Читать книгу: «80 лет. Жизнь продолжается»

Предисловие

Картина неизвестного художника, 2007 г.

80 лет. Прошлое, настоящее и будущее. Прошлое касается воспоминаний о пережитом. Настоящее – сиюминутное ощущение времени. Будущее – возможные планы и завершение жизни. Вполне очевидно, что размышления о прошлом – это воспоминание о длительном периоде жизни человека, тогда как настоящее – краткое мироощущение в данный момент, а будущее – размышление о вечном, о приближении смерти.

Есть книги, в которых авторы описывают свой путь жизни, придавая значение своим достижениям в области трудовой и общественной деятельности, включая науку, литературу, искусство, политику.

Вспоминаю книгу, увы, ушедшего из жизни в 2011 году российского философа, социолога и сексолога Игоря Кона «80 лет одиночества», опубликованную в 2008 году. Я лично знал этого ученого, и поэтому размышления Кона об одиночестве на фоне отечественного и зарубежного признания его научных заслуг заставили меня задуматься над этим феноменом. Да, действительно, он лично не построил дом, не посадил дерево, не был женат и не имел детей, что характеризует настоящего мужчину. Но он посвятил всю свою жизнь науке, опубликовал множество книг и статей, читал лекции в больших и малых аудиториях как российских, так и зарубежных университетов.

Мне – 80 лет. Но я хотел бы написать книгу, не посвященную только научной деятельности, хотя, будучи доктором философских наук (с 1982 года), около 50 лет занимался научными исследованиями, написал и издал 49 монографий и более 800 статей, разделов в коллективных трудах и рецензий (список научных трудов прилагается в конце данной книги). Это, конечно, важная часть жизни, но она не ограничивается только наукой. В жизни человека есть другие сферы, связанные с семьей, детьми, внуками, творчеством, путешествиями, размышлениями над обыденными вещами.

Поэтому в данную книгу включены некоторые вехи жизни, связанные с моими родителями, и воспоминания, отраженные в дневниках, рассказах и переписке с внучками и внуками.

Воспоминания включают в себя четыре дневника, которые я вел на протяжении нескольких лет. От дневников, написанных в период с 1956 по 1961 г. в Боровичах Новгородской области и Пскове, с 1961 по 1962 г., когда меня призвали в армию в учебно-показательную часть в Сертолово Ленинградской области, с 1963 по 1964 г., когда я служил в Вологде, на Дальнем Востоке в танковом училище и снова в Вологде, до дневника отца, написанного в 1974 по 1976 г. в Москве, когда, будучи кандидатом философских наук, у меня родилась первая дочь.

К сожалению, дневниковые записи отца оказались не столь длительными по времени, как хотелось бы. Они прекратились, когда возраст дочери составил всего полтора года. Разумеется, сегодня я корю себя за то, что более сорока лет тому назад у меня не хватило ни времени, ни сил, чтобы продолжить записи, отражающие наблюдения за развитием дочери.

Но в те далекие годы моя работа в одном из научно-исследовательских институтов Академии наук, подготовка к публикации ряда статей и книг, написание докторской диссертации и дальнейшие перипетии, связанные с ее защитой, в результате чего мне трижды приходилось выносить ее на Ученый совет, настолько вовлекли меня в круговерть академической жизни, что мне пришлось прекратить ведение дневника. В то время я полагал, что это временная мера.

Затем произошли радостные для меня события, связанные с рождением второй дочери Натали в 1979 году и сына Алексея в 1982 году. Семейная жизнь и постоянное общение с маленькими детьми оказались настолько завораживающими и отнимающими все свободное и несвободное от академической деятельности время, что дневник отца так и остался незавершенным. Многодетному отцу уже было не до дневниковых записей.

Мы с женой крутились вовсю, стараясь уделять воспитанию троих детей как можно больше времени. Для их вовлечения в совместную деятельность создали семейный кукольный театр «ФАНИ» (Фантазеры, Актеры, Находчивые, Импровизаторы), который со временем перерос чисто семейные границы и стал основой нашей профессиональной работы в качестве руководителей театра кукол на протяжении восемнадцати лет в детском лагере МИД, художественного организатора во время отдыха детей в Болгарии, психоаналитика, работающего с детьми с использованием возможностей театра кукол.

Помню, что когда жене и моим маленьким дочерям потребовалось поехать в Железноводск для прохождения небольшого курса лечения, то мне пришлось остаться одному с годовалым сыном дома в Москве в течение двадцати четырех дней. Сейчас даже не могу представить себе, как удалось справиться со всеми проблемами, связанными с кормлением, пеленанием, прогулками и множеством других хлопот по уходу за маленьким сыном, не прибегая ни к какой посторонней помощи. Но в то далекое время все это было само собой разумеющимся и не вызывало каких-либо сомнений или тревог.

Я успевал что-то писать и публиковать в сфере своей профессиональной научной деятельности. Так получалось, что рождение нового ребенка сопровождалось публикацией новой книги. После рождения сына я в шутку стал говорить жене, что же будет, если я продолжу публиковать свои работы.

А вот дневник отца оказался не только отложенным в сторону на время, но и, как показала дальнейшая жизнь, незавершенным, поскольку я больше не обращался к нему. И это было связано с тем, что описание тех или иных процессов развития собственных детей и теоретизирование по этому поводу ушло на задний план по сравнению с повседневной (подчас посуточной) практической деятельностью, обусловленной воспитанием троих детей. Так что в то время мне было не до продолжения ведения дневника отца. А жаль! Очень жаль!

Хотелось бы надеяться, что ознакомление с этим, к сожалению, незавершенным дневником отца послужит, возможно, толчком к тому, что кто-либо из молодых отцов решится на подобный шаг и осуществит более длительное по времени и более детальное по описанию наблюдение за развитием своего ребенка.

Подобная задача крайне необходима для понимания того факта, что формирование психики ребенка осуществляется не только в результате воздействия на него материнской фигуры, на чем строятся многие современные психологические и психоаналитические концепции, но и под влиянием фигуры отца.

В конечном счете отец – это не только «инструмент», используемый для зачатия плода, но и тот необходимый для нормального развития ребенка персонаж, который должен и может играть в жизни детей не меньшую роль, чем их мать.

Кроме дневниковых записей в данное издание вошли рассказы, написанные в 1976–1978 годах, то есть в то время, которое многими современниками забыто, поскольку те события повседневной жизни, касающиеся связи с религией, овощными базами, уборкой урожая, партсобраниями, запретами встречаться с зарубежными учеными дома, уже не помнятся. И хотя они воспринимаются подрастающим поколением как анахронизм, тем не менее это наше советское прошлое, и важно знать историю СССР в ее повседневности.

И наконец, в данном издании воспроизводятся те письма между дедом и внучкой, которые имели место, когда я уже стал не отцом, а дедушкой. У моих детей появились дети, а я стал дедушкой трех внуков, проживающих на Кипре, двух внучек, проживающих в Париже и в Москве, и шестого внука, который родился во Франции совсем недавно. С одной из внучек я стал виртуально переписываться, поскольку ей в то время было три года, она проживала в Париже, и мама писала за нее. И, что очень важно, я посылал также письма малышу, который был в чреве матери. Мама испытывала гамму чувств по отношению к неродившемуся малышу, который уже ощущал жизнь в животе, и писала мне за него, а я, будучи дедушкой, вел переписку с ним. Как видим, можно излагать свои мысли по отношению к маленьким детям, так и к тому, что мать назвала «пузожителем».

Буду ли я переписываться еще с внуками и внучками? Не знаю. Они проживают в разных странах – на Кипре, во Франции, в Чехии. На Кипре трое внуков уже взрослые, к сожалению, они не владеют русским языком. Одна внучка в Париже, с кем я вел виртуальную переписку, является билингвом, то есть знает, как французский, так и русский языки. Вторая внучка жила в Москве до шести лет, но вместе с родителями переехала в Чехию, что было связано с профессиональной деятельностью ее папы, т. е. моего сына. А шестой внук еще только подрастает, хотя он приезжает летом из Парижа на подмосковную дачу, где в течение месяца мы с женой (дедушка и бабушка) находим общий язык с малышом.

И последнее. В книге помещен фотоальбом, дающий представление о некоторых эпизодах, связанных с семейной жизнью и путешествиями, которые совершались в последнее время. Кроме того, она содержит список опубликованных работ автора, включая книги, разделы в коллективных трудах, статьи, рецензии, поэтические сборники.

Хочу выразить благодарность моей жене Лыткиной Галине Васильевне, которая не только вдохновляла меня при написании данной книги, но и приложила массу сил и стараний по ее редактированию.

Особая благодарность ректору Московского института психоанализа Сурату Льву Игоревичу, оказавшему спонсорскую помощь в публикации данного труда.

Валерий Лейбин

Москва, 2022 г.

Часть I
Вехи жизни

Родословная

Я родился 8 марта 1942 года в селении Хмелевка Зуевского района Кировской области. До этого мои родители жили и работали в Боровичах Новгородской области. Однако началась война, враги приближались к Москве и Ленинграду, а город Боровичи находился между ними, и родители вынуждены были уехать в тыл в Кировскую область. Правда, оказалось, что город Боровичи не был оккупирован фашистами, поскольку он находился в 30 километрах от железной дороги Москва – Ленинград, но тем не менее многие жители переезжали в Сибирь, на Дальний Восток, чтобы сохранить свою жизнь. Поэтому я появился на свет именно в селении Хмелевка, где мои мама, папа и бабушка находились во время войны.

К сожалению, мой папа Лейбин Моисей Гиршевич, родившийся в 1913 году, умер от воспаления легких в 1943 году, когда мне было около одного года, в результате чего у меня нет воспоминаний о нем. Осталась только фотография отца и впечатления моей матери о нем, когда она говорила о том, что папа был молодым, веселым, любил играть в шахматы. Позднее, когда в 60-х годах, я был в Ленинграде и познакомился с сестрой отца Любовью Григорьевной Левянт, я кое-что узнал о родословной по отцовской линии.

Его отец Григорий Лазаревич родился в 1882 году, был служащим и умер в 1919 году от скарлатины. Его мама Кроль Нисья Моисеевна родилась в городе Новозыбково в 1883 году, воспитывалась в зажиточной семье, окончила женскую гимназию, прекрасно пела, работала заведующей детским садом, потом бухгалтером и в возрасте 53 года умерла от туберкулеза в 1935 году. Перед смертью она написала письма своей дочери Любе и передала их сыну (моему отцу), чтобы он посылал ей эти письма в Ленинград, куда Люба переехала, выйдя замуж за Гришу (Левянт Гирша Менделевич) в 1932 году. Дав обещание своей матери, Моисей переслал Любе около 10 писем, так как не хотел ее расстраивать, поскольку она была беременной. Ее дочь Нина родилась 28 апреля 1935 г., подросла, поступила в медицинский институт, но умерла от рака крови 22 июня 1957 г. Люба и Гриша сильно переживали, после этого у них не было детей.

Люба и Гриша вызвали в Ленинград Моисея, который проживал в 12-метровой комнате на улице Герцена. До этого Моисей с 15 лет работал чернорабочим на железной дороге. В 1935 г. Моисей уехал на стройку по набору недалеко от города Боровичи, затем перебрался в сам город, где окончил счетоводные курсы и познакомился с моей мамой.

Более подробно я знаю информацию по материнской линии.

Мой дедушка Осипов Ефим Осипович родился в городе Боровичи в 1880 году. Он был настолько известным портным, что у него были заказчики из Санкт-Петербурга, и он сам ездил туда, или к нему приезжали. В Боровичах его семья жила в отдельном доме, был сад. К сожалению, он выпивал, и проходило несколько дней, когда он не работал. Потом отходил, усиленно работал портным и обеспечивал свою семью, состоящую из троих детей.

По рассказам бабушки, дедушка был не то чтобы жадненьким, но деньги были у него, и ей приходилось просить их на ведение хозяйства. Семья была зажиточной. После революции была денежная реформа, когда керенки менялись на другие деньги. И когда после смерти дедушки, который умер в 1937 году, бабушка обнаружила, что в ножке обеденного стола была спрятана большая сумма денег по тем временам, то она очень переживала и печалилась, так как прошла реформа и спрятанные деньги не имели силу.

Моя бабушка Елизавета Ивановна родилась в Санкт-Петербурге в 1883 году. Жила недалеко от Витебского вокзала. Имела два класса образования, но любила читать. Работала поваром в одном из ресторанов. Познакомилась с дедушкой, когда он приезжал в Санкт-Петербург. Вышла за него замуж и в 1904 году переехала в Боровичи к мужу, где родила троих детей. Умерла в 1969 году в возрасте 86 лет.

Старший брат моей мамы Василий родился в 1905 году. Он не получил никакого образования. Его папа (мой дедушка) учил его портному делу, но ничего не получилось. Василий работал официантом в ресторане, слесарем при заводе, затем пожарником. Он был такой любвеобильный, что у него было три или четыре жены и дети. Умер в 1957 году.

Моя мать Осипова Антонина Ефимовна родилась в 1911 году. Ее младшая сестра Людмила родилась в 1915 году. Их родители и трое детей жили в частном доме, где был неплохой сад и много фруктовых деревьев. Позднее Людмила рассказывала, как ее мать делала тесто, пекла пирожки с яблоками, которые лежали на чердаке дома. В доме было молоко, делали сметану, хранили в крынках. Антонина с краю подрезала пенку и выскребала сметану, которая была очень вкусной. И как только бабушка замечала это, то все шишки доставались Людмиле, поскольку оказывалось, что Антонина умудрялась оправдываться от данного поступка.

Девочки подрастали, ходили в школу и задумывались о получении высшего образования. У них не было большого выбора, поскольку их семья не относилась ни к рабочему, ни к крестьянскому сословию. Так или иначе, Антонина выбрала педагогическую специальность, а Людмила – медицинскую.

Антонина поступила на заочное отделение в педагогический вуз в Ленинграде. Закончила его, стала преподавать русский язык и литературу. Она начала трудовую деятельность с обучения слепых. Потом познакомилась с одним мужчиной (это был уже мой папа) таким образом: он работал бухгалтером на Горно-керамическом комбинате обжигальщиков, который славился на всю страну, поскольку на нем изготовляли огнеупорный кирпич, предназначенный для домен. Будучи бухгалтером, он продолжал заочно учиться и, выполняя задания, столкнулся с тем, что у него были проблемы с русским языком. Встретившись с Антониной, Моисей стал брать у нее уроки. Вскоре они влюбились друг в друга и стали мужем и женой. Они прожили пять или шесть лет, хотели ребенка, но Антонина не могла забеременеть.

Июнь 1941 года. Началась война. Через несколько месяцев немцы подходили к Москве и Ленинграду. Было принято правительственное решение, что крупнейший в стране Горно-керамический комбинат обжигальщиков переезжает в тыл. Мой отец, будучи бухгалтером комбината, мать и бабушка уехали в Кировскую область, где в марте 1942 года я появился на свет.

Я не задумывался над своим рождением. Но после 70 лет, когда я оказался в больнице с аритмией сердца, мне пришлось заняться самоанализом и рассуждать о причинах госпитализации. В процессе самоанализа я выявил следующее. Очевидно, что мое зачатие произошло буквально в несколько дней после объявления о нападении Германии на нашу страну. У моих родителей было страстное желание иметь ребенка. Но в силу физиологических проблем это желание не реализовалось в течение нескольких лет. И вдруг стресс. Начало войны может оказаться концом сексуального общения между любящей парой, поскольку фронт или другие обстоятельства жизни способны надолго, если не навсегда, прервать реальное, а не воображаемое общение между ними. Стресс дает толчок к запуску перестройки организма матери, в результате чего наступает долгожданная беременность. Во всяком случае, беременность моей матери случилась сразу же после объявления войны, то есть в конце июня 1941 года.

В эвакуации мои родители, бабушка и я испытывали такие же трудности, как и большинство людей, находящихся в тылу. Мама как-то бегло говорила, что было тяжело, когда они приехали в Зуевский район Кировской области, где их разместили в доме у каких-то хозяев. Не было продуктов, одежды. Через какое-то время отец заболел: у него был туберкулез легких, плюс, конечно, недоедание. В 1943 году он умер, когда мне было чуть больше года. И видимо, мама работала учителем, чтобы как-то прожить с маленьким ребенком. Мама и бабушка оставались в эвакуации до 1945 года, когда закончилась война.

Будучи маленьким ребенком, я ничего не помню ни об эвакуации, ни о своем отце. Единственное – осталось в памяти та картина, которую я видел в детстве. Я стою на холме среди берез и смотрю вдаль, где проходит железная дорога. Едет поезд, из него идет дым, и я машу своей рукой вагонам уходящего поезда.

В 1945 году семья переехала обратно в Боровичи. Жить было фактически негде, так как дома и сада, которые были у бабушки и дедушки, после возвращения из эвакуации уже не стало. Мама и бабушка устроились у старшего брата Василия, который жил с семьей. В пожарке, где было служебное помещение, нам выделили небольшую комнатку. Жили впроголодь. Мама рассказывала, что у меня были на голове какие-то волдыри, корки.

В Боровичи вернулась с войны младшая сестра мамы Людмила, которая была на фронте врачом. Как военнослужащая она имела право на получение жилья. Вскоре Людмила получила комнату в пятиэтажном доме ИТР (инженерно-технических работников). Очень маленькая комната, метров 6–7, причем в общей квартире, где семей было пять или шесть. Комната была на первом этаже. Такой длинный коридор, ряд комнат соседей, и в одной проживала Людмила. В эту комнату въехали моя мать, бабушка и я.

На фронте Людмила познакомилась с мужчиной, офицером. После войны он позвал ее к себе в город Солнечногорск, примерно 60 километров от Москвы. Они решили пожениться, и Людмила вышла за него замуж и уехала в Солнечногорск. Ее муж, Виктор Владимирович Фомин (1919–1951), погиб в автомобильной катастрофе. Он ехал на грузовой машине, и, видимо, то ли там была дорожная яма, то ли еще что-то другое, но машина опрокинулась, и часть солдат погибла. Людмила осталась одна с двумя детьми, старшей дочерью Галей, родившейся в 1945 году, и младшей дочерью Ириной, родившейся в 1949 году.

Слева направо – Людмила 5 лет, Елизавета Ивановна 37 лет, Антонина 9 лет, Василий 15 лет. Фото семьи Осиповых, 1920 г.

Бабушка Осипова Елизавета Ивановна

Левянт Гирша Менделевич (1899–1985) – муж тети Любы. Левянт Люба Гиршевна (1905–1991) – сестра моего отца, 1934 г.

Нина, 4 года – дочь тети Любы, 1939 г.

Сестра матери Людмила Ефимовна и ее дети Галина и Ира, 1951 г.

Галина, Ира и Людмила

Мой отец Лейбин Моисей Гиршевич (1913–1943), 1940 г.

Моя мать Осипова Антонина Ефимовна (1911–1976), 1965 г.

Детство и юность

Комната в доме ИТР осталась за нашей семьей. Через несколько лет мама, бабушка и я переселились в другую комнату, находящуюся в том же доме, в другом подъезде, но на пятом этаже. Комната была роскошная – аж девять метров в двухкомнатной квартире, где проживала другая семья, состоящая из мужа, жены и мальчика, который был старше меня на три года.

В комнате помещались две кровати, стол и стулья. На одной кровати спали мама и я. В раннем детстве у меня болели ноги, и я не засыпал, пока моя мама не погладит их, согревая теплом, так как я страдал ревматизмом до начала школы. На другой кровати у стеночки спала бабушка с котом. Кот ложился вместе с ней, вытягивал лапы вдоль кровати, как человек, голову клал на подушку, и так они спали. Мы все очень любили рыжего кота. Однажды получилось так, что я шел на кухню, нес посуду и, видимо, стукнул ее о стол. Не заметил, что кот сидел на раме форточки, которая была полностью открыта. От внезапного стука кот испугался и выпал из форточки на улицу. Мы побежали вниз, с пятого этажа, подобрали его, две недели выхаживали, отпаивали молоком, но он оказался такой живучий, что вскоре выздоровел. Видимо, хотя кот упал с пятого этажа, но часть пути из окна он спустился по водосточной трубе, потому что когти были ободраны. Но я, чувствуя свою вину за случившееся, сказал бабушке, что кот выпрыгнул наружу за птичкой, которая пролетала мимо форточки. Бабушка меня не ругала. И через две недели кот полностью выздоровел.

Бабушка и мама жили дружно. Бабушка готовила, любила чай, в основном его пила, ела мало. Я, как правило, был с ней или в детском саду, куда она меня отводила и забирала. Мама все время была в школе, поскольку она являлась учителем русского языка и литературы, а затем стала завучем в одной из школ. Поэтому только в воскресные дни мы были вместе.

Игрушек было мало. Помню, что дома у меня была кукла и бумажные платья, которые можно было менять. В детском саду я дружил больше с девочками, чем с мальчиками. До сих пор помню одну фотографию, где я танцую с девочкой. На мне одежда кавказского джигита, а на девочке – свадебное платье.

Галя (двоюродная сестра) и Лера у ёлки, 1946 г.

Детский сад («Свадьба» по-кавказски), 1948 г.

Смотря на детскую фотографию, возникает вопрос: «Как три года спустя после войны в детском садике сохранился кавказский национальный костюм?» Поскольку немцы не были в городе Боровичи, то одежда и костюмы никак не пострадали и напоминали об интернациональном воспитании в дошкольном учреждении.

В детском садике я был свидетелем одного происшествия, когда дети надсмехались над одним мальчиком. Около детского сада проезжал «говновоз», то есть лошадь с деревянной бочкой, куда кучер выливал «говно», собранное из деревянных туалетов. Мальчишки что-то кричали и дразнили кучера. Тогда он схватил черпак, собрал «говно» из бочки и выплеснул его на одного из мальчиков. Все дети бросились в стороны, и только мальчик, от которого ужасно пахло, остался стоять и начал плакать. Впоследствии часть детей дразнила этого мальчика, и только некоторые из них, включая меня, проявляли сочувствие к нему.

Лера, 6 лет, 1948 г.

Когда мне было шесть лет, мама стала работать летом в детском лагере и соответственно взяла меня с собой. Именно там она меня учила плавать. Учила таким образом: заходила сама по грудь в воду, брала меня на руки, а потом бросала в воду, чтобы я, барахтаясь, плыл к берегу. Вот так потихоньку я научился плавать, хотя врачи говорили, что мне нельзя по грудь заходить в воду. Позднее, будучи взрослым, я понял, что при рождении у меня были проблемы с сердцем и врачи не советовали купаться в холодной воде.

Лера с двоюродной сестрой Галей, 1951 г.

Мама и Лера (11 лет), 1953 г.

Перед тем как пойти в школу, я заболел и почти месяц лежал в больнице. В школу я пошел не 1 сентября, как все ученики, а на две недели позже, когда вышел из больницы. Школа была расположена довольно далеко от моего дома. Видимо, на это были причины у мамы, которая знала, какие учителя были именно в данной школе. Причем оформление в школу производила не моя мама, которая была учительницей в другой школе, расположенной еще дальше, на другом берегу реки Мсты, а ее подруга. Она не знала мою фамилию, и поэтому меня записали Осиповым по фамилии матери. Под этой фамилией я прожил несколько лет, пока не получил паспорт.

В первых классах я ходил в вельветовой курточке. На голове была не панамка, а типа тюбетейки, поскольку тогда это было очень модно носить. И помню, гордость у меня была, так как я носил планшет. На фронте военные командиры, офицеры носили такую кожаную сумку, планшет. Там были карманчики, где помещались карандаши, перьевые ручки, линеечки (шариковых ручек-то не было). Не пенал деревянный, а сумка офицерская. Видимо, судя по всему, планшет достался мне от Людмилы, которая была на фронте врачом. Таким образом, планшет был моей гордостью.

Летом мальчики и девочки проводили время на улице. Чаще всего я находился в компании девочек и в первом, и во втором классе ходил с девочками на речку. Мы купались без трусов, девочки не стеснялись меня. Как и девочки, я вышивал крестиком что-то. Не помню, кто научил меня вышивать крестиком, скорее всего, бабушка. Во всяком случае, я крестиком вышил изображение кота, которое бабушке очень нравилось, так как вышивка напоминала того кота, который был в нашем доме.

То, что я находился среди девочек, было, скорее всего, свидетельством того воспитания, которое я получил в обществе мамы и бабушки. До второго класса я ходил в баню в женское отделение вместе с мамой, поскольку после войны во многих квартирах не было ванны. Меня нисколько не смущал вид голых женщин, поскольку я привык к женскому общению. Правда, во втором классе маме сделали замечание, что взрослому мальчику пора бы ходить в мужское отделение бани. Так я стал самостоятельно приобщаться к мытью с мужиками, которые подчас после парилки выпивали и матерились.

Помню, что в те трудные времена, когда не было продуктов, мы делали из проволоки такие приспособления, когда бежали за машиной, где перевозился жмых (спрессованные отходы от зерновых культур), хватали крюком изделия и потом ели жмых в качестве деликатеса. Помню также, что перед праздниками (майскими, Октябрьской революции) позади продуктового магазина, во дворе, были очереди, где продавали муку. Мы, дети, вставали к какой-нибудь тёте, чтобы она получила муку и на нас, а она платила нам десять копеек. Так мы зарабатывали деньги на то, чтобы купить билеты на какой-нибудь фильм. В клубе «Керамиков» был зрительный зал, и мы ходили, как сейчас помню, охотно на фильм о Тарзане, который воспитывался в джунглях. После войны было четыре серии этого фильма, сделанного в Германии. Мы, подражая Тарзану, произносили звуки и вели себя подобно дикарю. В одной из серий Тарзан попался в джунглях в сети огромного паука. Он никак не мог вырваться из паутин, представлявших собой огромные веревки. Паук приближался к голове Тарзана, и мы испытывали страшный ужас. Потом летом мы ходили в ближайший лес, строили шалаши и носились вокруг, произнося звуки, подобно Тарзану, рукой прикрывая рот и издавая вопли.

Мама, Ира и Галя (дети тёти Людмилы), Лера и Боря (один из друзей детства). 1954 г.

В третьем классе к нам в школу пришла девочка, на которую я сразу обратил внимание и захотел с ней подружиться. До сих пор помню, что девочка приехала в Боровичи вместе с мамой. Мы с девочкой не только подружились, но стали неразлучными друзьями. После школы я нес ее портфель и провожал домой. Как ни странно, мальчишки, даже двоечники, не только не смеялись над нами, но относились к нашей «любви» с уважением. Помню, что один школьник, который был в седьмом классе, хотел «отбить» у меня девочку, но она предпочла меня. Учителя, которые знали о наших отношениях, говорили, что между мальчиком и девочкой в старших классах бывает «любовь», но вот чтобы так, в третьем классе была такая «любовь» в школе, – это редкость.

Мы писали друг другу записки в школе, обменивались взглядами. Не помню, целовались мы или нет, когда я провожал ее домой после школы, но наша дружба продолжалась на протяжении года. К сожалению, ее мама и дочь уехали в Москву. Мы даже не обменялись адресами, и больше я ее никогда не видел. Остались только приятные воспоминания. До сих пор я помню имя этой девочки – Нелли Козырева.

В четвертом классе я сломал правую ногу. Носился по двору, упал на камень чашечкой колена. Наложили гипс. Несколько недель я был дома. До сих пор осталась отметина на чашечке колена. Был и еще один эпизод, когда я ножиком чистил деревяшку, чтобы получилась дудочка. Я сидел на корточках, нож соскользнул и полоснул левую ногу выше колена. Рана была незначительная, кровь удалось остановить, но шрам остался на всю жизнь.

В школе я не был отличником, хотя был на хорошем счету. В первых классах мне не удавалось чистописание. Некоторые буквы были словно «раскоряки», например, буквы «щ» и «я». С изложением и сочинением были проблемы. Чаще всего я списывал сочинения. В пятом классе были уроки по немецкому языку. Учительница, как я понимаю, не была профессионалом, но мы что-то учили. Помню, что в седьмом классе мы сдавали аж восемь экзаменов. Понятно, что школьникам было трудно справиться с предметами, и позднее восемь экзаменов заменили на четыре.

Уроки по физической подготовке были интересными. Мы лазили по канату, прыгали через «козла», играли в мяч. У меня получались упражнения по легкой атлетике. Но вот зимой ходьба на лыжах представлялась трудной. Я не мог пройти три километра на лыжах, что, как сейчас понимаю, было связано с сердечной недостаточностью, поскольку при рождении были проблемы с сердцем. Но во время войны, когда я родился, врачам было важно спасти новорожденного, а не думать о тех последствиях, которые возможны в процессе дальнейшей жизни. Во всяком случае, мама и бабушка никогда не говорили мне о сердечной недостаточности. Другое дело, что с детства я страдал ревматизмом.

В шестом и седьмом классах я стал общаться с мальчиками. Причем, как ни странно, я пользовался авторитетом у мальчиков. Мы пользовались свободой и все дни, особенно летом, проводили во дворе, на речке, где купались и загорали. Одна из любимых игр – в салочки. Причем салить кого-то из играющих можно только тогда, когда ты находишься под водой. Плывешь, набираешь в грудь побольше воздуха, уходишь под воду на глубину и стараешься уплыть куда-то в сторону, где тебя водящий не сможет достать. На воде все держатся недалеко друг от друга. Но, как только водящий пытается нырнуть под тебя, ты, насколько хватит воздуха и сил, руками и ногами гребешь в сторону.

Еще одна игра, очень опасная, состояла в том, что находили «утопленника», садились на него и плыли по реке. Утопленник – это одно из намокших бревен, которые сплавляли по реке. Все бревна плывут по воде, а утопленник или совсем скрыт под водой, или над водой торчит только один его конец, в то время как другой находится в глубине или касается дна реки в том месте, где мелко. Найдешь утопленника, оседлаешь его и плывешь по реке, размахивая свободными руками. Правда, под воздействием течения и воронок полузатонувшее бревно крутится. На нем не так-то легко удержаться. Бывали случаи, когда сорванцы срывались с такого бревна. Уходили под воду и стукались головой об это бревно при всплытии на поверхность. Доходило до смертельного исхода, поэтому родители строго запрещали подобные игры. Однако сорванцы забывали о наказах родителей и, увлекшись, бросались сломя голову на поиски новых приключений.

Была и еще одна забава, доставляющая нам удовольствие. У взрослых все происходящее вызывало волнение, беспокойство, тревогу. Эта «детская забава» заключалась в следующем.

На реке в разных местах были сделаны запани. Это специальные сооружения, представляющие собой деревянный настил, точнее соединенные между собой железными скобами бревна. Запань могла простираться с одного берега на другой или ограничивалась одним берегом, но уходила на несколько метров вперед, иногда достигая середины реки. На настиле запани вырезались окна, предназначенные для определенных целей. В частности, некоторые женщины охотно пользовались запанями для стирки белья. Они приносили тазики с водой и располагались у вырезанных окон. Стирали и полоскали белье. При необходимости расстилали его на запани и колотили по нему палками.

Кто-нибудь из сорванцов разыгрывал из себя мальчишку, не умеющего плавать и попавшего в беду. Он шел по запани, подходил к женщинам и, сделав вид, что потерял равновесие, с криком и всплесками рук падал в вырезанное окно. Те женщины, которые видели это, бросались на помощь. Но сорванец уходил в глубину и пропадал. Женщины начинали бить тревогу, кричали, что тонет ребенок, звали на помощь. Пока у запани начинали собираться проходящие мимо люди, сорванец проплывал под запанью, выныривал где-нибудь поодаль от окна, в которое упал, и присоединялся к тем, кто бил тревогу. Знающие об этой проделке другие мальчишки находились рядом, подключались к спасению утопающего и исподволь подсмеивались над бедными женщинами, забившими тревогу. Потом мальчишки пересказывали друг другу, что творилось на запани и как было, по их мнению, смешно смотреть на то, что происходило. Разумеется, с позиций взрослого человека все это выглядело чудовищно. Но тогда никто из мальчишек не думал о последствиях. И если кто-то не решался на подобный подвиг, то просто подыгрывал тем, кто непосредственно участвовал в проделке.

Город, где проходило мое детство, был сравнительно небольшой, около 60 тысяч жителей. Издревле название «Боровичи» происходило от слова «бор», находящийся на одной стороне реки Мста, и деревни Вичи, расположенной на другой стороны реки. Мы с мальчишками купались на одной стороне реки. Однажды, когда я учился плавать, попробовал свои силы, набрался храбрости и переплыл Мсту. На обратный путь не хватило сил. И я пошел по берегу в трусах, дошел до моста, который был в другой стороне города, и вернулся к своей одежде.

Во дворе дома НТР мальчишки играли в разные игры. В частности, в «штандарт», когда водящий бросал мяч вверх, а все дети разбегались в разные стороны. Как только у водящего в руках оказывался мяч, он кричал: «Штандарт». Все дети застывали в той позе, в которой находились, и водящий бросал мяч в кого-то из парней. Любимой игрой была лапта. Водящий бросал мяч перед собой, а очередной мальчик из одной команды бил палкой по мячу, чтобы он летел в ту сторону, где стояла другая команда. Пока летит мяч, мальчик одной команды бежит, чтобы достичь черты. В другой команде ловят мяч, для того чтобы поймать и ударить им бегущего, пока он не пересек черту. Если это удается, то команды меняются.

Были игры в городки, когда складывались различные фигуры из палочек. Мальчишки находились на расстоянии от фигур и бросали палки в них. Если палка попадала в фигурки так, что они разлетались, то складывалась другая фигурка. Если палка пролетала мимо или задевала только одну часть фигур, то это был проигрыш. Кроме того, была еще одна игра, связанная с тем, что водящий ставил на попа одну фигурку, а другие мальчики бросали в нее палки по очереди. Игра называлась «попа загоняла». Каждый мальчик бросал палку в попа, и если фигурка отлетала, то водящий снова ставил попа. Другой мальчик тоже бросал палку в попа. Так игра переходила от двора по улицам города, пока палки били по фигурке и водящий ставил попа. Но как только все палки пролетали мимо, каждый брал свою палку, водящий забирал попа и все бежали по улицам города во двор, где начиналась игра, чтобы добежать первым. Кто отставал и прибегал последним, тот становился водящим. И игра продолжалась вновь. Однажды, когда мальчишки бежали по улицам, один длинноногий перепрыгнул движущуюся машину. Потом все смеялись, хотя это было опасно.

В то время когда я рос мальчишкой, Боровичи были местом, куда направлялись те осужденные, которые не могли прописаться ни в Москве, ни в Ленинграде. Это был 101-й километр, расположенный в тридцати километрах от железной дороги Москва – Ленинград. В Боровичах находили приют как уголовники, так и люди, выпущенные из лагерей по политическим мотивам. Нередко мальчишки дрались между собой, примыкали к группам подростков, связанных с кражами и преступной деятельностью. Недалеко от моста находилась тюрьма, где были заключенные.

В доме ИТР жили дети и родители, связанные, как правило, с интеллигенцией. Тем не менее во дворе и на улице дети научались тому, что было связано с блатным жаргоном. Играли в карты, матерились, курили, били камушком по монетам, чтобы забрать деньги. Так, в нашей квартире на пятом этаже жил соседский парень, который был на четыре года старше меня. Он курил и матерился на улице, но не дома. Я тоже попробовал курить. Мне это не понравилось, но я продолжал курить вместе с соседским парнем исподтишка, чтобы мама и бабушка не видели, чем я иногда занимаюсь. Курение продолжалось в течение нескольких месяцев, пока соседский парень не переехал в другую квартиру. В дальнейшем я больше не курил и запах табака не переносил.

Одно время моя бабушка работала сторожем в церкви. Она нашла ночью финку с острым лезвием и принесла в дом. Когда я обнаружил финку, то однажды взял этот нож на улицу и показал его ребятам. При этом я финкой порезал случайно пальто одного из мальчиков. Его мама потом возмущалась моим «плохим» поведением и называла меня хулиганом. Помню, что за этот поступок мама наказала меня. Я стоял некоторое время у сундука, который был в нашей комнате.

Да, вспоминаю еще одну историю, связанную с моей бабушкой. У меня были бородавки на руках. Они никак не проходили, пока бабушка не подсказала один рецепт. Надо было сорвать одуванчики на могиле на кладбище, которое находилось возле церкви. Стебель одуванчика содержал сок, которым нужно было смазывать бородавки на руке. И действительно, бородавки прошли. Обычно это связывалось с Богом, с церковью. Но, судя по всему, кладбище являлось тем местом, где похороненные трупы «источали» в землю то, что потом впитывали растения. Бабушка знала «целебную силу» одуванчиков. Причем она никогда не говорила, что это от Бога. И хотя бабушка каждое утро осеняла себя крестом, молилась за нас, за наше здоровье, тем не менее она редко ходила в церковь, хотя и работала какое-то время сторожем на кладбище.

В детстве мы праздновали Пасху. Красили яйца, выходили во двор и катали яйца по песку. Мальчишки играли в такую игру. Маленькая горка, каждый из детей катит по песку яйца. Задача состоит в том, чтобы твое яйцо дотронулось до других яиц, после чего ты забирал или это яйцо, или деньги. Были и другие игры. Два мальчика стукались куриными яйцами, и если какое-то яйцо трескалось, то выигрывал тот, у кого яйцо сохранялось целым. А иногда придумывалось следующее. Кто-то приносил каменное яйцо, которое не отличалось от куриного яйца. И конечно, выигрывал тот, у которого было такое яйцо.

Как на Пасху, так и в другие светские праздники, мама и я ходили в гости. Мама особенно дружила с несколькими учителями-женщинами, у которых мужья умерли или погибли на фронте. У них тоже были дети, и мы общались как с ними, так и с мамами. Как правило, трое учителей встречались по выходным дням, пили чай, вели какие-то разговоры. Собирались обычно у двух подруг мамы, особенно у одной, у которой был свой дом, садик, огород. А у нас была всего лишь одна маленькая комнатка. Поэтому такие встречи были невозможны.

Кроме того, у мамы были знакомые, две сестры, которые проживали в частном доме, не были замужем, не имели детей. Когда мы с мамой приходили к ним в гости, они были очень рады и играли со мной. Одна сестра была набожной. Она мастерски разрисовывала большие утиные яйца, на которых были изображены церковь и иконы. Часть яиц она давала нам в подарок, и поэтому у нас дома была коллекция таких сувениров. Другая сестра не отличалась набожностью. Довольно часто в их дом приходил мужчина, который отличался юмором.

Мужчина был еврей, юрист Нахмансон Михаил. Судя по всему, этот мужчина нравился моей маме, а она ему. Позднее я спрашивал маму, почему они не поженились. Она отвечала, что у нее есть сын и она не хотела, чтобы у меня появился новый папа. У нас была дружеская, теплая компания, поскольку мужчина рассказывал анекдоты, смеялся и всячески веселил и меня, и женщин. Вскоре мужчина был арестован, поскольку его коллега доложил куда следует о политической составляющей одного из анекдотов. Ему дали срок и выслали в лагерь. Одна из сестер вскоре уехала к нему. К счастью, после смерти Сталина этот мужчина возвратился в Боровичи вместе с сестрой, которая стала его женой.

Как правило, дети не интересовались политикой. Я не помню, чтобы в нашей семье говорилось о сталинских репрессиях. В школе мы были пионерами, ходили на демонстрации, любили родину. В марте 1953 года, когда по радио сообщили о смерти Сталина, многие взрослые люди плакали. Мне было 11 лет, и я, видя, как плачут соседи, тоже пустил слезу, не понимая того, что происходит. Только в последующие несколько лет я узнал о сталинских репрессиях, о ГУЛАГе, о политических интригах в нашей стране, когда стали говорить и писать о культе Сталина и его последствиях.

В седьмом классе мы, мальчишки, захотели попробовать водку. Мы видели те компании, где были драки, парни выходили с ножами друг против друга. Многие вступали в банды, поскольку 101-й километр давал о себе знать и на детях. Во дворе дома ИТР практически не было хулиганов. Но попробовать водку нам хотелось. Четверо мальчиков нашли бутылку водки (видимо, кто-то из взрослых парней принес), зашли в подвал нашего дома и по очереди приложились к бутылке. Через какое-то время голова гудела, но я пришел домой вечером и сразу же лег спать, чтобы бабушка не заметила и не рассказала маме. После этого эксперимента водка не прельщала меня.

Закончив седьмой класс в школе, моя мама посоветовала мне поступить в Горно-керамический техникум. Понятно, что на мамину зарплату было тяжело жить втроем, а техникум давал возможность приобрести специальность для последующей работы. Я помню, что когда появился первый велосипед во дворе, все мальчишки завидовали его владельцу. Велосипед для мальчика приобрел его отец, будучи инженером на Керамическом комбинате и имевший трехкомнатную квартиру в доме ИТР. Поэтому мы с мамой решили, что я не пойду учиться дальше в школе, а попробую поступить в техникум.

В 1956 году, когда мне было 14 лет, я сдал экзамены в Горно-керамический техникум. В конце августа нас, мальчишек, поступивших в техникум, собрали и направили в лес, чтобы мы спилили деревья для стропил. Мы пилили ручной пилой стройные хвойные деревья. Поскольку у нас не было опыта, то, для того чтобы спилить нужное нам дерево, чаще всего нам приходилось пилить те ненужные деревья, на которое падала сосна. Вот так мы приобщались к труду.

1 сентября, когда началась учеба, нас, первокурсников, собрали и сказали, что учебные занятия будут через месяц. А пока мы поедем в колхоз, для того чтобы оказывать помощь сельскому хозяйству. На следующий день нас повезли в сельскую местность. Вечером нас распределили по домам и сказали, что утром мальчики должны пойти туда, где пасутся быки, запрячь их и возить картошку, которую будут собирать девочки на поле. Мы, городские мальчики, не умели запрягать даже лошадь, а тут быки. Но тем не менее местные жители утром показали, как надо делать, и мы приступили к работе.

Нам сказали, что мы должны заработать «трудодни». По одному «трудодню» каждый день в течение месяца. Кто заработает 30 «трудодней» раньше, того отправят домой. «Трудодень» – это такая плата, которая измеряется не в деньгах, а условно. Потом мы узнали, что такое социалистическое распределение труда. Девочки собирают картошку в поле и в течение дня имеют примерно половину «трудодня», а мальчики возят мешки с картошкой на быках с поля в ригу или на склад, в результате чего могут иметь чуть больше одного «трудодня». Правда, если ты заработаешь 30 «трудодней» за 25 дней, то, как оказалось, таких трудоголиков все равно домой не отпускают. Все студенты возвращаются домой по истечении месяца.

«Мудрые» крестьяне так учили городских мальчишек. Рассыпали мешок соли на дороге, по которой идут быки с нагруженной мешками картошкой. Тот, кто управляет быком, хочет быстрее довести свой груз до места назначения, чтобы вернуться в поле и заработать за день больше «трудодней». Но, оказывается, быки очень любят соль, и пока не съедят соль с пылью, никак не реагируют на крики мальчиков. Хоть матом кричи, хоть понукай быка, он не сдвинется с места, где насыпана соль. А после того как он поест соли, бык идет не по воле наездника на склад, а на водопой, чтобы попить воды. И потом, как не понукай быка, он идет медленно, вразвалку.

Мальчики и девочки приспособились к крестьянской жизни в течение месяца. Хозяева дома, в котором нас разместили, утром готовили нам еду. В печи дымилась ароматная запеканка из картошки, хлеб и молоко. В поле в обед привозили бидоны с молоком. Кое-кто умудрялся ходить в лес, набирали грибов, ягод, и на ужин в домах был суп из грибов или картошка с грибами. А вечером ходили на танцы под баян. Мы даже устроили свою джаз-банду: один играл на баяне, кто-то стучал палочками по ведру, а я играл на расческе. Так что мы весело проводили время, познакомились друг с другом и после месяца в колхозе приступили к занятиям в техникуме.

Четыре года обучения в техникуме не пропали даром. Было много предметов по химии, включая лабораторные занятия. Математика, русский язык, литература, история, иностранный язык, специальные предметы, сопромат, который был особенно труден. Говорили, что если молодой человек сдаст экзамен по сопромату, то он может жениться. Я не испытывал особых трудностей с предметами, за исключением сочинений, которые я не любил, несмотря на то что мать была завучем в школе и преподавала русский язык и литературу. С немецким языком, после того как я перевел стихи Гёте на русский язык и в рифмованной форме написал их, также проблем не было. Преподавательница ставила мне отлично или хорошо, хотя я не заслуживал таких оценок. Кстати сказать, когда мне было шесть лет, я впервые написал четверостишье о природе и впоследствии что-то сочинял. К сожалению, у меня не сохранились стихи тех лет, включая перевод Гёте.

1957 г. (15 лет)

В техникуме я стал заниматься спортом. До этого, будучи мальчиком, я стал закаляться. Поскольку в детстве у меня был ревматизм ног, то я наливал в таз воду и ставил в него ноги. Постепенно вода была нормальная, потом охлажденная, а затем ледяная. В техникуме все было в порядке с ногами, а впоследствии я мог зимой ходить в легких ботинках, когда был мороз до 25 градусов, и даже в 45 градусов, как это было в Эвенкии, когда в 70-х годах я находился в командировке.

1958 г. (16 лет)

В техникуме у нас был хороший преподаватель физкультуры. Мы занимались легкой атлетикой, волейболом, баскетболом. На втором курсе я поступил в баскетбольную секцию и занимался баскетболом два или три раза в неделю. Кроме того, я занимался десятиборьем. На четвертом курсе техникума я входил в команду, которая участвовала в республиканских соревнованиях. Мы поехали в Новгород, где я выступал в десятиборье. Как сейчас помню, мы ехали на поезде, взяли с собой шест, с которым я выступал. Не помню, какое место занял на республиканских соревнованиях, но, видимо, второе или третье. Да, будучи в Новгороде, я пришел в гости в семью юриста Нахмансона, с которым и с его женой дружила моя мама, после того как они уехали из Боровичей. Впоследствии в 70-х годах мы с ними переписывались.

Перед завершением учебы в техникуме мы с баскетбольной командой отправились на республиканские соревнования по северно-западной зоне. Соревнования проходили в городе Ярославле. Тогда впервые мы столкнулись с командой из Ярославля, один игрок которой был выше 2 метров. У нас игроки были ростом намного меньше, и мы, конечно, проиграли этой команде, боровшейся за первое место. Но наша команда заняла 4-е место в соревнованиях, и всем нам был присвоен первый разряд по баскетболу среди юношей.

В техникуме у меня появились друзья. По баскетболу наиболее близким стал Евгений Бочаров. Мы были одного роста с ним, неплохо играли в команде. Поскольку его дом был рядом с техникумом, то я ходил к нему в гости, знал его маму и сестру. Вместе с сестрой мы гуляли, ходили на танцы. Еще один друг Михаил Ахмедов жил с мамой в том же доме ИТР, где проживал и я. Он увлекался фотографией. Я частенько приходил к нему, и мы что-то снимали, проявляли пленку, сушили фотографии на веревке при помощи прищепок. Именно тогда у меня появился интерес к фотографиям. Я приобрел фотоаппарат «Смена», научился ставить выдержку и делать фотографии достопримечательностей Боровичей, включая дом ИТР, Клуб керамиков, мост через реку Мсту. До сих пор у меня есть те фотографии, которые я снимал в середине 50-х годов прошлого столетия и которые напоминают юношеские годы.

Михаил Ахмедов, Евгений Бочаров и я, 1958 г.

В субботу и в воскресенье мы ходили на танцы в парк. Однажды, когда мы возвращались с танцев домой, к нам подошли парни и попросили закурить. Мы не курили, и один из парней замахнулся на меня кулаком. Но я не шелохнулся и продолжал стоять. Позднее парень сказал, что если бы я струсил и испугался, то хулиганы избили бы нас. Это не значит, что я был храбрый. Я просто не среагировал на занесенный кулак. Из этого случая я сделал вывод, что необходимо быть начеку, не трусить перед опасностью, не показывать свой испуг.

1959 г.

Дом ИТР, в котором жил с 1946 по 1960 г.

Клуб керамиков, 1958 г.

На втором курсе, когда мне было 16 лет, я получил паспорт. До этого времени и в школе, и в техникуме моя фамилия была Осипов по матери. По метрике паспорт выдали с фамилией Лейбин по отцу. Я долго привыкал к новой фамилии. Были и такие курьезы, когда одни преподаватели техникума вызывали к доске Осипова, а другие, новые преподаватели смотрели в журнал и называли меня Лейбиным. Но постепенно я привык к смене фамилии.

После летнего отдыха один студент в нашей группе рассказывал, как он был в Англии. Он выступал перед студентами нашей группы и в актовом зале техникума. Его рассказы об Англии были весьма увлекательны, поскольку никто из студентов никогда не был за границей. Многие завидовали ему. Надо же, повезло юноше, который выехал за рубеж и посмотрел, как там живут! Но через некоторое время выяснилось, что данный студент не был в Англии, он все придумал и, обладая воображением, рассказывал о том, что могло бы быть, если бы это было правдой. Студента не выгнали из техникума, но многие его друзья отвернулись от него.

Когда я был на четвертом курсе в техникуме, к нам домой приехала моя двоюродная сестра Галя из Солнечногорска. Галя – старшая дочь маминой сестры Людмилы, и я ездил подчас на каникулы в Солнечногорск. Во время летних каникул мне пришлось выступать на соревнованиях по легкой атлетике за больницу, где работала тетя. Мы выезжали с тетей и ее дочерями в Москву, посетили выставку ВДНХ, где впервые я попробовал пепси-колу, которая мне не понравилась. Через месяц Галя приехала в Боровичи и захотела поступить в горно-керамический техникум, где я учился. Сдавая экзамены в техникум, она проживала у нас в 9-метровой комнате, где мы фактически спали на полу. Галя хорошо училась, поступила в техникум, обзавелась подругами. Одна из них мне понравилась, я провожал ее домой после танцев в парке.

К концу четвертого курса студенты писали диплом. У меня была тема по производству кирпича на заводе, которую я защитил на «отлично». Потом было собрание, где выпускникам техникума предлагалась работа в различных организациях. Поскольку я не был круглым отличником, то будущую работу пришлось выбирать по успеваемости в очередном порядке. Те, кто были впереди меня, выбирали те предприятия, которые были вблизи Ленинграда. Когда подошла моя очередь, то я выбрал радиозавод, находящийся в городе Пскове. Итак, будучи по специальности техником-технологом, я начал трудовую деятельность, уехав из города Боровичи, где прошли детство и юность, в другой незнакомый мне город Псков.

Работа, армия, учеба в университете и аспирантуре

Поездом прибыл в Псков. Пошел на радиозавод, где меня оформили и дали общежитие, находящееся в жилом доме, где была трехкомнатная квартира, предназначенная для сотрудников, работающих на данном предприятии. Предложили место мастера в цехе, где трудились девушки и женщины. Но поскольку я хотел окончить 10-й класс и получить аттестат зрелости, чтобы поступить в какой-то вуз, мне показалось, что у мастера будут проблемы с ответственностью и нехваткой времени на учебу. Рядом с домом, в котором я поселился, была школа рабочей молодежи (ШРМ), где можно было окончить 10 классов. И поэтому я решил стать рабочим обжигальщиком, чтобы все время отдавать учебе, тем более что ШРМ была сменная, то есть можно ходить на занятия вечером, а на следующий день с утра до обеда. Такой график обучения совпадал с графиком работы обжигальщиков, когда в один день смена начиналась утром и продолжалась 12 часов, а на второй день – с 20 часов вечера и до 8 часов утра. Таким образом, я совместил работу с учебой.

Работа была несложной. Женщины составляли поддоны из радиодеталей. Я грузил их на тележку и загонял в печь. Поддерживал необходимую температуру, чтобы радиодетали, пройдя путь от входа до выхода, становились прочными. На выходе я крюком вытаскивал тележку для выгрузки поддонов. Правда, температура в печи была высокой, где-то 120–130 градусов, и радиодетали накалялись так, что можно было обжечь руку или волосы, но со временем я привык. Я записывал температурные данные в журнал и сидел два часа, пока поддоны с радиодеталями не достигали стандарта, а потом вытаскивал их для выгрузки. Можно было договориться с другими обжигальщиками, когда я оканчивал смену не в 20 часов вечера, а немного пораньше, чтобы успеть на занятия в ШРМ, которые начинались в 19 часов. Вот в таком темпе я работал целый год, пока не получил аттестат зрелости.

Мои товарищи по квартире были старше меня. Как правило, они выпивали не только по праздникам, но и в будние дни. Меня также приглашали в компанию, наливали водку, коньяк. Однажды я выпил коньяк «Двин», причем по неопытности так сильно перебрал, что после этого не мог терпеть запах этого коньяка. К счастью, работа и учеба не оставляли времени для отдыха. Старшие товарищи понимали мое стремление к учебе и, выпивая дома, старались не втягивать меня в очередную попойку.

Мне нравилось учиться в школе рабочей молодежи. Если в техникуме написание сочинений было проблемой для меня и приходилось нередко списывать их, то неожиданно я стал писать самостоятельно сочинения на ту или иную тему. Если раньше математика меня не привлекала, то в 10-м классе я увлекся математическими заданиями. По остальным предметам были отличные оценки. Учителя русского языка и математики, две отличные женщины, умели заинтересовать своим предметом, и я подружился с ними. В нашем классе была одна ученица, которая была старше меня на четыре года и была замужем. Я немного увлекся этой женщиной, она отвечала мне взаимностью. Она приходила ко мне домой, где я проживал, но, познакомившись с инженером, который жил с нами в квартире, женщина отдала предпочтение ему. Ну а я продолжал учиться, пока не получил аттестат зрелости.

Одна девушка из параллельного класса хотела поступить в Ленинградский институт авиационного приборостроения. В тот момент я не определился, в какой вуз мне поступать. Но Ленинград прельщал меня, поскольку там была моя тетя по отцовской линии, в детстве я с мамой был у них в гостях и мне понравился этот город. Поэтому, не задумываясь о дальнейших перспективах, я решил попытаться сдать экзамены в институт авиационного приборостроения.

Приехав в Ленинград, я остановился у тети Любы, которая жила с мужем в общей квартире, где было еще трое соседей. Квартира была в центре Ленинграда, на улице Майорова. Я сдал три экзамена в институте авиационного приборостроения, два по письменной и устной математике, но по сочинению получил неудовлетворительную оценку. Пришлось возвращаться в Псков на работу. Мои товарищи говорили, что можно поступить в Псковской педагогический институт. Я сдал документы туда, где зачли ранее сданный экзамен по математике, получил «отлично» по сочинению и фактически поступил в педагогический институт. Но я принял решение пойти в армию, поскольку был призывником, чтобы потом поступить в другой вуз. Вот так я оказался на срочной службе в рядах Советской Армии.

25 ноября 1961 года из военкомата Пскова вместе с другими призывниками я был передан офицеру, который повез нас поездом до Ленинграда, а потом на электричке в часть, расположенную в Сертолово. Это была учебно-показательная часть, где нас, курсантов, обучали строевой, боевой подготовке и вождению танков, поскольку из молодых людей готовили водителей танков. К нам в часть приезжали зарубежные военные, и поэтому в гарнизоне были порядок и чистота. Доходило до того, что курсанты мыли асфальт и красили зеленой краской траву, перед тем как приезжала зарубежная делегация. Никакой дедовщины не было, поскольку с нами занимались офицеры и некоторые сержанты, оставленные в части для обучения молодых. Правда, были и наряды, когда кто-то из курсантов спорил или нарушал дисциплину, в результате чего кое-кто мыл туалет. Сержанты иногда злоупотребляли властью, особенно выделялись украинцы. Однако дедовщины не было, как это проявлялось в других частях, где наряду с солдатами первого года служили те, кому оставалось немного до дембеля.

Прошел год, курсанты сдали экзамены, стали механиками-водителями среднего танка. После распределения курсанты разъехались по разным местам страны. Меня направили в часть, расположенную в городе Вологда. Но я пробыл там всего полтора месяца, поскольку нас агитировали поступить в танковое училище. Сейчас я понимаю, что в то время (1961–1963) укреплялись ракетные войска и нужны были водители-механики танков, на которых крепились ракеты. Танковое училище готовило в экстренном порядке, всего за год, специалистов. Во всяком случае, когда мне сказали, что, окончив танковое училище, у меня будет преимущество поступать в вуз, то я дал согласие на это. И вот, в январе 1963 года я и трое солдат из нашей части поехали из Вологды в танковое училище, расположенное на Дальнем Востоке. Мы ехали восемь суток на пассажирском поезде с пересадками в Свердловске, Красноярске, Белогорске. Рассматривали пейзажи из окна поезда, тем более что для меня это было первое длительное путешествие по стране, где я мог полюбоваться Уралом, Западной и Восточной Сибирью, Дальним Востоком. Через восемь суток мы прибыли в Моховую Падь, недалеко от Благовещенска. Именно там было расположено Дальневосточное танковое училище, где мне предстояло учиться в течение года.

В танковом училище было легче, чем когда я служил в армейской части в Вологде. Ложки и вилки в столовой, еда более вкусная, учебные занятия интереснее. Поскольку я занимался спортом, то была создана команда по ручному мячу, где мы готовились к первенству и, следовательно, занимались тренировками, когда другие курсанты занимались строевым шагом на плацу. Я был выбран комсоргом роты, общался с офицерами, когда наш майор уговаривал меня остаться в армии, поскольку после экзаменов курсантам присваивалось звание младшего лейтенанта, если они хотели служить дальше. Замполит говорил о том, что у меня есть перспектива, можно поступить в военную политическую академию. Однако в душе я оставался при своем мнении, не хотел быть военным, не иметь свободы, а на гражданке мечтал поступить в тот институт, который представлялся мне тогда наиболее перспективным и связанным с дипломатией. Речь идет о МГИМО, о котором я, судя по всему, читал в газетах, поскольку в статьях обсуждались политические события, связанные с Китаем.

Рядовой учебно-показательного полка в Сертолово, 1962 г.

На занятиях в Сертолово, 1962 г.

Водитель танка Т–54, 1962 г.

У карты с автоматом, Сертолово, 1962 г.

Курсант Дальневосточного танкового училища (Моховая Падь), 1963 г.

Командир взвода, 1964 г.

В частности, когда я был в увольнении в Благовещенске, то видел, как по Амуру шел китайский пароход, потом он разворачивался в сторону нашей границы и волной выбрасывал плавающих людей на берег. В то время отношения между нашей страной и Китаем были напряженными, происходили различного рода инциденты, включая некие провокации на Амуре. Я стоял на берегу Амура, смотрел, как по другую сторону реки на китайской территории лилась музыка, проходили танцы, и инцидент с китайским пароходом произвел на меня такое впечатление, что мне захотелось стать дипломатом, поступив в МГИМО.

Через год курсанты сдали экзамен в танковом училище. Большинство курсантов, примерно 300–350 человек, получили звание младших лейтенантов, и только около 10–15 человек остались на срочной службе. Тем, кто не захотел быть офицером, присвоили звание сержантов и направили по месту службы. Мне, видимо комсоргу и сдавшему экзамены на отлично, присвоили звание старшины. Направили в штаб Ленинграда, чтобы я, скорее всего, вернулся в военную часть Вологды.

В конце декабря 1964 года я выехал поездом в Ленинград. Это был не пассажирский, а скорый поезд, поскольку я заранее продумал, что в новогоднюю ночь можно съездить в Боровичи к маме и бабушке на несколько дней, а потом вернуться в штаб Ленинграда для прохождения дальнейшей службы в Вологде. Хотя это было рискованное путешествие, явно не по уставу, тем не менее, рассчитав время, я побывал дома, отметил Новый год и через несколько дней прибыл в штаб Ленинграда. Все обошлось благополучно, и меня направили в ту же часть, в которой я был до танкового училища.

Я стал командиром взвода в роте, где два взвода возглавляли кадровые офицеры. Мне дали отдельную комнату в казарме, я свободно выходил из воинской части в город и поступил на подготовительные курсы для поступления в вуз. Раньше в армии такого не было, чтобы старшина срочной службы был командиром взвода. Поэтому я находился на особом положении, и командование части не знало, как себя вести в подобных случаях.

Так, мне замполит предложил вступить в ряды КПСС, поскольку командир взвода должен быть коммунистом. Надо сказать, что в то время я верил в коммунистические идеалы и подал заявление в партию, причем в стихах. Замполит не знал, что делать, поскольку никогда не сталкивался с подобным заявлением. Судя по всему, он консультировался в штабе округа, в результате чего меня попросили написать обычное заявление для приема в партию. Но я написал стихотворение, в котором были строки о формализме, о культе Сталина. И поместил его в солдатской газете, которая издавалась в роте. Прошло несколько дней, пока инцидент рассматривался в штабе округа. Судя по всему, мое заявление в стихах о приеме в партию все же приняли, и я стал через некоторое время кандидатом в члены партии.

Наряду с обязанностями командира взвода подготовка к экзаменам в вуз отнимала много времени, и я не пользовался той свободой, которая была у меня в отношении выхода из воинской части в город и знакомства с девушками. Направив письмо в Москву для поступления в МГИМО, я ждал ответа, но, к сожалению, приемная комиссия так и не ответила. Я опасался, что если не поступлю в вуз, то не исключена возможность остаться надолго в армии. Поэтому после окончания подготовительных курсов я подал документы на философский факультет в Ленинградский университет, а также договорился о сдаче экзаменов в Вологодский педагогический институт.

Так получилось, что я успешно сдал экзамены в эти два вуза. Естественно, что предпочтение было отдано философскому факультету ЛГУ. Там я набрал на экзаменах 13 баллов из 15 и мог выбирать любую кафедру. Кафедра научного коммунизма, куда брали абитуриентов с 12 баллами, меня не привлекала, в то время как кафедра истории и философии представлялась важной в плане серьезного изучения философской мысли. Итак, поступив на философский факультет ЛГУ, я был демобилизован из армии в звании младшего лейтенанта.

Как обычно, в сентябре студентов отправили в колхоз. Поскольку у меня не было гражданской одежды, то я носил офицерское обмундирование, что оказалось весьма соблазнительным для девушек нашего курса. Некоторые проявляли интерес ко мне. В колхозе студенты познакомились друг с другом, в результате чего, когда мы стали учиться, появились новые компании. Во всяком случае, одна девушка стала встречаться со мной. И хотя у меня были чисто дружеские отношения с ней, она была не прочь выйти замуж. Но поскольку я не стремился завести семью, то через год она вышла замуж за одного из наших студентов, тоже ленинградца, который ухаживал за ней и долгое время ревновал меня к своей жене.

Я поселился в студенческом общежитии в Старом Петергофе, который находился под Ленинградом. Комната на четырех человек, где были студенты первого курса, отслужившие армию. Поскольку денег было в обрез, то мы частенько ходили на овощную базу, где подрабатывали. Разгружали вагоны, приносили овощи на ужин в общежитие. Стипендия была 35 рублей. Этого хватало на оплату общежития, абонемент в университетскую столовую, когда обед стоил 45 копеек в день, ну и плюс что-то на завтрак и ужин. Конечно, мы, демобилизованные из армии, не могли себе позволить платить за электричку, на которой утром оправлялись в Ленинград, а вечером в Старый Петергоф. Поэтому мы ездили без билета на электричке, стараясь убегать от контролеров. Как только появлялись контролеры в вагоне, мы быстро переходили в другой вагон, на остановке выходили из вагона и бежали по платформе обратно, где контролеры уже проверили билеты. Вот так и жили студенты.

Правда, на втором курсе нас переселили в общежитие, которое было недалеко от университета. И часть студентов, у которых не было денег, устроились на работу дворником или кочегаром, что отражалось на их учебе. Что касается меня, то я посвящал все время приобретению знаний, не работал и поэтому экономил на всем. Так, на ужин я ходил в одну столовую, где за 23 копейки можно было поесть макароны с сыром, два ломтика хлеба и чай. Однако в нашей комнате студенты завели обычай. Как только получали стипендию, мы позволяли себе роскошь, посещали различные рестораны в Ленинграде. Заказывали селедку с картошкой, по 100 граммов водки, и все.

Будучи студентом философского факультета, я занимался спортом. В общежитии на Мытнинской набережной в субботу после 23 часов студенты устраивали танцы. Негритянские студенты приносили свои джазовые пластинки, и мы танцевали до трех-четырех часов ночи, после чего усталые возвращались спать в свои комнаты, чтобы в воскресенье отдохнуть, а потом всю неделю учиться, ходить в библиотеки.

У меня появились друзья, с которыми мы общались как в общежитии, так и на протяжении многих лет после окончания учебы.

Игорь и я купили одинаковые костюмы из ГДР, поскольку они были очень дешевыми, а у нас как студентов лишних денег не было. Позднее оказалось, что костюмы были одноразовые, предназначенные для покойников. Однако мы носили эти костюмы несколько лет.

Носов Владимир, я и Ягодников Игорь (с бумагами) – один из моих студенческих друзей, с которым мы дружили всю жизнь до его смерти в 2010 г., 1966 г.

С другим другом, Кальным Игорем, с которым мы жили в одной комнате в общежитии, мы плавали в Неве. Каждое утро занимались зарядкой, бегали на стрелку Васильевского острова и купались. Вода была довольно холодная. В октябре-месяце было так холодно, что я подумывал, как бы бросить купание в Неве. Но не мог признаться другу в этом. И вдруг мой друг заболел, в результате чего мы прекратили закаляться в первых числах ноября.

На ноябрьских праздниках все студенты ходили на демонстрацию в составе университета. Мне пришлось пойти в деканат, чтобы отпроситься от данной процедуры, поскольку хотелось поехать на несколько дней в Боровичи. Замдекана по научной части, прекрасная женщина, которая танцевала со студентами на вечеринках, вошла в мое положение, в результате чего я уехал домой. Кстати сказать, философский факультет в эпоху «оттепели» отличался свободой мысли, где студенты могли менять преподавателей, снимать и добавлять какие-то предметы, выступать на собраниях с крамольными идеями, критиковать те решения, которые были приняты сверху.

Несколько дней я провел с мамой и бабушкой. Ходил в горно-керамический техникум на вечер, посвященный ноябрьским праздникам. Там познакомился с двумя девушками, одна из которых, как оказалось, была дочерью директора комбината огнеупоров. Видимо, поэтому юноши стеснялись пригласить девушек на танцы. А я, прослуживший армию и будучи на четыре года старше девушек, ничего не боясь, не только пригласил их на танцы, но и потом пошел провожать их до дома. Оказалось, что Ира (дочь директора комбината) живет в доме ИТР, где когда-то жил и я, но во время моей службы в армии моя мама и бабушка переехали в другую квартиру, находящуюся на расстоянии четырех кварталов от дома ИТР. Впоследствии, на протяжении пяти лет, когда я был студентом ЛГУ, мы встречались с Ирой, поскольку каждый раз, приезжая на праздники или летом, мы были вместе, и я подружился с ее папой и мамой.

На первом курсе философского факультета были не только гуманитарные дисциплины, но и математика, физика, иностранный язык. И хотя в школе и в техникуме я изучал немецкий язык, тем не менее меня привлек английский язык. Конечно, на фоне студентов, ранее изучавших английский язык в школе, мое постижение английского было трудным, тем не менее к третьему курсу я стал читать и конспектировать зарубежные книги. Что касается математики, то все было хорошо. В конце первого курса я сдавал экзамен по математике, но оказалось, существовала одна проблема, не связанная со знанием. Преподаватель математики не любил, когда молодые люди носили бороду. Именно в то время я начал отращивать бороду, и преподаватель на лекциях негативно относился ко мне, считая, что «бородачи» могут не сдать экзамен по математике. Многие студенты говорили, чтобы я сбрил бороду до экзаменов, а то можно вылететь из университета. Но почему-то у меня возник протест против самодурства преподавателя, в результате чего я пришел на экзамен с бородой. Преподаватель спрашивал меня не только по решению задачи, которая досталась в билете, но и задал многие вопросы, стараясь поддеть меня. Я, как мог, отвечал, тем более что подготовился к экзамену. Во всяком случае, преподаватель признал, что моих знаний по математике достаточно, и поставил в зачетке не отличную оценку, а «хорошо». После экзамена я сбрил бороду, но позднее, несколько лет спустя, вновь отпустил бороду, с которой хожу до сих пор.

Сдав экзамены за первый курс, я поехал в Москву, для того чтобы узнать о переводе в МГИМО, о чем мечтал. Но когда я узнал о дисциплинах и той несвободе, на которую обрекают студентов в данном вузе, я понял, что изучение знаний на философском факультете ЛГУ, где во время «оттепели» царят свобода и демократия, дает больший простор для дальнейшей жизни, включая профессиональную деятельность.

Итак, я остался на философском факультете ЛГУ, черпая знания не только по программе, но и выходя далеко за ее рамки. Я ходил на специализированный курс по социологии личности, который вел молодой профессор философии И. Кон для всего университета сначала в большой аудитории исторического факультета, а затем в актовом зале университета, поскольку приходили студенты с разных факультетов, включая физиков, математиков, биологов. Одно время я посещал лекции на биологическом факультете, особенно связанные с генетикой и евгеникой. Был на докладе члена-корреспондента Академии наук СССР Б. Ананьева «Место человека в современной науке» и даже задавал ему трудные вопросы. Посещал лекцию профессора Сорбонского университета (Франция) Г. Беловаля, посвященную понятию мира и природы в философии XVII – XVIII вв. Был на литературном вечере Л. Гительмана, где он рассказывал о Бертольте Брехте. На втором и третьем курсах после лекций я посещал библиотеки, сперва на историческом факультете, затем общую библиотеку университета, а потом, когда необходимых книг не хватало, добился разрешения на прочтение книг в библиотеке общественных наук.

В лекциях спецкурса «Социология личности» И. Кона я узнал о З. Фрейде, о котором ничего не слышал ранее. Сейчас, когда пишутся эти строки, я нашел свои старые записи 13 лекций И. Кона, которые он читал в октябре – декабре 1966 года. Во второй лекции он уделил внимание теории структуры личности по З. Фрейду, сказав, что Фрейд разработал метод психоанализа, имел ряд заслуг в науке и сама постановка вопроса о значении бессознательного в психике человека имела большое значение. И хотя И. Кон высказал ряд критических замечаний по теории Фрейда, тем не менее я обратил особое внимание на данные сюжеты. Поскольку психоанализ в нашей стране был вроде бы запрещен, то у меня пробудился интерес познакомиться с психоаналитическими идеями, поскольку запретный плод всегда сладок. В библиотеке исторического факультета нашлись книги З. Фрейда, изданные в нашей стране в 20-х годах прошлого столетия. В других библиотеках были книги Э. Фромма на английском языке, на которые я обратил внимание после прослушивания лекций И. Кона, где он сослался на неофрейдистов. К тому же я был на лекциях Э. Соколова о неофрейдизме, где Э. Фромму уделялось основное внимание. Поэтому я не только читал эти книги, но и переписывал цитаты и выдержки З. Фрейда, Э. Фромма в тетрадь, позднее используя их при написании диплома.

Начиная со второго курса я досрочно сдавал некоторые экзамены, для того чтобы в Новый год и летом подольше бывать дома в Боровичах, встретиться с Ирой. В апреле и мае я загорал у Петропавловской крепости, которая была недалеко от общежития. Там я готовился к зачетам и экзаменам. Как ни странно, но замдекана шла мне навстречу, хотя части студентов не разрешалось досрочно сдавать экзамены.

На третьем курсе я и двое студентов решили провести летнее время в Крыму. Мы работали месяц на пивзаводе, чтобы накопить деньги для поездки и отдыха в Крыму. Поехали на поезде до Севастополя. Для экономии взяли два билета на троих, в результате чего спали в поезде по очереди. В Севастополе переночевали в каком-то общежитии. Побродили по городу, искупались в Херсонесе. Дошли до Байдарских ворот, а затем пошли пешком в поисках места отдыха. Нам понравилось в Кастрополе, где мы расположились в палатке в горах, поскольку пограничники следили, чтобы отдыхающие не останавливались у моря на ночь. Так мы провели месяц в Кастрополе, готовили пищу у костра и загорали днем на море, спускаясь с гор. Когда уезжали в Ленинград, закопали бутылку с письмом в горах, надеясь, что позднее кто-нибудь из нас вернется в Кастрополь.

Трое студентов в Севастополе

Я и Томилов у пушки

На камне в море (Кастрополь), 1967 г.

Прыжок в море (Кастрополь), 1967 г.

Помню, что поездка в Крым (железнодорожные билеты, еда и прочее) обошлась каждому из нас в 100–120 рублей. Позднее, через три года, я один поехал в Кастрополь, откопал бутылку, прочитал записку, написал новую и закопал в землю. Тогда я снимал комнату в горах. Красота! Спускался к морю и весь день загорал.

В Ленинграде я продолжал усиленно заниматься. По некоторым предметам ходил в группу на год раньше или самостоятельно готовился, чтобы сдать экзамен. Во всяком случае, будучи студентом четвертого года, я сдал все экзамены, кроме выпускного. Передо мною стояла проблема или закончить философский факультет на год раньше, или целый год посвятить изучению тех проблем, которые меня интересовали. Я выбрал второй вариант, тем более что участвовал в студенческой конференции в киевском университете, на философском факультете МГУ и в институте марксизма-ленинизма в Москве, где выступал с докладами.

На философском факультете МГУ познакомился с профессором И. Нарским, с которым мы обсуждали возможность стажировки в московском университете. Через некоторое время И. Нарский прислал приглашение на стажировку, и я оформил стажировку на восемь месяцев в МГУ. Мне дали даже подъёмные деньги, которые были использованы в Москве для приобретения югославской пишущей машинки «Эврика», которая была дефицитом не только для студентов, но и для преподавателей разных вузов.

Осенью 1968 года я поехал на стажировку на философский факультет МГУ. Получил общежитие на Ленинских горах, познакомился со студентами, с которыми жил в одной комнате. Однако моя стажировка на философском факультете длилась недолго, всего полтора месяца. В деканате не знали, что со мной делать, поскольку оказалось, что у меня сданы все экзамены за пятый курс. Увы, но по сравнению с ЛГУ философский факультет МГУ оказался более консервативным, в результате чего деканат предложил мне прервать стажировку из-за невозможности контролировать такого студента. Общежития на Ленинских горах я лишился, хотя около месяца пытался проскочить мимо охраны, поскольку койка в комнате пустовала.

Работа на пишущей машинке «Эврика», которую приобрел на выданные мне деньги для командировки в Москву, будучи студентом ЛГУ

В общежитии ЛГУ на Мытнинской набережной

Потом я переехал в Солнечногорск к моей тете Людмиле. Она жила вместе с дочерью Галиной, которая окончила горно-керамический техникум в Боровичах, вернулась в Солнечногорск и вышла замуж за офицера. В однокомнатной квартире мы все помещались, тем более что я останавливался у них только на ночь. Утром на электричке я ехал в Москву, в девять часов уже был в библиотеке им. Ленина, где читал и конспектировал книги, необходимые для написания диплома, до десяти вечера, а потом ехал электричкой в Солнечногорск. Так проходила моя стажировка в Москве, пока она не закончилась, и я возвратился на философский факультет ЛГУ.

В оставшееся время до выпускных экзаменов в общежитии я печатал текст для диплома на машинке «Эврика». Моим научным руководителем была З. Мелещенко, старейший преподаватель на кафедре истории философии, доктор философских наук. В течение ряда лет несколько студентов ходили к ней в гости, где мы обсуждали не только профессиональные, но и житейские проблемы. В качестве диплома я выбрал тему «Проблема отчуждения в современной американской философии и социологии». В то время ученые интересовались проблемой отчуждения, писали статьи, обсуждали на конференциях все, что было связано с данным феноменом. В качестве научного руководителя я выбрал З. Мелещенко, поскольку она была хорошим, чутким человеком. Понятно, что, занимаясь историей философии, она не интересовалась проблемой отчуждения. Но на стажировке я прочитал много книг и статей по данной проблеме и мог самостоятельно написать диплом. Поэтому З. Мелещенко любезно согласилась быть формально моим научным руководителем.

В январе 1969 года на зимних каникулах я был в Боровичах у мамы и бабушки. К сожалению, бабушка была больна, ее разбил паралич, и она лежала в кровати. В тот день, когда я уезжал в Ленинград, бабушка держала мою руку в своей, долго не отпускала и вложила золотую монету царского происхождения. Через несколько дней она умерла.

Я продолжал исследовательскую работу. В частности, на последнем курсе философского факультета ЛГУ появилась моя первая статья, отражающая выступление на студенческой конференции МГУ (Проблема отчуждения в ранних работах К. Маркса. В сб.: К 150-летию со дня рождения К. Маркса. М.: МГУ, 1969).

В Ленинграде, помимо написания дипломной работы, я попытался подготовиться к сдаче кандидатских экзаменов по ряду предметов. Не помню, как добился разрешения на сдачу кандидатских экзаменов до того, как получил диплом о высшем образовании. Но я сдал экзамен по английскому языку в Ленинградском университете и экзамен по специальности в Ленинградском филиале Академии наук, где консультировался и слушал лекции их сотрудников. Интересно, что я получил «отлично» за сдачу кандидатского экзамена по специальности, а две недели спустя, когда был выпускной экзамен на философском факультете, мне поставили «хорошо». Как бы там ни было, но перед защитой дипломной работы я уже сдал два кандидатских экзамена, для того чтобы в дальнейшем поступить в аспирантуру.

В своей дипломной работе, посвященной проблеме отчуждения, были разделы по теории идолов Э. Фромма, об одномерном человеке Г. Маркузе, по концепции перспективы Р. Низбета и теории непричастности К. Кенистона. Работа была объемом в 241 страницу, литература насчитывала 262 книги и статьи, среди которых были разные произведения, включая труды З. Фрейда и А. Адлера. Не помню, ограничивался ли объем дипломных работ, но философский факультет ЛГУ отличался, как я упоминал, свободой мысли и нестандартностью в образовании. Во всяком случае, дипломная работа была оценена на «отлично», и я рассчитывал на поступление в аспирантуру. К сожалению, в аспирантуру рекомендовали только тех студентов, у кого была ленинградская прописка. Некоторые студенты женились на девушках, заимели ленинградскую прописку, чтобы поступить в аспирантуру. На кафедре истории философии я добился того, чтобы выдали рекомендацию для поступления в аспирантуру, правда в другое учебное заведение. После того как я провел стажировку в Москве, стало понятно, что столица обладает рядом преимуществ в исследовательской работе. Поэтому аспирантура в Москве была предпочтительней.

Как правило, окончивших вуз направляли на работу в другие города в обязательном порядке. Некоторые выпускники поехали в Мурманск, Уфу, Омск. Я достал справку из комбината огнеупоров (г. Боровичи), что они готовы принять меня на работу в качестве социолога. Таким образом, имея рекомендацию для поступления в аспирантуру, я рассчитывал на поступление в Институт философии Академии наук СССР в Москве. К тому времени наши отношения с Ирой вылились в то, что она и ее родители воспринимали меня в качестве жениха. Но я хотел поступить в аспирантуру очно, и мы договорились с Ириной повременить со свадьбой, тем более что эта женитьба стала меня «тяготить». Что-то меня останавливало, я не был уверен в правильности данного ответственного шага, но было неудобно перед ее родителями, поскольку мы дружили с Ириной почти пять лет.

Летом 1969 г. я устроился на работу с иностранными студентами, которые изучали русский язык. В общежитии, куда поселили зарубежных студентов, мы проводили время вместе с ними. Общались, танцевали, познакомились поближе. При прощании некоторые из них подарили мне пластинки ранних Битлов, которые как раритет сохранились у меня до сих пор. Позднее одна из американских студенток переписывалась со мной и, когда выходила замуж, пригласила меня на свадьбу, но ее приглашение дошло до меня спустя две недели после указанной даты свадьбы (так работала наша цензура, чтобы советские граждане не имели отношения с иностранцами). Кроме того, я познакомился с руководителем американских студентов, который присылал мне потом книги на английском языке. Правда, эти книги не доходили до личного пользования, а оказывались в библиотеке Университета.

Осенью я поехал в Москву для сдачи вступительных экзаменов в аспирантуру. В Институте философии выбрал сектор критики современной буржуазной философии Запада, поскольку ранее, когда был на стажировке в МГУ, познакомился с сотрудниками данного сектора и доктор философских наук Н. Юлина прислала отзыв на мою дипломную работу. У меня были сданы два кандидатских экзамена, оставалось только сдать в аспирантуру экзамен по истории партии и истории философии. Я понимал, что история партии – это такой экзамен, где можно получить «хорошо» и, следовательно, поступление в аспирантуру будет под вопросом. Поэтому на консультации я поговорил с преподавателем, в результате чего экзамен по истории партии сдал на «отлично». При собеседовании с директором Института философии П. Копниным встал вопрос о моей прописке в Москве. Но поскольку я был холост, а П. Копнин ранее работал в Киеве и понимал, что нужно что-то делать с пропиской, то он решил, что за три года в аспирантуре, возможно, удастся разрешить молодому человеку этот вопрос. Так я был принят в аспирантуру в Институт философии.

Мне предоставили общежитие от Академии наук СССР в центре Москвы на Малой Бронной, где я жил в комнате с одним аспирантом-юристом, приехавшим из Молдавии. В том же общежитии были и другие аспиранты, специализирующиеся в различных науках, от юриспруденции до лингвистов. Помимо занятий в тех или иных институтах Академии наук, заседаний на секциях, хождения в библиотеки, мы в общежитии проводили вечера, занимались спортом. В общей комнате общежития, где мы смотрели телевизор, был настольный стол для игры в теннис. Я увлекся теннисом, тренировался и добился некоторого успеха. Каждую пятницу небольшая компания ходила в Чернышевские бани, где мы парились с веником и отдыхали. Позднее, когда я закончил аспирантуру и был принят на работу в Научный совет по научно-технической революции, по иронии судьбы я был на заседаниях комиссии, которая проходила в здании Государственного комитета по науке и технике, построенного вместо снесенного здания, где ранее располагалась Чернышевская баня.

1972–1973 гг.

На первом и втором курсах аспирантуры я стал ходить в театры Москвы. Недалеко от общежития были театры Маяковского, на Малой Бронной, Сатиры и Современник, который в то время был у станции метро «Маяковского». Стипендия в аспирантуре была 70 рублей, и понятно, что ее не хватало на покупку билетов в различные театры, включая Большой. Приходилось брать дешевые билеты на балкон, а в перерыве между спектаклями занимать те места в партере, которые были пустыми. Или в театре на Малой Бронной удавалось проникнуть со служебного хода без билета и подчас стоять, поскольку не было свободных мест. Помню, что однажды я за 17 дней был 15 раз в московских театрах, но это было пиком моего увлечения театральным искусством. Позднее я проводил все свободное время в библиотеке им. Ленина, конспектировал книги и статьи для написания кандидатской диссертации, а также те работы, которые были связаны с постижением психоаналитических идей и концепций, привлекших мое внимание, когда был студентом философского факультета ЛГУ.

Научным руководителем кандидатской диссертации был доктор философских наук Л. Митрохин, возглавлявший сектор критики современной буржуазной философии Запада в Институте философии. В этом секторе я многому научился, поскольку сотрудники сектора были специалистами в своей области, занимались не столько критикой, сколько знакомством с зарубежной философией, включая позитивизм, экзистенциализм, структурализм и иные направления. Во время моей учебы Л. Митрохин ездил в командировку в США, откуда привез ряд книг на английском языке, включая работу В. Райха «Функции оргазма», которою передал мне для прочтения, поскольку он знал, что я интересуюсь психоанализом. Надо сказать, научный руководитель моей диссертации был просто находкой для меня, так как он не давал никаких советов, практически не торопил с диссертацией, полагая, что диссертант сам знает, как необходимо писать, и если возникнут вопросы, то всегда может обратиться к нему. Я писал какие-то отчеты в аспирантуру, Л. Митрохин пописывал необходимые документы, не вникая в суть вопроса. Но за несколько месяцев до завершения аспирантуры он поинтересовался, как обстоят дела с написанием текста диссертации. Через месяц я принес научному руководителю полностью написанную кандидатскую диссертацию на тему «Современная буржуазная социально-критическая мысль США».

На секторе обсудили текст диссертации, сделали критические замечания и рекомендовали вынести на защиту. Вторая глава диссертации была посвящена феноменологическому анализу категории «отчуждения», неофрейдистской социальной критике и левому радикализму, что частично было в дипломной работе на философском факультете ЛГУ. Диссертация имела 239 страниц, литература составляла 233 книги и статьи, среди которых были две работы З. Фрейда на русском языке и десять произведений Э. Фромма на английском языке. К тому времени вышли три мои статьи по теме диссертации в журналах «Вопросы философии» (1972) и «Философские науки» (1971), а также статья в сборнике философского факультета МГУ (1969), когда я был на студенческой конференции годом раньше. На Ученом совете Института философии моя кандидатская диссертация была принята к защите, назначены оппоненты. В отличие от текста диссертации, который он, видимо, мало смотрел, мой научный руководитель тщательно проверил текст реферата, сделал поправки, чтобы не было осложнений при защите. Так, он посоветовал внести в реферат предложение о рабочем классе, чего не было в тексте диссертации. И действительно, когда при защите кто-то из членов Ученого совета усомнился в том, что в диссертации отстаивается марксистко-ленинское учение о рабочем классе, я привел ту цитату из реферата, которую посоветовал научный руководитель, более опытный в тонкостях прохождения работы при защите. Кандидатская диссертация была защищена 16 ноября 1972 года, то есть прошел один день после завершения аспирантуры.

За три года учебы в аспирантуре у меня в жизни произошли личные изменения. На первом курсе летом я поехал в Боровичи, думал, что придется жениться на Ире. Однако, когда встретился с родителями Иры, понял, что они скрывают истинное положение вещей. Дело в том, что на огнеупорный комбинат приехал в командировку инженер из Главка (Москва). Мужчина был старше Ирины лет на 12–15. И судя по всему, Ирине и ее родителям надоело мое неустанное стремление учиться, «отодвигая» на потом создание семьи. Мужчина сделал Ирине предложение, и она вышла за него замуж и уехала в Москву. Я неожиданно оказался свободным человеком.

Тем же летом я устроился на сезонную работу. Грузил вагоны кирпичом или разгружал овощи. За лето заработал свой первый капитал, который не потратил, а приберег на будущее. В сентябре вернулся в Москву, усиленно занимался над теми проблемами, которые относились к диссертации. Последующие несколько лет я пропадал в Ленинской библиотеке, читал книги, журналы и записывал все, что находил в спецхране и в общем зале, пока не защитил кандидатскую диссертацию.

Поскольку у меня не было московской прописки, то меня не могли оставить сотрудником в Институте философии. К тому времени я познакомился с академиком Ойзерманом, который переговорил с академиком Д. Гвишиани на предмет моей работы в Научном совете по научно-технической революции. Д. Гвишиани был зятем Косыгина, он возглавлял данный совет и был заместителем Государственного комитета по науке и технике. Во всяком случае, зная о моей ситуации, меня оформили стажером-исследователем в Институте философии. Одновременно сотрудники Научного совета по научно-технической революции ходили в Моссовет относительно моей прописки, но, к сожалению, что-то не получилось.

Поскольку, будучи студентом ЛГУ, я выступал на конференции в Институте марксизма-ленинизма и познакомился с некоторыми сотрудниками, то пришлось обратиться к ним. Мне сказали, что если у меня будет подмосковная прописка, то меня возьмут в этот Институт и через некоторое время дадут жилье, в результате чего я стану москвичом. Я переговорил со своей тетей, которая была врачом в Солнечногорске, о приобретении подмосковной прописки. Мы нашли вариант продажи полдома, стали оформлять документы, и вскоре у меня была бы подмосковная прописка. Но так уж получилось, что в тот момент (об этом скажу позднее) я получил московскую прописку.

Поскольку работа в Институте марксизма-ленинизма меня не привлекала, то, получив московскую прописку, в январе 1973 года я стал младшим научным сотрудником в Научном совете по научно-технической революции АН СССР и ГКНТ. Так началась моя работа в Академии наук, поскольку Научный совет был формально и официально прикреплен к Институту по общественным наукам.

Академия наук

Председателем Научного совета был Д. Гвишиани. Поскольку он был занят (возглавлял пост заместителя Государственного комитета по науке и технике), то фактически руководителем был Р. Хасбулатов, который писал докторскую диссертацию по экономике. В Научный совет входили сотрудники, специализирующиеся в области философии и экономики. Мы делали доклады, печатали статьи, проводили исследования. В частности, я опубликовал свою первую книгу «Философия социального критицизма в США (М.: Наука, 1976. 206 с.). Вскоре мы выпустили работу «Научно-техническая революция и кризис современной буржуазной идеологии» / ред. кол. Д. М. Гвишиани, Т. И. Ойзерман, В. П. Желтова, В. М. Лейбин. М., 1978. 407 с.

Х Международный гегелевский конгресс, 1974 г.

Кроме того, в 70-е годы я участвовал в разных конференциях, причем не обязательно по тематике Научного совета. Поскольку мои интересы лежали в области философии, то помимо исследований в области научно-технической революции, я проявлял интерес к традиционным вопросам, связанным с историей философии. Так, в 1974 году я принял участие в Х Международном гегелевском конгрессе, который проходил 26–30 августа.

Через некоторое время в Научный совет пришел доктор философских наук И. Новик, который объединил философов. Среди специалистов по экономике были разные трения, в результате чего Красавин одержал верх над Р. Хасбулатовым, который перестал быть руководителем Научного совета. Кстати сказать, через несколько лет Красавин и Р. Хасбулатов ушли в политику: Красавин был помощником Б. Ельцина, а Р. Хасбулатов – спикером Думы.

В 70-е годы я сотрудничал с журналом «Новые книги за рубежом по общественным наукам». Делал рефераты на научные книги, которые публиковались в двух изданиях: для научных сотрудников и для членов ЦК. Однажды я делал реферат на книгу, посвященную исследованию гомосексуализма в США. Реферат с интересом читали в редакции журнала, но решили опубликовать его только для членов ЦК. Точно по тому анекдоту, который был в то время распространен: «Если двое мужчин целуются, то это не обязательно гомосеки, а скорее генсеки». Гонорары за рефераты, а их было более 40, как и гонорары за чтение лекций в различных городах страны по обществу «Знание», я не тратил, в результате чего через несколько лет приобрел сборный домик на шесть соток земли, выданной безвозмездно, так как к тому времени в семье было трое детей.

На официальном уровне я занимался исследованиями по научно-технической революции. В свободное время я по-прежнему интересовался психоаналитическими идеями, готовил книгу, которая вскоре была опубликована: «Психоанализ и философия неофрейдизма» (М.: Политиздат, 1977. 246 с.). Тираж достигал 50 тысяч экземпляров. Вскоре книга была переведена на арабский, венгерский, чешский языки.

Мама и я, 1975 г.

Кстати сказать, я хотел посвятить данную книгу маме, которая умерла в 1976 году от рака. Но в редакции политиздата не было такого прецедента, в результате чего мое посвящение памяти мамы не состоялось. Надо сказать, что время от времени моя мама приезжала в Москву, познакомилась с Галей и ее родителями, нянчилась с внучкой, которая родилась в 1974 г. Последний раз она приезжала осенью 1976 года, и хотя была возможность устроить ее в подмосковный санаторий, но мама поспешила вернуться в Боровичи, видимо, чувствуя себя плохо и не желая обременять нас с Галей.

Когда нам сообщили, что мама умерла в больнице, мы с Галей поехали в Боровичи. Я бегал по инстанциям, пока мне не разрешили похоронить маму в могиле, где лежала моя бабушка. Мы были на похоронах, на которых присутствовали учителя, соседи, друзья. За несколько месяцев до смерти моя мама приобрела холодильник в кредит, поскольку его никогда в доме не было. Холодильник предназначался для маленькой внучки, если мы приедем в Боровичи. Пришлось погасить кредит, а потом продать холодильник. Все оставшиеся вещи мы раздали соседям. Я взял с собой в Москву только те художественные книги, которые собирала мама.

Вернувшись в Москву, я окунулся в исследовательскую работу. Через три года моего пребывания младшим научным сотрудником в Научном совете поступило предложение о переходе во Всесоюзный научно-исследовательский институт АН СССР и ГКНТ. В июне 1977 года все философы Научного совета оказались в данном институте, директором которого был Д. Гвишиани. Мы вошли в лабораторию, которую возглавил И. Новик, при философско-социологическом отделе во главе с доктором философии Н. Лапиным.

Могила в городе Боровичи, где похоронены бабушка и мама, 1976 г.

Отдел занимался научными исследованиями, связанными с глобальными проблемами, с моделированием глобальных и региональных процессов. Как только я перешел в данный институт, мне было поручено подготовить обзор по Римскому клубу (Международная общественная организация, объединяющая около 100 предпринимателей, политических деятелей, доверенных экспертов, ученых различных стран, возникшая в апреле 1968 года). Представители этого клуба должны были приехать в Москву, поэтому я не только подготовил обширный обзор по Римскому клубу, но и участвовал на встрече с Д. Медоузом, Э. Ласлом, Э. Пестелем. Через несколько лет вышла моя книга «“Модели мира” и образ человека. Критический анализ идей Римского клуба» (М., Политиздат, 1982. 255 с.). Книга, тираж которой был 70 тысяч, была переведена на болгарский, венгерский, чешский языки. Позднее я подарил эту книгу президенту Римского клуба А. Печчеи, который мне прислал свою книгу «Человеческие качества» (1977) с дарственной надписью.

Как и раньше, я занимался на два фронта. На официальном уровне исследовал глобальные проблемы, на неофициальном – готовил докторскую диссертацию по психоанализу. Фактически докторская диссертация была подготовлена в Научном совете в 1975 году. В Институте философии, где я проходил аспирантуру, обсуждалась моя диссертация, и она была рекомендована Ученому совету. Однако дирекция решила, что по данной теме есть статьи, но нет книги, которая необходима для прохождения в ВАКе. И только когда была опубликована книга, через два года Ученый совет поставил мою докторскую диссертацию на защиту, что имело место в 1979 году.

Так уж случилось, что не по моей вине защита докторской диссертации не состоялась несколько лет. Когда в 1979 году состоялся Ученый совет, где должно было быть обсуждение моей диссертации, не было кворума членов совета, поскольку не пришли те, кто голосовал против той докторской диссертации, которую ранее «зарубили» философы, и один из вопросов был вынесен в повестку дня. Через некоторое время Ученый совет собрался еще раз. Но опять не было кворума, так как предыдущий претендент оспаривал решение Ученого совета. Наконец, ВАК своим решением разогнал Ученый совет по защите докторских диссертаций. И только в 1981 году был собран новый Ученый совет по истории философии, на первом заседании которого обсуждалась моя докторская диссертация «Психоанализ и современный неофрейдизм. Историко-философский анализ фрейдизма». Защита была успешной, и феврале 1982 года ВАКом была присуждена степень доктора философских наук. Это случилось за несколько дней до того, когда мне исполнилось 40 лет.

Поскольку это было сложное время, не было продуктов питания, да и туалетная бумага была в дефиците, то я написал к сорокалетию со дня рождения иронические стихи.

Вот стукнуло мне сорок

 
Вот стукнуло мне сорок
Восьмого марта. Рок.
Давно ли между елок
Я бегал без порток!
 
 
Теперь ношу я джинсы,
Хожу аж в докторах.
Неведомый срок жизни
Отмерил мне Аллах.
 
 
Отмерить-то отмерил,
Да только не сказал.
Аллах – не сивый мерин,
Который классно врал.
 
 
Аллах. Вот бедолага!
Не ведал жизни, гид,
Что некая бумага —
Сегодня дефицит.
 
 
Ведь без нее отныне,
Живи хоть сотню лет,
Душа скорбит и стынет,
Хиреет туалет.
 
 
С прогнозами проштрафил,
Но я Аллаха чту,
Смотрю на белый кафель,
Имея лишь мечту:
 
 
Дожить бы до такого,
Икры наевшись впрок,
Чтобы, как в детстве, снова
Побегать без порток.
 

Занимаясь историей психоанализа вне официальной работы в академическом институте, я познакомился с грузинским философом А. Шерозией. Он готовил книгу «Психика, сознание, бессознательное», попросил стать меня ее редактором и пригласил на Международный симпозиум по проблеме бессознательного, который планировался на 1979 год. К Международному симпозиуму в 1978 году вышло три тома «Бессознательное: природа, функции, методы исследования», под общей редакцией А. Прангашвили, А. Шерозия, Ф. Бассин. В первом томе была моя статья «З. Фрейд и К. Юнг: попытки психоаналитического решения проблемы бессознательного». Я участвовал в этом Международном симпозиуме, который проходил в Тбилиси с 1 по 5 октября. Познакомился с рядом зарубежных ученых, включая С. Леклера, Дж. Поллака, Р. Якобсона. С директором чикагского института психоанализа Дж. Поллаком вел переписку в течение ряда лет. Через несколько дней после завершения симпозиума мне позвонил Г. Ансбахер, который, будучи в Москве с женой, отыскал мой адрес. Он был профессором одного из университетов США, специалистом по индивидуальной психологии А. Адлера. Я пригласил его с женой к себе домой. Его жена в Вене музицировала с А. Адлером, который обладал хорошим голосом. С четой Ансбахер у нас установились деловые отношения. Благодаря Г. Ансбахеру появилась моя первая статья в зарубежном журнале «Индивидуальная психология» и состоялась переписка с Александрой Адлер (дочерью А. Адлера), Евой Дрейкурс (дочерью продолжателя индивидуальной психологии Р. Дрейкурса) и Г. Мозаком.

По тематике Академического института я принял участие в работе XIV Всемирного конгресса политической науки, состоявшегося в Вашингтоне с 28 августа по 1 сентября 1988 года. В ряде специальных докладов рассматривались перспективы глобальных политических исследований, поскольку тема вашингтонского конгресса была «К глобализации политической науки». На одном из исследовательских комитетов рассматривались проблемы психополитики, где некоторые зарубежные ученые делали доклады о мировых лидерах и политическом поведении глав государств, используя психоаналитические идеи, связанные с детскими переживаниями и внутрипсихическими конфликтами. Я присутствовал на этом комитете и познакомился с психоаналитиком В. Волканом, который позднее посылал мне в Москву журнал, где он был редактором.

У Капитолия в Вашингтоне, 1988 г.

Нью-Йорк, выступление музыкантов, 1988 г.

Американская семья Периманнов в Миннесоте, 1988 г.

Наша делегация провела две недели в США. Мы побывали не только в Вашингтоне, но и в Нью-Йорке, Чикаго и других городах различных штатов. Знакомились с американцами, ходили на экскурсии, в музеи. В то время отношения России и США были настолько дружескими, что американцы проявляли неподдельный интерес к русским, приглашая их домой в гости. Так, в Миннесоте я с коллегой был приглашен в дом к одной американской семье, где мы провели вечер. Интересно, что, когда мы сидели за столом, у моего коллеги сломалась вилка, в результате чего все американцы засмеялись, говоря о том, что русские люди – богатыри. Вечером, когда было довольно прохладно, американская семья дала мне свитер с изображением миннесотского университета. На прощание они подарили мне этот свитер, который до сих пор я храню как память о дружбе с этой гостеприимной американской семьей, с которой я длительное время переписывался.

Когда мы были близ Чикаго в маленьком городке Милуоки, то красота этой местности мне так понравилась, что возникли стихотворные рифмы, как это было не раз и в армии, и в пионерском лагере «Союз» МИД, и в Академическом институте.

Милуоки

 
Память – времени сроки.
Чувства – раскопок курган.
Мне грезятся все Милуоки,
Озерная гладь Мичиган.
 
 
Вечернее солнце садится,
Прощаясь с расхристанным днем.
Простые и добрые лица,
Сердечный домашний прием.
 
 
И вот уже дружбы нетленной
Зажегся огонь среди круч,
Как будто во мраке Вселенной
Блеснул ослепительный луч.
 
 
Молчит благовейно стихия.
То брачный союз насовсем
Скрепляют матерь Россия
И звездный дядюшка Сэм.
 
 
Букеты цветов алооки,
Наводят пьянящий дурман.
Мне грезятся все Милуоки,
Озерная гладь Мичиган.
 

Начиная с 90-х годов работа в нашем отделе Академического института сопровождалась сменой исследовательской деятельности. Вместо глобальных проблем и глобального моделирования мы стали заниматься системными исследованиями. Это было связано с тем, что к нам в отдел перевели сотрудников из другого института, включая И. Блауберга, В. Садовского и других. Кроме того, Н. Лапин перешел работать в Институт философии, в результате чего наш отдел возглавил В. Садовский. Всесоюзный научно- исследовательский институт АН СССР и ГКНТ стал именоваться Институтом системного анализа РАН, где регулярно раз в год осуществлялся выпуск журнала «Системные исследования».

Будучи первоначально младшим научным сотрудником, со временем я стал старшим научным сотрудником и, наконец, ведущим научным сотрудником Института. Вел научную работу, выступал с докладами, печатал статьи в журнале «Системные исследования», выпускал коллективные труды. Кроме того, на различных праздниках и днях рождения сотрудников отдела выступал с куклами перед детьми на Новый год, читал собственные стихи, посвященные 8 марта и юбилярам.

В 1991 году я выступил официальным оппонентом на докторской диссертации А. Н. Чумакова, посвященной глобальным проблемам. Впоследствии он стал ведущим специалистом по вопросам глобализации, главным редактором журнала «Век глобализма».

В научном плане я организовывал публикацию работы «Моделирование процессов мирового развития и сотрудничества» (под ред. Е. П. Велихова, Д. М. Гвишиани, В. М. Лейбина. М., 1991). Опубликовал книгу «Глобалистика, информация, системные исследования», первая часть которой под названием «Глобалистика» вышла в 2007 году (М.: Издательство ЛКИ. 208 с.), а вторая часть «Информация, системные исследования» вышла в 2008 году (М.: ЛЕНАНД. 200 с.).

В конце февраля 1997 г. я поехал в командировку в Эвенкию. Это было связано с социологическими исследованиями, когда мне и одному из сотрудников отдела предложили провести опрос граждан в поселке Тура Красноярского края. Мороз был 45 градусов, но мы находились в комфортабельных условиях и не мерзли. Через два дня мне пришлось лететь на маленьком самолете еще в один поселок. Меня снабдили унтами, дали дубленку, поскольку в самолете был настоящий мороз. В самолете было всего 4 человека. Одна женщина возвращалась из больницы с младенцем, которого кормила грудью. Она согревала его своим телом и на мой вопрос «Не простудится ли грудной ребенок» спокойно отвечала: «Ну что ж, значит, снова в больницу». Когда я прибыл в поселок, то мороз был 51 градус, меня поселили в деревянный домик для геодезистов. Спал в унтах на кровати, поскольку на полу все замерзало. Если необходимо было пойти в уборную, то надо было пройти по улице десять метров от домика. Мороз был такой, что даже струйка тут же замерзала. Но вот, когда я вернулся в поселок Тура, где было 45 градусов мороза, я мог ходить по улицам даже в ботинках. Возвратился в Москву как раз перед 8 марта, когда в Институте системных исследований мы праздновали Женский день и мое 50-летие.

Одновременно я занимался и той темой, которая не входила в официальную академическую деятельность. Речь шла о психоанализе, которому я посвящал значительное время, публикуя те или иные статьи и книги. Так, в 1990 г. вышла из печати моя книга «Фрейд, психоанализ и современная западная философия» (М.: Политиздат. 397 с.), где я рассматривал не только предысторию возникновения психоаналитических идей, но и различные направления в психоанализе, включая экзистенциальный психоанализ, структурный психоанализ, герменевтический психоанализ. Книга вышла в издательстве «Политиздат», тираж ее составлял 50 тысяч.

После смерти В. Садовского у нас в отделе сменилось название лабораторий и в соответствии со временем поменялась тематика исследований. Сотрудники стали заниматься проблемами информации. В системе науки произошли структурные изменения, в результате чего Институт системного анализа РАН вошел в Федеральный исследовательский центр «Информатики и управления» РАН. Поскольку правительство хотело увеличить денежные ставки научным сотрудникам, то институтам и центрам было предложено сократить число сотрудников, чтобы повысить зарплату оставшимся на работе. Дирекция Института системного анализа пошла по такому пути, когда научным сотрудникам предлагалось добровольно написать заявление о своем уходе. Поскольку мне было более 75 лет, то мне предложили уволиться с работы по собственному желанию. К сожалению, в Институте создалась такая обстановка, что добровольное отправление на пенсию не сопровождалось ни почетом, ни благодарностью за труд, который был на протяжении многих лет. В конце концов, я написал заявление об уходе из Института в феврале 2018 года. Так закончилась моя деятельность в системе РАН, где я был в исследовательском Институте 41 год, а учитывая аспирантуру, стажировку и работу в Академии наук СССР и Российской академии – почти 50 лет.

Портрет неизвестного художника (карандаш), 2005 г.

Педагогическая деятельность

На последнем курсе аспирантуры в Институте философии я начал преподавать в физкультурном институте. Это был небольшой курс по философии, который продолжался недолго, поскольку мне не нравился марксистско-ленинский подход к обучению, и я взялся за преподавательскую деятельность только ради того, чтобы получить зарплату. Более удобным мне представлялся заработок, связанный с рецензиями, которые я давал в журнале «Новые книги за рубежом по общественным наукам».

В 70-х годах я был лектором в обществе «Знание». Причем, как правило, ездил по стране, читая лекции в различных городах республик, включая Украину, Крым, Таджикистан, Узбекистан, Туркмению. Это давало возможность не только заработать деньги, но и посещать музеи, выставки изобразительного искусства. Подчас мне удавалось договориться с местным обществом «Знание», чтобы читать лекции по 3–5 раз в день, а остальные дни ходить по достопримечательным местам. Были и парадоксы. Так, однажды я читал лекцию по глобальным проблемам на одном из заводов недалеко от Душанбе. Аудитория была очень внимательная, работники завода прямо смотрели в рот лектора из Москвы. Никаких вопросов не было. После лекции я спросил организатора мероприятия: «Возможно, я говорил слишком сложно?» Но он меня успокоил: «Понимаете, работники не понимают ничего по-русски». А я так старался донести до них информацию!!!

В дальнейшем, когда можно было самостоятельно читать курсы лекций по интересующим меня темам, я работал не только научным сотрудником в Российской Академии наук, но и стал преподавать в различных вузах. В конце 80-х – начале 90-х, будучи доктором философии, я читал курсы лекций в Российском открытом университете. Так, мною были разработаны спецкурсы лекций «Человек: смысл и абсурдность существования», «Психоанализ и культура». В Университете российского образования я читал спецкурс «Глобалистика: история и современность». По этим спецкурсам были выпущены программы. На психологическом факультете Российского государственного гуманитарного университета я читал лекции, посвященные психоанализу.

Кстати сказать, в те же годы я принимал участие в конференциях по истории психоанализа в нашей стране. Так, зарубежные коллеги пригласили меня на Международный симпозиум «Советская культура сегодня: перестройка прошлого или изобретение будущего?», который проходил в университете Дьюка (США) в 1991 году. Там я делал доклад «Фрейдизм или “троцкистская контрпропаганда”: советский психоанализ в 1920-х и 1930-х годах».

В 1995 году меня пригласили в Институт психоанализа при Академии гуманитарных наук. Именно там я начал разрабатывать программу «История и теория психоанализа», которую с годами продолжал совершенствовать. Одновременно вел спецкурс «Фрейд и Россия». Принимал участие в Международной конференции «100 лет психоанализа: российские корни, репрессии и возвращение России в мировое психоаналитическое сообщество» (Санкт-Петербург, 1996). В конце 90-х годов меня пригласили в МГУ, где я читал курс лекций по психоанализу для переподготовки специалистов, занятых в сферах философии, культурологии. Это были преподаватели, кандидаты наук, пишущие докторскую диссертацию.

В 1999 году вышло двухтомное издание (в соавторстве с В. Овчаренко) «Антология российского психоанализа» (М.: Флинта. Т. 1, 848 с.; Т. 2, 863 с.). В 2000 году вышла книга «Зигмунд Фрейд и психоанализ в России» (М.; Воронеж, НПО «Модек», 2000. 528 с.), которая представляла собой фактически первую хрестоматию российских психоаналитиков в дореволюционной России и постреволюционную мысль в СССР в 20-х годах XX столетия. Эти книги послужили питательной почвой для чтения лекций студентам по таким дисциплинам, как «История и теория психоанализа», «Фрейд и Россия», «Психоанализ и культура».

В 2008 году меня пригласили на полставки в Московский государственный медико-стоматологический университет. Я был профессором кафедры педагогики и психологии, вел занятия для переподготовки врачей. Подготовил программу «Психоаналитическая психология и педагогика». По причине сокращения штатов я покинул МГМСУ в 2014 году.

В 2010 году я согласился читать лекции по психоанализу во вновь созданном Институте психологии и психоанализа. Студенты, окончившие Институт психоанализа, создали негосударственный Институт психологии и психоанализа, и я старался оказать им содействие, читая лекции студентам по выходным дням. В данном Институте чтение лекций было по декабрь 2013 года.

В последнее время на протяжении нескольких лет я читаю курс «Основы психоанализа» на кафедре прикладной психологии и психотерапии Российского университета дружбы народов. После смерти И. Кона, который был председателем комиссии по защите дипломов, мне пришлось выполнять данную миссию и по сегодняшний день.

Конечно, основная педагогическая деятельность осуществлялась в Институте психоанализа Академии гуманитарных наук, начиная с момента его возникновения. В 1996 году вышло Постановление правительства за подписью Б. Ельцина «О возрождении философского, клинического и прикладного психоанализа», что способствовало оживлению психоаналитических идей в нашей стране. В 1997 году я являлся членом комиссии Государственного комитета Российской Федерации по науке и технологиям, разрабатывающей целевую программу «Возрождение и развитие философского, клинического и прикладного психоанализа».

Через некоторое время Институт психоанализа отмежевался от Академии гуманитарных наук и стал самостоятельным. Менялось и место нахождения Института. Сперва он был в здании Института стали, затем в МГУ, потом у метро «Университет», а позже на Ленинском проспекте. Поменялось четыре ректора, пока не возник Московский институт психоанализа, который переехал в здание на Кутузовском проспекте. Сегодня Московский институт психоанализа находится в расцвете сил, поскольку в нем имеется множество программ, не только по психоаналитическим знаниям, но и в сфере психологического консультирования, педагогики, логотерапии, рекламы, бизнес-проектов.

В начале создания Института психоанализа я был приглашенным профессором. Потом стал заведующим кафедрой метапсихологии и теории психоанализа на полставки и проработал несколько лет. В последние годы я возглавлял кафедру основ клинического психоанализа, но в 2018 году, когда пришлось уволиться из Института системного анализа (поскольку было распоряжение о сокращении научных сотрудников, которым было более 75 лет), перешел на полную ставку профессора данной кафедры.

В Институте психоанализа преподаватели часто общались со студентами. Была подготовлена клятва психоаналитиков, которую поступившие на первый курс студенты давали на торжественном вечере. Студенты и преподаватели готовили сценки, номера, выступления. Преподаватель В. Рассохин, возглавлявший кафедру клинического психоанализа в те годы, был активным организатором мероприятий. Я выступал перед студентами с куклами из театра «ФАНИ». Причем выступления с куклами касались психоаналитических тем. В частности, куклы «Обезьяна Чарли», «Ведьма», «Мадам Фи-Фи» и другие говорили стихами со студентами.

Ведьма, 1997 г.

Обезьяна Чарли, 1996 г.

Мадам Фи-Фи, 1997 г.

 

Обезьяна на приеме у психоаналитика

Я – нормальная обезьяна.
Но однажды как-то спьяна
Швырнула в макаку охапку роз.
И мне сказали: «То – невроз,
Эдипов комплекс, истерия,
Бзик, склероз, шизофрения.
Не стройте из себя кокетку
И ложитесь на кушетку».
 
 
Я расслабилась, легла,
Расстегнула, что могла.
Думала, схвачу тут кайф
И не нужен гербалайф.
Психоаналитик, чуть дыша,
Промолвил: «Скована душа.
Не поможет вам Новалис.
Нужен вам психоанализ.
 
 
За сто баксов каждый раз
Буду слушать молча вас
Четыре года или пять.
Не поможет, я опять
Положу вас на кушетку.
Будете носить вы метку
“Проанализированный псих” —
В меру скромен, в меру тих».
 
 
И подумала не спьяна:
Нормальная я обезьяна,
Стреляный я воробей.
Отвалю-ка поскорей.
За зелененькие мани,
Что лежат в моем кармане,
Обрету везде покой.
Психоанализ мне на кой?
 
 
Лучше слопаю банан,
Пойду в стадо обезьян,
Заведу себе подружку,
Оттянусь на всю катушку,
Без хлопот и без разбоя
С ходу соблазню сверхбоя,
Буду доживать свой век
Я как белый человек.
 
 
Похожа разве я на психа?
Ведь могу чертовски лихо
Жить средь родичей своих,
Где нормален каждый псих.
Патология и норма,
Что затишье после шторма,
Инфантильная обида
На невинное либидо.
 
 
И кого девятый вал —
Чувственных страстей накал,
Эдипальных связей шквал —
С головой не накрывал?
Будь то люди, обезьяны —
У каждого свои изъяны.
И разрыв подчас большой
Между телом и душой.
 
 
В общем, что ни говори,
Обезьяний дух в крови.
Аналитик, пациент,
Олигарх и президент —
Все до боли и до рвоты
Мечутся в тисках заботы,
Как бы не сойти с ума
В жизни, что полна дерьма!
 

 

Баба-Яга в гостях у психоаналитиков

Как я вспомню свои восемнадцать,
Так и вздрогну слегка, невзначай.
Ой, как хочется громко смеяться,
Пить коньяк, в крайнем случае чай.
 
 
Но тепереча я – словно роза,
Вся увяла, пожухла, труха.
Пребывая в объятьях невроза,
Не найти мне уже жениха.
 
 
Мой удел – в подсознание рейды.
Предаюсь тоске и печали.
Помогите, российские Фрейды!
Что-то нервы мои подкачали.
 
 
Помогите! Открою вам душу.
Евро, баксы сполна заплачу.
И хотя я немножечко трушу,
Все равно к вам в объятья лечу.
 
 
Помогите! Спасите! О, Боже!
Я не псих – просто Баба-Яга.
Быть в депрессии, право, не гоже.
Паранойя мне на фига!
 
 
Аналитики! Слезно взываю,
Не оставьте старушку в беде!
От расстройства я плачу, зеваю
И готова на все и везде.
 
 
На кушетке, так на кушетке.
В кресле тоже могу посидеть.
Только чур, мои грешные детки,
Не хочу я больше седеть.
 
 
Белокурая бестия все же
И сама по себе хороша.
Ну подумаешь, прыщик на роже!
Лишь бы в теле теплилась душа.
 
 
Вы изъянов во мне не ищите!
Все они исчезли давно.
Вы лечите меня, лечите.
Псих, невротик – не все ли равно.
 
 
И скажу вам взаправду, млея,
Искушал меня как-то Эдип.
Но влюбилась я в Бармалея.
А Кощей в историю влип —
 
 
То ли стукнули его ящиком,
То ли сам со стула упал,
Но Кощей оказался в Кащенко
И с тех пор навсегда пропал.
 
 
Так что, милые аналитики,
Суньте в детство мое свой нос!
Вы, надеюсь, не паралитики.
Мы совместно войдем в перенос.
 
 
От души порезвимся немножко,
И охватят нас страсть и азарт.
Вот такая я бабка-ежка!
Ваш извечный анализанд.
 

 

Детский психоанализ

Детки, если у вас настроение «Во!»,
Значит, вас лечит мое мастерство.
Я с вами вместе в песочек играю
И разные страхи от вас отгоняю.
 
 
Не надо в кроватке штанишки снимать!
Может присниться фаллическая мать
В образе сказочной бабки-ежки,
Что оставляет рожки да ножки.
 
 
И будет вас мучить, без дураков,
Ночной кошмар змей, пауков.
Намокнет от пота ночная рубаха.
И вы закричите ночью от страха.
 
 
Скрипнет под вами ваша кровать,
В испуге вы будете маму звать.
Но вы не бойтесь ночных видений,
Разных драконов и привидений!
 
 
С ними расправлюсь я навсегда
И буду рядом с вами всегда.
Змей, пауков метлой посшибаю
И песню спою вам: «Баюшки-баю!»
 
 
Спят все игрушки. Выключен свет.
Ведьм и злых духов на свете нет.
Мир – разноцветье радужных красок.
Ночные страхи – проекция сказок.
 
 
Страхи ночные – та самая тень,
Которую ваш семейный плетень
Бросает на вас скрытно, воочию.
Не только днем, но и темной ночью.
 
 
Сеанс завершен. Результат таков:
Если боитесь вы змей, пауков,
Ищите новых себе покровителей,
То нужно лечить ваших родителей.
 
 
«Баюшки-баю, баюшки-баю!»
Слышите, детки, как я вам пою?
Спите спокойно! Отбросьте затеи!
Ночью не будут тревожить вас змеи.
 
 
И не придут к вам вновь пауки.
Сны ваши будут сладки и легки.
Утром, когда боги счастье даруют,
Мама и папа вас вновь поцелуют.
 

К сожалению, в 2000 г. А. Рассохин ушел из института и стал преподавать в МГУ. В 2009 г. я выступал официальным оппонентом на его докторской диссертации, где рассматривались психоаналитические проблемы. Позднее А. Рассохин стал заведующим кафедрой клинического психоанализа и бизнес-консультирования НИУ ВШЭ, где я в 2011 году читал лекции по истории и теории психоанализа.

В 1998 г. мне удалось побывать в Австрии. В Вене я посетил музей З. Фрейда, подарил для библиотеки свою книгу, в день рождения основателя психоанализа принимал участие в научной конференции Венского университета, выпил чашечку кофе в кафе Фрейда, расположенном рядом с музеем.

Музей З. Фрейда (Берггассе, 19), 1998 г.

Кафе Фрейда. 1998 г.

Встреча в Венском университете, 1998 г.

На протяжении последующих лет я написал и опубликовал несколько работ, связанных с преподаванием двухгодичного курса «История и теория психоанализа» в Институте психоанализа. К их числу относятся: «Классический психоанализ: история, теория, практика» (2001), «Словарь-справочник по психоанализу» (2001, 1056 с.), «Психоанализ: учебник (2002. 576 с.), «Психоанализ: учебное пособие. 2-изд. (2008. 592 с.), «Постклассический психоанализ: энциклопедия» (2006. Т. 1, 472 с.; Т. 2, 568 с.), «Постклассический психоанализ: энциклопедия» (2009. 1022 с.), «Словарь-справочник по психоанализу. 2-изд.» (2010. 956 с.), «Краткий психоаналитический словарь-справочник» (2015. 192 с.), «Психоанализ: учебное пособие. 3-изд.» (2019. 592 с.), «Словарь-справочник по психоанализу. 3-изд.» (2020. 812 с.).

Кстати сказать, в Московском институте психоанализа я выпустил 12 хрестоматий, дающих представление студентам о развитии психоаналитических идей и школ за рубежом. А чуть раньше (1999) в соавторстве с Овчаренко В. И. мы выпустили два огромных тома «Антология российского психоанализа», где изложили фактический материал, связанный с развитием психоанализа в нашей стране.

В 90-х годах прошлого столетия чтение курса «История и теория психоанализа» предполагало знание концептуальных основ психоаналитической терапии. Раньше я занимался теоретическими аспектами психоанализа, но участие в Тбилисском Международном симпозиуме по проблеме бессознательного (1979) дало возможность познакомиться с зарубежными практикующими психоаналитиками. Позднее я установил контакты с врачом А. Белкиным, который возглавил Российскую психоаналитическую ассоциацию, зарегистрированную в феврале 1990 года. Я с самого начала входил в редколлегию журнала «Российский психоаналитический вестник» этой ассоциации. Там я познакомился с зарубежными коллегами, включая Д. Ранкура-Лафаррьера, М. Мильнера (США), с которыми переписывался позднее. И хотя в первых моих статьях рассматривались теоретические проблемы, касающиеся истории психоанализа в России в начале прошлого века, тем не менее я обращал внимание на клинические исследования.

Правда, практикой психоанализа занимались, как правило, врачи или клинические психологи. Однако, занимаясь историей развития психоанализа, стали понятны интенции З. Фрейда, который считал, что психоанализ занимает среднее положение между медициной и философией. Как ни странно может показаться на первый взгляд, но З. Фрейд, окончивший медицинский факультет Венского университета и занимающийся практикой психоанализа более сорока лет, не разделял позицию тех его учеников и последователей, которые считали, что психоанализом вправе заниматься только врач. Напротив, он подчеркивал, что исторического права на исключительное обладание анализом врачи не имеют, поскольку психоанализ не является специальным медицинским предметом. Более того, З. Фрейд высказывал опасения по поводу того, что психоанализ может превратиться в медицинскую дисциплину, став служанкой психиатрии.

Когда я стал читать двухгодичный курс «История и теория психоанализа» в Институте психоанализа, то до этого в рамках Российской психоаналитической ассоциации присутствовал на некоторых обучаемых программах и коллективных супервизиях, осуществляемых зарубежными психоаналитиками. И именно в Институте психоанализа в 1991 году я обратился к систематической работе с пациентами. Сама система образования и подготовка будущих специалистов, которую, за неимением таковой в России, приходилось создавать, поставила меня перед необходимостью выступить в роли специалиста, осуществляющего обучающий анализ. Дело в том, что принятая на международном уровне система подготовки психоаналитиков предполагает, что каждый обучающийся, кто хочет стать специалистом в данной области, должен пройти личный анализ, позволяющий разобраться в своих бессознательных процессах, механизмах защиты, сопротивлении, переносе, чтобы на своем опыте лучше понять истоки возникновения, причины и возможные способы разрешения внутрипсихических конфликтов у будущих пациентов.

Точно в таком же положении находились и другие преподаватели Института психоанализа, поскольку в то время в нашей стране не было сертифицированных психоаналитиков, отвечающих международным требованиям. Некоторые из них ездили на личный анализ в зарубежные страны, включая США, Германию, Францию, пока не получили необходимый статус. По крайней мере, до 1999 года никто из тех, кто занимался психоаналитической практикой в России, не имел психоаналитического образования, целиком и полностью соответствующего международным требованиям и стандартам. В Институте психоанализа преподаватели подобного уровня появились немного позднее, уже после 2000 года.

До 1998 г., когда произошел в стране дефолт, у меня было много анализандов и пациентов. Я с трудом справлялся с работой, но дефолт сыграл свою роль. Прежде всего пациенты исчезли, поскольку была такая экономическая ситуация, когда люди решали другие проблемы. Кроме того, я почувствовал свободу, так как был не занят пациентами, требующими огромного внимания. Вот тогда-то я решил ограничить работу с пациентами, когда они стали обращаться ко мне после преодоления дефолта. Брал только некоторых пациентов, чтобы не потерять квалификацию практикующего психоаналитика.

В 2011 г. вышла моя книга «Случай “дикой” депрессии с ярко выраженным моральным мазохизмом» (Ижевск: ERGO. 76 с.), посвященная конкретной работе с пациентом, которая была в 1992–1994 г.

Случай из практики: мужчина 27 лет, страдающий депрессией на почве ухода от него жены. Систематический анализ продолжался на протяжении одного года и семи месяцев. Затем у пациента тяжело заболела мать, которую положили в больницу. Работа и повседневный уход за беспомощной матерью отнимали у его все свободное время, в результате чего он не смог продолжить систематический анализ и обращался ко мне с отдельными консультациями.

В данной работе я изложил полностью конкретный случай «дикой» депрессии с ярко выраженным моральным мазохизмом. В учебниках и других работах я приводил много примеров анализа с пациентами, причем выборочно, частично для подтверждения того или иного положения в теории психоанализа.

Я принимаю пациентов дома в своей квартире. Один из зарубежных ученых, с которым мы дружили, позднее отметил на одной из конференций, проходящей в США, что специфика российского психоанализа заключается в сочетании психоаналитической кушетки с христианством. Подобную специфику он усмотрел в том, что в моем домашнем интерьере над диваном-кушеткой висит распятие Христа.

Должен заметить, что над диваном, на котором располагаются те мои пациенты, для которых считаю целесообразным использование именно такого положения, на стене висит не только распятие. Рядом с ним размещены вырезанные из дерева головы Христа и Мефистофеля, а также большая картина с изображением одного библейского сюжета (Христос идет по воде). Но это не является спецификой российского психоанализа. Такой интерьер не имеет никакого отношения к психоанализу вообще. Все, что расположено как над диваном-кушеткой, так и на стенах комнаты, в которой я принимаю пациентов, – не более чем отражение моих пристрастий к коллекционированию произведений искусства, приобретенных мною в конце 70-х – начале 80-х годов XX столетия, задолго до того, как в нашей стране появилась возможность вести психоаналитическую практику.

Диван-кушетка, где располагаются пациенты

Если на письменном столе З. Фрейда стояли различные фигурки из его коллекции, включая статуэтку Будды, то вряд ли в этом стоит усматривать специфику возникшего в Вене классического психоанализа. Кстати сказать, в моей комнате, где принимал пациентов, были и поделки, которые я делал летом, находясь в пионерском лагере «Союз» МИД.

После 2010 года я выпустил две работы «Превратности любви. Психоаналитические истории» (2011. 336 с.) и «Возмездие фаллоса. Психоаналитические истории» (2012. 338 с.), где рассказывалось о том, как профессиональные психоаналитики описывают случаи из своей практики, в которых перипетии жизни их пациентов причудливым образом перекликаются с событиями их собственных биографий.

Итак, исследовательская деятельность в академическом институте, издание научных книг, преподавание в различных вузах и работа с пациентами – это то, чему было посвящено мое, можно сказать, рабочее время. Однако это только часть жизни, поскольку у меня была семья, которая требовала не меньшего внимания, чем все остальное, связанное с работой. Во всяком случае, семейная жизнь была не только радостью для меня, но и составляла то главное, что делает человека человеком. Вот об этом я и хочу поговорить в данной книге, посвященной 80-летию.

Семейная жизнь

В начале 70-х годов прошлого столетия я познакомился с юной девушкой, которая была студенткой третьего курса филологического факультета МГУ. Сперва это было обычное знакомство, поскольку в общежитии мне дали ее домашний телефон, и я позвонил ей просто так. Мы несколько раз созванивались по телефону. Через какое-то время на ноябрьские праздники она пришла ко мне в общежитие, где праздновали аспиранты. Причем я не провожал ее домой, поскольку один из аспирантов (мы учились с ним еще в ЛГУ) находился в том общежитии, которое было рядом с домом девушки. И только после Нового года (1971), когда Галя сдала зимние экзамены и ее родители приобрели ей путевку в санаторий в Александровку, началось то, что я постепенно не только увлекся девушкой, но и почувствовал в ней родственную душу.

Мы приехали в Александровку близ Москвы. Вместо двух недель по путевке я договорился с администрацией, что будем жить в одной комнате всего неделю. Не знаю, какие аргументы я приводил, поскольку в то советское время нельзя было молодым людям жить вместе нерасписанным, но, как ни странно, все удалось. Погода была великолепная. Солнце светило, хотя мороз был до 25 градусов. Я ходил на лыжах в лес, а иногда загорал по пояс, когда не было ветра. Галя находилась в комнате, отсыпалась после сдачи экзаменов. Когда я приходил после прогулки на лыжах в комнату, видел спящую девушку, как маленькую принцессу, то мое сердце просто радовалось. За неделю в Александровке, когда мы были вместе, мои чувства перешли от дружеских отношений к той любви, которая вдруг проснулась во мне. Я и сам не ожидал такого поворота событий, поскольку Галя, судя по всему, была немного увлечена мною, но это не свидетельствовало о ее зрелой любви.

Галя – студентка филологического факультета МГУ

Галя, 21 год, 1971 г.

И вот когда мы приехали в Москву, я уже не мог жить без Гали. Ранее я получил комнату на одного, и через какое-то время она все чаще приезжала в общежитие. В то время моя переписка с мамой сводилась к тому, что я все чаще говорил о том, что познакомился с очень хорошенькой девушкой и она ей понравится. Мама иногда приезжала из Боровичей в Москву, приходила ко мне в общежитие, познакомилась с Галой, и они нашли общий язык. Через год, когда я уже окончил аспирантуру и лишился общежития, мне пришлось снимать более просторную комнату в том же доме. Гала переехала ко мне, и только позднее ее родители решили, что мы будем жить в их квартире.

Ее отец (Лыткин Василий Ильич) был доктором филологических наук, возглавлял сектор финно-угорских языков в Институте языкознания Академии наук СССР. Кроме того, начиная с 20-х годов он был членом Союза писателей СССР, поэтом (Илля Вась), выпустившим несколько книг на языке коми. Ее мать (Тепляшина Тамара Ивановна) – кандидат филологических наук, работала в Институте языкознания Академии наук СССР, специализировалась по удмуртскому языку.

Родители Гали – Тамара Ивановна Тепляшина и Василий Ильич Лыткин, 1959 г.

Мы жили с Галей в отдельной комнате. Ее родители занимали спальню в смежной комнате с залом. С Тамарой Ивановной сложились хорошие отношения. Василий Ильич занимал сперва нейтральную позицию, так как хотел, чтобы дочь вышла замуж за академика, который проживал в соседской квартире на десятом этаже. Позднее он понял и осознал, что я действительно полюбил Галю, и у нас сложились с ним нормальные человеческие отношения.

Совсем недавно я нашел письмо к Гале, датированное летом 1972 года. Сейчас, перечитывая его, вспоминаю о своих чувствах, которые я испытывал тогда по отношению к юной девушке. Вот это довольно длинное письмо.

8 июня 1972 года (Москва).

Милая, любимая Галочка!

Не все одинаково хорошо пишут и говорят. Одни хорошо говорят, но плохо пишут; другие хорошо пишут, но плохо говорят. И если я взялся за это письмо, то не потому, что могу высказать свои мысли лучше в письменной форме, чем в устной. Вероятно, как в том, так и в другом случае я это делаю более чем посредственно. Мне пришлось прибегнуть к письменной форме изложения только потому, что это, пожалуй, единственная возможность высказать тебе все мои чувства и мысли. Как ты, Галочка, помнишь, я тебе как-то дал обещание не касаться одной темы, поскольку понял, что затрагивание ее почему-то неприятно для тебя. И я по мере возможности пытался сдержать данное обещание, хотя, говоря откровенно, я не раз жалел, что дал его, так как это лишило меня возможности поговорить с тобой по этому вопросу (я полагаю, Галочка, ты догадываешься, о чем идет речь). Но если я дал обещание не говорить об этом с тобой, то это не означает, что я не могу написать все то, о чем думаю и что мне хотелось бы тебе сказать. При этом я не нарушаю данное обещание.

Любопытно, но эта идея пришла мне в голову совсем недавно, после того как мы посмотрели вместе с тобой фильм «Супружеская жизнь». Трудно сказать, какой фрагмент из этого фильма навел меня на эту мысль. Может быть, название фильма? Не знаю, что и сказать, но факт остается фактом. Во всяком случае, идя по дороге домой после кино, я вдруг понял, что не могу не написать тебе о том, что я очень люблю тебя и хотел бы, чтобы ты … Впрочем, лучше начну все по порядку.

Я тебе уже много раз говорил, что люблю тебя, очень люблю. Насколько я понял, ты, Галочка, настороженно относишься к самому слову «люблю», предпочитая заменять его словами «уважаю», «хороший» и т. д. То, что я так часто говорил «я люблю тебя», видимо, даже не всегда тебе нравилось. Особенно это ощущалось в первый период нашего знакомства. Видишь ли, Галочка, я сам до некоторого времени не любил это слово, поскольку мне казалось, что к нему обычно примешивается столько грязи, лжи и притворства, что поневоле стараешься избегать его употребления. И я употреблял его крайне редко. Да и что это значит – «Люблю!»? Само слово может приобретать столько оттенков и смысловых значений, что даже трудно порой понять, что этим хотят сказать. Поэтому я почти не употреблял его по отношению к девушкам. Но, видимо, в каждом человеке внутри заложены какие-то скрытые механизмы, которые действуют по своим законам и которые просто не подвластны холодному рассудку. Эти механизмы действуют самостоятельно, приводя в движение все чувства, но они начинают интенсивно работать только тогда, когда получают извне соответствующий толчок. И если уж это случается, то человек вдруг обнаруживает, что он способен на такие чувства, о которых, может быть, даже и не подозревал.

Нечто подобное произошло и со мной. Если я раньше как-то подавлял свои чувства, не испытывал ни желания, ни потребности в их выражении, то после знакомства с тобой все изменилось. Мне постоянно хочется тебя видеть, быть с тобой вместе, называть тебя любимой, говорить о своей любви. Это – внутренняя потребность, и я не в силах заставить себя не говорить о том, что я действительно люблю тебя.

Конечно, это пришло не сразу. До Нового года я даже стеснялся поцеловать тебя. Но после Нового года, особенно в «Александровский период», я уже ничего не мог поделать с собой. Те шесть дней отдыха вдали от «московской цивилизации» были просто восхитительными и, видимо, тогда я впервые почувствовал, как ты мне дорога. Не случайно поэтому в ближайшие дни после нашего возвращения, сидя с тобой в кино, я уже был настолько во власти захватившего меня чувства, что, не удержавшись, прощебетал: «Я не могу без тебя!»

С каждым днем я все больше и больше ощущал постоянную потребность видеть тебя и без конца целовать. Твои губы я ощущал еще долго после того, как ты уходила. Они преследовали меня везде, был ли я в Институте или работал дома. Конечно, работа над диссертацией и другие дела не оставляли места для каких-то раздумий о своих чувствах. Но стоило мне остаться без дел, как я вновь находился во власти своих чувств. Особенно остро они давали знать о себе, когда ложился спать, то есть в то время, когда находишься один на один с собой и невольно ловишь себя на мысли, что тебя нет со мной. А так как я не могу похвастаться своим хорошим сном, то ты всегда долго стоишь перед моими глазами, прежде чем я засыпаю. Твое появление всегда было для меня большой радостью, и я мог быть с тобой так долго, как это только было возможно. Если я раньше находил забвение в книгах, театре, встречах с друзьями, то теперь мне было этого мало. Мне не хватало тебя. И те часы, которые мы проводили вместе, были, пожалуй, самыми радостными и счастливыми для меня.

Раньше я редко писал маме о своих внутренних переживаниях, особенно если это было связано с девушками. Но после нашего знакомства я уже не мог удержаться, чтобы не написать о тебе. Поэтому, до того как ты познакомилась с моей мамой, она уже имела самое лучшее представление о тебе и знала, что я люблю тебя. Никогда раньше я не писал маме об этом. В общем, Галочка, ты, видимо, даже сама не представляешь, что ты для меня значишь.

Трудно, пожалуй, невозможно передать в письме все то, что я чувствую по отношению к тебе. Это – забота и нежность, радость и теплота, ласка и дружеская поддержка и многое из того, что просто не выразишь словами. Как ни богат наш язык, но чувства, которые вырвались наружу, невозможно заключить в его оболочку. Не случайно, мы уже выработали свои понятия, слова, смысл и значения, которые понятны только нам двоим… Даже слово «люблю», которое так тебе претило раньше, кажется, приобрело уже особый смысл, не вызывает у тебя негативной реакции. «Я люблю тебя!», «я очень тебя люблю!» – нет, я уже не могу не говорить их тебе. Это выше моих сил, да я и не хочу заставлять себя прятать и куда-то в глубину своего «Я». Если они вырвались сами собой, то это значит, что было бы просто преступлением не говорить их тебе, сознательно затормаживать и подавлять свои чувства. Я и так достаточно долго был слишком сдержанным в этом отношении. Слишком глубоко они находились внутри, слишком долго они дремали, чтобы я позволил себе насильно загнать их обратно. Не хочу и не буду… После 8^го апреля это «уважение» настолько возросло и в такой степени продолжает возрастать, что его можно сравнить, пожалуй, только с цепной реакцией, когда в результате появления критической массы неожиданно происходит такой сильнейший взрыв, отзвуки которого еще долго преследуют все живое, вызывая постоянное воспоминание о пережитом.

Галочка! Я не могу без тебя. Ты мне очень и очень нужна. Я люблю тебя и был бы счастлив, если бы ты всегда и постоянно была со мной. И поэтому я говорю: Галочка, будь моей женой. Говоря другими словами, как это было принято в старые добрые времена, я хотел бы просить твоей руки. Согласна ли ты выйти за меня замуж и разделить со мной свою дальнейшую жизнь?

Я не знаю, как может сложиться наша жизнь в будущем, если ты согласишься стать моей женой. Я не могу тебе обещать чего-то необыкновенного, но я сделаю все, что в моих силах, для того чтобы мы были счастливы, для того чтобы те прекрасные отношения, которые сложились сейчас между нами, сохранились на долгие годы. Все остальное будет зависеть от нас обоих, от того, насколько мы сможем преодолеть все трудности жизни, сохраняя при этом самые искренние и нежные чувства друг к другу.

Вот и все, что я хотел тебе, Галочка, написать. Не думаю, что это у меня получилось лучше, чем если бы я тебе сказал все в устной форме. Я, конечно, не сумел выразить всего того, что накопилось в глубине души, да это, пожалуй, и невозможно сделать вообще. Но я написал тебе о самом главном. Единственное, что я могу еще добавить, так это то, что я люблю тебя и не представляю дальнейшую жизнь без тебя.

Обнимаю,

крепко целую

Лера.

Через некоторое время мы поженились. В загсе не было свидетелей ни со стороны жениха, ни со стороны невесты. Та женщина, которая нас напутствовала в загсе, была в замешательстве и даже не предложила обменяться кольцами. У меня было кольцо, переплавленное из золотой монеты, подаренной бабушкой. Гале я купил кольцо с красивой круговой резьбой в ювелирном магазине. Но всю жизнь мы так и не носили кольца, они были символом нашей любви и хранились в шкатулке дома. Вечером, когда родители Гали пришли из Института, мы скромно отпраздновали наш союз, который, как показало время, длится уже 50 лет.

1972 г.

Когда мы поженились с Галей, она сразу предупредила, что не умеет готовить. Меня это не смущало, поскольку я не только готовил различные блюда, но и делал плов в казане, который привез из командировки по линии общества «Знание», когда был в Душанбе. Как правило, мы завтракали, обедали и ужинали вместе с отцом и мамой жены. Причем ее отец любил готовить блюда из сайгака, который можно было приобрести в магазине «Олень» на Ленинском проспекте. Я понимал, что, будучи молодой студенткой, жена может и не готовить обед, и поэтому не было ничего зазорного в том, что еду готовил, как правило, ее муж. И так продолжалось какое-то время, пока у нас в семье не появились дети. Постепенно Галина знакомилась с рецептами из книги «1000 вкусных блюд», научилась готовить и делала это охотно. С годами я уже не готовил еду, и эта функция перешла полностью к жене.

Будучи студенткой, Галину послали (по распоряжению деканата) в колхоз на целый месяц. Через день я приехал к ней, и мы ночевали на одной раскладушке в клубе, где было больше двадцати раскладушек, где помещались на ночь студентки. Утром я поговорил с аспирантом, который был ответственным за студентов. Не помню, какие аргументы я приводил ему, но добился того, что Галину отпустили домой. Оставшиеся дни мы проводили вместе в Москве, гуляли и наслаждались общением друг с другом.

31 августа 1974 года у нас появился первый ребенок. Девочку назвали Марина. В дневнике отца, который я вел полтора года, описаны те впечатления, которые были у меня от дочери. Поскольку у нас не было своей дачи, а у Галины были излишки грудного молока, которые приходилось сцеживать, то на следующее лето мы приняли предложение одной мамы, имевшей грудного малыша. Это была подруга Галины, которая жила в одном подъезде нашего дома. Поскольку она не хотела кормить малыша своим молоком, то она предложила пожить нам у нее на даче в Жаворонках, чтобы Галина кормила своим грудным молоком и ее малыша. Так мы провели лето не в душной Москве, а на даче, где наша дочь дышала свежим воздухом.

Бабушка (моя мать), Марина, Галя и я, 1976 г.

Я ходил за продуктами по магазинам, стоял в очередях, поскольку в то время не хватало продуктов. Нес полные авоськи того, что удалось достать. Мог целый час стоять за зелеными бананами, которые заворачивал в газету и клал в темное место, чтобы они дозрели. В общем, семейная жизнь сопровождалась как радостями, так и проблемами, связанными с рождением, воспитанием дочери и необходимостью Галины закончить МГУ, поскольку все хозяйственные дела пришлось вести мне.

Конечно, мы с Галиной думали над тем, как получить самостоятельное жилье. Особенно этот вопрос встал пред нами, когда мы решили, что не ограничимся одним ребенком. На государственную квартиру мы не рассчитывали, поэтому хотели приобрести кооперативное жилье. Я подал документы на приобретение небольшой четырехкомнатной квартиры, которая была построена в доме в районе Чертаново. Но, к сожалению, нам отказали, сославшись на то, что нам не положено по метражу. Причем комиссия сложила метраж имеющейся трехкомнатной квартиры и новой квартиры, которую хотели приобрести. Хотя и та, и другая квартиры были кооперативные, не государственные, покупка жилья не состоялась.

Такое было время, когда практически ничего не получалось, чтобы разрешить проблему с жильем. Я посоветовался с юристом, который мне объяснил, что для приобретения жилья следует развестись с женой. Как ни странно, но для сохранения любви и семейной жизни мы официально оформили развод. Теперь я мог вступить в кооператив, но только спустя пять лет после развода. Таковы были правила, установленные государством.

Галина получила диплом и вскоре устроилась на работу в МГИМО. Она преподавала немецкий язык на вечернем факультете. Фактически с 17 до 23 часов вечера она преподавала у студентов. Я же, будучи кандидатом наук, утром и днем занимался исследованием, ходил в институт Академии наук СССР, а вечером проводил время с ребенком.

Еще одно лето мы провели на даче, куда нас пригласила женщина, давшая объявление о том, что ей необходима помощница по уходу за двухлетним ребенком. Женщина работала днем в Москве и только вечером приезжала на дачу. Мы согласились на тех условиях, что будем проживать на даче, смотреть за ребенком. Так, не снимая дачу за деньги, мы с семьей вполне отдохнули летом, где наша дочь Марина дышала подмосковным воздухом.

В 1979 году в нашей семье появилась вторая дочь Наташа. Она родилась крепкой, упитанной. Нянечка в роддоме сказала, что у девочки упертый характер, она добьется своего. Детскую коляску мне дала сотрудница института. Днем Галина гуляла с Наташей около дома, а я ходил в магазин за продуктами. Вечером я сидел дома с двумя детьми, кормил малышку грудным молочком из бутылки, оставленной женой, а со старшей дочерью ужинал, потом укладывал детей спать.

В 1980 году я, наконец-то, приобрел кооперативную однокомнатную квартиру от Академии наук СССР. Поскольку мы с Галиной были разведены, то я прописался в данной квартире вместе со своей старшей дочерью Мариной. Мы вчетвером переехали в однокомнатную квартиру, прекрасно устроились. Перевели Марину из одного детского сада в другой, относящийся к Академии наук. Ходили семьей в ближайший парк, отдыхали у водоема, который был недалеко от нашего дома. Моя мама приезжала к нам, гуляла вместе с детьми.

Я, дочь Марина (8 месяцев) и Галя, 1975 г.

Дочь Наташа, 8 месяцев, 1980 г.

Я, дочь Марина (9 лет), Галина и сын Алеша (6 месяцев), 1983 г.

В августе 1981 года умер отец Галины. Он прожил долгую и непростую жизнь. Был профессором русского языка и литературы, одним из основоположников финно-угорского языкознания, почетным членом финно-угорского общества в Финляндии, поэтом, классиком коми-литературы, членом Союза писателей СССР. В 20-х годах проходил обучение в Венгрии, Германии, Финляндии, Эстонии. Получил диплом об окончании Будапештского университета. В 1933 году был арестован по обвинению в контрреволюционной деятельности, два года провел в лагере в Хабаровском крае, до 1938 года работал в системе Дальлага в должности экономиста. В 1956 году был реабилитирован и возвратился в Москву. После смерти память о нем увековечена на мемориальных досках на здании Института языка и литературы Коми филиала Академии наук и Сыктывкарского университета. Его именем названа школа, где он был учителем, и одна из улиц города Сыктывкара.

Через некоторое время мать Галины, жившая в трехкомнатной квартире, переехала в мою однокомнатную квартиру, а Галина, я и наши дети (Марина и Наташа) переехали на улицу Вавилова, 48. С этого времени до сегодняшнего дня наша семья проживает в этом кооперативном доме Академии наук.

В 1982 году родился сын Алеша. Когда я пришел в родильный дом, чтобы забрать сына, произошел забавный эпизод. Поскольку я был в разводе, то нянечки не давали мне ребенка и спрашивали мать: «А где отец?» На что я отвечал: «Кому нужна мать с тремя детьми!» В общем, все было нормально. Мы посмеялись и пошли домой.

Сын Алеша, 7 месяцев, 1983 г.

Галина, Марина, Наташа, Алёша и я, 1983 г.

Кстати сказать, формально развод продолжался одиннадцать лет, пока в Институте системного анализа не узнали, что я был разведен. Когда в отделе кадров поняли, что я не сообщал о разводе, то был большой шум. Меня вызвали в партбюро и стали разбираться. Кто-то спросил: «Почему развелись с женой?» И я ответил: «Развелся потому, что я люблю свою жену». Потом объяснил, что формальный развод был связан с приобретением кооперативной квартиры для семьи. Как ни странно, но члены партбюро оказались человечнее, чем я думал. Все обошлось. Позднее я еще раз женился на своей жене и получил в загсе документ о браке.

Итак, мы с Галой стали многодетной семьей, что вызывало радость от детей, но и появилось много новых забот. Пеленки, стирка, хождение по магазинам, приготовление еды, ясли, садик, болезни детей – все это коснулось нас, родителей, которые к тому же работали. Галя преподавала вечером в МГИМО, а я старался писать книги, проводить исследования днем, ходить в академический институт, но вечером занимался с детьми. О том, как это было, можно судить по стихотворению «Исповедь многодетного отца», написанному в 1985 году:

 
Проза жизни такова:
Ходит кругом голова,
И летит куда-то время.
Дом, семья, работы бремя.
Разрываюсь я на части,
Сгорбился уже отчасти.
Эх! Вильнуть бы хоть хвостом!
Ночь. И я лежу пластом.
Утро. Бег опять по кругу.
День. Не пожелаешь другу
Окунуться в суету,
В омут жизни, в маяту.
Вечер. Не могу жевать.
Ноги в руки и … в кровать.
Вот такая дребедень
Целый день,
Каждый день!
 
 
Отдыхать? Ты это брось-ка!
Вот тебе рюкзак, авоська,
Дуй скорее в гастроном!
Ноги ходят ходуном.
Дома рот открыли крошки.
Сетка, полная картошки.
После долгой перебранки
Удалось достать баранки,
Туалетную бумагу, —
Без нее, увы, ни шагу, —
Мясо, сыр и колбасу.
Как все это донесу
На обед из многих блюд!
Нагрузился, как верблюд.
Вот такая дребедень
Целый день,
Каждый день!
 
 
Приволок едва, с трудом.
Не успел ввалиться в дом —
Грохот, шум, орут детишки.
Кто-то наложил в штанишки,
На себя надел горшок.
Не хватил бы маму шок!
Всех в охапку и под душ.
Это надо ж, сколько душ!
Всех помыть и ублажить,
И в кроватки положить,
Постирать, сварить обед,
Уберечь от разных бед.
В общем, дел невпроворот.
Закрываю молча рот.
Вот такая дребедень
Целый день,
Каждый день.
 
 
Уложил едва всех спать,
Можно что-то пожевать.
Нужно вымыть и посуду,
Разобрать игрушек груду,
Сломанные починить.
Не теряя мысли нить,
Сесть за спешную работу, —
Нет движенья ни на йоту, —
Рукопись лежит в пыли.
Как всегда, я на мели.
Не хватает прямо рук.
Только сел за стол, и вдруг…
Сзади кто-то чем-то хвать.
Все – занятьям не бывать.
Вот такая дребедень
Целый день,
Каждый день.
 
 
Дети выспались, проснулись,
Завизжали, встрепенулись,
Налетели впопыхах.
Ой! Да что же это! Ах!
Жаль, что рукопись помяли,
Хорошо, что не порвали.
С малышами ведь беда!
Где готовая еда?
Застучали дружно ложки,
Съели все, остались крошки.
Звон стоит в ушах так гулко!
Одеваю на прогулку.
Затерялись вот носки.
Нет, тут не помрешь с тоски!
Вот такая дребедень
Целый день,
Каждый день.
 
 
На прогулке просят сказку.
Проявляй заботу, ласку.
В горле пересохло, ком.
Не могу уж языком
Чуточку пошевелить.
Кто-то хнычет, просит пить.
С улицы – и прямо в дом.
Отдираю грязь с трудом.
Наследили в коридоре.
Это надо же, доколе
Не научится вся рать
Ноги чисто вытирать.
И опять пошли заботы,
Уйма всяческой работы.
Вот такая дребедень
Целый день,
Каждый день.
 
 
Дома некогда зевать:
Надо расстилать кровать,
Чтоб, поужинав едва,
Улеглась спать детвора.
Снова подметаешь пол,
Будто ты стожильный вол.
Вот такая-то петрушка.
В ванне ждет уж постирушка,
А затем сухое гладить,
Куклам головы приладить.
Наконец, делам просвет.
Можно погасить и свет.
Завершилась кутерьма,
Хоть забот осталась тьма.
Вот такая дребедень
Каждый день,
Целый день!
 

С детьми мы с Галей гуляли в Битцевском парке. В 1980-х годах в Битцевском парке художники выставляли свои картины. Я стал коллекционировать те картины, которые мне понравились. Одновременно у меня проявился интерес к резьбе по дереву. Однажды я встретил студента, начинающего художника. Посмотрев на его работы, я заказал ему портреты своих детей, выполненных по фотографии. С тех пор портреты детей висят в детской комнате в московской квартире.

Когда Наташе было пять лет, мы позвали в гости детей и устроили праздничное представление. В проеме двери в смежной комнате установили планку и накинули сверху одеяло. Получилась ширма, где мы выступали с куклами, которые приобрели в магазине. Было очень весело, дети смеялись, поскольку я сочинил юмористические стихи. Но оказалось, что покупные куклы очень примитивные, невыразительные. Тогда Галя стала делать куклы сама. Это были куклы самых разных конструкций: перчаточные, тростевые, куклы на палке, марионетки и прочие. Головы делались в основном из папье-маше. Позднее некоторые куклы делал и я. Так родился театр кукол «ФАНИ» (Фантазеры, Актеры, Находчивые, Импровизаторы), с которым мы стали выступать в детских садах, в школе, куда ходили наши дети, в пионерском лагере. Так, в летний период на протяжении 18 лет (три смены подряд) мы отдыхали и работали в пионерском лагере «Союз» МИД СССР в должности руководителей театрального кружка. Это было связано с тем, что у нас не было дачи. Таким образом мы совмещали работу в пионерском лагере и отдых детей, когда все вместе были на воздухе. Кроме того, театр ФАНИ объединил родителей и детей: Галя делала куклы, я сочинял поэтические тексты, Марина помогала с куклами, Наташа играла на гитаре, а Алеша включал музыку на магнитофоне.

1987 г.

Эмблема ФАНИ (рисунок дочери Натальи), 1988 г.

Куклы и наши дети (Алеша, Марина, Наташа). Кукла-перевертыш, 1988 г.

1988 г.

1989 г.

Наши благодарные зрители

1990 г

1991 г.

1991 г.

В клубе на сцене (папа с дочкой), 1993 г.

На сцене пионерского лагеря «Союз» (я, Алеша, Галина, Наташа), 1993 г.

В пионерском лагере «Союз» мы выступали на праздничных концертах, ходили по младшим и старшим отрядам, домам отдыха МИД. Гала делала различные куклы, включая большие ростовые (одна из них была высотой в 4 метра), а я специализировался по собачкам, которые приобретали даже взрослые.

Наши дети занимались в различных кружках. Наташа ходила в кружок росписи по дереву. Алеша занимался резьбой по дереву. Старшая дочь Марина позднее стала пионервожатой. Я тоже увлекся резьбой по дереву, в результате чего получилась коллекция древнерусской росписи, в то время как Галина успевала расписывать доски разной формы. Большую часть времени в лагере мы все занимались творчеством.

В конце 90-х годов от пионерского лагеря «Союза» МИД был организован отдых детей в Болгарии. Мне предложили поехать с детьми, в результате чего я три раза ездил в Златы Пясцы и один раз в Албену. В Болгарии я был педагогом в отряде и художественным руководителем, когда под моим руководством мы ставили спектакли и концерт вожатых. В 2002 году мне и Гале предложили поездку в Болгарию за хорошую работу в пионерском лагере «Союз». Таким образом, работа в пионерском лагере МИД охватывала период с 1984 по 2002 г.

В 90-х годах Галя, будучи матерью многодетной семьи, получила земельный участок от МГИМО МИД. Я собрал оставшиеся деньги после дефолта и приобрел армейский летний домик для дачи. Сборный домик стоял на земле несколько месяцев, пока у меня не появились деньги, чтобы его поставить на шести сотках.

Дело в том, что в то время ученым платили так мало денег, что прожить на них многодетной семье фактически было невозможно. Многие люди продавали свои вещи и предметы на рынках, чтобы как-то выжить. Для того чтобы прокормить свою семью, мне пришлось, кроме научной и педагогической деятельности, заняться продажей книг и календарей, поскольку пациенты испарились после дефолта. Я стоял в подземном переходе на Ленинском проспекте и предлагал книги и календари проходящим людям, которые шли к универсаму «Москва». Товары для продажи приобретал в Олимпийском дворце, который в то время стал своеобразным рынком, где можно было оптом купить то, что нужно. Книги и календари я продавал по таким же ценам, которые были в магазинах. Поэтому прохожие в подземном переходе охотно приобретали у меня товар, не тратя время и деньги на поиск книг и календарей.

Иногда в подземном переходе приходилось сталкиваться с учеными из Академии наук, которые не осуждали меня за торговлю книгами и календарями. Так, однажды профессор И. Кон, который часто ездил за рубеж с лекциями и стажировками, увидел меня в подземном переходе Ленинского проспекта, где я, будучи уже доктором наук, занимался отнюдь не научной деятельностью. И хотя он понимал, что я был вынужден заниматься не своей работой, поскольку надо было материально обеспечивать троих детей, тем не менее это произвело на него неизгладимое впечатление. Не случайно И. Кон написал об этой встрече в одной из своих книг, комментируя, до чего же довели ученых и науку в целом в эпоху развала страны.

На своем личном опыте я понял, что такое капитализм, приобрел небольшой капитал для прокормления троих детей и даже для строительства небольшого дачного домика на участке.

Постепенно вся наша семья приводила в порядок участок. Поскольку участок был в лесу, в заболоченном месте, то мне пришлось завезти 23 КАМАЗа с глиной и песком. Так, весной оказалось, что дачный домик был потоплен в воде, для чего пришлось вызывать пожарную машину и откачивать воду. Постепенно мы что-то делали и с участком земли, и с домом, пока не привели все в божеский вид.

В ДСК «Международник», находящийся в 34 км от кольцевой дороги, многие стали строить фундаментальные дома. Постепенно преподаватели МГИМО продавали свои дома. Их место заняли бизнесмены и банкиры. Так, один из соседей нашего домика построил четырехэтажный дом с двумя лифтами.

В те далекие годы мы жили, как могли. Заработка не хватало, в результате чего мы продолжали ездить летом в пионерский лагерь, хотя был приобретен участок и кое-как мы оборудовались на даче. Поскольку в академическом институте научным сотрудникам платили мало, где-то чуть больше полутора тысяч рублей, то я стал торговать в свободное от работы время книжками, календарями. Тогда большая часть интеллигенции вынуждена была стоять у рынка и продавать все, что можно, от ботинок, одежды до книжек и значков. На заработанные деньги я не только покупал продукты и одежду для детей, но и обустраивал свою дачу так, что мы могли собрать урожай яблок, груш, слив, овощей и даже клубнику.

В домике на даче мы использовали в качестве интерьера те поделки, которые делали в пионерском лагере «Союз» МИД. Это были авторские работы, связанные с резьбой по дереву, живописью.

Резьба по дереву, Валерий, 1992 г.

Рисунки Галины (карандаш), 1975 г.

Постепенно мы с Галой так увлеклись садовым дизайном, что позднее, когда научным работникам стали платить до 20 тысяч в месяц, мы отказались от ряда яблонь, груш, слив, грядок с овощами, для того чтобы разводить различные цветы и кустарники. Я делал из камней скульптурки, размещал дорожки из плит, построил маленький водоем с фонтаном. Постепенно мы меняли обстановку на участке дачи. Садовый дизайн стал нашим увлечением. Особенно в то время, когда мы уже не работали в пионерском лагере летом. Сейчас мы проводим все свободное от работы время на даче, куда приезжает наша московская внучка Саша зимой и летом, а также парижская внучка Анюта и внук Ян на целый месяц летом.

Кроме научной деятельности, преподавания в различных институтах, путешествий и дачных забот, я писал стихи на детские темы. Была сделана подборка в тетради, из которой я читал стихи подрастающим детям, когда они укладывались спать. Стихи сопровождались рисунками, сделанными Галей. В лагере «Союз» МИД я также писал стихи не только для маленьких детей, но и для подростков, включая различные праздничные сценарии. Позднее, в 2008 году, вышла моя книга «Смехоград» (480 с.), где нашли свое отражение детские стихи, а также стихотворные сюжеты, связанные с работой в пионерском лагере.

Что касается стихов вообще, то они напечатаны в разное время в книгах «Психоанализмы» (2004. 160 с.), «Знаки времени» (2005. 240 с.), «Любовь и время» (2005. 195 с.), «Эрос жизни» (2009. 182 с.). Вот так в те годы переплетались наука и поэзия.

Что касается общественной деятельности, то, надо признать, я мало проявлял внимания к этому вопросу. Правда, были такие периоды, когда я обращался к власть имущим по тем или иным проблемам. В частности, я написал открытое письмо к мэру Москвы Юрию Лужкову. Речь шла о кошмаре на улице Вавилова, когда каждую ночь производили ремонтные работы, связанные с ремонтом трамвайной линии. И хотя был категорический запрет на производство шума после 23 часов, тем не менее строительные работы осуществлялись именно ночью и продолжались до 5 часов утра. Это письмо было опубликовано в газете «Вечерняя Москва» (23 ноября, по-моему, 2002 года). Никакого ответа не последовало, и строительные работы ночью продолжались, пока трамвайный путь не был восстановлен. Прошло несколько лет, трамвайную линию каждый год ремонтировали, но отбойные молотки создают шум только в дневные часы. Такова теперь стратегия ремонтных работ, когда ночью люди могут спать спокойно.

Когда в 2002 году произошла пенсионная реформа, то я выступил в прессе со своими предложениями. Они касались как работающих пенсионеров, у которых не было индексации по сравнению с неработающими пенсионерами, так и депутатов Государственной думы, имеющих социальные льготы и денежные вознаграждения при выходе на пенсию, превосходящие рядовых граждан. К сожалению, до сегодняшнего дня эти вопросы так и не были решены. Так что моя общественная деятельность не имела успеха.

Другое дело, когда твои личные интересы помогают детям и пенсионерам. Так, мы с Галей уже несколько лет подряд организуем праздники, когда пенсионеры собираются в лесу на лыжах и отмечают встречу Нового года, проводы зимы. Кроме того, Галя создала группу в мессенджере WhatsApp «Подснежник», в результате чего пенсионеры-лыжники обмениваются по мобильному телефону самой различной информацией, заряжают всех позитивом и хорошим настроением.

Итак, каждый человек выбирает свой путь жизни. Можно стремиться к власти, к бизнесу, к приобретению все большего количества денег, которые могут сделать жизнь более комфортабельной. Можно залечь на дно, быть безработным, обвинять себя и обстоятельства в том, как сложилась жизнь. Что лучше?

Есть такой закон «маятника». Если ты находишься на верхней точке маятника, то ты обладаешь властью, деньгами, но у тебя нет свободы. Если ты находишься в нижней части маятника, то ты свободен, хотя у тебя нет власти и денег. Каждый человек выбирает сам ту точку маятника, которая кажется ему удобной. Это зависит от характера и умонастроения каждого человека.

Я придерживаюсь того, что стремлюсь выбрать точку маятника где-то посередине. Есть некая свобода и в то же время средства для существования семьи. Именно поэтому в Академии наук я не стремился занимать административных постов. Я отказывался быть заведующим лаборатории. Был просто научным сотрудником с докторской степенью, что давало мне свободу в своих решениях, действиях, распоряжаться временем на свое усмотрение, например, быть почаще в семье и с детьми. В преподавательской деятельности одно время я был заведующим кафедрой по чисто формальным соображениям, связанным с престижем Института, но потом сложил с себя эти полномочия. Таким образом, в своей жизни я сочетал в себе и научную работу, и преподавательскую деятельность, и работу с пациентами, и семейную жизнь, которая совместно с женой была посвящена воспитанию, образованию детей и совместному творчеству.

После 70 лет

В последнее десятилетие, когда перешел рубеж 70 лет, работа, преподавательская деятельность, дачный дизайн, путешествия, внуки по-прежнему увлекают меня. Из-под моего пера продолжают выходить книги научного содержания. Преподавательская деятельность сопровождается публикациями, в 2014–2020 годах вышло 12 хрестоматий по психоанализу. Мы с Галей часто ездим в Париж, встречаемся с дочерью Наташей и детьми. Ранее мы ездили на Кипр в гости к старшей дочери Марине. Были в Австрии (Вена, Зальцбург), а Галя неоднократно ездила по работе в Германию. Несколько раз отдыхали в Турции, в Крыму. По-прежнему занимаемся дачным дизайном.

В декабре 2014 года умерла мать Галины. Тепляшина Тамара Ивановна прожила 91 год. В 18 лет ушла на фронт, где демобилизовалась в 1946 году. Окончила Ленинградский университет, переехала в Москву, защитила кандидатскую диссертацию. Специалист по финно-угорским языкам. После похорон Галина перевезла прах по завещанию матери в город Ижевск Удмуртской республики. Это ее родина и родительский дом в деревне Малая Кизня. В поселке Дебёссы, где она посещала школу, выделен музейный уголок, рассказывающий о ее жизненном пути.

Тепляшина Тамара Ивановна (1924–2014)

Дети стали взрослыми. Марина вышла замуж и живет на Кипре в городе Лимассол. Имеет троих сыновей. Наташа тоже вышла замуж и живет во Франции в Париже. У нее дочь и маленький сын. Лёша женился и проживает в Москве. В его семье подрастает дочь.

Уйдя на пенсию по собственному желанию из МГИМО, Галя открыла для себя простор для творческой фантазии. Наконец-то наступили времена, когда можно планировать свое время по собственному желанию. И чего она только не делала!

Лепила из глины человеческие фигуры, много рисовала, шила, брала уроки пения, училась жонглировать, играла на дарбуке и многое другое. Три года подряд вела «актерское мастерство» на немецком языке для детей в Российско-немецком доме в Москве. Вместе с детьми был поставлен спектакль «Театр теней Офелии». Ее учениками были артисты театра и кино. Она помогала также с немецким произношением начинающим певцам. Галина для собственного интереса проводила занятия по немецкому языку для пенсионеров. В последнее время охотно рассказывает сказки по скайпу своим маленьким внукам, с удовольствием играет в настольный теннис, осваивает монтажные программы и монтирует фильмы-ролики, параллельно совершенствует свои знания английского языка. Также находит время для изучения китайской медицины, используя знания на практике. Многое из чего практикует на мне.

У меня, к сожалению, на все энергии не хватает. Я по-прежнему преподаю в Московском институте психоанализа, веду вебинары, готовлю презентации. Правда, я увлекся зимой ходьбой на лыжах. Проходил по 50–60 километров каждый день в лесу близ дачи. Так, однажды за всю зиму прошел столько километров, что по расстоянию можно было сравнить с походом от Москвы до Санкт-Петербурга и обратно в Москву. Каждую зиму я и Галя прокладывали лыжню в лесу. Познакомились с пенсионерами, в результате чего собралась целая группа любителей-лыжников, которые охотно праздновали различные зимние мероприятия, включая Рождество, Масленицу.

По утрам каждый день я занимался зарядкой, что было привычкой для меня в течение всей жизни. Так случилось, что я должен был лечь на одну пустяковую операцию. Проходя врачей в поликлинике РАН, столкнулся с тем, что аппарат показал фибрилляцию предсердий и сердечную недостаточность. Кардиолог не давал направление на операцию. Пришлось принимать таблетки, хотя раньше я не прибегал к такому лечению. Кардиолог менял таблетки. Кроме того, я споткнулся и повредил палец на ноге. Пришлось обратиться к хирургу, который нашел тромб на правой ноге. Снова таблетки от тромба, которые в сочетании с таблетками, связанными с фибрилляцией сердца, сыграли свою особую роль. Однажды дома я потерял сознание, приехала скорая помощь, и меня увезли в районную больницу. Я быстро пришел в себя и пять дней занимался самоанализом, в результате чего вспомнил о том, что было в детстве, когда учился в горно-керамическом техникуме, в армии и позднее в исследовательском институте. Вспомнил те эпизоды, когда на протяжении жизни пять раз терял сознание. Впоследствии я описал все в книге «Синдром Титаника» (2013. 298 с.).

В декабре 2013 года, в канун Нового года, произошел инсульт, и меня отвезли в больницу АН РАН. Инсульт сопровождался тем, что я лишился речи, ничего не помнил, даже имя и фамилию вспоминал чуть ли не месяц. Сперва два дня я был в шоке от случившегося, но взял себя в руки и стал заниматься с Галей постановкой звуков. Как первоклассник, читал по слогам тексты, изучал математику, так как не мог сложить примеры до десяти. Гала принесла в больницу изображение клавиатуры на компьютере, и я пытался что-то понять и использовать ее буквы и знаки. Через двадцать один день меня выписали из больницы. Дома я занимался более девяти месяцев чтением, работал с текстами на компьютере, когда я набирал слова, получалась сперва неразбериха, а позднее более или менее стройные предложения. В результате работы на компьютере я провел своего рода терапию, благодаря чему опубликовал через несколько лет книгу «Человек в мире информационно-коммуникативных технологий» (М., 2015. 346 с.) и «Психоаналитические идеи и философские размышления» (М., 2017. 780 с.). Одновременно я стал читать лекции в Московском институте психоанализа.

Вдвоем, 2015 г.

Через несколько месяцев прошла небольшая операция. Я продолжал работать в академическом институте, писать книги. В 2014-м снова инсульт, но я вовремя лег в больницу, в результате чего осложнений почти не было. Фибрилляция предсердий давала о себе знать, и поэтому пришлось сделать операцию по вживлению кардиостимулятора в январе 2015 года.

Галя и я продолжали ездить в Париж к дочери, отдыхали в Крыму и Турции. Зимой катались на лыжах, летом играли в теннис на даче. Каждое утро я занимался зарядкой дома в Москве. 75-летие отмечал в узком семейном кругу.

Ко дню моего рождения вышла книга стихов «Дедушкины стишки». Мои дети преподнесли такой подарок, заказав ее издание в Киеве.

Празднование 75-летия.

Итак, жизнь продолжается. Правда, после инсульта я не вижу сны, и ночью ко мне не приходят стихи, как это было раньше. Помню, одно время было так много стихов, что ночью просыпался. Шел к столу и записывал, поскольку мое бессознательное не всегда под утро восстанавливало рифмы. Снова ложился спать. Так появилась книга «Психоанализмы», которая вышла в 2004 г. Но в данный момент стихи не приходят ночью, и я спокойно сплю. Это напоминает исторический факт (возможно, вымысел) между психологами Л. Выгодским и Р. Лурией в конце 20-х годов XX столетия. Говорят, что Л. Выгодский говорил Р. Лурии: «Я когда ложусь спать, то на тумбочке оставляю карандаш и лист бумаги. Ночью приходят такие мысли, что просыпаюсь и записываю их. А как у тебя?» На что Р. Лурия отвечает Л. Выгодскому: «А я ложусь спать с секретаршей».

В настоящий момент я по-прежнему хожу на лыжах зимой в лес, где мы с женой оборудовали стол, скамейки, украшаем елку игрушками и устраиваем праздники для пенсионеров-лыжников, где разжигаем костер, поем песни, танцуем.

Наш зимний лес, 2017 г.

В то же время я преподаю в Московском институте психоанализа, публикую книги и статьи, принимаю пациентов. В соответствии с информатизацией перестраиваюсь к тем новшествам, которые вводятся в преподавательскую деятельность. Веду дистанционные вебинары, использую платформу ZOOM. В Интернете публикую видео по истории психоанализа и доклады конференций.

Чтение лекций 2000 г.

Московский институт психоанализа на Кутузовском проспекте, 2016 г.

Выступление на открытии памятника З. Фрейду 27 августа 2018 г.

Так, только в 2019 году на YouTube было опубликовано 14 видео на заданные темы и вышло третье издание книги «Психоанализ: учебное пособие» (М., 592 с.), где студенты могут ознакомиться с идеями и концепциями классического психоанализа, и книга «Фрейд и Юнг», (М., 446 с.), где воспроизводятся детали жизненного пути основоположника психоанализа и аналитической психологии. В 2020 г. вышло третье издание книги «Словарь-справочник по психоанализу» (М., 812 с.), которое оказалось востребованным среди студентов.

В современных условиях в клинической деятельности использую как очные, так и дистанционные формы терапии. В целом, начиная с 1991 года по настоящее время, я проводил клиническую деятельность более чем с 48 пациентами, причем сессии каждого пациента были от 10 до 380 часов, и консультации с 45 пациентами, продолжительностью от одного до пяти раз.

Кстати сказать, обычно пациенты приносят благодарность врачам, дарят им цветы, конфеты, коньяк. В психоаналитической терапии наоборот: психоаналитик мысленно благодарит своих пациентов, которые научили его по-человечески работать с людьми. Так, в свое время в 2004 году в одной из поэтических книг «Знаки времени» я выразил свое отношение, написав стихи «Моим пациентам с искренней благодарностью»:

 
Только в общении с Вами
Я смог кое-что понять.
Тонкая связь между нами
Могла напряжение снять.
 
 
Какая тайна, загадка
Простой земной человек!
Мне было не раз так гадко,
Что я не смыкал ночью век.
 
 
Такие подспудные страсти
У Вас клокотали в душе,
Что все мои знания власти
Были бессильны уже.
 
 
Пришлось отложить все книги.
Я знания черпал у Вас.
Обиды, вина, интриги
Меня поражали не раз.
 
 
Конечно, знал я ученья
Достойных, великих светил.
Но Ваши страданья, мученья
Я вновь открывал и чтил.
 
 
Меня поражала слабость
Ваших скрытых защит
И восхищала та храбрость,
С которой Вы бились о щит,
 
 
О щит того самого быта,
Что с детства достался Вам,
О травме, что позабыта,
Но можно прочесть по глазам.
 
 
И Вы для меня открывали
Огромный непознанный мир:
Влечений глубины и дали,
Страстей неуемных пир.
 
 
А я каждый раз поражался,
Как, наломав столько дров,
Мой пациент оставался
По-своему жив и здоров.
 
 
А сколько новых открытий
Вы принесли и в мой мир!
На фоне внешних событий
Фрейд снова стал, как кумир.
 
 
Но Вы и здесь поражали
Меня своей новизной.
Былые устои дрожали,
И стыла кровь даже в зной.
 
 
Порой настигала вялость,
Как будто девятый вал.
Но чаще душа обновлялась
И я во тьме прозревал.
 
 
Каждый из Вас, не зная,
Такое вовне источал,
Что часто воля шальная
Искала надежный причал.
 
 
Было то легче, то горше.
Каждый, надеясь, страдал.
И не известно, кто больше
Друг другу чего-то дал.
 
 
И вот теперь замечаю,
Чего я добиться не смог.
Страдания я облегчаю,
А исцеляет лишь Бог.
 
 
Я делал все, что возможно,
Чтоб к жизни Вас возродить.
Не подгонял, осторожно
Ткал оптимизма нить.
 
 
Показывал ту изнанку,
Что Вы таили в себе,
И раскрывал обманку
Покорности духа судьбе.
 
 
Мы вместе с Вами искали
Пути, что к здоровью вели.
Шли смело вперед, отступали
И были подчас на мели.
 
 
И все же под белой одеждой,
Порой разбиваясь в кровь,
Вы оживали с надеждой,
Когда я вселял в Вас любовь.
 
 
Любовь и к себе, и к миру,
И ко всему, что вокруг,
Чтобы, уняв нервов лиру,
Вы разорвали тот круг,
 
 
В котором, не зная меры,
Вы попадали в тупик,
Страдали в любви без веры,
Пройдя сексуальный пик.
 
 
Я помогал. Вы решали,
Как жизнь по-иному начать,
На мифы, что обветшали,
Поставить сознанья печать.
 
 
Отбросив былого реликты,
В преддверии новых гроз
Вы осознали конфликты,
Что загоняли в невроз.
 
 
Мы вместе пути намечали,
То молча, а то и вслух,
К тем высям, где без печали
Мог возродиться Ваш дух.
 
 
И, право, не так уж важно,
Крепка ль между нами нить,
Главное, чтоб отважно
Отныне могли Вы жить.
 
 
Чтоб сами решали проблемы,
Не поддаваясь на прыть,
Чтоб в рамках любой дилеммы
Имели мужество быть.
 
 
Быть наравне с этим веком,
Стойко все бури сносить,
Но главное – быть человеком,
Творить, созидать, любить.
 
 
Не знаю, как Вы оценили
Все то, к чему мы пришли.
Я рад, если Вы полюбили
Себя, других, мир души.
 
 
А если Вы снова в ударе,
Спаслись от потопа, как Ной,
Я искренне Вам благодарен
За то, что общались со мной.
 

В начале 2020 года мир охватила пандемия COVID–19. В России все, кому было более 65 лет, перешли на самоизоляцию. Мы с женой в конце марта и до середины апреля находились дома в Москве. Этот период был не простой, поскольку некоторые люди не знали, что делать и чем себя занять. Но это не касалось нас, поскольку моя жена и я посвятили себя тому, на что раньше не хватало времени. Меня попросили написать короткую статью «Простор для творчества в условиях самоизоляции», которую разместили в блоке Московского института психоанализа. Вот она:

2018 г.

«Условия самоизоляции приводят к тому, когда некоторые люди, находящиеся дома или на даче, не знают, что делать, бесконечно смотрят телевизор, переедают и предаются унынию. В то время как другие люди открывают для себя возможности наконец-то располагать своим свободным временем для общения с детьми, внуками, семьей. И наконец, есть и такие люди, для которых самоизоляция – это простор для творчества, проявляющегося буквально во всем.

Если раньше ты был на работе, где приходилось выполнять свои обязанности и не хватало времени для других дел, то в условиях самоизоляции ты можешь настолько загружать свой день творчеством, что у тебя нет времени скучать, предаваться унынию, бездельничать.

Конечно, есть творческие люди (поэты, писатели, художники, музыканты, ученые), для которых условия самоизоляции есть даже благо, поскольку они без помех делают свое дело. Но и рядовые люди могут открывать у себя те таланты, которые ранее скрывались под гнетом работы ради материального достатка и благополучия.

Посмотрите! Сколько есть возможностей для творчества? Причем каждый человек выбирает то, что ему по душе. Нужен только простор для воображения заниматься творчеством.

Приведу несколько примеров, чем мы занимаемся с женой в условиях самоизоляции, поскольку возраст жены 70 лет, а мне пошел 79 год.

Мы с женой осваиваем компьютерную программу платформы ZOOM. Жена общается с зарубежными и нашими людьми, которые изучают английский язык в онлайне. Кроме того, жена занимается интенсивным онлайн-курсом по китайской медицине и улучшению зрения. Я использую платформу ZOOM для конференции с преподавателями и вебинары для обучения студентов.

Вывесили на стене схему для улучшения зрения, которую пытаемся использовать для здоровья глаз.

Жена изучает видеоредактор «Давинчи–17» для монтирования домашних фильмов, а также моих докладов и лекций, размещенных позже на YouTube.

В онлайне мы встречаемся с дочерью, внучкой и внуком, которые живут в Париже. Эти встречи проходят творчески, поскольку жена рисует вместе с внучкой и рассказывает сказки с использованием кукол, сделанных нами.

Я пишу книгу-воспоминания о прожитых годах, разбираю и редактирую старые фотографии.

Мы с женой занимаемся зарядкой. Жена каждое утро делает упражнения, придерживаясь правил китайской медицины. Я делаю обычные упражнения с гантелями и бегаю на эллипсоиде (типа велосипеда). Вечером мы делаем друг другу массаж, надавливая на те точки, которые указаны в китайской медицине для укрепления здоровья.

Как видим, даже в пожилом возрасте можно найти те сферы жизни, которые связаны с творчеством.

А что касается молодежи, включая детей, то тут простор для творчества необъятен: танцы с самим собой перед зеркалом (моя московская внучка занимается именно этим), гимнастика, пение, игра на музыкальных инструментах, рисование, поделки, занятия с детьми, когда мама и папа придумывают различные сюжеты, увлекающие всех, развлечения с животными и юмористические съемки, которые можно послать близким или выложить в Интернет.

Словом, в условиях самоизоляции есть место для творчества людей как юных, так и пожилых. Главное – не унывать, проводить время дома или на даче с пользой, смехом и юмором».

В это время вышла моя книга «Индивидуальная психология А. Адлера» (М., 2020. 150 с.), выпущенная к лекциям по индивидуальной психологии, которую должна была читать в Московском институте психоанализа Марина Блувштейн из Миннесоты (США). Но пандемия внесла свои коррективы, в результате чего лекции отложили.

Мы с женой переехали на дачу, чтобы не контактировать с людьми. В условиях пандемии лекции со студентами и общение с сотрудниками Московского института психоанализа велись дистанционно в ZOОM. Так родились вирши:

 
Страх, тревога от ковида —
Смерть, болезнь нашего вида.
Юмор, смех для индивида —
Вот спасенье от ковида.
 

Кроме того, я использовал самоизоляцию для того, чтобы привести в порядок личный архив, в результате чего написал работу «Забытые психоаналитические труды». Работа касалась тех редкостных трудов, которые затрагивали прикладной психоанализ и были опубликованы в России в 20-х годах XX века. Одновременно я готовил работу «Умные мысли и анекдоты», над рукописью которой работал последние годы. В 2021 году вышли две книги, сначала «Умные мысли и анекдоты» (М., 320 с.), а затем «Забытые психоаналитические труды».

В период пандемии мы с женой придерживались одной максимы. Она звучит так: «Я пессимист относительно улучшения общественной жизни, но оптимист по отношению к семье, детям, внукам». Оптимист, использующий юмор, смех в преодолении трудностей жизни.

В начале нашего знакомства, 1971 г.

Сегодня, когда мне исполняется 80 лет, наша семейная жизнь с Галей точно такая же, как это было 50 лет назад. Мы по-прежнему любим друг друга, радуемся жизни и с удовольствием общаемся с внуками, внучками, рассказывая им сказки по скайпу, или встречаемся на даче, если они приезжают к нам, делясь рисунками, играя в разные коммуникативные игры.

50 лет совместной жизни