот город. Там её тоже не оказалось.

Остаются больница и скорая помощь, однако и туда Вера не поступала. Друзьями мы ещё не обзавелись. Бегу снова домой, чтобы удостовериться, что мы не ищем друг друга. Нет, не ищем.

Внезапно в голове вспыхивает мысль, точнее она на меня обрушивается. Неожиданно, как сердечный приступ, с похожими последствиями. Парень, волосатый атлет, который красовался на пляже. Она несколько раз прощалась с ним за руку, махала ему, когда уходили.

– Да нет, это же бред! У нас последнее время такие близкие, такие тёплые отношения. Вера каждую ночь шепчет мне на ухо, как сильно любит, как я ей дорог. У нас дочка, наконец. Мы только начали совсем новую, очередной раз с полного ноля после серии неприятных событий жизнь.

Нет! Этого просто не может быть. Я всё это выдумал, потому, что волнуюсь за жену. Вера не может так поступить со мной… с нами.

Наверняка у неё есть веские причины, только она по какой-то причине не может о них сообщить. Почему сразу в голову залезают мысли, рисующие сцены предательства?

Наверно от неизвестности, а ещё потому, что в прошлом я испытал немало потрясений по подобному поводу.

Воспалённый разум потоком поставляет впечатлённому воображению болезненные мысли. Тревожные предчувствия соединяются в причудливые композиции, одна безобразнее другой, которые переплетаются в произвольном порядке, рождая реальное ощущение беды, безысходности, которые не требуют подтверждения, обоснований, потому, что переживания настоящие.

Эти болезненные эмоции усиливают ощущение настороженности, представляя невосполнимую потерю свершившимся фактом, который, проносясь вихрем по оголённым нервам, усиливается многократно, превращаясь в лавину сильнейших негативных эмоций.

Мысли, конечно, надуманные, а душевные терзания вполне настоящие. Они вызывают боль, подавляющую желание жить. Описать муки ревности нереально. Злые, болезненные, яростные, требующие немедленного отмщения, эти страдания высверливают мозг, причиняя невыносимую боль. Чем сильнее хочется перестать о них думать, тем глубже те вгрызается в каждую клеточку кровоточащих эмоций, заставляя сердце холодеть и сбиваться с привычного размеренного ритма.

Всю ночь я просидел на крыльце с сигаретой в зубах, поначалу вскакивая от каждого шороха, позднее не реагируя вообще ни на что.

В голове заезженной пластинкой вертится одна и та же фраза из популярной песни “так уж бывает, так уж выходит – кто-то теряет, а кто-то находит… “.

Навязчивая фраза вначале разрывала мозг, потом поселила надежду, а в итоге превратилась в бессмысленную констатацию некого ужасного факта.

Когда я отправился на работу сомнений не осталось. До меня, наконец, дошло, зачем она так настойчиво последнее время рассказывала о своих якобы совсем невинных интимных приключениях – догадалась, что в принципе не рискует ничем. Наверно за эту цену хотела взаимной откровенности, которой не случилось по причине моей полной несостоятельности на ниве сексуального просвещения и наличия соответствующего эротического опыта.

Если бы у меня действительно до неё или при ней были романтические приключения, наверно я бы непременно о них поведал.

Никогда не поймёшь, чего хочет женщина, потому самое правильное – никогда не рассказывать о личной жизни ничего, что можно в дальнейшем использовать как оружие.

Не знаю, почему эта мысль посетила меня, но она явно связана с тем, что происходит сегодня. Для Веры мимолётная сексуальная связь не является греховной. Просто физиология, обыкновенное, ничем не хуже прочих  развлечение. Жена никогда не стеснялась нескромных желаний и пикантных приключений. Сегодня, очевидно, началась очередная серия увлекательного триллера.

Наверняка она всё заранее продумала все ходы и знает, как остроумнее преподнести жареный факт, однако увлеклась не в меру, заигралась.

На этом необходимо поставить точку. Если моё предположение подтвердится, в чём я почти уверен, подаю на развод.

Не хочу и не могу жить на пороховой бочке, которая рано или поздно всё равно рванёт.

Весь день мучаюсь от обреченности: потерянный, мутный. Кажется, будто меня подняли утром с постели, но забыли разбудить.

Никак не получается осмыслить происходящее – не ишак ли я!

Интересно, о чём думает Вера, с лёгкостью необыкновенной совершая очередной роковой поступок? Может для неё это лишь захватывающее приключение, расширяющее и обогащающее бесценным опытом, или наивная детская шалость, ни к чему не обязывающая?

Неужели непонятно, что любое предательство обязательно заканчивается катастрофой! Это уже не похоже на безобидные поцелуи, которые можно объяснить помутнением в мозгах и наркотическим влиянием алкоголя, как она преподнесла мне волнительный сценарий предыдущей влюблённости.

Налицо вероломное предательство, причём не только в отношении меня.

Этот немотивированный поступок разом меняет жизнь многих людей, в том числе нашей дочери. Ради чего! Сомнительное удовольствие мимолётной связи, не имеющей будущего – не в счёт. Оно иллюзорно. А разрыв налаженных отношений, напротив, очень даже реальная перспектива.

Бесцельно брожу по соседним улицам, оттягивая как можно дольше момент выяснения отношений, когда придётся принимать окончательное решение. От этого мгновения невозможно убежать. Можно лишь спрятаться на время, отложить, отодвинуть. Обогнуть острые углы не получится. Точка невозврата осталась в прошлом – в нашем, казавшемся таким прекрасным и безоблачным счастливом прошлом, пронизанным доверием и любовью.

И где вся эта благодать, в другой, теперь уже не совсем нашей, жизни?

Вот так запросто человек принимает судьбоносные решения, лишь мимолётом подумав о последствиях, возможно даже совсем обходится без мук совести. К чему напрягаться, когда можно дрейфовать на волне эйфории, влюбляясь на время, получая минуты или часы эмоционального подъёма, может и без него, в итоге имея в пассиве только возможность сравнивать размер и форму гениталий, да нюансы техники их использования.

Неужели это того стоит!

В итоге одни минусы – утраченное доверие, разорванные в клочья отношения, закрученная мертвым узлом судьба, которая неизвестно куда в итоге вывезет. Остается только петь, точнее, подвывать, – “жизнь невозможно повернуть назад и время ни на миг не остановишь…”

Пять лет супружества – срок немаленький, хотя, даже до среднестатистической семилетки не дотянули. И ведь ладно, если бы тайком, ведь она нисколько не стесняясь, ночевать не пришла. Вот, значит какая она, настоящая любовь – и в горе и в радости!

Жизнь должна радовать, на то она и называется бытие, которое так лихо определяет наше сознание. Вот только в сознании ли жена?

Я понял одно: руками размахивать и слюнями брызгать не стану. Попробуем обсудить, конкретно, в мелочах и деталях. Может я чего не так понял. А что, возможно так бывает. Жизнь прожить – не поле перейти.

Всю ночь гуляю, наслаждаясь, как могу, природой, ночной прохладой, звёздным, как взлётная полоса в ночи, небом, по которому можно изучать карту созвездий. Тишина, нарушаемая лишь звоном цикад, да полётом бражников вокруг уличных светильников. Остывший, напоённый ароматами ночных фиалок сладковатый воздух.

Когда ещё душа будет пребывать в такой эйфории? Если бы Вера пришла домой, досматривали бы седьмой сон. Разве безо всякой на то причины разглядишь всю эту прелесть, которая в обыденной жизни сокрыта пределами скудной и однообразной обстановки человеческого жилища? Тем паче, что снимаем мы с жёнушкой флигелёк мизерного размера без удобств. Кроме отопления – всё до изысканности просто: туалет во дворе, вода в колонке, размер хором три на три.

Нет, я не жалуюсь. С милой, как известно, рай в шалаше. Осень и зиму рай продержался. Теперь жара, пляж на городском озере, волейбол, загорелые торсы молодых и сильных, то ли спортсменов, то ли хулиганов.

Возбудили, видно, даму мою не на шутку – захотелось ей это мышечное великолепие в руках подержать, на вкус отведать. А что, с одним и тем же персонажем одинаковый интимный спектакль пять лет кряду – тоже перебор.

Должно же в жизни хоть какое-то разнообразие быть. Всё рано или поздно приедается, любовь в том числе. Сами знаете, чем пахнет застоялая вода. На вкус – так вообще полное дерьмо. Другое дело родниковые струи. Впрочем, можно и из ключевого источника отравы напиться. Никогда не знаешь предела несовершенствам. Да и бывают ли они, идеальные отношения и чистые источники?

Недавно рассказ читал, как мужчина восемьдесят лет искал идеальную пару, да так и остался одиноким, неприкаянным. И ведь нашёл, обнаружил на просторах Вселенной под занавес жизни ту самую – единственную, которая ему подходила, да вот беда – эта замечательная женщина тоже искала для себя идеального мужчину. Оказалось – он не подходит. Вот как бывает. А ведь я особенно не копался, не выбирал – встретил и влюбился сразу. О чём ещё может мечтать неопытный идеалист, желающий влюбиться один раз на всю жизнь?

Вся жизнь в пять годков уложилась. Это я сейчас так думаю, уже утром. Сначала испугался, навыдумывал всякого: начиная от несчастного случая по нарастающей амплитуде, вплоть до изнасилования и убийства.

Прошёл по кругу – знакомые, сотрудники, скорая, больница, милиция. Даже  вытрезвитель посетил. Результат отрицательный. Экстремальные предположения не могли подтвердиться, не было предпосылок. И тогда, внезапно, в мозг постучали.

В памяти всплывали детали. Так всегда: стоит рассудку за что-либо зацепиться, начинает выстраиваться чёткая логическая картинка. Не сразу, сначала контуры, которые заполняют незначительные эпизоды, один за другим, дорисовывая различимые детали, когда рисунок событий становится доступен осмыслению.

Догадки обретают живую форму и начинают будоражить воображение, которое дорисовывает недостающее и все вместе заставляет сердце не просто биться, а ухать, время от времени забывая сокращаться в нужном ритме и проскакивая пару тактов, вызывая при этом в грудине невыносимые приступы болезненых ощущений.

С этого момента ты уже не волен сопротивляться эмоциям, они захватили сущность и не отпускают ни на миг. Тело сковывают спазмы отчаяния, в висках стучит, рождая невыносимые импульсы безысходности, переходящие в депрессивные метания, суть которых рвать и метать, разрушить наваждение, избавиться от него любым способом.

Да хоть даже суицид… зачем она нужна, такая неприкаянная жизнь, жизнь без любви, которую, не спросив, забрал кто-то более расторопный и беспринципный.

Почему не взять, если плохо лежит, а хозяин потерял осторожность!

Именно так поступают охотники на весеннем глухарином току. Я ведь про этот промысел знаю не из книжек, сам так скрадывал загулявшую, хмельную от избытка любовных гормонов молодую, распушившую перья красавицу-птицу.

Смешно и грустно, что в голову лезут такие ассоциации. Значит, меня тоже на токовище подловили. Я даже догадываюсь, даже знаю – кто именно. Наверняка тот парень из загулявшей компании на пляже.

Слишком усердно они прощались, глядя глаза в глаза, словно обещали друг другу чего-то.

Какой же я олух! Казалось бы, не было никаких предпосылок. Всё складывалось так замечательно. Неужели и Веру одолели гормоны предполагаемого любовного восторга!

Но зачем, ведь у нас семья?

Из глаз без спроса потекли слёзы крупными каплями, застилая взор, кружа голову. Я слизываю их с губ, которые так явственно чувствуют вкус поцелуя жены, всхлипываю и бреду в полном бреду.

А если я ошибаюсь, разве не бывает необъяснимых до поры ситуаций, которые в итоге разрешаются счастливым концом?

Ведь есть надежда, что я просто накручиваю трагическую составляющую, а если она ошибочна? Ведь это моя Вера, это моя жена.

В этот момент я и заметил уникальность пейзажного фона, всю эту земную красоту, так поразившую воображение. Не может в таком замечательном мире быть несообразностей. Даже предположение об измене оборачивается пошлостью. Нет, этого быть не мо-жет, никак. Это же моя Верочка!

Через сутки жена неожиданно, но вполне предсказуемо, оказалась дома. Сидит на стуле со спокойным умиротворённым лицом, сосредоточенно читает книжку про любовь.

Не представляю, как в таком состоянии вообще можно что-то делать, тем более читать. Взгляд останавливается на незнакомой детали, которую уловил, но не осмыслил.

Вера явно другая.

Ну конечно, у неё короткая стрижка.

Волосы всегда струились по плечам, или были заплетены в тяжёлую косу. Теперь она больше похожа на мальчишку. Ей так совсем не идёт.

Не додумав мысль до конца, понимаю, что это финиш, что это последняя точка в наших отношениях.

По неизвестной причине, обрезанные волосы ударили много больнее, чем даже факт измены. На глаза навернулись непрошеные слёзы, с языка слетел наивный вопрос, – тебе с ним было хорошо?

Вера нервничала, но молчала.

– Не терпелось сравнить, что во мне не так! Ты понимаешь, что это конец нашего брака? Я подаю на развод.

Вера развернулась ко мне, ухмыльнулась, плечами изобразив недоумение. Изумительно, какой искренний, честный взгляд. Можно предположить, что сейчас она предъявит мне список претензий, обвинив в вероломстве и предвзятости.

Ну да, разве можно про женщину с таким дивным взглядом подумать непристойно, бред! Зачем, почему она со мной так!

– Тебе настолько безразлично мое отношение к тебе, мои переживания… зачем же ты пришла домой! Отправляйся к любимому. Тебе лучше вернуться к нему. Отныне мы чужие. Пусть любовник осыпает тебя благами, хотя, я совсем забыл, что подростки имеют потребность в сексе, но игнорируют ответственность.

– Он не подросток.

– Значит всё-таки он! Не сомневался. Так вот, вам нужно подумать, как дальше будете жить, а меня увольте. Рассчитана, без выходного пособия. Ты дама трудоспособного возраста, обладаешь завидной фертильностью, неуёмным желанием.

– Фер… чего!

– Плодовитостью и завидным сексуальным здоровьем.

– Мы просто гуляли.

– Целые сутки… как романтично. Помню, как мы отрывались всю ночь до самого утра, когда закончили школу. Гуляли. Понимаю. Чем могут заниматься созревшие, очумевшие от желания близости мужчина и женщина? Конечно, это было невинное романтическое свидание. Я тоже щипал траву на том цветущем лугу, последнее время каждую ночь рассматривал виртуальные картинки. Я ему немножко завидую. Ладно, прощаться не будем. Сегодня переночую у бабушки. Завтра вернусь. Тебя здесь не будет, договорились… прощай!

– Мне некуда уходить, ты же знаешь.

– Разве это теперь моя проблема? Мне показалось, ты уже выросла, коль скоро начала заводить любовников.

– Он не любовник.

– Хм… понимаю. Постель – не повод для знакомства. Советую ехать к маме, билет куплю.

– Я не могу к маме. Она меня из дома выгонит. Ты же её характер знаешь.

– Раньше надо было думать, Верунчик. Впрочем, могу уйти я, оплачивать жилье будешь сама. Выбирай, пока я ещё чего-то соображаю, пока могу принимать адекватные решения. У меня сейчас мозги взорвутся.

Я постоял минуту или около того, развернулся и вышел. Долго бродил за калиткой, не мог нести эту страшную весть старикам, не мог. Пусть думают, что у меня всё нормально. Теперь уже это ничего не меняет.

Походил, побродил… и вернулся. Улегся на раскладушку, пытаюсь заснуть. Не тут-то было. Сердце ухает, голова раскалывается, конечности без моего участия исполняют ритуальный танец. Так и провалялся до утра с тяжёлыми мыслями. Искрутился как уж на сковородке, а утром  на работу.

***

Но вот сошла волна крутая,

Заголубел небесный свод,

И ты признался, что не та я,

И я призналась: ты – не тот. 

Татьяна Кушнарёва

С утра меня распределили разнорабочим на стройку. Завод возводил для своих работников многоквартирный высотный дом, всех по очереди отправляли работать подсобниками. Подошла моя очередь.

На стройке определили на фулерный насос, закачивать жидкие растворы на этажи. Задание предельно простое – самосвал вываливает густой раствор, пригодный для бетонных работ, мне нужно совковой лопатой накидывать его на сетку, которая вибрирует, а сверху на бетон льется струйка воды. Эта жидкая масса подается насосом на любой этаж по гибким трубам. Работа чисто физическая, но на цементном заводе я так накачал мышцы, что подобная нагрузка – просто игра, не более того.

Отработав положенную неделю, напросился на вторую, затем на третью, чтобы мышечной болью заглушить душевную.

Время от времени мне дают помощников, но с заданием никто не справляется.

Однажды прислали помощницу, девчонку лет девятнадцати.

Смех, да и только. Девица пустую лопату поднять не в состоянии, а её на насос.

Оказалась лаборанткой. Светлые пушистые волосики, белоснежная кожа (большая редкость для южанки), симметричное миловидное личико, кукольные ручки, огромные, тёмно серого оттенка глаза, о каких говорят оленьи, ладненький носик, полненькие чувственные губки и одета не для работы на стройке, скорее для танцев обжиманцев.

Смотрю на нее – Мальвина. Просто живое воплощение кукольной девочки. Ну как такая фифа может работать руками!

Целую неделю грузил я бетон за себя, за неё, а она меня конфетками подкармливала, историями развлекала.

Решил как-то проводить, на что Ксения, так её зовут, согласилась не раздумывая. Девчонка эмоциональная, нежная, трогательная. Дай, думаю, поухаживаю.

Я в разводе, хоть и не оформленном пока, но измена жены дала формальное право совершить прыжок налево. Свободная жизнь даёт такое преимущество, если сексуальную неразборчивость считать благом.

Уговаривать не пришлось – Ксения тут же пригласила меня в гости, познакомила с родителями, даже предложила остаться ночевать.

Вот так номер! Я в шоке. Оказывается, девочка уже побывала замужем, у неё дочка двух лет.

Родители накормили и ушли к себе в комнату, а Мальвина, Ксения, дала понять, что не возражает, если мы слегка развлечёмся.

Ломаться, врать не буду, я не стал.

Через несколько минут мы оказались в постели.

У меня до жены никого никогда не было, но со смущением я умудрился поладить, тем более, что ощущения от длительного воздержания, были, мягко говоря, неприятные.

Процесс совращения меня прошёл удивительно успешно. Чуть не утонул в океане желания и страсти.

Девочка, хоть была миниатюрна и юна, обладала невиданным сексуальным темпераментом. Видно давно девочка живёт без мужского пригляда.

Раз за разом доводила Ксюха и себя, и меня, до неистового блаженства. Настоящая энтузиастка спортивного секса.

Никогда прежде не было у меня такой звериной потенции. Просто половым гигантом себя почувствовал.

Ксения вела себя в постели легко и естественно, делилась со мной уверенностью, выплескивая бурлящие через край эмоции через экзотические для меня ласки.

Возбуждение, несмотря на многократные повторения разнообразных утех, не спадало, даже усиливалось. Мне с ней действительно было хорошо.

Как здорово, думал я, что на свете есть такие доступные женщины, и сам испугался неожиданной мысли. Получается, что отвечаю на подлость жены её же оружием.

Вера изменила, это конечно ужасно, а Ксения открыта для свободных отношений. Практически та же, пусть просто схожая ситуация, которая меня радует и вдохновляет, но откуда, скажите, чувство вины?

Я сам себе противоречу. Ситуация настолько запутанная, что сходу не разобраться. Конечно, Ксения свободна, это факт, но на контакт она пошла чересчур легко, практически без уговоров и любовной интриги.

Пусть, это её личное дело. Девушка знает, что секс приносит не только удовольствие, но и физическое облегчение. Она вольна поступать, как вздумается. Это личное дело, осознанный выбор. Может она воспринимает меня как допинг, как лекарство, как скорую помощь.

Не мне обсуждать или осуждать, тем более, что удовольствие девочка подарила настоящее, неподдельное, за что я очень ей благодарен.

Смущение всё же испытываю немалое. Измена, хоть и ответная, иначе моё приключение не назовёшь. Так сказать, жирная финальная точка, которую можно с полным основанием изобразить как могильный крест наших безоблачных с Верой семейных отношений.

Не думаю, что хочу связать с Ксенией свою жизнь. Скорее, принял её доступность как противоядие, позволяющее менее болезненно перенести крушение семейной идиллии.

Была ли наша с Верой жизнь настолько безоблачной? Сигналы тревоги звучали, давно, причём неоднократно, просто не хотелось воспринимать их основательно, всерьёз.

Утром мы с Ксенией позавтракали и отправились на работу. Она после развратной ночи порхала как бабочка, а моя разбуженная новизной эмоций потенция никак не желала успокаиваться. Изводила и только. Власть над телом безоговорочно переместилась в нижний отдел мозга.

Весь день с вожделением смотрел я на соблазнительные прелести новой подружки, представляя опять и опять её молодое упругое тело в тесных объятиях, то и дело мысленно проникал в соблазнительно влажную глубину.

Никогда ещё не чувствовал я такого магнетизма, такой космической гравитации, такого планетарного притяжения, неодолимого желания и настолько греховного влечения.

Мысли сосредоточились в нескольких аппетитных точках на её сексапильном теле, не оставляющем сил для конкуренции с окружающим миром. Это было невыносимо, мучительно, но увлекательно и сладко.

Как же я её хочу!

Вечером я зашёл домой за паспортом. Решение подать заявление на развод оформилось окончательно.

Начались нудные расспросы – что, почему, зачем! Когда Ксения узнала, что я женат и живу с супругой во флигеле, сразу в лице переменилась, закричала, что обманул её, что между нами всё кончено.

Интересно – что всё! Мы ещё и не начинали.

Странная девчонка.

На следующий день она на стройку не пришла.

Дома меня ждала “умирающая” от избытка негативных чувств Вера.

Не знаю, как она это сделала, только температура у неё реально под сорок.

Не бросать же жену, пусть и бывшую, в таком неприглядном состоянии.

Пришлось бежать в аптеку за лекарствами и шприцами.

Накупил антибиотиков, какими лечил жену на севере от воспаления лёгких.

Уколы Вера принимала стоически, лекарства пила без принуждения. Просто идеальный пациент. Но меня этой покорностью она не разжалобила.

Обиды и негодования, несмотря на то, что я ей все-таки как бы отомстил, хватило бы ещё на три таких Веры.

Лечу, а сам только о разводе и думаю, да ещё о Ксении. Всё-таки классная она, хочется, ох как хочется продолжения!

Такого волшебного взлёта эмоций, такого пьянящего ликования, я никогда не испытывал.

Разведусь, думаю, и подкачу к проказнице ещё разок. Я ведь теперь знаю, где она живет, чем дышит.

В качестве причины разлада обозначил в заявлении супружескую неверность, чтобы быстрее развели. Судья приняла заявление без вопросов, назначила день заседания, спросила о разделе собственности и праве на ребёнка, но узнав, что мы не имеем имущества и дочь делить не собираемся, больше вопросов не задавала.

Отдал повестку Вере. У неё глаза вылезли из орбит, слёзы хлынули горным потоком, а рыдания наверно слышали через три улицы.

Мне такое давление выдержать было не под силу. Я ушёл.

Вернулся ночью, когда она уже спала. Похоже болезнь настоящая. Потрогал – горит огнём. Разбудил, сделал укол. Сказала спасибо.

Утром проснулся от запаха манной каши, приготовленной специально для меня. Нет, дорогая, не купишь на кашу! Я без пяти минут разведён. Теперь моя очередь верховодить.

А жена уже не против того, чтобы отдаться на милость победителя. Бросилась в ноги, ухватилась, как клещ, давай голосить, что жизни себя лишит, если я её немедленно не прощу.

– Ну не верю я больше в твою благонадёжность, Вера, не верю и всё тут. Хватит уже надо мной измываться. Я честно принёс себя на алтарь семейного счастья, и чего добился! Того, что ты об меня ноги вытерла!

Я теперь тоже бывалый, вон какая девчонка мне глазки строила. Да мне, холостому неженатому, любая теперь улыбнётся, а жениться больше не стану ни за что на свете. С Веркой, предательницей, точно разведусь.

Для приобретения опыта хотя бы, чтобы узнать, чем свободные мужчины живут, чем себя тешат, как себя чувствуют. Не я эту игру затеял, пусть на себя пеняет.

Мне для себя и дочки много не надо. До весны доживём – обязательно свожу её на море. Куплю дочурке жёлтое платье, какое во сне видел. А тебе Верунчик хрен по всей морде, лживая твоя натура! Будешь знать, как обманом жить… не прощу, ни за что не прощу!

Конечно, ей я и половины того не сказал, весь монолог внутри себя обкатал и успокоился, а Вере только кукиш показал.

– Развод! Однозначно! Можешь не уговаривать. Всё, решено. Точка!

Время идёт, Вера болеет, я её лечу, питаюсь в столовой, сплю на раскладушке. Пока суд да дело, пришла телеграмма от родителей “встречайте”.

Договорились их в наши семейные проблемы не посвящать, иначе увезут ребёнка обратно, а я без дочки больше жить не желаю.

Обговорили условия, составили, если так можно выразиться, устный договор. Она ухаживает за ребёнком, пока я на работе, я её за это кормлю и одеваю.

Развод не отменяется.

В плане любви каждый из нас полностью свободен. Без претензий и исключительных обстоятельств, кроме форс-мажора, коим может быть только стихийное бедствие или чья-то смерть. Короче, разбегаемся на полном серьёзе.

Приехали родители. Пока Вера болеет, поселились у бабушки с дедушкой, отдыхают, ходят на пляж с ребёнком.

Жена на поправку пошла, да так скоренько, будто и не болела вовсе. Пробыли родители неделю, засобирались. Отец плачет, прощаясь с внучкой. Так привык, что не описать. Для него расстаться с внучкой действительно катастрофа.

Что поделаешь – жизнь целиком и полностью состоит из потерь.

Уехали, а у нас опять, в который уже раз, неожиданно наладилась семейная жизнь.

Теперь уже основательно, до самой последней дощечки сожгли мосты, которые позволили бы вернуться обратно, в омут предательства.

Мы оба по пунктам выполняли условия договора, без отступлений. Дочь ни о чем не должна догадываться.

Вера вдруг стала хорошей, милой девочкой, образцовой хозяйкой. Стирает, готовит, гладит, прибирается.

Питаемся вместе. Потихоньку привыкаю к её кулинарии. Вроде ничего, есть можно. Прежде-то всегда я готовил.

Всё замечательно, только женщину хочется, аж зубы сводит. Помириться-то мы помирились, но об интимной части общественного договора речи не было.

Чтобы излечиться от физиологического давления, предпринял я попытку встретиться с Ксюхой. Договорились в субботу в парке с детьми прогуляться.

Девочки у нас одного возраста. Думаю, им будет интересно вместе. Покатаем на аттракционах, пирожных, мороженных поедим, обсудим возможность возобновления отношений.

У меня из ума никак та единственная волшебная ночь не идёт, хочется повторения.

После той ночи Ксения на всякий случай проверилась у венеролога, убедилась, что моё здоровье в полном порядке, и согласилась на периодические, но не частые, праздники плоти. Но жить со мной категорически отказывается, опасается возвращения к прежней, не очень приятной для неё модели моей семейной жизни.

Вариант эпизодических встреч устроил обоих.

Этой же ночью я у неё и остался. Отвёл Оленьку матери и поспешил на романтическое рандеву. Праздник удался на славу.

Осень, даже можно сказать зима, обрушилась на город внезапно, в конце лета. Такого явления прежде в этих краях никто не видел. Вечером была температура плюс двадцать, а проснулись от небывалой стужи – на улице плотным слоем лежал снег глубиной сантиметров двадцать, не меньше.

Всё, что было не убрано в садах и на огородах, вымерзло за одну ночь. Тополя в городе стояли без веток, одни стволы. Пришлось доставать из баулов зимнюю одежду – на улице был настоящий мороз.

Город долго убирали от веток и поваленных деревьев. Почти все опаздывали на работу. Срочно запустили отопление.

У нас во флигеле тепло, жить можно.

Приближался день суда. На заседание явились с дочкой.

Судья задала несколько вопросов, на которые были даны утвердительные ответы. Оленьку оставили мне по обоюдному согласию сторон. Подозреваю, что это была многоходовка, но меня сегодня такая ситуация устроила.

После суда, культурные всё же люди, пригласил бывшую жену в ресторан – отметить освобождение.

Посидели пару часиков, выпили граммов по двести пятьдесят водки и пошли домой. Оле  поставили детскую кроватку, я на раскладушке. Заснули быстро. Так же быстро я проснулся, но было поздно.

Коварная разведёнка сидела на мне сверху.

Отказываться от близости поздно, коль скоро вторжение уже произошло, а управление процессом взял на себя ненасытный и жадный сексуальный центр в моей глупой башке, которая требовала завершения начатого.

Излился я без особого удовольствия. В браке секс был наслаждением, теперь стал просто физиологической потребностью.

Внутренний тормоз блокировал что-то жизненно важное. Без эмоциональной подпитки, без любви и страсти секс удовольствия не доставляет.

Честно говоря, я чувствовал себя изнасилованным, о чём и сказал бывшей жене.

– Извини, хотела, как лучше. Думала, простишь. Дура, дура, дурра я! Убей меня, если не хочешь со мной жить.

– Не собираюсь никого убивать, верить тебе тоже не могу. Договор о мирном сосуществовании остаётся в силе, пока будешь хорошей матерью нашему ребёнку.

Сам думаю, – играли-то по-настоящему, без страховки. Она не предохранялась. Катастрофа! Может на то и расчёт был?

Мне теперь всегда кажется, что Вера что-то коварное замышляет.

Время от времени я встречался с Ксенией. Нечасто.

У нас с ней установились замечательные, практически дружеские отношения. Вариант с ненавязчивым общением по предварительной договорённости устраивал обоих.

О том, что мы с Верой разведены, никто, кроме Ксюхи, не знал. Окружающие считали нас образцовой семьей.

После работы я заходил за своими девочками в детский сад, куда Вера устроилась няней, откуда шли по старому удлинённому маршруту, заходя сначала в коммерческий магазин, чтобы купить Оле двести граммов докторской колбасы, потом в кафе, где по привычке заказывали что-нибудь волшебное.

В Белгороде полно коммерческих магазинов, чего на севере нет вовсе. В государственной торговле пусто, даже пшено и гречку покупали на рынке, не говоря уже о мясе, а в кооперации докторская, которая в обычном магазине стоит два рубля тридцать копеек за килограмм, продавали за восемь рублей.

Ребёнок её просто обожал. Приходилось брать.

На Оле мы не экономили.

Дома теперь всё делала Вера, я только помогал, изредка готовил мясо, плов. Отношения у нас ровные, без истерик и криков. Оказывается, Вера умеет жить экономно, даже уступать по ряду вопросов для неё не проблема. С выпивкой и мужчинами полный порядок – научилась обходиться без излишеств.

С Ксенией мы расстались сразу после Нового Года. У неё неожиданно наметилась свадьба. Теперь у меня, к сожалению, не было иммунитета от женских чар бывшей жены.

Видимо, Вера это почувствовала, потому, что мелкими шажками шла в массированное наступление.

То прижмётся ко мне, якобы случайно, то на плечо обопрётся. Смотрит влажным влюблённым взором, сверкая изумрудом горящих глаз, и вопрошает безмолвно – можно, а!

Чует моё сердце, что такую осаду долго не выдержу. Мало того, что организм требует физического контакта, так и злость к ней растаяла, как утренний туман. Устал я от утомительных семейных баталий. Хочется уже пожить по человечески.

Может и правда, оступилась девчонка? Не век же её казнить за малую глупость.

Не знаю, как она прочла мои мысли, только в один прекрасный день, не сговариваясь, оказались мы в одной постели.

И начался ещё один, очередной, чёрт возьми, третий уже по счёту медовый месяц.

Наша размолвка закончилась так же внезапно, как и началась, только теперь мы не женаты и между нами нет никаких официальных обязательств. Можем любить друг друга, можем не любить.

При случае, если подвернётся оказия, можно наладить связь с временным супругом. Теперь мы свободны, тормозов нет: всё можно.

Такие отношения, однако, по какой-то причине анархии не породили, напротив, дисциплинировали, что очень и очень странно.

За неделю до Нового года, столь же неожиданно, как началась, закончилась зима, и тоже за одну ночь. Совсем, как наша семейная размолвка.

Утром, добирались до работы по заборам. Весь снег растаял, словно его и не было вовсе. Вместо него улицы и дорожки заполнены гигантскими лужами.

Похоже, природа, а может и вся Планета, сошли с ума.

Где это видано, что на Новый Год зазеленели озимые, а на чёрной смородине разбухли и лопаются почки!

Мы это безобразие наблюдаем собственными глазами, трогаем руками ожившие кусты и качаем головами. В середине зимы лето продлилось почти месяц.

Поверишь тут в сказки. Хотя, какие сказки, если то же самое происходит в моей жизни вот уже который год подряд.

Наши отношения замерзают, оттаивают – то расцветая, то вне сезона сбрасывая листья. Как в живой природе. Правда и мы живые, но язык не поворачивается назвать происходящее естественным ходом событий, семейной жизнью.

Мы любовно распахиваем странную, непонятную интимную ниву, засеваем её, ждём нового урожая, одновременно выравнивая поверхность посевов бульдозером. Так можно прождать всходов всю жизнь, а плодов и вовсе не дождаться.

Гляжу на бывшую супругу и невдомёк – что в ней не так, почему прежде готов был в доску разбиться, чтобы заслужить её благосклонности, а теперь практически равнодушен? Обыкновенная вроде девчонка: низкорослая, неказистая, нескладная, даже немного блёклая. А вот, поди-ка – приворожила, сколько лет казалась совершенством.

Невдомёк мне сегодняшнему, когда и как надеваем мы на нос розовые очки, отчего страдаем и терпим непонятно чего? Для чего, вроде понятно, власть женского начала над мужчиной огромна. Есть у каждой представительницы прекрасного племени целый набор соблазнительных приманок, при виде которых, усиленном пикантными запахами, у любого мужика испаряется способность соображать.

И всё же странно, что эта власть не беспредельна. Вчера была, а сегодня куда-то пропала.

Прежде мимолётное прикосновение к Вере высекало у меня внутри подобие искры. Да что там искра – каждая клеточка гудела от напряжения, пускалась в пляс, стоило только подумать о ней, не то, что увидеть или прикоснуться. Голову сносило от родного запаха, самого желанного, куда там модному заграничному парфюму, созданному специально, чтобы пленять мужиков. Дух её родной чуял едва ли не за версту.

Помню, поднесу к носу её платок и задохнусь от вожделения, словно саму Веру в объятия заключил. Мысли бесконечно только о ней и вертелись в голове, не давая работать и думать. Стоило только увидеть что-то, напоминающее цвет её глаз, по телу пробегала волна вибраций, кожа заливалась жаром, становилось душно и сердце сначала замедлялось, так, что вот-вот остановится, а потом внезапно начинало молотить вразнобой.

Я с собой даже таблетки сердечные одно время таскал, боялся – не выдержу, чуть что – под язык. Стихи писал по несколько штук в день. Дрянь, конечно, стишата, но эмоциональные.

Это сейчас я подобное мнение имею, а тогда они меня до того разогревали, что ночами не спал. Когда обнялись первый раз – думал, сойду с ума. Всё готов был бросить к её ногам. Правда, кидать было особенно нечего.

Жил я в ту пору довольно скудно, но в ладу с собой. А как Веру полюбил – словно с цепи сорвался, до денег жаден стал, чтобы любимую ублажить.

Никак в толк не возьму, что за штука такая эта самая любовь, как она умудряется здорового человека с нормальными мыслями и трезвым взглядом, полным дурнем сделать в считанные минуты, и куда та любовь после девается, если от неё моментально не остается даже следа?

Вот сейчас живу с Верой, сплю с ней, вроде и интим есть, а ничего особенного, чтобы вожделение родилось, не чувствую.

Сплю с ней не из любви, скорее по привычке, словно общественную нагрузку на добровольных началах выполняю. Те же действия, та же пещера с жемчугами да бриллиантами, даже запах прежний, а не зажигает нисколечко.

Вот Ксения бы, наверно, зажгла, хотя там тоже любви не было, но эмоции искрили самые настоящие. Так она ни разу мне не соврала, а Верке даже в мелочах верить не могу.

Что бы ни сделала – тут же вычисляю, в чем её шкурный интерес, на какую наживку подсечь задумала?

Получается, боюсь я её больше, чем близости хочу. Сказать, что она мне совсем безразлична, не могу, просто потускнела в моих глазах каждая её прелесть, как бы дешевле на порядок стала, а теперь, когда чужую ягодку сорвал да попробовал, мне и другие вкусы отведать захотелось.

Когда держала Верка меня за пуповину, по сторонам оглядываться желания не было, со своей бы зазнобы все пробы успеть снять, а после живым остаться, с ума не сойти от избытка чувств.

Мне тогда в пору было любовь тоннами и километрами измерять, сколько я за то время перепахал, а всё одно, пока не обманула – не насытился.

Зато теперь с масленой рожей хожу, словно обожрался, только это напускное. Аппетит вовсе не утратил, может даже наоборот – ещё больше близости хочу, да только теперь чёрствый хлебушек меня не устраивает, теперь булочку мяконькую желаю. Сдобную ватрушечку со сладенькой начинкой, с пылу с жару. Чтобы корочка румяная и слюнки текли.

Не знаю, что Верка со мной сотворила, только думаю, теперь её черёд от любви неразделённой страдать, мучиться, а я со стороны посмотрю – справится ли.

У меня теперь другие интересы имеются. Дочка прелестница, самый интересный возраст у ребёнка. Она у меня птица-говорун, сказки сочинять не успеваю. Каждый день открываю новые таланты, всякие навыки. С ней не заскучаешь.

Замечательная альтернатива любви, особенно когда та засохла на корню.

С Олей как гулять пойдёшь – считай, день пропал, точнее день-то наоборот обрёл, но он уже закончился.

У меня теперь и друзья появились. Зять хозяйки, немного старше меня. Саша зовут. Каждый день ко мне с шахматами приходит, ковшик вина домашнего с собой несёт, по пятницам мы с ним в парную ходим. В бане устоявшийся коллектив увлечённых любителей, причём без различия регалий и званий.

Утром встаю на работу – на подоконнике для дочки два наливных яблочка лежат – жёлтое и красное, с зелёными боками. Когда однажды Сашка в командировку уехал, дочка несколько дней плакала, что птичка её яблоко унесла. Пришлось самому пораньше вставать, класть покупные плоды.

**

А я ни о чём не жалею,

И нового счастья не жду:

Живу, как могу, как умею -

По листьям опавшим бреду…

Владимир Глебович Сапков

С момента работы в детском саду у Веры появились подруги.

С семьей одной из них, Кати Лисичкиной (кстати, она реально на лисичку смахивает рыжими волосами, удлинённым лицом, слегка заострённым носом) сошлись основательно, в гости друг к другу ходили в выходные дни.

Никому не было известно, что мы в разводе, потому на людях вели себя как настоящие супруги.

Сегодня собрались к Лисичкиным в гости. Купили в коммерческом магазине мяса, на рынке рис, лук, морковь, взяли с собой чугунный казан для приготовления плова, самогонки у моих стариков выпросили.

Пришли, а Виктора, мужа Кати, срочно на работу вызвали. Он – сменный электрик цеха, напарник заболел, смена – сутки.

Решили гулять без него. Не зря же продукты покупали.

Детям навалили кучу игрушек, телевизор включили, соорудили им столик с едой. Девочки из одной садовой группы, знакомить не надо, так сами себя заняли, что лучше не подходить, не мешать.

Проводили Виктора на службу и начали готовить.

Пока еда кипела да шкворчала, накатили по рюмашке, потом ещё по одной. Когда плов был готов, мы уже малость поднабрались.

Под хорошую закуску добавили.

Стрелки часов торопятся, но нам хорошо, даже замечательно.

Решили детей уложить спать и самим немного расслабиться.

Уснули все моментально, проспали часа два, может три, пока дети не запищали. Обновили стол, и снова уселись.

Девчата песняка врезали, потом пластинки поставили.

Там самогон закончился, а душа уже развернулась, требует продолжения банкета.

Сбегал я за добавкой. Выпили, потанцевали. Вера неожиданно опьянела, потерялась.

Посидели ещё немного, прикинули, что унести её домой я не в силах – далековато.

Решили у Кати заночевать.

Детей уложили, покурили по последнему разу и по кроватям.

Мне раскладное кресло досталось.

Улёгся, а заснуть не получается.

Ворочался, ворочался и додумался к хозяйке под бочок прилечь. За спрос ведь не бьют.

Ну и подкатил.

Моё дело маленькое – спросить, а там, как карта ляжет. У меня перед женой, тем более бывшей, обязательств нет.

Катерина, словно ждала, сразу подвинулась, подняла край одеяла, прильнула ко мне, даже нырнуть в разинутую пасть постели успел.

Дотронулась девчонка до моей груди, задрожала. Ну, думаю, парень, не сам ты к ней пришёл – она позвала. Я лишь сигнал уловил как транзисторный приемник.

Ладно, не бежать же теперь из горячих объятий.

Вдохнул её ядреный дух всей грудью. Голова закружилась, настолько сильный секрет женского желания поймал.

Кинулись мы друг на друга как голодные кошки на сочный кусок мяса, разъярились, увлеклись. Терзаем друг друга, да так сладко.

Подобный напор, активность женщины в момент близости, мне в диковинку. Катюха двигается неистово, словно в гипнотическом трансе – без боязни быть уличённой. Видно жаден её муженёк на нежность да ласки.

У Катерины полностью выключился механизм сигнала об опасности: один раз чуть не прозевал опасный момент, едва успев из неё выскочить, но девчонка даже ухом не повела, лишь вцепилась в меня крепче, требуя всё большей и большей глубины.

Подруга уже не стонет – визжит в голос, извивается всем телом, поднимая и опуская меня, как нечто невесомое. Постель мокрая насквозь. Не удивлюсь, если потеряли за ночь веса больше, чем на погрузке цемента.

Каждый следующий раз, а было их бесчисленное множество, мне казалось, что выжала она меня как лимон, но Катя легко и просто делала интимную реанимацию способом, о кортором я даже не догадывался, после которого энергия страсти прибывала как вода во время прилива.

Улеглись мы в постель около восьми вечера, а за окном уже забрезжил рассвет.

Посмотрели друг другу в глаза с благодарностью после очередной победы над здравым смыслом и с сытым выражением лиц, отвалились удовлетворённо, и улеглись каждый в свою постель.

Спустя пару минут я спросил, – а поцеловать можно?

Ответом был гомерический хохот.

Мы никак не могли прекратить смеяться. Уже и горло заболело, подступила икота, а смех не прекращался.

– Теперь целуй.

– Кать, а с тобой муж совсем не спит?

– Систематически, но как с тобой у него не получается. Я от тебя просто тащусь.

– Мне показалось, это ты меня имела, а не я тебя, но я не прочь повторить такую ночь при возможности. Представляешь, а Верка от меня налево бегает. Кстати, я ужасно проголодался. Пойдём, поедим чего-нибудь.

– Я тоже жрать хочу. И пить тоже. Давай сначала бельё поменяем.

Сидим на кухне голышом, Катя поленилась даже бюстик надеть. Вне постели она совсем не эротична – худое тельце, малюсенькие, словно фиги, сисечки, кожа в морщинах да конопушках. Обыкновенный подросток, хотя по возрасту моя ровесница.

Мы жадно ели плов прямо из казана, запихивая ложку за ложкой, потом решили выпить по стопочке “за знакомство”, что снова привело к безудержному хохоту.

Наевшись до отвала, поцеловались, обнялись последний раз, и улеглись спать.

Ненадолго.

Ребятишки разбудили в половине седьмого – строго по детсадовскому графику, хотя сегодня выходной – воскресенье.

Проснулся я на удивление легко. Бодрый, трезвый и в хорошем настроении.

Вера всё ещё спала.

Мы с Катей покормили детей, прибрали следы ночного веселья, вымыли посуду и разбудили её.

Вера с трудом разлепила веки, – опохмелиться есть, что-то у меня голова не на месте?

Зимняя оттепель осталась позади, уступив место настоящей, по сезону. Днём тает, ночью замерзает. Снег сходит быстро, оголяя приличные участки земли, почти сразу начинающие зеленеть. Отцвели первые подснежники, распустила мохнатые почки верба. Мы незаметно подзабыли, что находимся в разводе, вновь ведём обычную семейную, как у всех, жизнь. Научились жить скромно, радуемся маленьким подаркам, которые дарим обоюдно с удовольствием время от времени.

Полки государственных магазинов совсем пустые. Все товары перекочевали в коммерческие лавки. Даже за туалетным мылом, которое теперь не продают, а “выбрасывают”, стоят километровые очереди.

Сегодня “нарвался” на ситцевые платья. Отстоял две очереди, купил Верке четыре штуки разной расцветки.

Она от благодарности расплакалась.

Не подозревал, что бывшая может быть такой чувствительной.

Не поверите, я опять начал влюбляться в свою Веру. Даже не понимаю, что на меня нашло, почему последнее время видел её невзрачной и выцветшей. Да она настоящая красавица. Не фотомодель, конечно, но из общей толпы заметно выделяется.

Мы теперь часто ходим в кино. На рынок и по магазинам тоже вместе. Для Оленьки приобрели лёгкую и удобную коляску-трость, с которой удобно ходить и ездить куда угодно.

В голову вдруг закралась мысль – может, не зря мы развелись, чувства освежили?

Говорят зимняя оттепель – ошибка природы. Человек со своими тараканами и заморочками в голове и вовсе – сплошной конфуз. Сами себе кислород перекрываем.

Реальная жизнь круче приключенческого фильма будет. Сколько и чего мы способны натворить – ни одному романисту близко не придумать. Я, конечно, пока молчу, но себе на подкорку сценарий дальнейшей жизни записываю. Хорошая может получиться семья, если не выползать за рамки приличий. Неужели это так сложно?

Оля подрастала. Так хотелось свозить её на море – мечта всей жизни. Даже не знаю, почему так на этом заморочен. Наверно детские впечатления. Я-то уже три раза на море был. Два раза в пионерском лагере, там мы почти не купались, только наблюдали, как другие плавают, и один раз в Феодосии с родителями. Тогда папка в санатории отдыхал, а мы всей семьёй в частном секторе. Тут уж мы накупались вволю.

Замечательное было время. У меня вообще детство удивительное было – поездки по стране, дальние и ближние походы, игры всякие. Есть, чего вспомнить. Хочется, чтобы и у дочки не хуже было. Чтобы папа и мама, свои, настоящие.

Разве я так многого хочу?

Метод планирования будущего у нас на Руси один – разложить карты. Можно ещё на ромашке погадать: любит – не любит.

Нагадал, что семья – самая главная ценность. Нечего в свободные отношения играть. Намекнул Верке, что жениться нам пора.

У неё глазки заблестели, руки дрожат, ресничками хлопает. Кто бы подумать мог – даже разревелась. Речь экспромтом толкнула. Я на эмоциях не въехал в суть, понял только “и буду век тебе верна”.

Другого не ожидал. На словах-то мы горы свернём, и любить будем до гробовой доски. Только оглянешься, а ту доску давно стащили. Сарказм, наверно, в таких серьёзных вопросах неуместен, но душонка-то вибрирует.

Мамка моя всегда говорила в таких случаях “зарекалась свинья дерьмо не есть. Свинья бежит, дерьмо лежит, а душа дрожит…”.

Не срослось у нас.

Не могла Верка мимо дерьма проскочить, если появлялась возможность скрасить унылые будни новым романтическим приключением. Отказаться сложно, если имеется соответствующий опыт грехопадения.

Безнаказанность, отсутствие ответственности, развращают. Это я теперь и по себе знаю. Гражданский брак – занятие опасное, вредное. Остаётся уповать на совесть, которую не особенно сложно уговорить, если искушение достаточно сильное, а ум изворотливый. По всему получается вариант игры в напёрстки.

Со временем я сожжённым мостам счёт потерял. Новая, с иголочки, семейная жизнь раз за разом брала очередной старт, но до финиша мы так и не добрались.

К счастью, достатку и размеренной жизни привыкаешь, перестаёшь со временем ценить. Поиски новизны для Веры стали основной целью, поиском смыслов. Это было похоже на пищу без соли – ты голоден, но не способен в полной мере насладиться вкусом. Пресное быстро приедается.

Каждый раз после очередной размолвки мы чувствовали непостижимое желание жить, словно принимали чудодейственные пилюли. Направляя на что-либо или на кого-то жизненную энергию, используя для этого всё без остатка личное время, мы погружаемся с головой в энергетику этого предмета, становимся его частью, привыкаем к нему, до степени смешения, и уже не можем без него обходиться.

Так возникает привязанность, которая легко становится зависимостью. Мне кажется, я зависим от своей жены. Если бы это было не так, что ещё может меня побуждать раз за разом закрывать глаза на её измены, рисовать в воображении, как целую каждый миллиметр желанного тела, приносить в благодарность за интимные встречи цветы?

Каждый раз, когда Вера совершала очередной немыслимо гадкий поступок, я себя уверял, что это было в последний раз, что терпеть нет больше сил. Уходил из дома, громко хлопая дверью, разводился, мечтал жестоко отомстить… и опять возвращался как побитая собака, а в довершении ещё и благодарил за подаренное мне счастье прощения.

Разве это не колдовство!

В голове не укладывается, как это всё может происходить на самом деле, но доказательства не нужны, потому, что это происходит именно со мной. Интересно, как бы сложилась моя жизнь, свяжи я её с любой другой женщиной? Ведь это наверно уже был бы совсем не я, а кто-то похожий, но совсем другой.

Растворяющаяся как предрассветный туман иллюзия надежды никак не хочет покидать воображение. Я цепляюсь за неё, словно утопающий за хрупкую бесполезную соломинку, ускользающую в мутных потоках обыденности, то с головой проваливаюсь в уныние, то выныриваю на поверхность новой мечты.

Разве такую жизнь можно назвать счастливой?

Точку в отношениях Вера поставила сама. Однажды ушла в очередной загул, и не вернулась.

Полнолуние чувств

Мне не страшно – страхи позади,

Я дрожу скорее от волнения.

Сердце так колотится в груди,

Словно я иду на преступление.

Вера Сергеевна Бутко

В сорок три года, когда за плечами остаётся большая часть жизни, а из сосуда оставшихся дней  выпито и расплёскано всуе больше половины, чувства не то чтобы оскудевают – выцветают, как сухие листья в гербарии, не защищенные от пагубного действия солнечного света.

Зато они становятся прозрачными и чистыми, поскольку нет более нужды отвлекаться на нескончаемую организацию безудержных хороводов чувственного соблазна.

Мечты и мысли уже и не о любви вовсе. Человека бы подходящего отыскать, чтобы не одному век куковать: того, кто поймёт и поддержит, кто не станет высасывать по капельке животворные соки, чтобы доминировать и самоутверждаться.

У Вениамина Михайловича Сапрыкина, отца-одиночки, жена неожиданно взбрыкнула, почувствовав неодолимое желание вдохнуть полной грудью свежий воздух интимной свободы. Хлопнула в сердцах дверью и испарилась, оставив его с двумя детишками и накопившейся грудой семейных проблем.

В этом возрасте совсем не редкость, когда супруги разбегаются, поняв вдруг, что отрезвляющее влияние возраста и прозаическая инерция быта расставляют на пути судьбы флажки и преграды, ограничивающие энтузиазм и вдохновение.

Ничего из того, что поддерживало в плавучем состоянии перекормленное невыполнимыми желаниями задавленное прогрессирующей эмоциональной ленью эго не достигнуто, а взаимопонимания, семейной и романтической гравитации как не бывало: нет ни желания, ни сил стимулировать мотивацию реанимировать чувства.

От интимного вдохновения, питающего азартом эксплуатацию духовных ценностей семейного очага, остались лишь нарастающее с каждым днём раздражение и искажённая накопленным негативным опытом непонятной природы ненависть.

Проблемы и разногласия в семье поселяются на постоянной основе с момента создания (все мы разные), с годами прорастают в живую ткань отношений мощными корнями и кровеносными сосудами. Интенсивное питание противоречиями обеспечивает усиленный рост негативного опыта и его буйное ветвление.

Раньше, когда семейным балом правила большая любовь и взаимопонимание, тоже порой ссорились: дулись из-за обыденных мелочей до позднего вечера, но позднее, когда детишки улягутся и уснут, все проблемы решали миром в постели.

Супруги страстно извинялись друг перед дружкой в привычной за много лет миссионерской позе, исправляя оплошности дневного общения церемониальными ласками да нежным воркованием.

Страсть и желание любить заглушали, затушёвывали любую бытовую хворь, отравляющую воздух семейного благополучия, стоило только избытку крови с инъекцией адреналина наполнить позитивом впечатлительный мозг.

Какие могут быть проблемы, когда выпадаешь в осадок от факта близости, когда соприкосновение души и тела даёт возможность, пусть и кратковременно, путешествовать в иных измерениях?

Гормоны посылают в каждую клеточку команду любить, невзирая на конфликты, сопротивляться которым, человек не волен: природа и это предусмотрела.

Супруги сплетались в едином желании забыть все на свете обиды, совершая древний ритуал вхождения в царство небесное через плоть, даря друг другу небывалую радость.

Этого до поры было достаточно, чтобы испытывать ощущение единства.

Со временем, когда интимные запчасти притёрлись, поизносились, а души очерствели от многократного однообразного применения, процесс регенерации чувств пошёл со скрипом.

Сила трения зависит от величины давления тел друг на друга, а оно многократно возрастает по причине роста величины, разнообразия и качества взаимных претензий.

Вениамин готов был идти на уступки. Люба всё ещё вдохновляла его на романтические подвиги, стимулировала способность соглашаться и договариваться, но жена умудрилась к тому сроку до краёв заполнить сосуд обид, по причине чего закрыла на пудовый замок даже мизерную возможность извиняться, изливая душу и прочие компоненты нерастраченных чувств привычным способом.

Мало того, супруга научилась исполнять магический обряд очищения негативной кармы на стороне, что весьма пришлось ей по вкусу, обеспечив бесперебойное снабжение обновлёнными гормонами, иллюзией разнообразия и химерой состояния счастья.

Любовь Степановна внешне преобразилась, помолодела, ожила.

Отдаваясь без оглядки бурлящему течению свежей страсти, путём практической реализации неуёмных фантазий пришла она к логическому выводу, что теряет привлекательность и прочие интимные качества исключительно по причине несоответствия темпераментов, а точнее – ошибочного выбора партнёра для интимных танцев.

Слишком уж Венька немощный и дряхлый стал для неё. Новый-то дружок лет на десять моложе: молотит, как паровой молот, высекая из её трепещущей сердцевины искру за искрой, зажигая нешуточный костёр чувственных соблазнов.

С новыми дружками и мириться не нужно, только губы подставляй… те и другие. Всё сами сделают. Лежи себе, хлебай удовольствие полной ложкой. Видно настоящими любовниками сразу рождаются. Не то, что этот… старый козёл.

Посмотреть на себя в зеркало Любочке недосуг. Отчего-то тот странный факт, что самой через год сорок исполнится, что воодушевляются её спелой сексуальностью лишь дерзкие юнцы и хронические холостяки, нисколько не смущали.

Короче, на очередном витке сладкого похотливого искушения упорхнула супруга с довольно юным любовником, оставив на прощание расписку, что от детишек отказывается в пользу мужа, что родительских претензий и прав на материнство, предъявлять не намерена.

Погоревал Вениамин Михайлович и впрягся за папу и маму одновременно в утомительную семейную лямку.

От привычки каждый вечер активно “извиняться” пришлось избавляться, что оказалось той ещё проблемой.

К комфортным условиям: стабильности, безопасности и удобствам, привыкаешь моментально. Как жить, если этот процесс за столько лет не только в плоть и кровь впитался – основополагающим, фундаментальным стал?

Молотилка интимных желаний, подогреваемая впечатлительным воображением, на холостом ходу жить не приспособлена. Секрет бесперебойной работы любого механизма, в том числе и биологического, в непрестанном движении.

Именно так, не иначе.

А он, вражина, тот самый вечный двигатель, благодаря которому жизнь на Земле не прекращается, хоть как его уговаривай, встаёт по твёрдо установленному графику, жить не даёт: молотит, не позволяя ни о чём прочем мыслить.

Только работой на износ и непрестанной заботой о детях Вениамин и спасался.

Только там, в активной социальной среде, соблазнов оказалось гораздо больше, чем в тихом семейном омуте.

Чего только не предлагали положительно ориентированному мужчине разбитные феи без комплексов, только не обстоятельные отношения.

Покувыркаться разок, разогреть необузданной страстью исходящее половой истомой тело – пожалуйста, а чтобы по-человечески, чтобы счастливую семью создать, мамой детям стать – охотниц не находилось.

Несерьёзные отношения не устаивали Вениамина: обстоятельный он мужик, осторожный и добросовестный.

Венька искал подругу близкую по духу, но возможности выбора у отца-одиночки ограничены: работа, бытовые заботы, воспитательные процессы.

Надежды на счастливый брак не терял, но периодически впадал в уныние, поскольку природа не просто настаивала – требовала немедленно восполнить запас интимной энергии методом глубокого бурения.

Как-то раз, при не очень благовидных обстоятельствах познакомился Венька с довольно симпатичной женщиной. На самом деле, наладить отношения он пытался с её лучшей подружкой, но вышло иначе. Как говорится – “человек предполагает, а бог располагает”.

По неизвестной Вениамину причине дамы разыграли ночь с ним, на большее они не рассчитывали, жребием.

Кинули монетку. Выиграла право на ночь Люба Сотникова.

Настроение у женщины было игривое. Они не воспринимали Веньку всерьёз, хотя обе были одинокие, неприкаянные (кому нужен довесок в виде двух малолетних крикунов), но воспользоваться его живой сексуальной силой были не прочь.

Вениамин в курсе хитроумного розыгрыша не был, узнал о том много позже.

Так или иначе, обстоятельства, заставляющие мужчину и женщину искать половинку, уложили парочку в постель.

Веньке ужас как “извиниться” хотелось. Люба тоже страдала от затянувшейся неудовлетворённости, но больше ради хохмы старалась: очень её в своё время прежние мужья допекли.

Трижды побывала Люба замужем. Все как на подбор спутники жизни были оснащены  бесперебойными интимными паровыми молотами и выдающейся маскулинной внешностью, с фактами чего носились по долинам и по взгорьям как с автоматами Калашникова: каждой встречной предлагали сваю забить: дёшево, качественно, с гарантией… но под личную ответственность претенденток.

Охотниц даром получить пикантную услугу, за которую соперницам приходилось платить круглосуточной заботой и бесконечным спискам супружеских обязанностей, было достаточно много, отчего рано или поздно случался конфуз, купировать который можно было исключительно методом развода.

Освободившись от семейного ярма, Люба некоторое время пребывала в приподнятом,  эйфорично-радостном состоянии, которое длилось, увы, недолго.

Женская природа в корне отличается от мужской анатомии и психологии, но взаимная их физиология волшебным образом создана единой, как полюсы магнита.

Венька был приглашён к неравнодушной сотруднице, доказавшей продолжительным знакомством добрый нрав и массу положительных качеств, на рюмку чая. Женщина была слегка старше, однако выглядела моложаво, была мила и ухожена.

Одевалась, правда, слегка странно, но, то дело вкуса.

Впрочем, он не мечтал сразу оказаться в недвусмысленной позе. Для первого свидания достаточно глотка вина, задушевного разговора, целомудренного поцелуя, одобрения, взаимной заинтересованности.

Женщин оказалось две.

Венька прятал взор, разглядывая трещины на стене, колыхание островка паутины за газовой трубой, не смея назойливо предъявлять нескромный интерес, который вместо того, чтобы устыдиться и спрятаться, разгорался всё сильнее.

Он уже жалел, что явился на бал, где его не ждали.

Сложно было определить, в каком качестве он появился в этом доме сегодня. Если Софья Леонидовна хотела интимного контакта – зачем пригласила подругу?

Пить вино Вениамин не решился: обстоятельства складывались не в его пользу, значит, ночевать точно придётся дома.

Так и вышло. Подруга хозяйки начала зевать, принялась названивать в службу такси.

– Вениамин, голубчик, али ты не сокол, – съязвила хозяйка, – отвези подружку. Любочка после суточной смены, устала.

Отказывать сходу не было причины.

Пусть так.

Что и как происходило дальше, можно было вспомнить лишь фрагментарно.

Пассажирка “случайно” попадала “не туда” руками, притворяясь предельно пьяной, что было странно (выпито было всего ничего: в початой бутылке оставалась почти половина), лезла целоваться.

Венька отбивался недолго (мозг отключился, не давая права диктовать сознанию условия интимного взаимодействия буквально через несколько минут агрессивно-провокационных действий).

Времени на поцелуи ушло достаточно, чтобы вскружить голову до состояния кипения.

Романтический танец продолжили на Любиной жилплощади.

Вениамин чётко помнил, как медленно, с поцелуями раздевались, как дрожащими руками придавливал желанное тело к себе за упругий зад, как с наслаждением оглаживал крепкую спину, с каким азартом приник губами к тугой груди.

Нежная шея, трепетно волнующие подключичные ямочки, мягкий живот с бархатистой кожей, пахнущей концентрированным желанием: руки и губы путешествовали по неизведанным просторам в попытке отыскать контрольные точки, в которых сосредоточена чувствительность и прячется страсть.

Венька вёл себя как умалишённый, словно впервые и вдруг увидел эти потайные уголки, как целомудренный юнец, познающий доселе запретную девичью тайну.

Слишком долго мужчина был лишён полюса наслаждений, слишком долго.

Когда почти весь путь был пройден, когда сокровенные пределы раскрылись как пещера Алладина, стоило только вдохнуть запах нутряного бальзама, голова его закружилась в медленном танце, лишая сознания.

Раздвигая словно в горячечном бреду аппетитные бёдра, крадучись, нежно и страстно вклинивался Венька во влажную тесноту.

Нырнул, затаился, замер.

Окунувшсь с головой в головокружительную бездну порока, “извинялся” целомудренно и страстно.

Он и забыл, что обладает столь яростной мужской силой, нерастраченным доселе умением извлекать из женского естества темпераментный отклик, дающий право задерживаться в промежутке меж ног сколь угодно долго, пока не иссякнет последняя капля эликсира молодости.

Оказывается, он ещё ого-го… рано списала его супружница из числа обладателей выдающихся интимных способностей.

Очнулись любовники на мокрой постели, лишённые сил, хотя настроение праздника не покидало  воспалённые сердца.

В таком-то совсем не юном возрасте, мама родная!

Смотреть в глаза друг другу было неловко и стыдно.

Процесс поглощения интимных сладостей был похож на прелюбодеяние, на измену, хотя Софье Леонидовне Венька ничего не успел пообещать.

В воздухе витал концентрированный аромат похоти, запах разврата, специфически, очень щедро сдобренный мускусом нутряных соков.

Вениамин застенчиво прикрыл скомканными трусами погрустневший, сдувшийся как воздушный шарик эротический молот, спустивший в свисток последний пар, и засобирался домой.

– Оставайся уж, чего вскочил! Нормально же всё, мне понравилось. Никто никого не насиловал. Попробуем притереться. Я одна, ты один. Недавно стихи читала, не помню, кто написал, – знаешь, милый, ведь будет здорово, если всё это – не в бреду!.. Это я, твоя помощь скорая. Вызывай меня. Я приду… ну что – попробуем?

– Дети у меня, двое. Так что я один.

– Дети – это хорошо. Ребятишек люблю. Не бойся – не обижу. Оставайся.

– У тебя не останусь. Хочешь серьёзно – жить у меня будем. А ты ничего… та ещё штучка.

– Да и ты – мужик не промах. Вдруг у нас с тобой сладится?

– А Софья? Я же, выходит, поманил её, обнадёжил, а сам…

– Не хотела тебе говорить. Может и не стоило бы. Ты – мой приз. Только не обижайся. Я же не знала, что по сердцу придёшься. Мы на тебя жребий бросили. Обидится – сама виновата: нечего было авантюру предлагать, даже для хохмы. Мы с тобой не в том возрасте, когда год нужно глазки строить да на Луну любоваться, чтобы решиться жить вместе.

На самом деле разговор был довольно длинный, непростой.

На следующий день Вениамин встречал подружку с работы на проходной с букетом полевых цветов, вином и фруктами, чтобы отвезти к себе домой. Познакомил с детьми и поехал на работу.

Смена его затянулась на сутки. Вениамин таксистом работал.

Уйти домой, когда есть заказы, выше его сил: деньги в семье всегда нужны.

Люба огляделась и принялась за хозяйство. Встретила Веньку ужином, хоть и не знала, когда тот вернётся.

Горячая еда сохраняла жар под тремя одеялами, а тело… разве оно могло остыть, когда память рисует возбуждающие сцены, не дающие покоя.

Страсть не угасла. В спокойной обстановке, когда знаешь, чего ожидать, когда нет иных тормозов, кроме желания, праздник плоти превращается в феерию: даже свет на сей раз выключать не стали

Экспериментировали азартно, обстоятельно, методично, с энтузиазмом и воодушевлением исследователей межгалактического пространства: вынюхивали, пробовали на вкус, пока не свалились в полном забытьи и изнеможении.

Он уже с работы пришёл утомлённым, а тут такое.

Заснули после такой разминки моментально.

Видно Венька основательно переутомился: стонал, охал, ругался, вертелся в кровати волчком.

Люба никак не могла уснуть, не зная, что думать на сей счёт. Кто знает, что у мужика с характером и привычками, что на уме: может ненормальный.

Мысли даму одолевали разные, взаимоисключающей направленности. В плане интимной подготовки и умения дарить радость Венька её устраивал. Дом чистенький, дети ухожены, зарабатывает неплохо.

Но это внешнее. А внутри… мало ли на свете чудаков на большую букву М.

В такой бешеной скачке, какую они две ночи подряд устраивали в постели, Люба отродясь не участвовала. До сих пор остыть не может, обливается соком при каждом воспоминании, как… прости господи… как семнадцатилетняя девственница.

Даже стыдно становится за свою несдержанность. Чем чаще вспыхивает, тем сильнее желание. Если честно, ей и сейчас ужас как хочется почувствовать то живое тепло в себе.

Люба вспотела от непристойной мысли, пронзённая насквозь возрастающим потоком вожделения, разлившимся по груди и бёдрам. Даже руку пришлось запустить меж ног, чтобы успокоить внезапно подступившую похоть.

Лучше бы этого не делала.

Её терзала очень нескромная мысль разбудить Веньку, потребовать сатисфакции: нечего было  разжигать костёр.

Прежние мужья так не умели.

Может, слишком долго воздерживалась, оттого?

Возбуждённый до предела центр сладострастия набух, вызывая аллергический зуд. Пришлось сжать ноги, что лишь усилило готовность немедленно принести себя в жертву Эросу.

Палец осторожно, неуверенно проник в развёрстую щель, окунулся в коктейль из горячей слизи. Мгновенно последовали многократные конвульсии, выплёскивая за пределы тела закипевшую разом страсть.

Люба зажала рот, чтобы не вырвался случайно плотоядный стон, завершающий непредвиденную разрядку. Простыню густо оросило потоком нутряного секрета, разлившегося под ней тёплой лужей.

Что теперь подумает Венька, когда увидит такой конфуз?

И ведь ничего не придумать: он ведь спит на той самой простыне.

Если только обмануть, сказав, что это он опростался, нечаянно возбудившись после длительного перерыва в сексуальных отношениях.

Такой выход казался вполне приемлемым. Только бы не подумал, что она сексуальная маньячка или, того паче – блудница.

Не было желания начинать отношения с подозрений и недоверия.

Венька ей понравился. Хотелось нормальных отношений, с прочной позицией, серьёзными чувствами.

Как не разочаровать партнёра?

Неожиданно Вениамин заворочался, засучил руками и ногами, начал чего-то кричать.

Дальше последовало вовсе непонятное действие, даже страшное: мужчина схватил Любу за шиворот и вышвырнул с кровати, добавляя попутной скорости отталкивающим движением ноги.

Приземлилась на пол она не вполне удачно, ударилась головой об угол журнального столика.

Хотелось взвыть от обиды и боли, но сдержалась, прикусила зубами ладонь почти до крови, отползла в дальний угол комнаты, забралась с ногами на кресло, свернулась в комок, накрылась накидкой с кресла и распласталась в ожидании, точнее, в страхе увидеть продолжение.

Мозг лихорадочно просчитывал варианты событий. Необходимо срочно покинуть этот сумасшедший дом, где после страстного секса тебя запросто могут выкинуть из постели, не объясняя причину агрессии.

А ведь он даже не проснулся: лежит, паразит, и хрюкает, словно так и нужно.

Хорошенькое её ожидает будущее, если бы подобное произошло позже.

Да он ненормальный, шизофреник! Такой и убить может. А то и расчленить.

Вот попала-то!

Ужас, ужас, ужас!

Люба сидела в скрюченной позе, обездвиженная парализующим шоком, не в силах пошевелиться.

Так бывает в кошмарных снах, когда хочется бежать, а ноги предательски бунтуют, не слушаются. Сердце качало закипающую от первобытного страха кровь в бешеном ритме, выскакивало наружу. Ужас лишал возможности адекватно мыслить, мешал дышать.

Время остановилось, замерло. Нужно было срочно что-то делать.

Боже, как же страшно!

В окно без штор в полном, но весьма зловещем великолепии заглядывал светящийся шар Луны, посылающий рассеянное, таинственно-голубоватое свечение, возбуждая недобрые мысли и негативные эмоции.

Говорят, в такие дни пробуждается и правит бал кровожадная сатанинская нечисть.

Чур-чур!

Не захочешь да поверишь в любой бред, когда с тобой происходит такое.

Умирая от страха, Люба смотрела на спящего Вениамина, лицо которого странным образом выражало безмятежное спокойствие. Он потешно швыркал носом, скривив уморительную гримасу, но это нисколько не успокаивало, напротив – злило.

– Лыбится, зверюга! Сожрёт живьём и не подавится, – с ужасом думала Люба.

Неожиданно Вениамин открыл глаз, ощупал рукой половину кровати, где должна была находиться она. Не обнаружив гостью, Вениамин полусонным взглядом обвёл комнату, увидел её в позе ужаса, глядящую на него безумными глазами, словно только что повстречалась с привидением?

– Что с тобой, девочка? Тебе плохо, заболела, почему там сидишь?

– Хочу домой. Отвези меня сейчас же… пожалуйста! Мне страшно.

– Что тебя напугало? Всё было так хорошо. Иди ко мне.

– Не притворяйся, ты знаешь причину.

– Какую, Любаня? Кажется, мы хотели жить вместе. Или я что-то напутал? Никак не могу проснуться. Согрей меня.

– Было, хотели… вчера. Сегодня ты вышвырнул меня из кровати, ненормальный, извращенец, псих! Я шишку в полёте набила, могла голову насмерть раскроить. Отвези меня, откуда привёз. Не желаю связывать судьбу с маньяком.

– Ты обо мне?

– Разве здесь есть кто-то ещё? Ты вышвырнул меня как ненужную вещь.

На её глазах проступили слёзы отчаяния.

Люба часто-часто заморгала в попытке остановить поток солёной обиды, но была бессильна преодолеть странную эволюцию эмоций.

Её прорвало рыдающим криком, – никогда, слышишь, ни-ког-да-а не подходи ко мне. Если не отвезёшь, уйду сама.

– Ничего не пойму. Ты со мной говоришь? Я… именно я… вышвырнул тебя из постели? Бред!

– Я похожа на идиотку!

– Вовсе нет. Но и я… хотя… кажется, нет, точно… мне снился скандальный пассажир. Заблевал сиденье, орал, отказывался платить, потом полез в драку. Я вытащил его из машины… дал пенделя. Да, именно так. В конце, чтобы быстрее летел, добавил ускорение… точно, Любочка, всё сходится. Я не тебя выбросил, его. Это переутомление. После изнурительных смен так иногда случается. Я же почти двое суток не спал.

Люба поверила. Безоговорочно, сразу.

Очень хотелось настоящих отношений: любви, счастья, стабильности, защищённости, благополучия, уверенности в завтрашнем дне.

Он действительно мог переутомиться. Позавчера была ночь страстей, непрекращающейся, изнурительной любви, затем сутки за рулём без сна и отдыха, и снова постельные подвиги.

Венька был неутомим, но человеческие возможности вовсе не беспредельны.

Сама виновата, выкачала из мужика энергию досуха, не дав шанса восстановиться.

Нельзя пользоваться физическими ресурсами без оглядки. Он уже не молод. Впредь нужно экономить сексуальные и физические ресурсы партнёра.

– Иди ко мне, Любанюшка. Прошу тебя. Я вовсе не такой, как тебе могло показаться. Иди, прижмись ко мне, согрей, обними. Нам с тобой так замечательно вместе.

Женщина неуверенно встала, шатаясь, пошла к Вениамину, всё ещё не до конца уверенная в его адекватности.

Мужчина увлёк Любу под одеяло, целовал всё подряд, слизывал стремительно высыхающие солёные капли, уговаривал, лаская лёгкими прикосновениями.

Люба понемногу успокоилась, закрыла глаза.

Голова по-прежнему шла кругом. Её штормило, покачивало на волнах настороженной апатии.

Странно, но это полусонное состояние постепенно становилось приятным.

Её укачивало, увлекало тёплым течением в зыбкое неведомое пространство, в котором контурно проступали непристойные, но такие сладкие забавы.

Нежные, ласковые руки мужчины теребили чувствительную грудь.

Когда Венька проводил кончиками пальцев по восприимчивой коже, щекочущие импульсы проникали глубоко внутрь, вновь разжигая пламя желания везде-везде, особенно там, внизу, где вновь бушевали разрывы чувственных молний, выдавливая из каждой клеточки потоки сладких ощущений.

Люба закрыла глаза, отдалась набегающим волнам сладкого воодушевления, слушала чувствительную музыку прикосновений, похотливо отзывающуюся в растревоженных недрах.

Она уже готова была заснуть, основательно успокоенная, счастливая, когда Венька прикоснулся губами к груди, вновь разбудив движение крови, ускоряющее пульсации сокровенной потребности, управляющей жизнью.

Захотелось большего.

Люба стонала, напрягала мышцы живота, бёдер, по которым потекли горячие капельки желания.

Женщина задрожала всем телом, призывая мужчину отозваться ответным порывом, которое он  сдерживал из последних сил.

Давление плоти нарастало немыслимыми темпами, грозясь разорвать живую ткань на сотни кусочков, если не сбросить напряжение естественным образом.

Когда Вениамин понял окончательно по призывающей реакции женщины, что прощён, мало того, необходим, востребован, его губы скользили по напряжённому животу всё ниже, пока не почувствовали приятное на вкус влажное раздвоение.

Венька перецеловали каждый миллиметр самой впечатляющей поверхности, какую когда-либо приходилось ему ласкать, ощутил волшебную энергию готовности, молчаливую просьбу войти в интимную глубину без стука.

Захотелось выпить без остатка эликсир, наполняющий сладкие недра, наполнить их до отказа иным содержимым, обменяться самым сокровенным, что способно сделать людей кровными родственниками.

Люба хотела того же, но не вмешивалась, отдавая инициативу мужчине.

Любовники трудились без устали до того момента, когда звон будильника возвестил начало нового трудового дня.

Весь день Вениамин день был рассеянным, то и дело ловил себя на блаженной мысли о начале семейных отношений, строил планы.

Любочка, стоя у формовочного стола, не столько лепила булки, сколько грезила, представляя в  романтических галлюцинациях начало новой жизни: вновь и вновь ощущала в себе Веньку, испытывая удивительно блаженные муки.

К концу дня женщина окончательно выбилась из сил, но никак не могла успокоить разыгравшееся воображение.

Такого волшебства с ней точно никогда прежде не происходило, несмотря на многочисленные интимные приключения за долгие годы сознательной жизни.

Было невыносимо сладко, но хотелось ещё.

На проходной её ждал улыбающийся Вениамин, пряча за спиной огромную алую розу.

Влюблённые, наверно так можно было назвать их удивительное состояние, долго стояли,  обнявшись, смущая прохожих и сотрудников, которые оглядывались, шептались.

Пусть завидуют.

Медовый месяц, состояние эйфории, длились больше полугода.

Парочка случайно встретившихся взрослых людей сумела выстроить прочные отношения,   собственный дом, вырастила детей: тихо, без особенного напряжения, не теряя ни на минуту романтического интереса.

Любовникам и впредь не хватало ночи, чтобы успокоить, утомить разгорячённые эмоциями тела.

Они были счастливы.

Долго-долго.

Всю жизнь.

Провокация

С тошноты негативным процессом,

Если честно, справляюсь едва…

Мне мужик нужен только для секса -

Раз в неделю, ну максимум – два!

Сола Монова (Юлия Соломонова)

В уединённом редакционном кабинете было два рабочих стола. За одним ваял авторские статьи и очерки о тружениках села я, практически мальчишка, но уже успевший обзавестись семьёй. Второе занимала сотрудница, курирующая в районной газете образование и культуру – привлекательная женщина двадцати семи лет, дважды побывавшая замужем, а ныне наслаждающаяся полной свободой.

Галина Сергеевна чувствовала себя пожившей, опытной, потому запросто рассуждала о любви и сексе, не стесняется говорить откровенно о том, от чего у меня становились пунцовыми уши.

– Вы, мужчины, чересчур самонадеянны, особенно молодые. Вам кажется, что влюбить в себя каждую пославшую загадочную улыбку женщину – святая обязанность, если не вопрос мужской репутации.

Если дама позволила за собой приударить, мужчина уже уверен, что окрылил её, взял на абордаж, следовательно, она рассчитывает на счастливое продолжение и не посмеет отказать в близости. А тот, кому удалось уложить девочку в горизонтальное положение и раздвинуть ножки, считает её личной собственностью, которая обязана хранить верность.

Вам невдомёк, что право выбора – бесспорная привилегия женщины. Увлечение предметом страсти у женщин намного сильнее мужского, это реально так. Зато голова её, даже в перевозбуждённом состоянии, заметь, свободна для рассуждений. Вот так, несмотря на хмельной азарт, на неистовое желание, на навязчивую одержимость испытать наслаждение. А мозг мужчины буксует, или вовсе отключается, задолго до достижения заветной цели, уже в тот миг, когда получил импульс от молекулы регулятора половой активности.

В отличие от популяции самцов, женщина не тонет в набежавшей волне вожделения, а купается в ней, не спеша смакует восхитительные ощущения, но не забывает, что цель связи помимо наслаждения всегда имеет приземлённые, будничные задачи, а порой практическую ценность.

Женщина, наматывай на ус, юноша, ищет не только… и не столько возбуждения на фоне увлекательного романтического приключения, сколько отца для своих детей, примерного, читай – управляемого, зависимого от сладких ощущений мужа, ответственного, желательно энергичного и удачливого во всём.

Мужчина для неё не игрушка, не развлечение, а важнейший инвестиционный  инструмент, пользоваться которым она предполагает как можно дольше, желательно до последнего вздоха.

Если женщина почувствует в мужчине силу, выносливость и неисчерпаемую энергию – значит он именно тот, кто ей необходим.

Как думаешь – на что ради достижения желанной цели готова женщина? Вот тут она в полной мере расстарается, чтобы доставить избраннику максимум незабываемых впечатлений, чтобы иметь надёжный поводок для манипуляций.

Учти, мужчина в процессе принятия решений о будущем отношений не участвует, хотя ему кажется иначе. Наивный. Самая устойчивая зависимость та, которая щедро сдобрена вкусными стимулами и аппетитными лакомствами.

Мужчинам не до рассуждений: самое сладкое у женщин внутри, в сладкой глубине.

Да не красней, Антон, это жизнь. Ты делаешь первые шаги. Любовь представляется тебе бескорыстной, самоотверженной, жертвенной. И ты по-своему прав.

Если бы женщина не умела пользоваться преимуществами своей анатомии и физиологии, если бы не умела в нужное время в необходимом количестве выделять сладкий нектар, какая сила могла бы заставить тебя, например, безропотно засунуть шею в каторжное семейное ярмо?

Природа бескомпромиссна, она всё рассчитала и распределила правильно: вы токуете, демонстрируете красоту оперения, наслаждаетесь моментом триумфа, смакуете лакомые наживки гормонального вдохновения, всё глубже залезая под каблук слабой физически, но необыкновенно ловкой и предприимчивой внутри своего прайда избранницы.

Мужчина – существо зависимое, подверженное сексуальной наркомании. Химические процессы, заставляющие вас испытывать неодолимое желание, контролируем мы, женщины.

Получил дозу сексуального наслаждения, и ты восхищённый романтик, готовый принести на алтарь семейного очага любую посильную жертву, нет – несчастный, потерянный, загнанный в угол олень, который будет усердно искать способ реабилитироваться.

Так наставляла меня Галя Логинова уже не в первый раз. Мы с ней довольно часто вели беседы на темы любви и дружбы. Наверно женщине импонировало искреннее юношеское смущение. Глобальная неосведомлённость о предмете разговора, несмотря на несколько месяцев в браке, приводила коллегу в неописуемый восторг.

– Все бабы, поверь мне, дружочек, вертихвостки, без изъятий и исключений. Некоторые умело маскируются, если не изменяют открыто, то регулярно флиртуют и не упустят шанс наставить мужу рога. Это, отвечаю за слова, в самом вегетарианском варианте.

Рождение ребёнка вовсе не пограничная черта, за которой табу, как думают большинство мужей. Совсем наоборот – желание отведать лакомой эротической кулинарии от вольных старателей после родов только начинает просыпаться.

Чувственность, эротический азарт, готовность отведать особенно пикантные блюда, сливаться без тормозов в экстатических пароксизмах ликующего восторга, вызревают постепенно.

Это про нас женщин, говорят – сгорают от страсти. Да, мы именно такие. Но не сразу.

Сначала надо создать уютный очаг, привязать к нему выносливого во всех отношениях ослика, надёжно его зафиксировать, чтобы не надумал брыкаться. И лишь тогда… можно отправляться в кругосветное эротическое путешествие. Аккуратно, бережно по отношению к мужу, соблюдая режим секретности. И ни в коем случае не влюбляться. Это табу.

Зрелая женственность подразумевает загадочность, капризность, мечтательность, непостоянство… ты слушаешь, Антон

За нами, невестами, жёнами, глаз да глаз нужен. И это не стёб. Это нормальный баланс отношений среднестатистического мужика и условно порядочной женщины.

А как ты думал?

Измена тоже бывает благопристойной. Порядочность или порочность не в трусах, а в душе.

Духовный адюльтер опасней физического, уж ты мне поверь.

К хорошему партнёру, не имеет значение, своему или чужому, женщина приклеивается намертво, если душа и мысли едины. А когда в голове бардак, в душе разлад, в мыслях и чувствах смятение, а кроме физической любви и плотского наслаждения с мужем ничего больше нет – пиши, пропало, полетит твоя милая за заморскими лакомствами, туда, где бананы спелее.

А представь, что понравится ей вкус греха: вообразит твоя краля затерянный рай, населит его в грёзах наследными принцами, готовыми песок целовать под ногами. Разве удержишь такую!

Ты способен в мысли своей прелестницы заглянуть, мечты её интимные расшифровать да руками потрогать? То-то и оно, что нет. Интимная территория – терра инкогнита. Женщина – клубок из секретов и тайн, разгадать которые – жизни не хватит.

Впрочем, мы и сами для себя вечный и бесконечный сюрприз.

– Галина Сергеевна, позволь с тобой не согласиться. Моя жена точно не такая. Любит она меня. И никто в целом мире ей больше не нужен. Мне, кстати, тоже никто…

– Не говори гоп… тоже мне – однолюб нашёлся. А если я сейчас грудь в полной красе продемонстрирую! Трусики гипюровые прямо сейчас примерять стану, глазки строить, вздыхать загадочно, томно, а то и того круче – сигнал готовности принять внутрь твоего дерзкого гостя подам? Для убедительности слезу пущу, мол, только тебя люблю, больше никто… тогда как?

Есть у тебя иммунитет против необъятного арсенала дамских уловок?

Ладно, шучу. Ты не совсем в моём вкусе.

Хотя… обрати внимание – я чётко, откровенно, целенаправленно, цинично акцентирую твоё внимание на этой фразе, чтобы показать, как работает флирт… на всякий случай, чтобы завязать гипотетический узелок на твоем мужском достоинстве. Сейчас ты уверен, что преданность и верность – глубинная суть твоего неизменного характера и основа вечного счастья.

Время и обстоятельства меняют всё.

Не зря же я тут перед тобой духовным эксгибиционизмом битый час занимаюсь, душу до донышка вытряхиваю… может и мне когда пригодится твоя мужская мощь и живительная энергия. А что, я ещё ягодка не до конца спелая, просто ты не вглядывался… внимательно. Глянь на ножки, а попка, а грудь! Чего отворачиваешься – ты же стойкий оловянный солдатик, а я за погляд денег не беру.

В минуту безнадёжного одиночества или переполняющей радости человек многое постигает, переоценивает. Мало ли что в жизни случится… может, и я сгожусь.

Ну, как, мальчишка, в штанах ещё не намокло!

Всё-всё… успокойся, расслабься. Займись по-настоящему, всерьёз, своей женой. Ни на минуту одну не оставляй. Доверять не вздумай, почувствует, что ты олень – рога мигом отрастут.

Никому не верь… ха-ха! Мне можно.

– У меня впечатление создаётся, что ты, Галина Сергеевна, что на этом свете эта не первая твоя жизнь. Чересчур ты опытная, скользкая. Я, конечно, понимаю, что два замужества много чему научили. В том числе изменять правильно.  Человеку свойственно ошибаться, это так, но я в своей девочке уверен. В себе… кажется… тоже.

– Живу я долго, Антон, читаю много, запоминаю, анализирую. К людям прислушиваюсь. Теперь с тобой делюсь.  Я ведь тоже думала, когда в семнадцать лет замуж выскочила, что это навсегда. Глупая была. Как и все. "Многия знания – многия печали". Когда есть с чем сравнивать, тоже не очень здорово. А мне есть с чем.

Кто знает – перетерпела бы неверность, свыклась с его недостатками, может, что доброе из нашей любви вылупиться могло. Увы, человек со временем не меняется. Жёстким  был муженёк, даже жестоким. Нисколько не жалею, что расстались.

А насчёт женской предательской сущности, непостоянной нашей природы – голимая правда. Я только теперь на журналиста учусь, а первое мое образование – социальная и семейная психология. Отсюда и знания. Только не помогли они не только в избраннике, даже в себе разобраться.

Потому, что подсказать было некому.

Пять лет натаскивали меня разбираться в мотивах и характерах. Кое-чего усвоила.

Согласись, ведь разбудила я в тебе первобытную похоть, возбудила, взбудоражила. Пару минут назад ты был на грани. Ещё мгновение и не я тебя – ты бы начал меня соблазнять. Как миленький.

Мне ли не знать коварное могущество женских чар. Юношеская непорочность в семейных отношениях держится на избытке гормонов, на непроходящем какое-то время подсознательном ожидании чуда, которое изваяло услужливое воображение.

Образ любимых всегда выдуман. Скажи, твоя жена ведёт себя идеально, разве рядом с ней ты никогда не задумывался о том, что она вовсе не совершенство, что у неё масса недостатков?  А цели, планы, образ будущего вы корректировали, сравнивали? Уверена, что нет. Даже знаю – почему.

Вы оба боитесь разрушить идеальный образ.

Я видела, какими глазами ты смотрел на Люсю Колесникову, нашего корректора, когда она поправляла колготки. Опровергни моё наблюдение, скажи, что ошиблась!

Молчишь? Потому что не знаешь себя реального. Жену тем более.

У тебя и сейчас глазки блестят. И не спорь, мне сверху видно всё!

Да не красней ты так. Это естественное влечение. Ты – мужчина, я женщина. Мы оба молоды, энергичны… полны желаний.

Сознайся, ведь хочешь меня, хочешь.

Станешь немного старше – узнаешь, что стремление желать и добиваться любви очень затратный энергетически процесс, для многих попросту неподъёмный. Не представляешь, сколько вокруг девственников. Одним не дают, другие стесняются, у третьих психические и физиологические проблемы. Некоторые до старости будут кусать локти, и мечтать хоть разочек отведать свежатины, дотронуться до лакомых ломтиков спелой женственности, вдохнуть аромат чувственной похоти.

А тебе даром, без всяких усилий предлагают – на, бери!

Желаниям, юноша, нужно потакать, к ним надо прислушиваться. В меру, но потворствовать порокам и слабостям. Скажем так – допускать иногда реализацию смелых эротических фантазий.

Пока хочется. Пока любится. Пока жизнь выглядит цветной и яркой.

Любишь свою жену?

– Спрашиваешь! Она у меня единственная, самая-самая…

– Только мне не рассказывай, какая она у тебя нежная и ласковая… скалолазка твоя. Ты ещё скажи, что ни с кем, никогда…

Ты чего… реально девственником был, когда со своей мамзелью познакомился, в двадцать два года!

Озадачил, наповал сразил. Никогда ещё в твоём возрасте невинных агнцев живьём не встречала. Значит, сравнивать тебе некого… и не с кем.

Понятно!

А я тут спелыми сладостями тебя в болото греха заманиваю. Значит, любишь! Одну, навсегда. И точка.

Во, дела, где ты раньше был, целовался с кем! Ну да, с ней и целовался.

Кажется, её Лиза зовут?

Ничего так девчоночка: тонкая, звонкая, яркая, пушистая… но с характером. Взгляд, честно скажу – не обессудь, стервозный, с двойным дном.  Она же у тебя из деревни, из многодетной семьи. Значит, экономная, расчётливая.  Да, брат, думаю – ты

Я для неё не конкурент. Это я так, про себя, вслух рассуждаю. Если чего, передумаешь, к примеру – заходи, страсть как люблю мальчишек неопытных.

Ты ведь ещё и целоваться толком не умеешь.

Могу мастер-класс преподать.

Шутка. Есть у меня сейчас ученик. Или учитель. Кто его разберёт… но для семейной жизни не годится, только для эротической гимнастики.

Может и мы с тобой, того… пошалим! У меня есть, чем тебя удивить. Не пожалеешь.

Иди сюда. Да иди – не дрейфь. Бабы испугался?

– Не хулигань, Галь! Ты старше меня. Я Лизу люблю.

– Любовь, между прочим, ровесников не ищет. И опыт… лишним не бывает. Никогда не отказывайся от хорошего. Бери от жизни всё, что само в руки идёт. Ладно уж… дитя ты ещё неразумное.

Кстати, хотел ты этого или нет, но меня  в грех вогнал. Чувствую, повзрослеешь – кучу девок совратишь. Вся как есть мокрая. Потрогать хочешь?

Да ладно, ладно, это я так, прикалываюсь. Иди уже к своей ненаглядной. Проверку на вшивость вроде как выдержал, на провокацию не поддался.

А зря. Я тоже сладенькая. Подумай, ещё не поздно.