Читать книгу: «Эдуард I»

© Устинов В. Г., 2021

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2021

* * *

 
Как часто Мерлин правду возвещал, мой Бог!
Провидел будущее сквозь века пророк.
И бурных две реки слились в один поток,
Хотя их разделял великих гор отрог.
Кто две страны на путь один направить смог,
Хоть общих прежде не было у них дорог?
Островитян единства в этом был исток,
Вернул он Альбу – средоточие тревог,
Где Эдуарда королем народ нарек.
Под руку взял свою Уэльс и Корнуолл,
И в подчинение Ирландию привел.
Таким величием сиял его престол,
Какого ни один владыка не обрел —
Он мощью самого Артура превзошел.
 

«Хроника Питера из Лэнгтофта»

Предисловие. Величайший король Англии

Эдуарда I Длинноногого, правившего Англией в течение 35 лет – с 1272 по 1307 год, многие историки заслуженно именуют самым выдающимся английским королем Высокого Средневековья¹. Более того, он вполне может претендовать на честь называться величайшим правителем страны от нормандского завоевания до наших времен. Однако за всеми хвалебными словами, произносимыми в его честь, нет-нет да и проскальзывает намек – даже на солнце, мол, есть пятна. Как же тут уберечься простым смертным, пусть и вознесенным судьбой на вершину славы?

Совершенно неудивительно, что в течение почти восьми веков предпринимаются попытки отыскать в биографии Эдуарда I те самые темные пятна – то ли подлинные, то ли вымышленные. И в этом король не одинок – точно такая же посмертная изыскательская деятельность тревожила память многих великих мира сего. За примерами далеко ходить не надо: из исторических фигур, живших в те же Средние века и в той же Англии, можно вспомнить Ричарда III или Эдуарда Черного Принца. Черный Принц отделался относительно дешево – ему в вину поставили излишнее расточительство да якобы имевшую место Лиможскую резню. А вот Ричард был облит грязью с головы до ног, и процесс очищения от клеветы его доброго имени до сих пор идет очень трудно.

Эдуард I, подобно своему прапраправнуку Генри V Монмутскому, незаслуженно получившему куда более широкую известность благодаря гениальным пьесам Шекспира, в начале жизненного пути вызывал не самое благожелательное к себе отношение у некоторых современников. Они обвиняли его в непостоянстве, предательстве друзей и нежелании держать данное слово. Бенедиктинский монах и хронист Мэтью Парижский, который был свидетелем детства и юности принца, впадал в отчаяние от одной только мысли, что тот рано или поздно унаследует трон Англии. В своей хронике он с ужасом описывал, как Эдуард вместе с приспешниками без весомого повода напал на некоего молодого человека и приказал отрезать ему ухо и выбить глаз. Мэтью даже привел цитату из Евангелия² – правда, в угоду моменту несколько ее перефразировав: «Если он поступает так, будучи зеленым, то на что можно надеяться, когда он высохнет?³»¹

Сейчас можно долго спорить, в какой степени бенедиктинец был пристрастен в своем отношении к юному принцу. Но ясно, что предсказатель из него получился не самый точный, и пессимистическим прогнозам хрониста не суждено было претвориться в жизнь. Вопреки им, в историю Эдуард I вошел как покоритель Уэльса и Шотландии, как великий законодатель и, наконец, как мудрый государственный деятель, сумевший положить конец гражданским распрям.

Можно предположить, что под давлением все возрастающего груза ответственности с Эдуардом произошла такая же резкая метаморфоза, как впоследствии с Генри V Монмутским. Однако более вероятно, что он с молодости был расчетливым политиком, легко расстававшимся с временными попутчиками, но твердо хранившим верность истинным друзьям. С юношеских лет ему пришлось окунуться в атмосферу сложных придворных интриг, оказаться в центре борьбы нескольких мощных аристократических фракций и для достижения собственных целей принимать ситуативные решения по мере изменения баланса сил.

Мэтью Парижский не был одинок в своем стремлении уязвить короля. У других хронистов также можно найти критику в его адрес – к примеру, упоминания о его страшных, хотя и весьма редких вспышках гнева. В частности, о ссоре с дочерью, когда Эдуард I в приступе ярости сорвал с нее корону и швырнул в горящий камин.

Каноник-августинец и хронист Питер из Лэнгтофта, который поначалу неумеренно восхвалял деяния короля, затем неожиданно обернулся одним из самых ярых его хулителей. Причем в своей критике он обращался прежде всего к области сугубо личной, что весьма странно. Ведь если о внутренней и внешней политике Эдуарда I он еще мог как-то судить, то о частной жизни короля – вряд ли, так как не входил в число его близких друзей. Тем не менее Питер писал:

 
Безоблачная праздность, долгий сон с утра,
В восторге лени и излишеств вечера,
К преступникам и недругам приязнь щедра,
И своеволие в совете и делах².
 

Вполне обоснованной кажется версия, что за внезапным «прозрением» Питера из Лэнгтофта, как и за откровенной враждебностью других хронистов скрывается вовсе не их личное мнение о персоне Эдуарда. Скорее всего, они лишь ретранслировали то раздражение, которое вызывала деятельность короля в определенных придворных кругах: представители знати лишились былых привилегий и практически неограниченной власти, а влияние прелатов на светскую жизнь было сильно ограничено. Недовольство последних, кстати, оказывало непосредственное влияние на составителей хроник, по большей части являвшихся монахами.

С мотивацией средневековых хронистов, собственно, все понятно – они зачастую руководствовались в своих работах корпоративными интересами. Но какие побуждения двигают современными учеными-историками, пытающимися создать сенсацию на ровном месте и не подкрепляющими ее никакими серьезными историческими свидетельствами? Речь идет, в частности, о получившей некоторое распространение теории, что Эдуард I не очень-то почитал отца и всеми способами пытался приблизить свое восхождение на трон. А Генри III будто бы отвечал своему первенцу взаимностью и в страхе за корону постоянно спроваживал его подальше от Англии – то в Гасконь, то в Святую землю, то в Уэльс. Да, между отцом и сыном однажды произошла серьезная размолвка, но до и после нее Генри III и принц Эдуард демонстрировали глубочайшую привязанность друг к другу.

Если Эдуард I бесспорно любил отца, то с магнатами и священнослужителями он вел себя не слишком дипломатично. Скорее, наоборот – с теми, кто шел ему наперекор, он поступал жестко и бескомпромиссно. Однако вряд ли это можно поставить ему в укор, так как в конечном счете такая тактика оказалась весьма эффективной.

* * *

Страстно стремившийся к установлению порядка и единого закона на всей территории Англии и на завоеванных землях, Эдуард I многим наступил на любимую мозоль. Он не на шутку взбаламутил королевство, проведя титаническую работу по внедрению действенных законов, перетряхнув и переосмыслив древние хартии. Все это немало способствовало появлению на свет особого сословия профессиональных юристов. Король заслужил от потомков прозвище «Английский Юстиниан»⁴, правомерность которого никогда и никем не подвергалась сомнению. Его преосвященство Уильям Стаббс, епископ Оксфордский, превосходный знаток архивов, в середине XIX века заявлял по этому поводу: «Если имеется в виду, что этот титул подчеркивает значимость и незыблемость его законодательной деятельности, а также приносит дань уважения его месту в истории юриспруденции, то ни один англичанин не станет этого оспаривать»³.

К реформам Эдуарда I подталкивала крайняя необходимость – механизмы управления страной, доставшейся ему в наследство от отца, разладились до такой степени, что долее не могли нормально функционировать. Статуты Эдуарда не производили коренной ломки сложившейся системы и не насаждали новые порядки насильственным образом. Они создавались в ответ на жалобы и насущные проблемы подданных, разрешали коллизии, реально возникавшие в ходе судопроизводства. Это и было фундаментальным принципом королевского законотворчества – исправление главных правовых ошибок и повышение эффективности правосудия.

Конечно, установленные Эдуардом I порядки не были основаны на принципах полной беспристрастности – впрочем, этого не удалось нигде добиться и по сей день. Представители знати, к примеру, могли откупиться от правосудия, выложив немалую сумму денег в качестве штрафа. Преступники из рыцарского сословия или даже простонародья получали помилование за службу в военных кампаниях.

Законы Эдуарда I прежде всего имели в виду интересы короны, которые он всемерно отстаивал, безжалостно пресекая любые поползновения покуситься на них – как со стороны магнатов, так и со стороны церкви. Перед его глазами постоянно стоял пример отца и деда, катастрофически уронивших королевский престиж и практически выпустивших из рук бразды правления. В конфликте между расширяющимися полномочиями центральной власти и местной средневековой традицией родилось внутреннее согласие, представлявшее собой симбиоз порядка и свободы. Уважение к закону, но без ущемления индивидуальных прав и свобод до недавней поры оставалось политической доминантой английского социума.

Активно привлекая подданных к сотрудничеству, Эдуард I сумел избежать политических катаклизмов и гражданских возмущений. Именно он стал фактическим основателем величайшего из всех английских институтов – парламента, где король и его подданные собирались для решения важнейших государственных дел. Естественно, не стоит всерьез полагать, что в XIII веке призванные в парламент представители графств, городов, а также священнослужители низшего разряда имели сколь-либо заметное влияние на принятие решений по обсуждавшимся вопросам. Принцип Quod omnes tangit ab omnibus approbetur – «То, что касается всех, должно быть всеми одобрено» – уже начал получать распространение, но весьма робко, и до окончательного его торжества было еще далеко. В основном парламенты даже в самом широком их составе использовались Эдуардом I для одобрения непопулярных мер – вроде внеурочных субсидий и налогов для покрытия расходов на военные кампании.

Кардинальной административной реформы король не затевал, однако при нем произошла значительная интенсификация работы клерков (чиновников) в таких важных органах управления экономикой, как королевский гардероб, канцелярия и казначейство. В целом работа по совершенствованию бюрократической машины была проделана колоссальная, но велась она эволюционными, а не революционными методами.

* * *

Англичане воспринимали Эдуарда I как строгого, жесткого, но при этом любимого отца. Отношение к королю у соседних народов – шотландцев и валлийцев – было несколько иным. Для них он оставался объектом неослабевающей ненависти, их проповедники назвали его Le Roi Coueytous – алчным королем, несшим на их земли не порядок, но раздор и разорение. Но свои многочисленные победоносные войны король вел вовсе не из авантюристических побуждений и уж точно не из жадности. Более того, ему было чуждо и желание воспользоваться слабостью противника. Эдуард I решался на войну только в том случае, если был твердо уверен, что защищает свои законные права – или то, что он искренне считал таковыми. Так, у него не было ни тени сомнений в справедливости притязаний на сюзеренитет над Уэльсом или Шотландией.

Эдуард I был превосходным солдатом и талантливым военачальником – целеустремленным, изобретательным и настойчивым. В крестовом походе, к примеру, он продемонстрировал куда больше решимости добиться осуществления своих первоначальных планов, нежели любой из прочих лидеров похода, отправившихся с ним на Восток. Подобная же решимость совершенно очевидно демонстрировалась им в ходе валлийских войн и шотландских кампаний. Кстати, именно за успехи в последних Эдуард I получил от потомков еще одно свое прозвище – «Молот шотландцев».

Эдуард I мог вывести в поле армию численностью до 30 тысяч солдат, что было весьма впечатляющим достижением для XIII века. Задолго до того, как это стало правилом, он предпринял определенные шаги к тому, чтобы превратить старое феодальное ополчение в наемную армию нового типа. А его великолепное Железное кольцо – цепь мощных замков в Уэльсе – намного превосходило по масштабности любую европейскую программу фортификационного строительства за все предшествующие, да и последующие времена.

Правда, в результате подобной внешней политики Эдуарда I его королевство чуть не обанкротилось: после себя он оставил долгов на 200 тысяч фунтов. Финансирование войн тяжким грузом легло на бюджетную систему, поскольку расходы короны намного превышали ее доходы. Отчаянными усилиями королевских клерков удалось удержать страну на самой грани коллапса, но Англия стонала под тяжким гнетом податей, наложенных на нее.

Тем не менее Эдуард I был выдающимся королем, и многим его правление представлялось идеальным. По мнению значительной части ученых, именно он являлся прообразом главного героя в романе «Хейвлок-датчанин», написанном в 1280-е годы⁴. Как и Хейвлок, Эдуард ратовал за установление и поддержание правопорядка в своем королевстве, боролся с коррупцией среди своих слуг, занимавших ответственные должности. Подобно Хейвлоку, он советовался со своими парламентами. Так же как Хейвлок, Эдуард довольно долго ждал того момента, когда судьба позволит ему взойти на трон. Между реальным прототипом и его литературным воплощением существовало прямое физическое сходство: они оба были мощного телосложения, высокими, превосходно обученными воинами. В Хейвлоке воплотилась концепция идеального короля, каким он виделся низшим классам – и Эдуард I очень точно соответствовал ей в народном сознании по всем параметрам.

Деяния короля нашли отражение не только в литературных образах. Роскошная «Псалтирь с ветряной мельницей» конца XIII века знаменита тем, что в ней уникальным образом оформлен псалом 1. Вопреки всем правилам и традициям, декорированным, цветным и увеличенным в размере был не только инициал (или по-русски буквица), но и вторая буква. Псалом начинался на латыни словами «Beatus vir qui…», и второй буквицей оказалась «E» – первая буква в имени Edward. И это далеко не все: внутри ее художник изобразил суд Соломона и ветряную мельницу. Стоит напомнить, что в 1297 году Эдуард I чуть не погиб, когда его конь испугался ветряной мельницы в Уинчелси и спрыгнул с высокой насыпи. По общему мнению, спас короля тогда его божественный защитник – ангел-хранитель.

Что касается изображения суда Соломона, то в псалме 1 далее говорится: «Но в законе Господа воля его, и о законе Его размышляет он и день и ночь»⁵. Отправляющий правосудие Соломон однозначно отождествлялся с Эдуардом I, который уже среди современников имел репутацию короля-законодателя. Некоторые даже не шутя считали английского монарха воплощением Соломона⁵.

Подобного рода сравнения были весьма распространенным явлением. Так, в «Хронике Бери-Сент-Эдмундс» отмечалось: «Эдуард король Англии как будто второй Соломон во всех делах своих проявлял себя до сих пор отважным, благородным и славным»⁶. Надгробная речь Джона из Лондона, вестминстерского монаха, именуемая Commendatio Lamentabilis, включала в себя такой пассаж – Соломон сочинял притчи и песни, в которых прославлял церковь, а Эдуард издавал законы и статуты, и были они как солнце и луна, умиротворяющие священничество, а также королевство⁷. Да и сам Эдуард I, как бы ощущая свое внутреннее родство с царем Соломоном, всю жизнь стремился в Святую землю и желал умереть именно там, хотя судьбой ему было предопределено скончаться во время очередного похода в Шотландию.

Часть первая. Цветок рыцарственности

Глава первая. Беститульный принц

Шел 1235 год. Англия с трудом оправлялась от жестокой морозной зимы, которая выпала на ее долю уже второй раз подряд. Следствием природного катаклизма стал голод, только в Лондоне и окрестностях унесший жизни 20 тысяч человек. Но бедственное положение населения страны не очень заботило короля Генри III Уинчестерского⁶, который выбрал именно этот момент для решения своих матримониальных проблем. Другими словами, он собрался жениться.

Избранницей двадцативосьмилетнего монарха стала двенадцатилетняя Элеонора, дочь Рамона Беренгера IV графа Прованского и Беатрисы Савойской. Ее отец, прямой потомок королей Арагона, к своему величайшему сожалению, не сумел обзавестись наследником мужского пола, что заставило его с особым тщанием подходить к устроению судеб своих дочерей. Двумя годами ранее он уже выдал старшую дочь Маргариту за Луи IX, могущественного короля Франции, а теперь готовился устроить столь же выгодный брак для второй дочери.

Едва вышедшая из детского возраста Элеонора Прованская обещала стать поразительной красавицей. В сумрачный, дождливый и голодный Лондон она принесла с собой то светлое обаяние, которым отличаются обитатели средиземноморского побережья с его ярким ласковым солнцем, благодатным климатом и древней живой культурой. Английские хронисты писали о юной невесте своего короля с нескрываемым восторгом:

 
Прованский граф сосватал дочь за короля —
Элеонору, цвет нежнейший миндаля.
Не знала прежде красоты такой земля⁸.
 

Несмотря на удручающие жизненные перспективы для значительной части подданных, церемонию венчания Генри III постарался обставить со всей возможной пышностью. Она состоялась 14 января 1236 года в Кентербери. Проводил ее, в полном соответствии с высоким рангом вступавших в брак особ, сам примас всей Англии⁷ Эдмунд Рич архиепископ Кентерберийский. После окончания церемонии молодожены в сопровождении многочисленной свиты направились в Вестминстер. Путь предстоял неблизкий – блестящей кавалькаде нужно было преодолеть около 100 километров, чтобы достичь пункта назначения.

Вестминстерский комплекс, в то время еще не поглощенный разросшимся Лондоном, а располагавшийся у юго-западной окраины столицы, состоял из нескольких зданий. Его основой был дворец, служивший главной королевской резиденцией и впоследствии основным местом сбора парламента, а также стоявшая в непосредственной близости от него церковь Святого Петра, обыкновенно именовавшаяся аббатством, где традиционно короновались английские монархи. В Вестминстере в день святых Фабиана и Себастиана⁸ – в тот год он пришелся на воскресенье – празднества, посвященные королевской свадьбе, продолжились.

Одновременно торжества шли и в самой столице. С раннего утра на лондонских улицах началась суета: «На праздник, посвященный свадебной церемонии, съехались знать, простолюдины обоих полов, множество служителей церкви, толпы черни, большое число лицедеев – гуляющих было столько, что даже такой обширный город, как Лондон, с трудом мог их вместить. Весь город был украшен шелковыми полотнищами и баннерами, венками и гобеленами, свечами и факелами, повсюду разыгрывались чудесные представления. Все улицы были очищены от грязи, нечистот, палок и прочего мусора. Горожане спешили навстречу королю и королеве в украшениях и красивых нарядах, соперничая друг с другом в резвости своих коней»⁹.

* * *

К моменту своей свадьбы король Генри III правил страной уже двадцатый год. Однако ничем выдающимся его царствование отмечено не было – как в хорошем, так и в плохом. Этим он отличался от своего отца, печально известного Джона Безземельного, который вошел в историю исключительно как король-неудачник, растерявший всю славу и большую часть наследия предков. В делах Генри привык полагаться на своих фаворитов и советников. С влиятельными придворными фракциями, естественным образом создавшимися при слабом правителе, ему до поры до времени удавалось ладить, не доводя дела до явного кризиса.

Генри III был беден по сравнению как со своими предшественниками, так и со своими основными соперниками. В частности, годовой доход Луи IX Французского почти в два раза превышал таковой у английского короля. Чтобы как-то пополнить казну, Генри вынужден был следовать принципу quid pro quo, что в данном случае означало политические уступки в обмен на согласие платить дополнительные налоги. Об этом ему каждый раз особо приходилось договариваться на расширенных советах, где присутствовала большая часть знати королевства. В свою очередь английские магнаты привыкли рассматривать встречи с королем как свое законное и освященное обычаем право высказывать критику в адрес политики монарха.

Начиная с 1236 года эти собрания получили официальное название «парламент», образованное, по всей вероятности, от старофранцузского parlement и закрепившееся в английском языке на века. Ничего общего с современными парламентами они не имели прежде всего в силу ограниченности представленных в них сословий. Надо заметить, что даже эти весьма скромные, недоразвитые, обладавшие крайне ограниченными полномочиями прототипы последующих парламентов постоянно отказывали Генри III в столь необходимых тому финансах и частенько не давали согласия на сбор дополнительных налогов. Сталкиваясь с упорным сопротивлением своих баронов⁹ любым попыткам ввести новые статьи налогообложения, король поневоле вынужден был выжимать доходы из других источников. Он залезал в карманы рыцарей, горожан и простолюдинов, что отнюдь не прибавляло ему популярности в средних и низших слоях английского общества.

Если в качестве правителя Генри III талантами, мягко говоря, не блистал, то человеком он был в целом неплохим, хотя порой его охватывали приступы необъяснимой жадности. Свою жену он несомненно любил, был с ней неизменно ласков и строго хранил ей верность. Король серьезно относился к исполнению своих супружеских обязанностей и за примерную семейную жизнь вскоре был вознагражден. В ночь с 17 на 18 июня 1239 года Элеонора Прованская родила в Вестминстерском дворце первенца – наследника английского престола.

Появление на свет законного продолжателя Анжуйской династии¹⁰ стало для Генри III большим счастьем. Радостная весть молниеносно распространилась по дворцу и аббатству, клирики в королевской часовне затянули: «Christus vincit, Christus regnat, Christus imperat¹¹». Новость быстро достигла Лондона, и в столице стихийно начался народный праздник. Гулянья с музыкой и танцами продолжались круглые сутки – ночью улицы освещались большими фонарями и факелами.

Посланники, отряженные королем к светским магнатам и прелатам с извещением о важном событии, в предвкушении богатых даров неслись к адресатам, не жалея коней. И по большей части предчувствие их не обманывало. Например, от престарелого Уильяма де Уоррена графа Саррейского, признанного лидера английской знати, вестник получил в награду земельное владение, дающее ежегодный доход в 10 фунтов стерлингов – по тем временам немало.

Всеобщее ликование было несколько омрачено очередным приступом королевской жадности. Генри III придирчиво осматривал каждый подарок, присланный ему знатными лордами, епископами и аббатами. Те дары, которые не казались ему достойными столь значимого события, он приказывал немедленно возвратить дарителю. Это оскорбительное действие непременно сопровождалось еще более оскорбительным требованием прислать взамен что-то более стоящее. Такое неподобающее королю поведение вызывало у одних англичан гнев, у других – насмешки. Один из придворных весьма остроумно заметил: «Господь нам этого младенца даровал, а король – продал»¹⁰.

На четвертый день после рождения малыш был крещен папским легатом Одоне ди Монферрато в присутствии Эдмунда Рича архиепископа Кентерберийского и воспринят из купели Роджером Найджером епископом Лондонским и Уолтером Моклерком епископом Карлайлским. На церемонии присутствовал цвет английской знати: младший брат короля Ричард граф Корнуоллский, могущественные магнаты Симон де Монфор граф Лестерский и Хамфри де Боэн граф Херефордский и Эссексский. Из прелатов на крещение были приглашены также Уильям де Рейли, епископ Нориджский, и Саймон Нормандец, архидиакон Нориджский. В некотором отдалении от светских и духовных магнатов стояли другие знатные лорды и леди.

* * *

Удивлению придворных не было границ, когда они узнали, какое имя король выбрал для сына. При дворе в ходу был французский язык, и семейная традиция Анжуйской династии, к которой принадлежали четыре последних короля, диктовала достаточно строгие правила наречения новых ее членов. Анжуйцы должны были давать своим отпрыскам имена на французский манер – Уильям, Ричард, Джон или Генри. Другими словами, они выбирали для детей английские аналоги распространенных за Ла-Маншем¹² имен Гийом, Ришар, Жан и Анри.

Совершенно неожиданно для всех Генри III пошел наперекор обычаям. Он заявил, что его сын будет носить имя Эдуард в честь Эдуарда Исповедника – аскета и рьяного защитника христианских добродетелей. Генри особо почитал этого святого и считал его покровителем королевской семьи, регулярно отмечая его праздник с большим размахом. О масштабах торжеств может свидетельствовать хотя бы такой факт: в эти дни помимо прочего он приказывал накормить до 100 тысяч бедняков.

Если для Анжуйской и предшествовавшей ей Нормандской династий подобный выбор имени действительно казался странным, то для англосаксонских королей, владевших этой страной до завоевания, он был вполне заурядным. Так звали нескольких представителей Уэссексской династии, правление которой в Англии пресек в 1066 году прапрапрадед Генри III Уинчестерского – нормандский герцог Гийом Бастард, ставший после захвата английского трона Уильямом I Завоевателем. В англосаксонские времена имя Эдуард было столь же привычным для ушей современников, сколь архаично оно звучало для жителей Англии середины XIII века.

Похоже, Генри III надеялся, что воскрешение славного имени поможет примирить его подданных, ибо простой народ имел англосаксонские корни, а знать целиком и полностью составили пришлые нормандские рыцари. Если это действительно было мыслью короля, то он стал первым правителем со времен нормандского завоевания, который пусть робко, но постарался уменьшить этническую пропасть между сословиями своего королевства. Впрочем, в языковом и культурном плане единым английский народ стал гораздо позже – при его правнуке Эдуарде III Виндзорском.

Как бы то ни было, но англосаксонские подданные короля Генри III именно так поняли намерения короля и в полной мере оценили его смелый шаг. Описывая родословную своего будущего повелителя, пребывавшего еще в колыбели, они с величайшей охотой пренебрегали мужской линией, ведущей к нормандским герцогам-завоевателям, и подробно углублялись в описание линии женской, которая напрямую выводила их к королям-англосаксам. Выглядело это так: «Элеонора, королева Англии, родила в 14-й день до июльских календ старшего сына Эдуарда, чьим отцом был Генри, чьим отцом был Джон, чьим отцом был Генри, чьей матерью была Матильда-императрица, чьей матерью была Матильда королева Англии, чьей матерью была Маргарет королева Шотландии, чьим отцом был Эдуард, чьим отцом был Эдмунд Железнобокий, который был сыном Этельреда, который был сыном Эдгара, который был сыном Эдмунда, который был сыном Эдуарда Старшего, который был сыном Альфреда»¹¹.

Простолюдины хотели верить в то, что после 150 лет жестокого угнетения англосаксонского населения горсткой пришлых чужаков-нормандцев у власти оказался, наконец, правитель, не просто родившийся на английской земле, в Уинчестере, не только всю жизнь проживший в Англии, но и считающий английский народ своим, а себя – в первую очередь королем Англии, а не герцогом Нормандским или Аквитанским. Правда, приверженность своей стране Генри III демонстрировал не во всем. В серьезных делах он во многом полагался на доверенных советников, которые в подавляющем большинстве были иноземцами.

Поэтому на маленького принца англичане возлагали еще большие надежды. Они верили, что Эдуард продолжит дело своего отца, но при этом станет проводить самостоятельную политику и не будет столь подвержен влиянию ближайшего окружения, заботившегося в первую очередь о своем благе, а не о процветании королевства.

* * *

Когда родился принц Эдуард, главным королевским фаворитом был Симон де Монфор – весьма примечательная фигура во многих отношениях. Он был отпрыском древнейшего французского знатного рода, младшим сыном знаменитого военачальника Симона IV сеньора де Монфор-Л’Амори. Симон IV участвовал в Четвертом крестовом походе, закончившемся вместо освобождения от неверных Иерусалима взятием и разграблением вполне христианского Константинополя. Еще более громкую известность по всей Европе он приобрел после того, как жестоко подавил катарскую ересь в Лангедоке. Его войска уничтожили множество альбигойцев и наголову разбили в битве при Мюре превосходящую по численности армию Педро II Католика короля Арагона, прибывшего на помощь своему вассалу и зятю Раймону VI графу де Тулуза, покровительствовавшему катарам. Сеньор де Монфор-Л’Амори безжалостно разорил Окситанию, но сумел вернуть ее в подчинение французской короне, а сам присвоил графство Тулузское по праву завоевания.

Все интересы Симона де Монфора ограничивались исключительно Францией. С Англией его связывало лишь то, что от матери он унаследовал титул графа Лестерского. А вот его младший сын, как и отец, носивший имя Симон, предпочел искать счастья именно в Англии, куда прибыл в 1230 году в двадцатидвухлетнем возрасте. Симон V был харизматичен, умен и крайне амбициозен. Ему легко удалось завоевать уважение и дружбу Генри III, которого весьма впечатлили дипломатические и военные таланты нового приятеля, его несомненный литературный дар, а также крайний религиозный фанатизм. Очарованный Симоном де Монфором, король не замечал или не хотел замечать у своего фаворита главного недостатка, затмевавшего все многочисленные достоинства. Француз представлял собой тот тип рыцаря, который верил только в силу меча и интриг, отдавая безусловный приоритет личным амбициям перед любыми другими соображениями, включая государственные.

В январе 1238 года Симон женился на сестре короля Элеоноре, а в апреле следующего года унаследовал титул графа Лестерского после того, как от него отказался его старший брат Амори. Казалось бы, ничто не в состоянии было поколебать дружбу между королем и его фаворитом, набиравшим все больший вес при дворе.

Когда в начале августа 1239 года в отношениях Генри III и Симона де Монфора появилась трещина, то у многих родилась надежда, что король все-таки в состоянии побороть свою фатальную зависимость от доверенных советников и править самостоятельно – а подрастающий наследник престола, достигнув сознательного возраста, будет иметь перед глазами достойный пример государственного управления. Что же произошло между Генри III и графом Лестерским?

На сороковой день после рождения принца Эдуарда король и фаворит вместе отстояли торжественную церковную службу, проведенную в ознаменование очищения королевы после родов. И сразу же по окончании службы между ними разразилась крупная ссора. Виноват во всем был самоуверенный Симон де Монфор, который несколько переоценил свое влияние на короля. Он осмелился представить монарха в качестве поручителя, когда одалживал у Тома II Савойского графа Фландрского две тысячи фунтов. При этом граф Лестерский не удосужился испросить согласие у самого Генри III. Тот, естественно, впал в ярость. Помимо законных упреков в финансовых махинациях, в запале он обвинил Монфора еще и в совершенно фантастическом преступлении – в совращении своей сестры Элеоноры до брака.

Король не шутя пригрозил фавориту заточением в лондонский Тауэр. Его гнев был столь силен, что Симон решил не испытывать судьбу и на время исчезнуть из Англии, благо подвернулся удобный предлог, позволивший замаскировать бегство и сохранить лицо. Монфор присоединился к так называемому Крестовому походу баронов в Палестину 1239–1241 годов, вступив в отряд королевского брата Ричарда графа Корнуоллского.

К тому времени, когда поход в Святую землю закончился и граф Лестерский вернулся с Востока, Генри III несколько успокоился, и они помирились. Таким образом, на самой возможности обретения королем самостоятельности был снова поставлен крест – по крайней мере, на достаточно продолжительное время.

* * *

Детство Эдуарда прошло в основном в Виндзорском замке – главной резиденции английских монархов с начала XII столетия, когда Англией правил Генри I Боклерк. Замок стоял в 40 километрах к западу от Лондона на правом берегу Темзы, которая в том месте достаточно узка и не производит столь величественного впечатления, как в столице.

Королевские отпрыски, как правило, недолго наслаждались компанией своих родителей. Не стал исключением и Эдуард – уже в августе 1239 года его переселили в собственные апартаменты, которые находились там же, в Виндзоре. Королева сына грудью, естественно, не кормила – у знатных дам это было не принято. К мальчику отец велел приставить двух кормилиц – Элис и Сару.

Едва Эдуарду исполнилось три года, у него появились наставники – Уильям Бран и Хью Гиффард Бойтонский. Гиффард был известным судьей, весьма искушенным в правовых вопросах. По общему мнению, он отличался честностью и набожностью, за каковые качества король и почтил его своим высоким доверием. Кроме того, Генри III решил, что в числе придворных сына должны обязательно состоять дети, с которыми принц мог бы общаться – причем не сверстники, а мальчики чуть постарше, чтобы он невольно тянулся за ними в своем развитии. Одним из наперсников наследника стал его двоюродный брат – семилетний Генри Алеманский, сын Ричарда графа Корнуоллского. Другие имели куда более низкое происхождение: это были Джеймс, сын королевского придворного Николаса де Молса, а также сыновья Феррана, бывшего арбалетчика королевской охраны.

Хотя формально Эдуард жил отдельно от родителей, король лично следил за тем, чтобы ни сын, ни его свита ни в чем не нуждались, скрупулезно вникая во все мелочи. В мае 1242 года он издал такое распоряжение: «Приказываем камергеру в Лондоне, чтобы вина из королевских запасов были доставлены констеблю Виндзора – две бочки изысканного вина для надобностей Эдуарда, сына короля»¹². Естественно, что вино в таких количествах предназначалось больше для взрослых из свиты наследника, чем для трехлетнего мальчика. Впрочем, в те времена оно представляло для детского организма куда меньшую опасность, чем обычная питьевая вода, которая в обязательном порядке разбавлялась вином – в разумных количествах, естественно – для дезинфекции.

Двух бочек хватило двору принца на пять месяцев, ибо в октябре король снова озаботился этим вопросом. Констебль¹³ Виндзора получил от него следующее распоряжение: «Поскольку король слышал, что королевские дети, в королевском замке пребывающие, не имеют доброго вина для питья, приказываем нашему констеблю замка Виндзор, чтобы для их надобностей он доставил им две бочки лучшего королевского вина, которое есть в башне вышеуказанного замка – сначала одну, затем вторую»¹³.

Поначалу Генри III оплачивал содержание свиты сына и услуги его воспитателей из собственного кармана, но уже в 1244 году принял другое решение. Он пожаловал Эдуарду манор Тикхилл в Йоркшире, а также передал ему доходы от вакантного в то время епископства Чичестерского. И с этого момента все основные расходы легли на плечи казначея принца. Впрочем, Генри все время старался сделать горячо любимому сыну какой-нибудь приятный сюрприз – то прислать к его столу миноги, то подарить роскошный плащ, отороченный мехом.

Король был крайне озабочен слабым здоровьем Эдуарда, поэтому всячески старался приучить его к свежему воздуху и физическим упражнениям. Невзирая на то, что возраст не позволял мальчику самостоятельно ездить верхом, король нашел выход и приказал изготовить для него специальное двухместное седло. Генри III не уставал напоминать воспитателям, что принц с раннего детства должен привыкать к коню, расти крепким и здоровым, ибо ему предстояло не только нести тяжелейшее бремя власти, но и командовать войсками, подавая пример выносливости своим солдатам.

Однако несмотря на все усилия отца крепким здоровьем Эдуард похвастаться не мог. В июне 1246 года он вместе с родителями отправился в знаменитое цистерцианское аббатство Бьюли, которое пользовалось особым покровительством английских королей, начиная с Джона Безземельного. В то время монастырь, расположенный в самом сердце обширного лесного массива, носил поэтическое имя Bellus Locus Regis – «Прекрасное королевское место».

Генри III предпринял это путешествие, желая присутствовать на церемонии освящения новой церкви, строительство которой продолжалось более 40 лет и было только что закончено. Церковь представляла собой огромное крестообразное в плане сооружение в стиле ранней готики, ее проект создавался под ощутимым влиянием французских цистерцианских аббатств Сито, Бонпор и Клерво. Шпиль собора вздымался в высоту на 102 метра¹⁴.

Впервые в своей жизни Эдуард тяжело заболел именно тут. Королева Элеонора Прованская настояла, чтобы все, включая семью и свиту, оставались в аббатстве до тех пор, пока мальчик окончательно не поправится. Полное выздоровление заняло целых три недели, после чего блестящая кавалькада отправилась в обратный путь и без приключений вернулась в Виндзор. В этом же году скончался один из наставников Эдуарда – Хью Гиффард Бойтонский, человек высокой морали и учености. Несмотря на юный возраст своего подопечного, он сумел внушить ему уважение к праву, которое впоследствии вылилось у Эдуарда в стремление упорядочить законодательство и установить единые порядки по всей стране.

Новым наставником наследника престола стал рыцарь из королевской свиты – сэр Бартоломью де Пеш. Перед ним Генри III поставил несколько иные задачи. Сэр Бартоломью должен был открыть мальчику мир за стенами дворца и всерьез заняться его физическим развитием. Считалось, что именно с семилетнего возраста следовало начинать приобщение к рыцарским премудростям. Эдуард под руководством нового наставника учился управлять конем, постигал тонкости псовой и соколиной охоты. Сэр Бартоломью учил его владению мечом, луком и кинжалом. По-видимому, успехи принца радовали наставника, ибо Генри III вскоре издал указ, позволяющий Эдуарду охотиться в лесах, окружавших Виндзор. Хотя король содержал охотничьих собак и ловчих птиц, но они предназначались для увеселения его свиты. Сам Генри не питал особой любви к охоте и старался избегать участия в ней, однако всемерно поощрял увлечение ею сына.

Усиленные физические упражнения не уберегли принца, и в 1247 году он вновь тяжело заболел. Приставленные к наследнику престола доктора Александр и Томас отнеслись к его недугу крайне серьезно, чего не скрыли и от короля. Генри III даже опасался, что наследник престола может умереть. Хронист писал: «В ночь на святого Михаила¹⁵ заболел Эдуард, первородный сын и наследник государя короля. И написал государь король всем священникам, которые находились в окрестностях Лондона, где заболел упомянутый Эдуард, чтобы они с усердием вознесли молитвы за выздоровление ребенка. И помимо других написал он, в частности, аббату и конвенту Сент-Олбенса, чтобы они отслужили мессы, и все монахи участвовали бы в торжественном пении, и первая была бы за святого Альбана, а вторая – за болящего, а именно: “Всемогущий вечный Боже, верующих вечное спасение…”¹⁶ И милостью Господней здоровье ребенка было восстановлено»¹⁴.

После выздоровления Эдуард возобновил конные прогулки, упражнения с оружием и выезды на охоту, к которой он пристрастился. Это шло ему на пользу, здоровье принца постепенно укреплялось.

* * *

Отношения между Англией и Францией по-прежнему оставались неурегулированными: английский король требовал возврата Нормандии и отвоеванной у него части Аквитании, а французский король предпочитал никак на не реагировать на эти демарши. Он до такой степени был удовлетворен течением дел в Аквитании, что не беспокоился даже по поводу того, что Генри III все еще не принес ему вассальную присягу. Луи IX полагал, что вся Гасконь¹⁷ вот-вот может отложиться от своего английского сеньора. После катастрофического провала экспедиции 1243 года, предпринятой для освобождения герцогства от французов, власть английского короля, носившего одновременно титул герцога Аквитанского, признавали только территории между Дордонью и Пиренеями. При этом у него было поразительно мало рычагов влияния на своих вассалов. Вся реальная власть находилась в руках гасконских магнатов, чьи отношения с верховным сеньором, пребывавшим далеко за морем, были весьма формальными.

Слабые сенешали, назначаемые королем, не обладали достаточными полномочиями для наведения порядка. Местные сеньоры вели себя крайне независимо, они грабили торговцев и с упоением предавались междоусобным войнам. Столицу герцогства Бордо раздирала вражда могущественных семейств Солер и Колом. В Байонне кланов, борющихся за муниципальные должности, было еще больше. К остаткам Аквитании тянули жадные руки соседние государи. Трувер¹⁸ Теобальд IV граф Шампанский, носивший также корону Наварры, жаждал присоединить к своим владениям долину Адура. Фернандо III, король Кастилии, и Хайме I, король Арагона, по мелочам размениваться не собирались и претендовали на всю Гасконь целиком. Судьба герцогства висела на волоске.

Королевский ордонанс о передаче Эдуарду Аквитании вместе с островом Олерон был выпущен 30 сентября 1249 года – через три месяца после достижения наследником престола десятилетнего возраста. Однако никаких фактических властных полномочий принц не получил. Более того, король не пожаловал ему даже титула, связанного с новым владением – другими словами, герцогом Аквитанским Эдуард не стал.

Это, конечно, неудивительно – нельзя же было всерьез надеяться, что десятилетний мальчик сможет справиться с комплексом запутанных проблем и успешно управлять отдаленным герцогством, погруженным в перманентную смуту. Вопрос в другом – зачем королю вообще понадобилось вмешивать в это дело принца, если всеми делами на английских территориях в юго-западной Франции уже ворочал не кто иной, как его давний друг и советник Симон де Монфор? Граф Лестерский находился на континенте в качестве королевского наместника с весны 1248 года. Он был назначен на этот пост на семилетний срок и получил обширные полномочия во всем, что касалось управления герцогством и защиты интересов Англии от многочисленных внешних и внутренних угроз.

Симон де Монфор взялся за устроение Аквитании с большим рвением и быстро доказал всем, что недаром является сыном знаменитого гонителя альбигойцев. Он изъездил герцогство из конца в конец, чтобы сплотить немногих оставшихся сторонников английского короля, а затем занялся мятежниками. Наместник приструнил бордоских смутьянов, а также их сторонников в других провинциях, разорив владения Раймона III виконта де Фронсака. Он также разгромил войско вечного бунтовщика Гастона VII Великого виконта де Беарна и взял в плен его самого. Монфор конфисковывал земли, разрушал замки и, что хуже всего, уничтожал виноградники. Это считалось ужасным деянием в стране, основным источником дохода которой было вино. Неудивительно, что найти общего языка с гасконцами ему не удалось. В Лондон летели многочисленные жалобы на действия наместника. Обвинения в адрес Симона де Монфора оказались настолько серьезными, что ему было предписано незамедлительно предстать перед королевским советом.

Между тем номинальный владыка Аквитании, каковым являлся Эдуард, по-прежнему находился в Англии. В 1251 году он в третий раз тяжело заболел, и 1 июня король отдал следующее распоряжение хранителю Виндзорского леса и манора Кенингтон: «Приказ Годфри Листону разрешить Б. Пешу и Э. де Монцу охотиться на козлят и других королевских животных в Виндзорском парке для надобностей Эдуарда, сына короля, когда это будет необходимо, до тех пор, пока он не излечится»¹⁵.

Как и в предыдущие разы, молодой организм справился с болезнью, и здоровье Эдуарда полностью восстановилось. Больше столь тяжело он уже не болел. Вскоре принц смог вернуться к своему излюбленному развлечению – охоте. К тому времени он уже считался опытным и умелым охотником. В 1252 году у Эдуарда были свои ловчие птицы и собаки, что видно из письма короля шерифу¹⁹ Нортхемптона: «Предписываем проследить, чтобы шесть королевских соколов, тренированных на цаплю, и четыре, принадлежащих его сыну Эдуарду, находящиеся на попечении Ральфа де Эрлехема, были заключены в клетки в Геддингтоне. Найти все необходимое для трех королевских борзых и двух, принадлежащих упомянутому Эдуарду. На расходы выделяется ½ пенни ежедневно и 1½ пенса жалованья груму, который будет за ними ухаживать»¹⁶.

В 1252 году Симон де Монфор предстал перед королевским советом. После внимательного рассмотрения жалоб судьи заслушали оправдания наместника и в конце концов вынесли решение в пользу графа Лестерского. Однако Генри III все-таки отстранил фаворита от управления Аквитанией, в качестве компенсации пожаловав ему семь тысяч марок. Гасконцев несколько расстроило, что их обидчик не понес сурового наказания, но в целом они были довольны исходом дела. Узнав о его смещении с поста наместника, представители гасконской знати передали королю пожелание, чтобы их номинальный господин Эдуард отныне стал господином фактическим и лично правил ими.

Генри III любил сына и испытывал естественную гордость за его успехи, но понимал, что успехи эти достигнуты пока на поприще не столь уж серьезном и что ему рано еще брать в руки бразды правления. Поэтому король лично собрался посетить свои растревоженные заморские владения, навести там порядок и успокоить жителей щедрыми дарами. Эдуарда он оставил в Англии на попечении матери Элеоноры Прованской и дяди Ричарда Корнуоллского.

Большой флот, с которым король отплывал в Аквитанию, готовился отчалить из Портсмута 6 августа 1253 года. Принц приехал туда для прощания с Генри III. Расставание далось ему очень тяжело: «Мальчик Эдуард, которого отец обнял и поцеловал со многими слезами, стоял на берегу, рыдая и всхлипывая, и отказывался уходить до тех пор, пока мог видеть паруса кораблей»¹⁷. Глубокая и горячая привязанность, существовавшая между отцом и сыном, с годами не ослабевала, а только крепла. Любовь к отцу была важной чертой формировавшегося характера Эдуарда.

* * *

Несмотря на отстранение Симона де Монфора от наместничества (а может быть, именно из-за того, что гасконцы перестали чувствовать тяжесть его руки) ситуация в Аквитании продолжала оставаться критической. Королю и советникам, прибывшим на континент, пришлось очень серьезно потрудиться, чтобы избежать войны, которая казалась неминуемой. Главной угрозой миру выступал все тот же неугомонный Гастон виконт де Беарн, освобожденный из заточения, но отнюдь не растерявший свой пыл. Он по-прежнему оставался убежденным сторонником короля Франции и при каждом удобном случае поднимал бунт против власти Англии.

На сей раз Гастон бунтовал не в одиночку. Он заручился поддержкой Альфонсо X, короля Кастилии, преемника умершего в 1252 году Фернандо III. Кастильские войска готовились вторгнуться в Аквитанию, где у них была собственная миссия. Альфонсо сам претендовал на это герцогство, имея на то определенные основания. В 1204 году в возрасте 82 лет скончалась Алиенора, последняя герцогиня Аквитанская из дома Пуатье. Ее пережили только двое детей – старшая Элеонора, вышедшая замуж за короля Кастилии, и младший Джон Безземельный, король Англии, который унаследовал герцогство. Элеонора приходилась прабабкой Альфонсо X Кастильскому, а Джон – отцом Генри III Английскому. Естественно, что кастильский король выдвигал свои претензии, опираясь на то, что его линия изначально была старшей.

В конце концов дипломатические усилия Генри III принесли плоды и разорительной войны удалось избежать. Король Англии сумел развалить союз своих недругов, отрядив двух тайных послов – своего секретаря Джона Мэнсела и Уильяма Биттонского, епископа Батского и Уэллзского – к Альфонсо X, гласно и негласно поощрявшему гасконских мятежников. Он предложил заключить брак между младшей сестрой кастильца Элеонорой (Леонорой) и наследником английского престола Эдуардом, а права на герцогство Аквитанское передать им. Альфонсо X согласился с этим проектом, но выдвинул требование, чтобы принц Эдуард лично прибыл к нему в Бургос. Король Кастилии хотел оценить образованность жениха, его внешность и мастерство в рыцарских искусствах. В случае если кандидат на руку сестры пришелся бы ему по душе, он желал лично посвятить его в рыцари. Вообще-то говоря, Генри III предполагал опоясать сына мечом и надеть ему золотые шпоры в Англии во время пышной церемонии, но в принципе его вполне устраивал и вариант, предложенный будущим родственником.

Сопровождать в Кастилию Эдуарда, которому вот-вот должно было исполниться 15 лет, вызвалась королева Элеонора Прованская, во что бы то ни стало желавшая присутствовать при помолвке. Вместе с принцем отправились также его девятилетний брат Эдмунд²⁰, которому отец также дал старинное саксонское имя в честь святого мученика, и Бонифас Савойский, архиепископ Кентерберийский.

Путешествие не обошлось без осложнений. Перед отплытием из порта произошла неприятная история: моряки из Уинчелси, которым предстояло везти королеву, увидели корабль Эдуарда, оснащенный в Ярмуте. Представители соперничавших торговых городов немедленно затеяли драку, что было в порядке вещей – между матросами из Ярмута и Пяти Портов²¹ постоянно вспыхивали ссоры. На этот раз конфликт удалось быстро погасить, и в конце первой декады июня путешественники благополучно высадились в порту Бордо. Оттуда Эдуард с матерью, братом и архиепископом в сопровождении пышной свиты отправился в Бургос, куда прибыл 5 августа.

Заслужить уважение Альфонсо X было делом нелегким – король считался одним из образованнейших людей своего времени. Он поощрял переводы с арабского и латыни на кастильский, изучал мавританскую и еврейскую культуру Пиренейского полуострова, покровительствовал астрономам и математикам, инициировал составление «Всеобщей хроники», описывавшей историю мира с древнейших времен, сам сочинял музыку. Тем не менее Альфонсо остался вполне доволен знакомством с Эдуардом, из чего можно однозначно сделать вывод, что наследник английского престола также был образован изрядно.

Точных данных о полученном им образовании нет, но можно предполагать с большой степенью достоверности, что принц умел читать и писать. Говорил он на принятом в среде английской аристократии англо-нормандском диалекте французского языка, но при этом свободно общался по-английски, без проблем понимал латынь. Благодаря своим наставникам Эдуард глубоко изучил право. Он много путешествовал по стране, регулярно посещая Вудсток, Оксфорд, Сильверстоун, Гилфорд, Хейверинг и Гиллинхэм в Дорсете, где у него были свои собственные апартаменты. Наследник английского трона превосходно исполнял все рыцарские упражнения, прекрасно ездил верхом, виртуозно владел разнообразным оружием. Излишне, наверное, упоминать, что он был весьма искушен в охоте, которая давно стала его любимым развлечением.

Эдуард заслужил расположение будущего тестя, но, что гораздо важнее, глубокой симпатией друг к другу прониклись жених с невестой. И это тоже косвенно свидетельствовало о немалых личных достоинствах принца. Элеонора Кастильская происходила из гордой и могущественной семьи. Ее прадед вел армии крестоносцев Северной Испании к великой победе при Лас-Навас де Толоса. Ее отец вернул в лоно христианства Кордову, Севилью и Кадис. Сама она была весьма образованной женщиной, увлекалась чтением рыцарских романов, отдавая предпочтение артуровскому циклу, общалась с поэтами и музыкантами. Жирар Амьенский в 80-х годах XIII века посвятил ей свой роман «Эсканор», также повествовавший о рыцарях легендарного короля Артура.

* * *

1 ноября 1254 года Эдуард сочетался браком с Элеонорой Кастильской, дочерью короля Фернандо III, в аббатстве Санта-Мария-ла-Реаль-де-лас-Уэльгас. Этот знаменитый монастырь был основан в 1187 году Альфонсо VIII по пожеланию его жены Элеоноры Английской – дочери короля Англии Генри II Короткой Мантии и Алиеноры Аквитанской.

В качестве свадебного подарка Генри III подтвердил право своего сына на владение герцогством Аквитанским в качестве апанажа²². Помимо этого, Эдуард получил в управление Ирландию (за исключением земель, принадлежавших королевским фаворитам Лузиньянам и королевскому юстициарию Роберту Валерану), графство Честерское, а также несколько замков в Уэльсе, Линкольншире и Хемпшире. Это гарантировало принцу суммарный доход в размере 10 тысяч фунтов в год.

Таким образом, задолго до достижения совершеннолетия Эдуард стал правителем обширных владений и был посвящен в рыцари самим королем Кастилии. Хронист Мэтью Парижский с изрядной долей ехидства писал: «И немедленно владыка король Англии пожаловал сыну своему и жене его Гасконь, Ирландию, Уэльс, Бристоль, Стэнфорд, Грантэм – столь много, что сам стал выглядеть корольком изувеченного королевства»¹⁸.

Впрочем, несмотря на широкий жест, отказываться от значительной части своих владений Генри III вовсе не собирался. Вероятно, с ним случился очередной приступ необъяснимой жадности, периодически накатывавшей на короля. Как и прежде, никаких титулов Эдуард не получил, и его официальное титулование осталось неизменным: Edwardus primogenitus filius et heres domini Henrici regis Anglie illustris – Эдуард, первородный сын и наследник Генри, славного короля Англии. Он не стал, как того можно было ожидать, ни герцогом Аквитанским, ни лордом Ирландии, ни даже графом Честерским. А ведь традиция наделять детей титулами в Англии к тому времени уже сложилась – Ричард Львиное Сердце до своего вступления на трон именовался герцогом Аквитанским, а его младший брат, будущий Джон Безземельный, – лордом Ирландии.

На формально дарованных ему землях Эдуард не имел полной власти. Даже в палатинате²³ Честер король ограничивал полномочия сына, и близко не обладавшего такими же владетельными правами, как, скажем, князья-епископы Даремские²⁴ в своем палатинате. Принц не мог даже назначать должностных лиц без согласования с отцом.

Особенно неважно обстояли дела с Ирландией, где влияние Эдуарда было еще меньше – практически ничтожно. Ведь остров лишь номинально представлял собой собственность английской короны, и ее власть едва ли признавалась половиной земель. Обосновавшиеся в Ирландии англо-нормандские магнаты – такие как Фицджералды лорды Оффалийские, Батлеры Килдерские, Фицтомасы Десмондские, – изначально призванные насаждать английские законы и правосудие, контролировали очень ограниченную территорию. При этом даже среди них находились «вольнодумцы» – например коннахтские Бёрки, – которые проникались ирландским духом и традициями настолько, что становились ирландцами больше, чем сами ирландцы, как часто бывает с неофитами. Значительная часть острова по-прежнему оставалась под властью вождей местных кельтских кланов.

Управлять такой страной было делом не только хлопотным, но и опасным. Недаром Лоуренс Самеркот, один из служащих королевского казначейства в Ирландии, у которого как раз в то время закончился срок службы, писал королю: «Посылайте мне преемника с тем, чтобы он прибыл сюда своевременно. Ибо знайте точно, что после дня Марии Магдалины никакое, даже самое важное дело не заставит меня вернуться в Ирландию, пусть мне и будут выдавать ежегодно в два раза больше денег на расходы. Обо всем я доложу вам лично, если даст Господь. И когда я прибуду в Англию, то можете поступать со мной как вам заблагорассудится. Я готов скорее отправиться в тюрьму, чем в Ирландию…»¹⁹

После того как Генри III передал Ирландию своему сыну, знать острова, как и остальное его население, с нетерпением ожидала прибытия нового владыки – кто с надеждой, кто со страхом, кто с неприязнью. Однако Эдуард ограничился лишь тем, что с одобрения отца назначил юстициарием Ирландии Ричарда де Ла Рошеля, и на этом его заботы о дальнем и беспокойном владении закончились. Все последующие годы он вполне удовлетворялся получением из Ирландии причитающихся ему доходов, но сам туда прибыть так и не соизволил.

* * *

Вместо того чтобы ехать в далекую беспокойную Ирландию, не сулившую в обозримом будущем ничего, кроме проблем, Эдуард надолго задержался в Гаскони. В конце ноября чета молодоженов прибыла в Байонну. Король Генри III, с переменным успехом пытавшийся умиротворить герцогство, взбаламученное жестоким правлением Симона де Монфора, уже давно вернулся в Англию. Гасконские дела утомили короля, и он искал предлог избавиться от них. А тут его как раз обуяла новая бредовая идея – отвоевать королевство Сицилия для своего второго сына Эдмунда, которому на тот момент исполнилось 10 лет.

В мае 1255 года Генри III официально заявил, что берет на себя обязательство организовать сицилийскую экспедицию и обеспечить ее финансирование. Король пообещал папе Александру IV выделить на эти цели 135 541 марку – сумма ошеломляющая, если учесть не самое блестящее состояние английских финансов и скромный годовой доход короны. Шли месяцы, но выполнять свои обещания Генри III не торопился. Да это было и невозможно в принципе – королевская казна испытывала острую нехватку средств.

Задачу по наведению окончательного порядка в Аквитании и подчинению местных сеньоров он ничтоже сумняшеся возложил на плечи юного сына. Эдуард сразу понял, что ему придется нелегко. То, с чем принц столкнулся, только начав разбираться во внутренних делах герцогства, являло собой значительный контраст по сравнению с тем, к чему он привык дома. Аквитания давно уже находилась в руках англичан, но ее жители не имели представления о централизованном устройстве, которым отличалась Англия. Герцогство не было английской колонией, там действовали свои традиционные, а не английские, законы и административные порядки.

Ситуация усугублялась тем, что в отличие от других владений Аквитания представляла собой феодальный лен, который держался английскими королями от французских королей. Такая двойственность в статусе герцогства открывала перед Парижем широкие возможности по вмешательству в его дела, а гасконцам позволяла апеллировать напрямую к Парижскому парламенту, если их чем-то не устраивали решения английской администрации.

Местная знать была многочисленной, в высшей степени заносчивой, эгоистичной и задиристой. Большинство ее составляли малоземельные и бедные сеньоры, что во многом объяснялось традицией деления наследства между несколькими претендентами. Кроме того, значительная часть земель выпадала из системы феодальных держаний, поскольку входила в состав обширных церковных имений. Да, существовало несколько действительно великих сеньоров, среди которых выделялись богатством Гастон виконт де Беарн и Аманье д’Альбре. Однако таких было немного, и в склочности они ничуть не уступали своим более бедным собратьям. Неудивительно, что национальные особенности местного населения сильно разочаровали Эдуарда. Он писал: «Репутация гасконцев весьма страдает, поскольку все то, что они при заключении сделок предлагают, обещают и исполняют, весьма зыбко и переменчиво»²⁰.

Главным источником доходов Гаскони, как и в древние времена, оставалась торговля вином, причем основная часть экспорта шла через богатейшие порты побережья – Бордо и Байонну. Их удачное расположение не оставляло шансов возможным конкурентам. В частности, Бордо находился в Жиронде – эстуарии рек Гаронна и Дордонь, по которым можно было доставлять товары глубоко во внутренние континентальные районы. Гордые богатством, эти города рьяно отстаивали свои привилегии и свою независимость.

Эдуард приступил к умиротворению сеньоров, прибегая попеременно к методам кнута и пряника, но отдавая предпочтение прянику. В конце концов ему удалось утихомирить герцогство. Для достижения своей цели он использовал все средства, которые оказывались в его распоряжении – в том числе приватные переговоры и судебные процессы. Порой приходилось применять и военную силу – в июле 1255 года принц вынужден был осадить замок Грамон, где затворился Арно Гийом сеньор де Грамон, не скрывавший своей антианглийской ориентации. Карая открытых врагов, Эдуард одновременно старался укрепить лояльность тех, кто не спешил ввязываться с ним в споры и ссоры. Таких сеньоров он привлекал к себе на службу, и многие из них играли в последующие годы важную роль в его аквитанской администрации.

Опыт самостоятельного правления, приобретенный Эдуардом в Гаскони, невозможно переоценить. Юноша проявил себя умелым политиком и человеком, неплохо разбирающимся в людях. Брошенный в аквитанский омут, он не утонул, но выплыл.

* * *

В Англию Эдуард с женой вернулись в ноябре 1255 года и поселились в недавно построенном Савойском дворце в Лондоне. Там они жили постоянно, но с охотой выезжали для участия в развлечениях, на которые был щедр королевский двор. Из многочисленных рыцарских забав особенно запомнился англичанам турнир, проведенный в Блайте на неделе после Троицына дня, 4 июня 1256 года. Эдуард, гордый своим умением владеть оружием, выходил на бой в легкой броне, и ему посчастливилось избежать серьезных ранений. Однако не все участники турнира оказались столь удачливыми. Многие знатные рыцари, стремившиеся заслужить воинскую славу, были сброшены с коней и получили тяжелые травмы. Роджер де Куинси граф Уинчестерский и Роджер Бигод граф Норфолкский растянули себе связки и мускулы так, что они окончательно не зажили до конца их дней. А Уильям Лонгспе, сын знаменитого крестоносца и наследник титула графов Солсберийских, не смог оправиться от полученных ран и скончался спустя полгода после турнира.

Рыцарские забавы Эдуард любил, он с детства испытывал влечение к военному делу. Недаром стены его апартаментов и охотничьих домиков были увешаны портретами знаменитого двоюродного деда Ричарда Львиное Сердце – неутомимого воителя, всю жизнь проведшего в походах. Особенно рьяно предавался Эдуард увеселениям вроде турниров и охоты, потому что других дел у него, в общем-то, не было: Генри III по-прежнему не допускал сына до управления его собственными владениями. Вероятно, король полагал, что назначенные им люди куда лучше приглядят за землями принца, да и немалые доходы с них, прежде чем попасть к казначею Эдуарда, проходили через королевские руки.

На деле же слуги Генри подчас вели себя чрезвычайно своевольно. К примеру, в Аквитании чиновники короля чувствовали себя совершенно неподотчетными наследнику трона, которому герцогство официально было передано. Это выражалось в изъятии у населения вина сверх установленных норм. На законное возмущение такими действиями они отвечали, что это вынужденная мера для удовлетворения неотложных нужд короля.

В отчаянии гасконцы отправили своих представителей непосредственно к самому Эдуарду, который пребывал в полном неведении относительно их бед. Узнав о самоуправстве королевских слуг, принц впал в ярость. Он не побоялся предстать перед Генри III и высказать ему в лицо свои претензии. Эдуард потребовал выплаты компенсаций пострадавшим гасконцам и немедленного прекращения противозаконной практики. Король был порядком ошарашен таким неожиданным для него демаршем сына. Для порядка, конечно, он попытался притвориться возмущенным: «Глядите, как кровь моя и плоть моя выступает против меня. Глядите, не только брат мой граф Ричард раздражен и настроен против меня, но также и сын мой первородный. Глядите, как возрождаются времена деда моего Генри II, против которого дерзко восставали его собственные милые дети»²¹. Однако королю в конце концов пришлось пообещать Эдуарду, что самоуправство в Аквитании прекратится.

Проблему можно было считать улаженной, но у принца не было никаких гарантий, что она не возникнет через некоторое время вновь. Король находился далеко от герцогства и не мог постоянно контролировать действия всех своих слуг, даже если бы и хотел. А такого желания у него явно не было. Поэтому Эдуард решил укрепить свое влияние в формально принадлежавшей ему Аквитании, но таким образом, чтобы отец по возможности об этом не узнал.

За влияние в Бордо, столице герцогства, боролись две мощные политические группировки. Одну возглавлял Гайар дель Солер, другую – Жан Колом. Симон де Монфор заставил их поумерить пыл и притихнуть, однако с его отъездом они вновь подняли головы. Если Генри III был уверен, что наилучшим решением будет лавировать между этими партиями и довольствоваться выгодной ролью посредника, то Эдуард считал иначе. Он хотел сделать ставку на одну из сторон и за спиной отца заключил 9 сентября 1256 года договор с семейством Солеров. По условиям сделки Гайар дель Солер получал поддержку принца в борьбе за полный контроль над Бордо, но за это брал на себя следующие обязательства: построить в городе новый замок, не заключать мира с врагами Эдуарда и не допускать заключения представителями рода Солеров браков без одобрения принца.

Поскольку Генри III, ничего не подозревая, продолжал проводить свою отстраненно-примиренческую политику, Эдуарду приходилось действовать очень осторожно, чтобы не вызвать подозрений у королевского сенешаля Гаскони, которым в то время был Стивен Лонгспе, дядя смертельно раненного на Блайтском турнире рыцаря. Именно поэтому рассчитывать на быструю победу в тайном соперничестве с отцом ему не приходилось.

* * *

Кроме герцогства Аквитанского принцу было пожаловано и другое значительное владение, которое располагалось на западе Англии. Помимо пограничного палатината Честер оно включало в себя изрядную часть Уэльса, отвоеванную англичанами в течение долгих веков у валлийских князей. В нее входили Четыре кантрева²⁵ – обширная территория на севере, граничившая с Гуинетом, а также исторические области на юго-западе – Кардиган и Кармартен.

Поскольку эти земли лежали не где-то за морями, а в непосредственной близости от Англии, король с большей охотой вмешивался в вопросы управления ими, ибо считал себя опытным политиком и администратором. Генри III даже смог добиться некоторых успехов, которыми был обязан не столько собственной ловкости, сколько слабости валлийцев: серьезного сопротивления они до поры до времени оказать просто не могли. Ливелин ап Иорверт Великий, могущественный и одаренный многими талантами князь Уэльса, умер в 1240 году. В последующие шесть лет скончались и все его дети, после чего раздробленное княжество перешло по наследству к внукам – Оуэну, Ливелину, Давиду и Родри.

Эти четверо самых влиятельных валлийских князей не слишком ладили между собой, даже находясь в столь близком родстве. Поэтому им трудно было противостоять королю Англии, единой и гораздо более сильной страны. Генри III требовал оммажа²⁶ от всей валлийской знати, а также их формального отказа от претензий на земли между реками Ди и Конви. Он распространил на Четыре кантрева юрисдикцию суда графства Честер, а в Кардигане и Кармартене учредил местные судебные органы. Ничего не предвещало кризиса. Напротив, по всем соображениям Уэльсу грозила дальнейшая фрагментация: там не существовало законов, концентрирующих все наследство в руках старшего сына, и феодальные лены с каждым новым поколением все больше дробились и мельчали.

Эдуард благоразумно не становился королю поперек дороги, поскольку плести интриги под самым его носом было по меньшей мере неумно. Почти все должностные лица, управлявшие от лица принца Честером и Уэльсом, были королевскими ставленниками. Эдуард, конечно, мог попытаться самостоятельно назначать своих людей на ключевые посты, но они получили бы полномочия только после утверждения их кандидатур королем. Естественно, принц был крайне недоволен своим зависимым положением, но не собирался открыто выступать против отца, хранил ему верность, несмотря на растущую непопулярность правления Генри III, и регулярно принимал участие в королевском совете.

Эдуард ограничился лишь кратким визитом в свои западные владения и администрацию, назначенную королем, менять не стал. Он вынужденно позволял продолжать в Уэльсе политику, на его взгляд, не самую разумную – то есть безапелляционно навязывать валлийцам английскую систему права и облагать их тяжелыми налогами. Эта политика, вкупе с недипломатичностью Джеффри де Лэнгли и Уильяма де Уилтона, главных исполнителей королевской воли в Уэльсе, вскоре привела к беде. Долго копившееся народное негодование в 1256 году выплеснулось через край, и валлийцы восстали против нововведений, насаждаемых завоевателями. Вспыхнуло восстание.

Когда Эдуард обратился за помощью к королю, самым непосредственным образом ответственному за плохое управление провинцией, тот предпочел умыть руки. Он заявил сыну: «При чем тут я? Земля твоя согласно моему пожалованию. Примени в первый раз силу, стяжай славу в юности, чтобы впредь враги тебя боялись. У меня же есть другие дела, которыми я должен заниматься»²².

Глава вторая. Придворные интриги

Пока король Англии и его наследник выясняли между собой, кто должен тушить вспыхнувший в Уэльсе пожар, один из четверых внуков Ливелина ап Иорверта Великого – Ливелин ап Грифит князь Гуинета решил обернуть народный гнев себе на пользу. Во главе многочисленных повстанческих отрядов он стремительно атаковал земли, расположенные к востоку от Конви, и буквально за неделю захватил все Четыре кантрева. Его армия дошла почти до самого Честера, не встретив сопротивления нигде; лишь гарнизоны замков Деганви и Дисерт затворили перед ордами валлийцев ворота. Воодушевленный легкими победами над малочисленным противником, в декабре 1256 года Ливелин бросил войска на юг. Он без особого труда покорил Мерионет и Кередигион, отобрал замки Диневаур и Каррег-Кеннен у Риса Вихана – одного из немногих князей Дехейбарта, сохранившего лояльность английскому королю и не перешедшему на сторону.

Затем Ливелин ап Грифит вторгся непосредственно во владения английских лордов Уэльской марки²⁷. Он захватил Кардиган, принадлежавший принцу Эдуарду, отобрал Гуртейрнион и земли по верховьям реки Уай у сэра Роджера де Мортимера Уигморского, вторгся в долину Северна, бросив тем самым вызов Ричарду де Клэру графу Глостерскому, и разорил маноры Джона Лестрейнджа, причинив ему ощутимый ущерб. В результате своего похода Ливелин сумел консолидировать под своей властью обширные территории, которыми правил железной рукой. Его оплотом было наследственное владение Гуинет – древнее княжество, располагавшееся на северо-западе Уэльса и включавшее также большой остров Англси (по-валлийски Мона). Центральные области находились под управлением либо наместников Ливелина, либо его вассалов.

Для того чтобы разгромить Ливелина, у Эдуарда не хватало ни сил, ни средств. Генри III не только устранился от решения созданной им же самим проблемы, но и сыну помогать не собирался – предложенные принцу 500 марок можно расценить разве что как насмешку. Эдуарду пришлось самостоятельно изыскивать средства. Он обратился к дяде Ричарду графу Корнуоллскому, который одолжил ему куда более внушительную сумму в 4000 марок. В том же году принц занял 1000 фунтов у Бонифаса Савойского, архиепископа Кентерберийского, и в погашение долга тут же передал ему право получать доходы от манора Илэм в течение пяти лет. Кроме того, Эдуард даровал жителям Бристоля право оставлять себе городские доходы в течение четырех лет в обмен на единовременную выплату 1600 марок.

За 6000 марок он продал своей матери Элеоноре Прованской и ее дяде Пьеру Савойскому опекунство над наследством Роберта де Феррерса графа Дербийского, полученное в свое время от отца. На самом деле, принц не прогадал на этой сделке, поскольку реализовал свое право за приличную цену, одновременно избавившись от хлопот по управлению имуществом. Правда, этим действием он заслужил стойкую ненависть Роберта, которому до вступления в права наследства оставалось три года и который до конца своих дней был в числе самых непримиримых врагов Эдуарда.

Остальные деньги, необходимые для ведения войны, принц также нашел в своем хозяйстве. Ведь если считать исключительно по размеру владений, а не по их доходности, и оставить за скобками его весьма непрозрачные взаимоотношения с управляющими, назначенными королем, он являлся самым крупным землевладельцем Англии того времени. Однако более-менее точно оценить размеры его доходов не представляется возможным, поскольку финансовых документов, способных пролить свет на этот вопрос, до нашего времени почти не дошло. Сохранились только записи одного-единственного аудита небольшой части собственности принца, проведенного в Бристоле в 1257 году. Из этих отчетов можно с достоверностью сделать лишь два вывода. Во-первых, маноры Эдуарда управлялись достаточно сурово – судебные доходы, как правило, в два раза превышали доходы от продажи зерна. Во-вторых, достаточно эффективно, так как не было выявлено существенных задолженностей и расходы повсеместно не превышали доходов.

Попытки подсчитать ежегодные поступления в казну Эдуарда, к сожалению, базируются только на предположениях и допущениях. Исследователи приводят разные цифры – от 6000 до 7800 фунтов в год, но вряд ли этим данным можно доверять. Понятно лишь, что даже завышенная сумма сильно недотягивает до тех 10 тысяч фунтов, которые Генри III обязался обеспечивать сыну в качестве свадебного подарка.

В начале июня 1257 года войско, снаряженное принцем, вступило в Кармартен. Сам Эдуард с английской армией не пошел, поручив командование Стивену Бозану. Главной задачей кампании был возврат Рису Вихану владений, отнятых Ливелином. Однако на берегах реки Тиви недалеко от города Ландейло валлийцы ощутимо потрепали английскую армию. Видя, что фортуна явно не на стороне англичан, Рис Вихан не выдержал и изменил им, переметнувшись на сторону своего обидчика Ливелина ап Грифита. Сразу же после этой измены Стивен Бозан был захвачен врасплох неожиданной атакой валлийцев, был разбит и сам погиб в бою.

Новость о бесславном провале экспедиции в Кармартен вывела Генри III из состояния индифферентности. Он осознал, наконец, что игнорирование опасности вовсе не тождественно избавлению от нее, и на 1 августа 1257 года назначил сбор феодального ополчения в Честере. Эдуард был глубоко возмущен тем, что отец не поддержал его с самого начала восстания и не обеспечил адекватными ресурсами для ведения войны. Поэтому он поначалу наотрез отказался участвовать в новой кампании и даже заявил во всеуслышание о том, что лучший способ восстановить мир на западе – оставить Уэльс валлийцам. В конце концов его все-таки уговорили присоединиться к войску, и Эдуард крайне неохотно встал под королевские знамена. С ним отправились некоторые его друзья, включая Роберта де Аффорда, владельца богатых маноров в Саффолке.

Поход в Уэльс оказался совершенно бессмысленным и неэффективным во многом потому, что Бог не наградил короля Генри III талантами полководца. Армия двинулась из Честера вдоль северного побережья и дошла до деревушки Деганви в устье реки Конви. Тут дала о себе знать небрежность в организации экспедиции – у войска кончилось продовольствие, которое везли в обозе, а дополнительные припасы из Ирландии так и не прибыли. Англичанам не оставалось ничего другого, кроме как спешно ретироваться. Отход армии обернулся настоящей катастрофой: воины Ливелина висели буквально на плечах отступавших войск, безжалостно вырезая всех отставших и отбившихся от основных сил. Отрицательный опыт – тоже опыт, и впоследствии Эдуард смог избежать ошибок, допущенных в этой провальной кампании, которая закончилась подписанием унизительного перемирия.

* * *

Очень тяжелым выдался для Англии 1258 год. Последствия бунта в Уэльсе, во главе которого встал грозный Ливелин ап Грифит, стали только одним из несчастий, обрушившихся на королевство. Затянувшаяся морозная зима вызвала массовый падеж сначала овец, а затем и крупного рогатого скота. Страну поразили голод и мор из-за гибели озимых. Цены на продовольствие взлетели до небес – в особенности подорожало ставшее дефицитом зерно. Некоторые современные ученые считают, что виновником поразивших Англию и другие страны Европы бедствий стал далекий вулкан Самалас на острове Ломбок. Его мощнейшее извержение выбросило в атмосферу более 40 кубических километров вулканического пепла и серы, что уничтожило местную цивилизацию и изменило погоду даже в самых отдаленных частях света. Впрочем, эту точку зрения поддерживают далеко не все исследователи.

Папа Александр IV, сидя в далеком Витербо, не нашел более удобного момента для того, чтобы прозрачно намекнуть королю Генри III на грозящие тому интердикт²⁸ и отлучение от церкви в случае неисполнения взятых на себя финансовых обязательств в отношении Сицилии. Угроза была не пустым звуком, и король Англии не осмелился испытывать судьбу в прямом противостоянии с папой. Он попытался убедить знать, что обещанную Святому престолу сумму так или иначе придется собрать. На фоне серьезных потрясений, которые и так переживала страна, ожидаемо неприятный исход затеянной королем три года назад авантюры стал последней каплей, переполнившей чашу терпения английских баронов.

Знать давно тяготилась бездарным правлением Генри III, а в последнее время авторитет короны пал столь низко, что уже не мог сдерживать общее недовольство. Резко обострилась и межфракционная борьба при английском дворе, которая не затихала несколько десятилетий, но велась до сих пор по большей части подковерно. Помимо Симона де Монфора с его приспешниками на государственные дела оказывали огромное влияние родственники Элеоноры Прованской, прибывшие вместе с ней в 1230-х годах из Савойи. По месту происхождения их обычно именовали савоярами. Эту могущественную группу возглавлял дядя королевы Пьер Савойский, получивший от короля Ричмонд, а от народа прозвище «Маленький Шарлемань»²⁹ за свое властолюбие. В число савояров входили также его братья – Бонифас, ставший архиепископом Кентерберийским, и Филипп, архиепископ Лионский. В свое время они пытались обрести покровителя в лице французского короля Луи IX, женатого на другой их племяннице Маргарите, однако тот не счел нужным привечать их при парижском дворе. С тем большим энтузиазмом савояры ухватились за возможность утвердиться в качестве приближенных английского короля, над которым сумели приобрести определенную власть. Самолюбивые, не слишком щепетильные, но при этом весьма способные и энергичные, они стремились играть главную роль в управлении Англией.

Еще одну фракцию образовали сводные братья короля – выходцы из Пуатье. Они именовались лузиньянами по имени их родового замка. Изабелла Ангулемская, мать короля Генри III и вдова Джона Безземельного, вторым браком вышла замуж за Юга Х сира де Лузиньяна и графа де Ла Марша. Младшие отпрыски этого союза бежали из Франции после того, как провинция Пуату была завоевана королем Луи IX, а бездарно проведенная кампания под командованием Генри III не смогла предотвратить аннексию.

В результате лузиньяны осели в Англии, где с большим почетом были приняты королем, чувствовавшим себя в некоторой степени виноватым в их неурядицах. В отличие от старшей ветви, они приняли родовое имя де Валансов, под которым и вошли в английскую историю. Генри III посвятил Гийома де Валанса сеньора де Монтиньяка в рыцари и устроил его брак с наследницей графов Пемброкских. Правда, согласно английским законам к Гийому этот титул не перешел, но зато пуатевинец стал владельцем множества маноров и замков в Уэльской марке. Его брат Эмер де Валанс был рукоположен в епископы Уинчестерские. Не обделил король должностями и оставшихся двух братьев – Ги и Жоффруа.

Лузиньяны не обладали таким доминирующим влиянием при дворе, как савояры, но непомерные амбиции и безжалостность к недругам делали их чрезвычайно опасными соперниками как для родственников королевы, так и для Симона де Монфора. Всеобщую ненависть к этой клике неанглийского происхождения вызывала безрассудная щедрость, с которой Генри III раздавал им деньги и должности. Эта ненависть беспрерывно подпитывалась нарочитой демонстрацией лузиньянами своей неприкосновенности и неподсудности: король отказывался рассматривать любые жалобы на друзей, хотя их безобразные выходки заслуживали самого строгого осуждения.

* * *

Савоярам и лузиньянам было тесно при дворе, и они постоянно враждовали, хотя их противостояние не оказывало до поры до времени заметного влияния на государственные дела. Порой доходило и до вооруженных стычек. Так, однажды банда приспешников де Валансов напала на дворец Ламбет – лондонскую резиденцию Бонифаса, архиепископа Кентерберийского, дяди королевы. Это был не просто акт устрашения – дворец разграбили подчистую, похитив значительную сумму денег, вынеся хранившиеся там драгоценности и столовую утварь. Король в очередной раз не стал преследовать и наказывать преступников, что было расценено всеми, как прямое нарушение Великой хартии вольностей, запрещавшей отказывать в правосудии кому бы то ни было или препятствовать его отправлению.

Принца Эдуарда, сколько он себя помнил, всегда окружали савояры. Пьер д’Эгебланш епископ Херефордский, прибывший в Англию в свите покойного ныне Гийома Савойского, вел переговоры о его браке. Пьер Савойский служил советником Эдуарда в Гаскони. Очень важной фигурой в окружении наследника были савояры Эбле де Монц, Амбер де Монферран, Жоффруа де Женевиль и Гийом де Салан. Но принц рос, мужал и в конце концов его стала тяготить постоянная опека со стороны родственников матери, а действия навязанных ему «советников», не считавших нужным давать в них кому-либо отчет, вызывали с трудом сдерживаемый гнев.

После провального похода в Уэльс – то есть к 1258 году – Эдуард назло савоярам стал демонстративно сближаться с лузиньянами. Прежде всего, в союзе с ними он искал мощный противовес влиянию выходцев из Савойи. Кроме того, у него, как у самого могущественного лорда марки, с лузиньянами были очевидные общие интересы в Уэльсе, где те также имели обширные владения. И когда Эдуард неожиданно для окружающих передал в управление Гийому де Валансу свои замки Стамфорд, Грантэм, а также несколько богатых маноров, всем стало ясно без дальнейших намеков, что расстановка сил в придворной среде изменилась.

К сожалению, невозможно иметь дело с дегтем и при этом не запачкаться, как гласит старая английская пословица. Лично Эдуард оказался вроде бы непричастен к малопочтенным эскападам своих новых друзей, печально известных буйным нравом. Однако часть его молодых слуг не устояла перед соблазном присоединиться к их «веселым» проделкам. Так, пока принц гостил в Уолингфорде у своего дяди Ричарда Корнуоллского, молодчики из его свиты вместе с приспешниками лузиньянов вломились в монастырь, изгнали оттуда монахов и принялись ломать и крушить все, что попадалось им под руку. В том же 1258 году жители Саутуарка принесли королю жалобу на то, что слуги Эдуарда силой отбирали у них провизию.

Естественно, такое поведение людей наследника престола не могло остаться незамеченным, и недоброжелатели принца моментально воспользовались удобным предлогом. Сторонники савояров, разочарованные переходом принца в лагерь противника, обвинили его в том, что он поощряет – а если не поощряет, то как минимум втайне одобряет – беззаконные действия своих слуг. Подобные нападки Эдуард, в общем-то, заслужил, так как нес прямую ответственность за действия его свиты.

Однако на этом савояры не остановились и продолжили осыпать принца уже несправедливыми упреками в измене и в неумении держать слово. Они лицемерно заявляли, что наследнику престола следовало бы вести себя более рыцарственно. Представители клерикального крыла фракции, щеголяя своей образованностью, ехидно цитировали в адрес Эдуарда строки античных авторов:

 
Нильский так молод тиран – ненадежны младенчества годы;
Зрелых ведь требует лет опасная преданность слову³⁰.
 

Прежде всего, совсем неуместен был намек на юный возраст – Эдуарду уже исполнилось 19 лет и он стал вполне дееспособным мужчиной. Принц в полной мере ощущал себя взрослым, именно поэтому он и стремился обрести независимость от материнской родни, по-прежнему обращавшейся с ним как с несмышленышем. Обвинения в измене выглядели еще более странно. Опека со стороны савояров была ему навязана отцом, которого абсолютно не волновало мнение сына по этому поводу. В верности Эдуард им не клялся и никаких слов, которые следовало бы держать, не давал. Соответственно, дружбы с ними он не водил, хотя дружбу, безусловно, почитал и от истинных друзей без веских причин никогда не отворачивался.

Принц порвал с навязанными отцом советниками и попытался заручиться поддержкой другой влиятельной клики, пусть даже и состоявшей из малопривлекательных персонажей – и это была чистой воды политика. Эдуард прекрасно понимал, что не сможет обрести вес при дворе, а впоследствии стать полновластным правителем, если не встанет во главе собственной фракции. Балансируя между уже сложившимися придворными партиями, он понемногу обзаводился сторонниками, преданными ему самому. В окружении принца появились Джон де Уоррен граф Саррейский, знатный норфолкский дворянин Джон де Во, а также лорды Уэльской марки – Роджер де Клиффорд и Хеймо Лестрейндж. Примерно в это же время к свите Эдуарда присоединился гениальный юрист и администратор Роберт Бёрнелл.

Альянс принца с лузиньянами вызвал большое смятение в рядах королевских придворных, и они не замедлили с ответным ходом.

* * *

Напуганный папской угрозой интердикта и отлучения, король призвал баронов на заседание парламента в Вестминстер весной 1258 года. Представители знати прибыли туда в весьма радикальном настроении, поскольку не собирались раскошеливаться на королевскую причуду – завоевание далекого сицилийского трона. Да и в целом они были крайне недовольны правлением Генри III.

Рано утром 30 апреля 1258 года большая группа магнатов и рыцарей ворвалась, гремя доспехами, в королевские апартаменты Вестминстерского дворца. В первых рядах находились савояры во главе с дядей королевы Пьером Савойским, а также влиятельные лорды – лучший друг короля Симон де Монфор граф Лестерский, Ричард де Клэр граф Глостерский, Роджер Бигод граф Норфолкский, Хамфри де Боэн граф Херефордский и бывший юстициарий Ирландии Джон Фицджеффри. Таким образом, савояры, обвинявшие принца в измене и неумении держать слово, сами без каких-либо угрызений совести нарушили клятву верности монарху. Что ж, обычно громче всех «Держи вора!» кричит сам вор…

Мятежники потребовали от короля пойти на две серьезнейшие уступки. Во-первых – немедленно прогнать от двора лузиньянов. Во-вторых – учредить совет, который контролировал бы все действия монарха. Парламент поддержал эти требования, а у Генри III не было ни сил, ни возможностей ему противостоять. Король вынужденно согласился с навязываемой ему политической реформой, а вслед за ним дал свое согласие и наследник престола. Принц понимал, что Генри III управляет страной не лучшим образом, но был тем не менее предан отцу. С другой стороны, ущемление прав короны никоим образом ему не нравилось, и он вынужден был принять ультиматум вслед за королем против своей воли.

Гордые одержанной победой, мятежные магнаты, которых историки впоследствии окрестят «баронской оппозицией», собрались в Оксфорде на свой совет. Они основательно потрудились над тем, чтобы реформа как можно больше ограничивала королевскую власть в ключевых вопросах управления страной, и вполне в этом преуспели. Детально проработанный проект реформы был представлен баронской оппозицией на рассмотрение парламента, прозванного впоследствии Безумным и проходившего в том же Оксфорде. Большая часть знати высказалась в поддержку этого проекта, который после утверждения получил название Оксфордские провизии.

В чем же заключалась суть реформы? Над королем, а также над канцлером, министрами и судьями учреждался контроль Совета Пятнадцати. Члены этого совета избирались 24 лордами, половина из которых назначалась магнатами, а половина – королем. Назначение всех должностных лиц королевства – от казначея и канцлера до шерифов и бейлифов³¹ – становилось безусловной прерогативой парламента, который с этого момента должен был собираться на регулярной основе трижды в год. Каждое графство получило право избирать четырех рыцарей из числа наиболее уважаемых для расследования злоупотреблений со стороны королевских чиновников. Эти рыцари имели даже полномочия производить аресты. Из 21 важнейшего королевского замка изгонялись констебли-инородцы, их заменяли люди, имеющие английское происхождение. На должность главного юстициария – главы администрации королевства – парламент назначил Хью Бигода, который был младшим братом Роджера Бигода графа Норфолкского, одного из идейных вдохновителей баронской оппозиции.

Таким образом, Оксфордские провизии нанесли по королевской власти куда более сильный удар, чем знаменитая Великая хартия вольностей³², подписанная в 1215 году в Раннимиде Джоном Безземельным по принуждению баронов. Но, расшатывая королевское единовластие, реформа неожиданным образом укрепляла в сознании всех подданных английского короля, независимо от их родовитости и даже от страны рождения, представление о том, что королевство Англия неразделимо, независимо и должно поэтому управляться как единое целое людьми, которым небезразлична его судьба.

Это понимание постепенно вытесняло настроения, господствовавшие в предшествующее столетие. Вот как отзывался о нравах, царивших в стране при короле Стивене Блуаском³³, августинский монах Уильям из Ньюбери: «И действительно писалось во времена оны о древнем народе: “В те дни не было царя у Израиля; каждый делал то, что ему казалось справедливым”³⁴. Но в Англии при короле Стивене было хуже… Опять же, усердием партий во всех провинциях возводилось множество замков. Так что было в Англии в некотором роде столько королей (а вернее, тиранов), сколько владельцев замков, и каждый из них чеканил собственную монету и обладал властью, подобно королю, в установлении законов»²³.

Генри III и Эдуард скрепя сердце поклялись на Евангелии добросовестно выполнять все требования баронов, перечисленные в Оксфордских провизиях, а также подчиняться решениям Совета Пятнадцати. Король не осмелился противоречить требованию баронской оппозиции изгнать из Англии лузиньянов и не смог защитить своих фаворитов. Иначе поступил Эдуард, который не побоялся публично их поддержать, демонстративно назначив Жоффруа де Валанса сенешалем Гаскони, а его брата Ги – хранителем острова Олерон. В защиту лузиньянов выступили также друзья принца – Генри Алеманский и Джон де Уоррен граф Саррейский.

Однако ненависть к выходцам из Пуату была столь велика, что даже заступничество наследника трона и видных английских магнатов не смогло ее пересилить. Лузиньянам пришлось сначала бежать в Уинчестер и укрыться в замке Вулвси, принадлежавшем Эмеру де Валансу, а затем и вовсе покинуть королевство. Все патенты, выданные на их имена, а также королевские пожалования были немедленно аннулированы. Однако Эдуард упорно не отменял своих назначений и сопротивлялся нажиму баронской оппозиции до ноября, когда ему все-таки пришлось сдаться.

Столь самоотверженная защита своих сторонников принесла его подопечным не много пользы, но зато сильно навредила самому принцу. К нему приставили четырех «советников» – Джона Балиола, Роджера де Мохота, сэра Джона де Грея Ширлендского и Стивена Лонгспе. В их обязанности входило следить за каждым шагом Эдуарда. Канцлер принца принужден был дать клятву, что он не будет скреплять печатью ни одного письма, написанного его господином, пока с текстом послания не ознакомятся советники.

Власть короля на какое-то время стала чисто номинальной. Все вершил Совет Пятнадцати, всеми делами ворочал новоназначенный главный юстициарий. К ним стекалось множество жалоб на злоупотребления в графствах, виновниками которых были не только королевские слуги, но и подручные магнатов. Члены Совета были полны решимости бороться с выявленными преступлениями невзирая на лица. Они объявили, что беззаконные действия бейлифов будут наказываться независимо от того, кем они поставлены на свои должности.

Отстраненный от управления страной Генри III, как всегда случалось с ним в кризисные моменты, бросился искать утешение в религии, отстранившись от земных проблем.

* * *

Несмотря на то что Эдуарду не были близки ни цели, намеченные баронской оппозицией, ни методы их достижения, он старался наладить дружеские контакты с лидерами оппозиции. Принц полагал, что это принесет им с отцом больше пользы, чем демонстрация неприкрытой враждебности. Правда, были отдельные личности, с которыми он не горел желанием искать общий язык – например Симон де Монфор и савояры, составлявшие ядро оппозиции. Помимо того, что они сами не готовы были идти ни на какие уступки, Эдуард с детства относился к ним с неприязнью.

Его сближение с некоторыми влиятельными магнатами не осталось незамеченным. Усиления позиций принца не желали многие, и кто-то из недоброжелателей постарался максимально осложнить ему жизнь. В июле 1258 года Эдуард завтракал в Уинчестере с Ричардом графом Глостерским и его братом Уильямом. Трапеза окончилась трагедией – оба де Клэра получили тяжелые отравления, причем Уильям вскоре умер, а у Ричарда выпали волосы и ногти на руках и ногах. Организаторы преступления постарались подставить принца основательно: в ходе расследования выяснилось, что вина ложится на Уолтера де Скотни, стюарда графа Глостерского, а он по странному совпадению оказался одним из арендаторов Эдуарда. Преступник был осужден и приговорен к страшной казни – повешению, потрошению и четвертованию.

Однако этот инцидент ни в малой степени не повлиял на отношения Эдуарда и Ричарда де Клэра, хотя цель провокации наверняка состояла в том, чтобы развалить опасный союз могущественного магната и наследника престола. В причастность принца к покушению на убийство никто не поверил, и граф Глостерский остался с ним в дружеских отношениях. Более того, 14 марта 1259 года между Эдуардом и Ричардом де Клэром был официально заключен союз. Граф Глостерский обязался помогать принцу советом и поддерживать его сторонников; то же самое он обещал от лица своих друзей и союзников, среди которых были такие важные персоны среди баронской оппозиции, как маршал Роджер Бигод граф Норфолкский, Уильям де Форс титулярный граф д’Омаль³⁵ и лорд Холдернесский, главный юстициарий Хью Бигод, северный магнат сэр Генри де Перси, знатный англо-шотландский дворянин Роберт Брюс лорд Аннандейлский.

К тому времени вокруг Эдуарда сплотилась достаточно сильная, независимая от старых придворных фракций группа. Помимо тех, кто уже связал свою судьбу с наследником престола ранее, туда вошли его друг детства и кузен Генри Алеманский, Болдуин де Лиль, Филипп Бассет Хай-Уикомский, бывший королевский юстициарий Роберт Валеран, новый стюард принца Роджер де Лейборн, Уоран де Бессингборн и Уильям Ла Зуш. Приверженцем Эдуарда стал даже один из приставленных к принцу «советников» – Стивен Лонгспе.

Продолжать полностью игнорировать права своего двадцатилетнего сына и по-прежнему бесконтрольно распоряжаться в его владениях через своих ставленников Генри III более не мог. Королю пришлось поступиться в пользу Эдуарда частью властных полномочий. После того как принц вынужденно расстался с буйными лузиньянами, ни его самого, ни его слуг никто уже не мог обвинить в причастности к каким-либо актам насилия и беззакония. Напротив, Эдуард начал выказывать немалую озабоченность восстановлением справедливости и беспристрастностью отправления правосудия на своих землях. Так, 21 августа 1259 года он отправил из Уорика приказ судье Честера, в котором говорилось: «Если под давлением какой-либо влиятельной персоны мы или наши бейлифы отказываем любому из наших подданных в общем правосудии³⁶, то мы тем самым теряем благосклонность и Господа, и людей, а наша власть принижается. Таким образом, мы желаем, чтобы общее правосудие оказывалось каждому»²⁴.

Эдуард становился весьма важной фигурой при дворе. В октябре 1259 года после открытия парламента в Вестминстере к нему и к членам Совета Пятнадцати во главе с графом Глостерским явилась делегация неких представителей «Сообщества бакалавров Англии» (communitas bacheleriae Angliae). Кто это были такие, до сих пор доподлинно не известно, но скорее всего, так назвали себя молодые люди рыцарского достоинства, принадлежавшие к баронским свитам. «Бакалавры» требовали распространить меры по реформированию системы правосудия и управления, принятые в королевских владениях, на земли всех английских лордов. Именно тот факт, что одним из адресатов петиции оказался Эдуард, который не был членом руководившего страной Совета Пятнадцати, доказывает, что наследника трона считали важной – а главное, самостоятельной – политической силой.

Эдуард принял «бакалавров» и заявил им следующее. Да, он действительно поклялся подчиняться Оксфордским провизиям под принуждением. Однако, единожды дав слово, он не собирается его нарушать и приложит все силы к тому, чтобы не только король, но и лорды исполнили свою часть обязательств, предусмотренных планом реформы.

* * *

На осенней парламентской сессии в Вестминстере работа над Оксфордскими провизиями продолжилась. Лидеры баронской оппозиции еще раз обсудили их содержание и предложили более широкий проект, получивший известность как Вестминстерские провизии. Помимо оксфордских пунктов в них вошли разъяснения прав наследования и опекунства. Была сделана попытка законодательно урегулировать взаимоотношения между лордами и их арендаторами, ограничить произвол лордов в их феодальных судах. Запрещалась практика назначения иноземцев на государственные должности и на командные посты в английских крепостях.

Король с принцем вновь подтвердили свое согласие с планом реформ. Таким образом, внутриполитические вопросы не стали причиной раздоров, хотя и Генри III, и Эдуард опять пошли на этот шаг под сильнейшим давлением баронской оппозиции. Однако осложнившееся международное положение все-таки нарушило хрупкий консенсус и привело к крупной ссоре в самых верхах английской власти. В то время шли активные переговоры с Францией, которые имели своей целью завершить, наконец, столетнее противостояние между двумя странами и заключить прочный мир. Условия, предложенные с позиции силы французским королем Луи IX, предполагали окончательный отказ английского короля от претензий на те земли, которыми когда-то владели его предки и которые фактически были уже сданы французам как незадачливым Джоном Безземельным, так и самим Генри III. Из обширнейших владений на континенте у Англии оставались только Гасконь, Сентонж и Ажене.

Фракции Ричарда де Клэра графа Глостерского и савояров равнодушно поддержали заключение договора на этих условиях. Им не было никакого дела до заморских владений английской короны. Контролируемый ими Совет Пятнадцати готовился отправить на континент посольство для подписания позорного соглашения. Однако против неожиданно принципиально и резко выступил Эдуард. На то у него было несколько причин. Во-первых, принцу претила сама мысль потворствовать ущемлению прав английской короны и стать свидетелем падения ее авторитета теперь уже не только в Англии, но и во всем христианском мире. Во-вторых, предложенный французами сценарий напрямую угрожал его владениям в Гаскони. Это было отнюдь не абстрактным принципом, а вполне реальной опасностью, чреватой в том числе и большими финансовыми потерями.

Таким образом, поддержка Ричардом де Клэром окончательной передачи бывших английских владений королю Луи IX Французскому однозначно расценивалась Эдуардом как измена. Существовал, правда, и еще один спорный вопрос, угрожавший союзу принца и графа Глостерского. Они оба претендовали на владение Бристолем – богатейшим городом, расположенным в нижнем течении реки Эйвон недалеко от ее впадения в Бристольский залив. Это был крупный ремесленный центр и важный порт, через который велась вся торговля с Ирландией. В то же время интересы Эдуарда удивительным образом совпали с интересами Симона де Монфора, которого принц никогда не числил среди своих друзей или хотя бы союзников. Граф Лестерский, руководствуясь сугубо личными соображениями, также противился заключению мирного договора на означенных условиях и на этой почве даже разругался со своими сторонниками по баронской оппозиции. Он активно поддерживал весьма спорные претензии своей жены Элеоноры, сестры короля Генри III, на Нормандию.

Так или иначе, но именно Симон де Монфор оказался единственным магнатом в Совете Пятнадцати, который всеми силами затягивал переговоры с Францией. Тем самым он становился естественным союзником Эдуарда. Принц неохотно пошел на заключение альянса с властолюбивым графом Лестерским, но при этом четко заявил о своей незыблемой верности королю. Вместе с ним на сторону Симона де Монфора перешли Генри Алеманский, Джон де Уоррен граф Саррейский и Роджер де Лейборн.

Недоброжелатели Эдуарда, которых у него было в достатке и среди савояров, и среди баронской оппозиции, поспешили обернуть в свою пользу лавирование принца между придворными фракциями и в очередной раз попытались обвинить его в нечестности, неверности и лицемерии.

 
С кем пристало бы сравнить благородного Эдварда?
Всем напоминает он по повадкам леопарда.
Это имя разделив, мы получим льва и барса.
Льва – поскольку никогда жаркой схватки не боялся.
 
 
<…>
 
 
Чуждый постоянству барс, не державший обещаний,
Криводушие скрывал под приятными речами.
В угол загнанный, держал тьму посулов наготове,
Но угрозы избежав, забывал о данном слове²⁵.
 

Оснований для подобного рода эскапад у врагов Эдуарда было немного. Принц с неохотой впутывался в придворные интриги, всегда четко заявлял о своей позиции, не отступался от друзей и уж никогда не преступал клятв. Но для того чтобы опорочить человека, совсем не обязательно иметь в наличии достоверные факты.

* * *

Два человека, даже столь влиятельных, как Эдуард и Симон де Монфор, не смогли переломить ситуацию и заставить Совет Пятнадцати пересмотреть свое решение. И вот 15 ноября 1259 года король Англии в очередной раз пересек Ла-Манш, чтобы заключить мир с королем Франции. Согласно постыдным условиям Парижского договора, подписанного Генри III и Луи IX, Англия отказывалась от всяческих притязаний на Нормандию, Анжу, Мэн, Турень и Пуату – провинции, еще недавно входившие в состав огромной Анжуйской империи.

За оставленные ему владения во Франции Генри III принес вассальную присягу, хотя до этого герцоги Аквитанские не имели четко зафиксированных феодальных обязательств перед французской короной. Теперь же герцогство стало в полном смысле слова леном, подпадающим под высшую юрисдикцию короля Франции, что вряд ли могло поднять престиж английского монарха. Правда, Луи IX сделал вид, что хочет подсластить пилюлю. Он дал обещание пойти на некоторые уступки на юго-западе страны – отдать Ажене, Сентонж и Керси, а также некоторые земли в Лиможе, Каоре и Перигё. Но это было очевидно неравноценной компенсацией и больше походило на плохо завуалированную насмешку.

Папа Александр IV пришел в восторг, узнав о подписании долгожданного мира между извечными соперниками Францией и Англией. Он называл Генри III «наихристианнейшим королем» – Rex Christianissimus. Но по правде говоря, английскому монарху куда больше подходило прозвище, автором которого стал великий Данте Алигьери – Vir simplex или «простак». Хотя Генри всерьез считал себя выдающимся государственным деятелем, на деле он был слабохарактерным человеком и плохим политиком. Король имел склонность к созданию авантюрных схем, которые если не оказывались на практике совершенно бредовыми, то уж безусловно выходили за рамки его способностей воплотить их в жизнь. Это пристрастие привело к тяжелым финансовым и политическим последствиям для Англии.

Несмотря на то что в ближайшем окружении Генри III было много талантливых людей, он умудрялся облекать своим доверием негодных советников и следовал их сомнительным рекомендациям в самое неподходящее время. Рано потерявший отца, брошенный матерью, он не имел в детстве перед глазами примера того, как надо управлять страной. Король всю жизнь находился под чужим влиянием, которое далеко не всегда было благотворным. Вот и сейчас, пока Генри III находился во Франции, королевские советники потихоньку настраивали его против сына, и это им вполне удавалось. На обратном пути в Англию, в канун Пасхи 1260 года король неожиданно остановился в Сент-Омере и наотрез отказался ехать дальше. Он заявил спутникам, что получил достоверные известия о предательстве Эдуарда. Его сын, продолжал король, возглавил мятежных магнатов и замышляет схватить своего отца по дороге в Лондон, свергнуть его с трона. Этой паранойей Генри страдал достаточно долго. Продолжить путь домой король согласился только после того, как его брат Ричард граф Корнуоллский поручился за Эдуарда своей честью.

В окрестностях столицы действительно было неспокойно, но события там разворачивались совершенно не по тому сценарию, который был преподнесен королю советниками. Ссора между Эдуардом и графом Глостерским разгоралась все сильнее. Соперники подошли под стены Лондона в сопровождении многочисленных и хорошо вооруженных воинских отрядов. Испуганные городские власти побоялись открывать перед ними ворота, опасаясь кровавых стычек на городских улицах.

В конце апреля в Англию вернулся Генри III и, все еще не доверяя до конца сыну, приказал впустить в город только графа Глостерского. Эдуард смог войти в Лондон лишь после того, как все тот же Ричард граф Корнуоллский при активной поддержке Бонифаса Савойского, архиепископа Кентерберийского, убедил короля, что не подобает так вести себя с наследником, против которого не выдвинуто никаких вразумительных обвинений.

Когда оба соперника оказались внутри городских стен, граф Корнуоллский в третий раз за столь короткий срок выступил в роли миротворца. Теперь он в компании с самим королем мирил Эдуарда с Ричардом де Клэром. Основной раздражитель в отношениях принца и графа Глостерского исчез – договор с Францией был подписан, отыграть назад было уже невозможно. Поэтому противники согласились оставить распри в прошлом и поклялись отказаться от взаимных претензий, возобновив тот союз, который был заключен между ними годом ранее.

* * *

Постоянные придворные интриги быстро наскучили Эдуарду, который на деле был человеком куда более прямолинейным, чем о нем думали современники. Кроме того, он чувствовал, что король все еще не до конца доверяет ему – королевские советники во Франции постарались на совесть. Зная отходчивый характер отца, он решил по примеру Симона де Монфора на время оставить Англию, чтобы Генри немного остыл и смог мыслить рационально.

В сопровождении своих друзей Роберта Бёрнелла, Джона де Уоррена, Роберта де Аффорда, Уильяма Ла Зуша и Уорана де Бессингборна принц отбыл на континент, где всей душой отдался развлечениям, особое внимание уделяя рыцарским турнирам. В Англию Эдуард заглянул лишь на короткий срок осенью: 8 октября 1260 года он принял знак королевской милости – опекунство над Томасом, семилетним наследником умершего в мае Уильяма де Форса лорда Холдернесского. Это был недвусмысленный знак, что всякое недопонимание между Генри III и наследником устранено.

Посвятив в рыцари двух старших сыновей Симона де Монфора, с которым Эдуард продолжал поддерживать союзнические отношения, в ноябре принц вновь вернулся в Гасконь. Помимо рыцарских забав, его удерживало на континенте и более важное дело. Он потихоньку восстанавливал добрые отношения и налаживал контакты с опальными лузиньянами. В конце ноября Эдуард встретился в Париже с Гийомом де Валансом и его братом Эмером. После этой встречи принц назначил третьего брата – Ги де Валанса – своим лейтенантом в Гаскони.

Милость принца к представителю опальной фракции стала неожиданностью для многих, но не для короля, с которым Эдуард, вероятно, обсудил это во время пребывания в Англии. То, что Генри III был заранее поставлен в известность о планах сына, подтверждает твердая позиция короля по защите креатуры принца. Многочисленным врагам лузиньянов при дворе, по большей части входившим в состав баронской оппозиции, долгое время не удавалось заставить Генри отменить распоряжение Эдуарда, хотя они оказывали на короля сильнейшее давление. Только 27 марта 1261 года король издал приказ, под нарочито надуманным предлогом запрещавший Гийому де Валансу возвращаться в Англию: «Король Эдуарду, сыну своему первородному – привет. Поскольку Гийом да Валанс, соратник наш, не обеспечил безопасность госпоже королеве Франции во время ее поездки в Англию, как сие исполнил наш другой соратник, упомянутый рыцарь Ингрэм де Вильер, то мы никоим образом не желаем, чтобы с вами либо иным путем он вступил в наше королевство без нашего особого дозволения»²⁶.

Эдуард не придал полученному им королевскому приказу абсолютно никакого значения. Да и сам Генри III, как только позволили обстоятельства, моментально забыл о собственных строгих предписаниях. В середине апреля папа Александр IV издал буллу Ad audientiam nostram (лат. «До нашего слуха»), в которой освободил короля от всех клятв, данных во исполнение Оксфордских и Вестминстерских провизий. Генри III не замедлил оповестить об этом как своих политических противников, так и сторонников. Он сразу же лишил должностей ключевых министров, навязанных ему баронской оппозицией, заменив их на своих людей. Первым пострадавшим оказался юстициарий Англии Хью Ле Деспенсер Лафбороский, в 1260 году сменивший на этом посту Хью Бигода. Вместо него Генри III назначил Филипа Бассета Хай-Уикомского, не разделявшего оппозиционных настроений своей семьи и входившего в близкое окружение принца. Должность лорд-канцлера перешла от баронского ставленника Николаса архидиакона Илийского к роялисту Уолтеру де Мертону.

Не обращая внимания на недавний королевский приказ, Эдуард спокойно прибыл в Англию в сопровождении Гийома де Валанса. Король демонстративно продемонстрировал изгнаннику свое расположение, возвратил ему замок Херефорд и некоторые другие владения. Он открыто бросал вызов баронской оппозиции, которая к тому времени в значительной степени потеряла свое единство и силу. Эдуард разделял неприязненное отношение отца к мятежной знати, так как весьма негативно относился к самой идее унижения королевской власти.

Впрочем, сторонники магнатов-реформаторов не оставляли попыток если не поссорить Генри III с принцем, то хотя бы создать впечатление, что между отцом и сыном нет ни любви, ни согласия. В этом баронской оппозиции помогало бойкое перо их ярого приверженца – уже знакомого нам Мэтью Парижского, автора хроники Flores historiarum. Хронист утверждал, что Эдуард по возвращении в Англию упрекал короля за бесчестное поведение – якобы именно так он расценил отказ Генри исполнять принесенные баронам клятвы. Что сам наследник, несмотря на папскую буллу, подтвердил свою клятву и вступил в тесный альянс с Симоном де Монфором графом Лестерским и Ричардом де Клэром графом Глостерским. Что он плечом к плечу с ними выступил против Генри и вынудил того бежать в мощный Дуврский замок на берегу Ла-Манша, откуда король намеревался в случае угрозы жизни переправиться во Францию.

Однако в реальности все обстояло совсем не так, как хотелось бы хронисту и стоящим за ним противникам крепкой королевской власти. На самом деле пересечь Ла-Манш поспешил Симон де Монфор, рассорившийся с графом Глостерским и не веривший в силу своих сторонников. А король между тем продолжал оказывать все новые и новые милости Эдуарду, с которым у него наконец-то установилось полное взаимопонимание, и людям принца. Так, 23 мая 1261 года он разрешил соратнику сына Роберту де Аффорду не возвращать крупный долг еврейским ростовщикам, а 4 июня сам принц получил от отца весьма щедрый дар: «Жалуем Эдуарду, королевскому сыну, опекунство над землями и наследниками Роберта де Стаффорда, включая браки наследников, опеку, пособия, браки, церковные бенефиции и все прочие источники доходов, за исключением вдовьей доли, которая следует Джоанне, бывшей жене упомянутого Роберта, и ее замужества, которое следует королю»²⁷. Надо заметить, что богатство рода Стаффордов было немалым – их предок Робер де Тони, знатный нормандский сеньор, пришел в Англию вместе с Уильямом Завоевателем и стал одним из крупнейших вассалов: Книга Страшного суда³⁷ приводит список, в котором значится 131 принадлежавший ему манор.

В общем, предложенная автором «Цветов истории» легенда критики не выдерживает. Она то ли полностью сфальсифицирована, то ли является эхом событий весны 1260 года, когда между Генри III и Эдуардом действительно случился кратковременный разлад из-за того, что советники наветами породили у короля недоверие к сыну.

* * *

Вскоре Эдуард вновь отправился на континент, но на этот раз там его ожидали не развлечения, а дела. Он отплыл в Аквитанию, где тщательно разжигаемая им вражда между семьями Солер и Колом завершилась в конце концов победой его ставленника. Наконец-то был принят новый закон об управлении столицей герцогства – городом Бордо. В результате Эдуард получил полный контроль над постом мэра, как он и планировал в свое время, когда заключал секретный договор с Гайяром дель Солером. Таким образом, выбранная принцем долгосрочная политика увенчалась успехом.

В Аквитанию Эдуард прибыл с расширенными полномочиями. Он ужесточил контроль за чеканкой монет и добился определенных успехов в восстановлении законности и порядка в неспокойном герцогстве. Правда, он взялся за дело слишком рьяно, и поначалу в Англию потоком шли жалобы на него. Для проведения даже минимальных реформ требовались деньги, и он не останавливался ни перед чем, чтобы их добыть. После смерти Жеро де Мальмора, архиепископа Бордоского, принц, не колеблясь, конфисковал его светские владения и доходы от архиепископства. Как и все люди Средневековья, он был чрезвычайно набожен, однако не испытывал такого пиетета перед священнослужителями, как его отец. Принц не без оснований подозревал, что охватившая Англию смута во многом вызвана жадностью Святого престола и прелатов, которые обложили страну непомерными поборами, пользуясь слабостью королей, занимавших трон последние 60 лет.

Со смутьянами Эдуард вел себя крайне жестко, но к тем, кто выказывал желание сотрудничать, он относился вполне благожелательно. Благодаря разумной политике, которая уже принесла ему здесь успех в прошлом, он сумел стабилизировать ситуацию. Эдуарду удалось даже склонить к чему-то вроде сотрудничества вечного мятежника Гастона VII Великого виконта де Беарна. Гайар дель Солер писал королю Генри III: «Знайте, великолепный господин, что с господином нашим Эдуардом все хорошо и благополучно, и дела в Гаскони, хвала Господу, приходят в порядок. Господин Гастон де Беарн с ним в хороших отношениях, оба они выступили в поход против замка Молеон»²⁸. Этот замок стоял в стратегически важном месте – он контролировал путь из Аквитании в Наварру через Пиренеи. Владевшие им виконты де Суль извлекали из столь выгодного географического положения своих владений немалые доходы и всячески противились усилению влияния английских королей. Поход, о котором писал Солер, положил конец конфликту, растянувшемуся на десять лет – Ожье III, последний виконт де Суль, сдал замок Эдуарду.

Принц планировал вернуться в Англию к Рождеству 1261 года, однако дела вынудили его задержаться. На английский берег он ступил только в конце февраля 1262 года и сразу же был втянут в крайне неприятные разбирательства. Против одного из самых старых его слуг – стюарда Роджера де Лейборна – были выдвинуты обвинения в хищении и растрате имущества. В процессе разбирательства всплыла не очень красивая история, связанная с матерью Эдуарда. Элеонора Прованская, по слухам, имела на сына сильное влияние и часто использовала его к своей выгоде. Продолжатель хроники Джервейза из Кентербери писал тогда: «Господина Эдуарда настроила против него (Лейборна. – В. У.) злоба его матери; он отвечал за учет и был обвинен в задержке платежей на тысячи фунтов с целью мошенничества и обмана»²⁹. Наследник престола не имел обыкновения сурово карать ни своих друзей, ни своих преданных слуг. Поэтому Роджер де Лейборн только потерял должность, и этим все наказание ограничилось. Он остался в свите принца и продолжал ему служить в течение многих лет.

Поскольку Эдуард часто находился в разъездах, а кроме того, постоянно участвовал в рыцарских турнирах, ему требовались наличные деньги. Он упросил отца несколько изменить принципы финансирования в пользу прямых выплат. Принц отдал короне во временное пользование свои маноры Стамфорд, Грантэм, Тикхилл и Абергевенни, земли в Норфолке и Саффолке, полученные путем обмена у Пьера Савойского, а также острова Гернси и Джерси. Кроме того, в сделку были включены владения наследников Уильяма де Кантилупа и Джона де Лангвилера, опекуном которых был Эдуард. Взамен король предоставил ему все выплаты от еврейской общины Англии на три года вперед.

В июле 1262 года Эдуард снова отправился в поездку за границу – на этот раз вместе с отцом. Генри III должен был провести во Франции очередной раунд переговоров по Парижскому договору 1259 года, но принц не собирался принимать активное участие в работе над документом, поскольку изначально был принципиальным противником условий, закрепленных в нем. Он предпочел отдаться развлечениям, хотя одним неприятным вопросом ему волей-неволей пришлось заняться.

Двумя годами ранее он конфисковал владения покойного Жеро де Мальмора. Незадолго до прибытия принца во Францию в Бордоской епархии появился вновь избранный архиепископ Пьер де Ронсево, который с изумлением обнаружил, что лишен всех связанных со своей должностью доходов. Он пожаловался папе и потребовал вернуть утраченные финансовые источники. Булла Урбана IV, принявшего сторону своего прелата, в августе застала Генри III и Эдуарда в Париже. Король приказал принцу уладить эту проблему, поскольку совершенно не желал обострять отношения с папой. Наследник подчинился и вернул конфискованные владения и доходы с них новому архиепископу.

Умиротворив Урбана IV и Пьера де Ронсево, а также успокоив отца, Эдуард вернулся к рыцарским забавам и с блеском выступил на нескольких турнирах. К несчастью, на последнем состязании он получил тяжелое ранение, окончательно оправиться от которого смог только к концу года. И вовремя – ибо в самом начале февраля 1263 года Эдуарда призвали в Англию тревожные известия о волнениях, охвативших Уэльс. Неугомонный Ливелин ап Грифит, ободренный примиренческой позицией Англии, опять атаковал английские земли и добился впечатляющих результатов. Он с ходу захватил замки Дисерт и Деганви, откуда быстрым маршем переместился на юг, угрожая вторжением в Гуэнт и Абергевенни. Английскими войсками в Южном Уэльсе командовал уорикширец Питер де Монтфорт из замка Бодезерт – соратник и однофамилец³⁸ графа Лестерского. Он не был родственником бывшего королевского фаворита и происходил из древнего англо-нормандского рода, его предки прибыли в Англию вместе с Уильямом Завоевателем. Все знали Питера как отважного человека и опытного бойца, однако безнадежное сопротивление превосходящим силам валлийцев не очень его прельщало. Монтфорт довел до сведения короля и принца, что вынужден будет сложить свои полномочия, если не получит подкреплений.

Эдуард высадился в Англии 24 февраля с сильным отрядом наемников, завербованных во Франции. Оставив гарнизон в Виндзорском замке, он двинулся прямиком к границе и в конце марта обосновался в Бристольском замке. Прошло полтора месяца, но никакими успехами похвастаться он, к сожалению, так и не смог. Единственным его достижением, если можно так выразиться, стало подписание 3 апреля в Херефорде союзного договора с Давидом, младшим братом Ливелина. Впрочем, этот альянс нисколько не способствовал делу умиротворения Уэльса.

Одной из основных причин провала кампании по сдерживанию валлийцев стала несогласованность в действиях англичан. Да и о какой согласованности можно было говорить, если лорды марки, привыкшие к бесконтрольности, демонстративно не поддержали Эдуарда? При этом они выказали принцу свое недовольство тем, что он больше полагается на наемников и отдает им явное предпочтение перед английскими лордами при назначении на военные посты. Это был замкнутый круг, который на тот момент Эдуард не имел полномочий разорвать.

Впрочем, мечты о победе над Ливелином и валлийскими кланами имели бы какой-то смысл, если на этой цели сосредоточились бы усилия не только Уэльской марки, но и всей страны, а этого не было и в помине. Поэтому Эдуард, убедившись в невозможности быстро навести порядок в Уэльсе с помощью имевшихся сил, ушел со своими наемниками назад в Виндзор. Его возвращения в Англию настоятельно требовал король.

* * *

К середине весны обострилась ситуация в самой Англии. В конце апреля 1263 года в страну вернулся Симон де Монфор, бывший королевский фаворит, а с момента принятия Оксфордских провизий – непримиримый враг монарха. Английская знать в очередной раз нашла повод для недовольства. Если раньше раздражителем выступали лузиньяны, то ныне она была крайне возмущена усилением позиций королевы Элеоноры Прованской и ее родственников-савояров. Граф Лестерский совершенно резонно рассудил, что у него появился реальный шанс восстановить свое влияние и вновь запустить прерванный процесс реформ.

Поскольку мирным путем добиться этого было невозможно, Симон де Монфор с готовностью возглавил мятеж баронов. Во второй половине мая 1263 года он собрал в Оксфорде своих приверженцев без согласия на то короля. В числе прибывших на этот баронский съезд оказались и некоторые сторонники Эдуарда. Они собирались примкнуть к графу Лестерскому не ради торжества реформ и не из-за разногласий с принцем. В возрождении баронской оппозиции им виделся самый быстрый путь для возврата ради сохранения своих должностей и авторитета. Никто из них – ни Генри Алеманский, ни Роджер де Клиффорд, ни Роджер де Лейборн, ни тот же Джон де Во – не были ярыми приверженцами реформаторов, и королевская власть им не мешала. Мешали им королева Элеонора Прованская и савояры, лишившие их теплых и почетных придворных синекур.

Лидерство Симона де Монфора никем не оспаривалось, поскольку его авторитет среди английской знати на тот момент достиг недосягаемых высот. Главным соперником графа Лестерского, не уступавшим ему ни по знатности, ни по влиянию, был Ричард де Клэр граф Глостерский, скончавшийся в 1262 году в возрасте всего сорока лет. Ходили упорные слухи, что он был отравлен и что к этому приложил руку не кто иной, как Маленький Шарлемань – глава фракции савояров Пьер Савойский.

Наследник Ричарда, девятнадцатилетний Гилберт де Клэр, прозванный Рыжим Графом за цвет волос, охотно примкнул к баронской оппозиции. Молодой граф оказался куда большим радикалом, чем покойный отец, что немедленно продемонстрировал с юношеским задором. Он отказался принести клятву верности Эдуарду за свои земли в Уэльской марке, хотя того настоятельно требовали феодальное право и король Генри III. Граф Глостерский влился в ряды молодых и пылких аристократов, которыми окружил себя Симон де Монфор. Эта преданная графу Лестерскому когорта, восторгавшаяся военными талантами и очевидной благочестивостью своего кумира, давала ему немалое преимущество в спорах с другими вождями оппозиции.

Мятежные бароны направили ультиматум королю. Они требовали вновь признать Оксфордские провизии и объявить вне закона любого, кто будет не согласен с их положениями. Однако безапелляционный тон послания изрядно разозлил Генри III, и король в гневе отверг ультиматум. Тогда сторонники Симона де Монфора перешли к решительным действиям. Их отряды двинулась к западным границам королевства. Первой жертвой возрожденной баронской оппозиции стал ненавистный всем Пьер д’Эгебланш, епископ Херефордский. Невзирая на духовный сан, его схватили 7 июня прямо в кафедральном соборе и заточили в тюрьму. Мятежники взяли замки Бриджнорт, Шрусбери, Вустер. Перед их напором пал Бристоль, а также Килпек – твердыня бывшего королевского юстициария Роберта Валерана.

Лондонцы всегда были критично настроены по отношению к королевской власти, постоянно покушавшейся на их древние вольности. Поэтому жители столицы с готовностью поддержали Симона де Монфора. Имея за собой такую мощную опору, как Лондон, баронская оппозиция стала развивать свой успех. На первоначальном этапе все шло успешно – к 15 июля мятежники установили контроль над Кентом и Пятью Портами и осадили Дуврский замок. Попытки короля при посредничестве известного миротворца Ричарда графа Корнуоллского договориться с мятежниками потерпели неудачу. Что касается Эдуарда, то он изначально был настроен крайне враждебно по отношению к Симону де Монфору и его присным, стремившимся умалить значение королевской власти бесцеремонным реформаторством. Принц не видел никаких оснований для того, чтобы вступать с ними в переговоры, несмотря даже на очевидный перевес оппозиции в военной силе.

В свои 24 года наследник трона был человеком большого мужества, неоспоримой отваги и безмерной силы. Не осталось ни следа от той болезненности, которой он страдал в детстве. Эдуард был широк в плечах, крепок телом и на целую голову возвышался над своими товарищами – его рост составлял 1 метр 88 сантиметров, за что впоследствии его и прозвали Длинноногим – Longshanks. Упорные тренировки и рыцарские турниры, в которых принц участвовал с 17 лет, превратили его в опытного и умелого бойца.

В начале июня Эдуард решил обосноваться в Бристольском замке, откуда ему удобно было контролировать обстановку на границе с Уэльсом. Он собирался договориться о союзе со строптивыми лордами марки, а в случае их несговорчивости – пригрозить военной силой. Но планам принца не суждено было сбыться – его наемники перессорились с жителями Бристоля, которые взялись за оружие и осадили Эдуарда в замке. Он попал в крайне опасное положение и вряд ли сумел быстро обрести свободу без помощи Уолтера де Кантилупа, епископа Вустерского. Хотя прелат и являлся горячим сторонником Симона де Монфора, он отличался мирным нравом, рассудительностью и не одобрял ненужного кровопролития. Епископ успокоил горожан и вывел Эдуарда с его людьми из города. Принцу ничего не оставалось, как в очередной раз вернуться в Виндзор, где он постоянно держал гарнизон.

Генри III с Элеонорой Прованской находился в Лондоне. После того как жители столицы с огромным энтузиазмом перешли под знамена Симона де Монфора, жизнь королевской четы, или как минимум ее свобода, оказалась под угрозой. Король и королева поспешили укрыться в лондонском Тауэре. Но даже за мощными укреплениями старинного замка Генри не чувствовал себя в безопасности и переживал за жену. Он попытался отправить ее к сыну в Виндзор. Элеонора со свитой села на суденышко, которое пустилось вверх по течению Темзы. Через какие-то полкилометра оно приблизилось к Лондонскому мосту. Как оказалось, там беглянку уже поджидали. Толпа приверженцев Симона де Монфора встретила ее криками: «Утопить ведьму!» – и начала с моста забрасывать лодку увесистыми камнями и грязью. Королеве пришлось отдать приказ пристать к берегу. Она была вынуждена просить защиты у мэра Лондона. Этот пост в то время занимал Томас Фицтомас, ярый приверженец оппозиции, но он все же оградил Элеонору от неистовства толпы и благополучно доставил ее в дом Генри де Сандвича, епископа Лондонского – такого же убежденного оппозиционера.

Принц Эдуард и до этого случая не пылал любовью к лондонцам – скорее, наоборот. Его крайне раздражали их стремление к независимости от королевского правосудия и постоянные апелляции к ветхим хартиям, где были записаны их свободы. Случай с королевой, естественно, не прибавил ему нежных чувств к жителям столицы, которые – надо отдать им должное – отвечали принцу полной взаимностью.

* * *

Генри III не видел никакой возможности сопротивляться и внутренне созрел для капитуляции. 16 июля 1263 года он согласился удовлетворить почти все требования баронской оппозиции. В первую очередь это означало повторное вступление в силу Оксфордских провизий. Правда, король настоял на небольшой оговорке – некоторые пункты все-таки следовало подкорректировать для блага королевства. Затем Генри приказал своему констеблю сдать войскам оппозиции Дуврский замок, а четыре дня спустя послал приказ Эдуарду оставить Виндзор, однако принц его проигнорировал. Филипп Бассет был отстранен от должности юстициария, а Хью Ле Деспенсер в ней восстановлен. Николас Илийский вновь был назначен лорд-канцлером, сменив на этом посту королевского ставленника Уолтера де Мертона.

В отличие от отца Эдуард не считал борьбу законченной или проигранной. Теперь все однозначно признавали его главой партии роялистов, однако для продолжения сопротивления ему нужны были деньги. Ожидать, что лондонцы добровольно дадут на его нужды хотя бы пенни, было глупо. Отказали принцу в кредите и обычно лояльные короне рыцари-тамплиеры. Тогда Эдуард решился на весьма неоднозначный шаг. Вместе с Робертом Валераном и вооруженной свитой 26 июля 1263 года он отправился в район Нью-Темпл – обиталище тамплиеров. Под предлогом проверки драгоценностей королевы Элеоноры, хранившихся там, они беспрепятственно вошли в сокровищницу, топорами взломали сундуки и забрали большое количество денег, доверенных на хранение ордену богатыми жителями столицы – несколько тысяч фунтов, как утверждают хронисты.

Это, естественно, привело лондонцев в бешенство; их неприязнь к принцу переросла в ненависть. Они взбунтовались и начали разорять особняки, принадлежавшие сторонникам Генри III. Одним из первых пострадал дом сэра Джона де Грея Ширлендского, некогда приставленного королем к Эдуарду в качестве советника-надзирателя. От имени Генри, ставшего заложником в руках оппозиции, Симон де Монфор послал против принца феодальное ополчение, созванное совсем для других целей – оно должно было выступить против валлийцев. Перед такой силой Эдуарду пришлось оставить сопротивление и подчиниться. Получив гарантии безопасности для себя и своих воинов, принц сдал Виндзорский замок Генри де Сандвичу, епископу Лондонскому. Его наемники отошли сначала в городок Стейнс, лежавший на полпути от Виндзора к Лондону, а затем покинули пределы Англии. Сам принц обосновался в Кларкенуэлле, в приорстве рыцарей-госпитальеров неподалеку от столицы.

Эдуард и не думал сдаваться. Он оставался признанным главой роялистов, и его позиции, как ни странно, день ото дня крепли. Очень на руку ему сыграл отказ от услуг наемников. Бывшие соратники, временно вставшие на сторону Монфора, с удовлетворением узнали об уходе иностранцев, близость которых к Эдуарду вызывала у них непритворную зависть. Кроме того, они уже добились той цели, ради достижения которой, собственно, и присоединились к оппозиции: фракция савояров была разгромлена. Королева фактически оказалась в плену у Симона де Монфора, Пьер д’Эгебланш, епископ Херефордский, сидел в темнице, а Пьер Савойский отбыл на родину, где принял графский титул после смерти своего племянника.

Последним веским доводом для тех, кто все же колебался, стоит ли возвращаться в стан роялистов, стало обещание принцем щедрой платы – каждый из «возвращенцев» получал грамоту на земельную собственность стоимостью 50 фунтов.

18 августа 1263 года в верности своему бывшему лидеру вновь поклялись Роджер де Лейборн, Джон де Во, Хеймо Лестрейндж и Джон Гиффард³⁹. В лагерь роялистов вернулись Джон де Уоррен граф Саррейский, Алан Ла Зуш, Роджер де Мортимер Уигморский, Роджер де Клиффорд и Уоран де Бессингборн. Кузен принца Генри Алеманский также поддержал Эдуарда, за что ему был обещан богатый манор Тикхилл.

К сентябрьской сессии парламента противоборствующие стороны оказались примерно равны по силе – баронская оппозиция ослабела, а роялисты усилились. Ни одна из фракций не имела достаточного влияния, чтобы диктовать свою волю оппонентам, поэтому договориться ни о чем не удалось.

Чтобы избежать перехода конфликта в вооруженную стадию, лидеры партий согласились обратиться для разрешения противоречий к третейскому судье. На роль такого миротворца был избран Луи IX, король Франции. Сессию парламента временно прервали. Генри III с Эдуардом и королевой Элеонорой, а также Симон де Монфор с Питером де Монтфортом 19 сентября отплыли в Булонь.

Перед третейским судьей английский король обвинил графа Лестерского в незаконных арестах, святотатстве и других несправедливых деяниях, однако Монфор отверг все обвинения. По итогам разбирательства Луи IX не нашел достаточных оснований для того, чтобы твердо встать на чью-либо сторону, и конфликт так и остался неразрешенным.

Не добившись никаких результатов, роялисты и оппозиционеры 7 октября вернулись в Англию. Во Франции осталась только королева Элеонора – Генри III и Эдуард опасались за ее безопасность, поскольку были твердо уверены в том, что вооруженное столкновение между непримиримыми фракциями неизбежно.

Глава третья. Вторая баронская война

На возобновленной сессии Эдуард отказался подчиниться требованиям баронов и покинул парламент. Неожиданно смелой атакой 16 октября 1263 года он опять захватил Виндзорский замок, где к нему вскоре присоединился Генри III. Симон де Монфор спешно отбыл в свой замок Кенилуорт. Спустя несколько дней, 25 октября Пьер Савойский, находившийся в своих родовых владениях на континенте, прислал в Англию приказ Джону Ла Варру, констеблю все еще принадлежавшего ему замка Певенси, открыть ворота перед людьми Эдуарда. Замок роялисты планировали использовать как один из опорных пунктов в планируемой южной кампании. Так постепенно разгоралась Вторая баронская война (первая вспыхнула в 1215 году в конце правления Джона Безземельного и закончилась в 1217 году уже при Генри III).

Прежде, чем идти на юг к Ла-Маншу, Эдуард и Генри III в конце октября – начале ноября во главе сильной армии двинулись на Оксфорд, где захватили канцелярию оппозиции. Затем роялисты изгнали из Уинчестера констебля замка Джона де Ла Хея, приверженца Монфора.

Оттуда армия выступила к южному побережью. По пути роялисты прошли через Виндзор, где король усилил гарнизон, оставив там подкрепление из 31 сержанта⁴⁰ и назначив констеблем Дрого де Барентина. Наконец, 4 декабря войско обложило Дуврский замок и попыталось договориться о его сдаче. Король считал, что крепость может стать его главной базой на побережье Ла-Манша, которая будет крайне полезна и в случае возвращения королевы с континента, и для высадки иностранных наемников.

Однако здесь Генри III и Эдуарда поджидала неудача: обязанности констебля замка временно исполнял тот самый Джон де Ла Хей, недавно изгнанный из Уинчестера. Он отомстил за свое недавнее поражение, наотрез отказавшись вести какие-либо переговоры с роялистами без согласия отсутствовавшего констебля, сэра Ричарда де Грея Коднорского, ставленника баронской оппозиции. Королевская армия не готова была вести длительную осаду мощного замка, и ей пришлось отступить к Лондону. Навстречу роялистам уже спешил из Кенилуорта с небольшим войском Симон де Монфор, узнавший о нападении на Дувр. На левом берегу Темзы, в Саутуарке 11 декабря он попал в опасную ловушку. Армии Генри III и Эдуарда прижали его к реке, а сочувствующие роялистам горожане (были в Лондоне и такие) заперли ворота на Лондонском мосту, выбросив ключи в реку. Карьере лидера баронской оппозиции мог прийти конец. Он со своими спутниками уже приготовился к неминуемой гибели и исповедовался, но его сторонников в столице было куда больше, чем роялистов. Они в конце концов взломали ворота, и граф Лестерский поспешил удалиться под защиту городских стен.

За этим примечательным инцидентом, чуть было не ставшим последним актом гражданского противостояния, последовало восьмидневное перемирие. Роялисты и бароны решили еще раз попытаться избежать полномасштабной гражданской войны и решить дело миром. Они согласились вторично обратиться к Луи IX с просьбой рассудить их. Генри III и Эдуард обосновались в Виндзоре и обговорили с Симоном де Монфором, засевшим в Лондоне, все детали. Обе стороны торжественно поклялись подчиниться вердикту, который будет вынесен королем Франции.

Письма, разосланные лидерами партий своим сторонникам, позволяют оценить на тот момент силу обеих фракций и узнать имена самых влиятельных их участников. Конечно, это далеко не полный перечень, однако он дает представление о том, что представляли собой роялисты и баронская оппозиция. На стороне короля выступал 31 представитель английской знати. В их число вошли три члена королевской семьи – принц Эдуард, Ричард граф Корнуоллский и Генри Алеманский; три графа – Роджер Бигод Норфолкский, Джон де Уоррен Саррейский и Хамфри де Боэн Херефордский; четыре влиятельных магната – Роджер де Лейборн, брат графа Норфолкского бывший баронский юстициарий Хью Бигод, Гийом де Валанс и Филипп Бассет Хай-Уикомский; лорды марки – Джон Фицалан феодальный лорд⁴¹ Освестри и Клана, Роджер де Мортимер феодальный лорд Уигмора, Уильям да Браоз, Джеймс Одли Хелейский, Роджер де Клиффорд феодальный лорд Клиффорда, Хеймо Лестрейндж и Джон де Во; северяне – Роберт Брюс лорд Аннандейлский, Джон Балиол, сэр Генри де Перси, Адам Джесмонд и сэр Ричард Фолиот Нортонский.

Поддержка Симона де Монфора была менее впечатляющей – 24 человека. Среди них три епископа – Уолтер де Кантилуп Вустерский, Ричард де Грейвзенд Линкольнский и Генри де Сандвич Лондонский; два сына самого графа Лестерского – Анри и Симон-младший; графы Гиблерт де Клэр Глостерский и Роберт де Феррерс Дербийский, а также знатные дворяне сэр Хью Ле Деспенсер Лафбороский, Питер де Монтфорт Бодезертский, сэр Ричард де Грей Коднорский, сэр Генри де Хестингс Эшиллский, сэр Джон ФицДжон Шерский, Ральф Бассет Дрейтонский, Николас де Сегрейв и Джон де Весси.

Делегации от каждой из фракций в декабре 1263 года отплыли на континент. Формально Эдуард сопровождал в Амьен, где должны были проходить переговоры с французским монархом, своего отца. Однако это большой вопрос, кто из них двоих реально обладал большим влиянием на среди роялистов. Посреди Ла-Манша корабль, на котором они плыли, попал в сильнейший шторм. Эдуард прочитал множество молитв, умоляя Господа не дать им с отцом погибнуть так глупо. На его счастье судно, пусть и с трудом, добралось до Уиссана – небольшого городишки рядом с Кале. Ощутив под ногами твердую землю и вознеся хвалу Господу за избавление от пучины, они двинулись к Амьену, и 140 километров, которые им предстояло преодолеть посуху, не показались большим расстоянием.

Симон де Монфор вообще не смог прибыть на суд Луи IX, чтобы лично изложить свои доводы перед французским королем: по дороге из Кенилуорта к Ла-Маншу он умудрился упасть с коня и сломать ногу. Вместо него дело баронской оппозиции защищал его однофамилец Питер де Монтфорт Бодезертский.

На этот раз, выслушав поочередно аргументы роялистов и оппозиционеров, Луи IX не стал колебаться и вынес 23 января 1264 года свое решение, изложенное в Амьенской мизе⁴². Он признал недействительными Оксфордские провизии и освободил всех, кого они касались, от накладываемых ими обязательств. Луи также признал несостоятельным закон о том, что королевство Англия отныне должно управляться только англичанами по рождению. Он объявил, что Генри III имеет полную власть и неограниченную юрисдикцию над своим королевством.

Луи IX Французский гордился своей беспристрастностью, а современники считали его идеалом христианского короля – недаром всего через 27 лет после смерти он был причислен к лику святых папой Бонифацием VIII. Но, будучи самым праведным из королей, он все-таки оставался королем, и попытки баронов ограничить власть монарха показались ему как минимум неприемлемыми. Кроме того, и папа Урбан IV – высший духовный авторитет для всей Европы – настоятельно подталкивал его именно к такому решению.

* * *

Амьенская миза оказалась настолько явно составленной в пользу одной из сторон, что проигравшие отказались признавать решение французского короля. Первыми против него восстали лондонцы. Возглавляемые Хью Ле Деспенсером, баронским юстициарием Англии, они разгромили лондонский пригород Айзелуорт и сожгли там манор Ричарда графа Корнуоллского.

Симон де Монфор, в нарушение принесенных им клятв, также заявил, что не собирается повиноваться вердикту Луи IX. Он утверждал, что клятвопреступление, заключающееся в отказе от выполнения Оксфордских провизий – ничуть не меньшее злодеяние, чем притворное согласие подчиниться Амьенской мизе. Граф Лестерский готовился к серьезной войне. Сам он собирался оказать роялистам яростное сопротивление в южных графствах, а своих сыновей Симона и Анри отправил возглавить восстание в центральных областях и на западе страны.

На границе с Уэльсом полыхнула местная усобица – между собой перегрызлись лорды марки. Джон Гиффард разорвал заключенное с принцем Эдуардом соглашение и вернул ему земельную хартию, полученную за обещание верности. После этого он отправился разорять земли Роджера де Мортимера. Анри де Монфор не замедлил присоединиться к атаке на Мортимера. Подкинул дров в разгоравшийся пожар и Ливелин ап Грифит, с которым Симон де Монфор незадолго до этого заключил союз. Граф Лестерский надеялся на то, что князь Уэльса отвлечет внимание лордов марки и король в значительной степени потеряет их поддержку. Правда, действенной помощи от Ливелина Монфор не дождался: хитрый валлиец по возможности держался в стороне от сражавшихся между собой англичан, но не упускал удобного случая расширить свои владения, пользуясь всеобщей неразберихой.

Эдуард и его дядя Ричард Корнуоллский поспешили с войском в Уэльскую марку, чтобы утихомирить взбаламученное приграничье. Ричард, как всегда, попытался действовать уговорами, но это ожидаемо не привело ни к чему хорошему. Эдуард взялся за дело решительно. Он захватил замки Хэй и Брекон, принадлежавшие юному Хамфри де Боэну, непокорному сыну графа Херефордского, который присоединился к отступнику Гиффарду. Принц передал эти крепости Роджеру де Мортимеру в качестве компенсации за понесенные убытки.

Затем Эдуард двинулся на помощь осажденному Глостерскому замку. В феврале 1264 года отряды Анри де Монфора взяли под контроль город Глостер, который до этого удерживали королевские слуги. Сторонники баронской оппозиции проникли за городские стены обманом: два рыцаря – Джон Гиффард и Джон Балан – под видом валлийских торговцев шерстью подошли к западным воротам и попросили разрешения войти. Пробравшись в город, они уговорили стражников открыть главные ворота своим товарищам. Однако замок им взять так и не удалось, поскольку его гарнизон поднял тревогу и встретил мятежников во всеоружии.

Эдуард подошел к Глостеру в начале марта. Мост через Северн был разрушен, и принц переправил свои войска на восточный берег с помощью судна, захваченного у аббата Глостерского. Пробившись через западные ворота, выходившие прямо на реку, он прорвался в замок, под стенами которого кипела жаркая битва. Эдуард приказал обстреливать город из осадных орудий, находившихся в замке. Это привело в замешательство баронское войско, и его предводители начали склоняться к тому, чтобы снять осаду.

Принц имел все шансы одержать блестящую победу, но совсем некстати для него у города появился с подкреплениями Роберт де Феррерс граф Дербийский. Этот преданный сторонник Симона де Монфора испытывал сильную личную неприязнь к Эдуарду еще с тех времен, когда был несовершеннолетним под опекой принца. Его прибытие резко изменило баланс сил. Эдуарду пришлось вторично просить о помощи Уолтера де Кантилупа, епископа Вустерского. При посредстве достойного прелата было заключено перемирие между принцем и Анри де Монфором. По его условиям обе армии должны были покинуть Глостер, который оставался, впрочем, в руках короля. Такое решение привело в ярость Роберта де Феррерса, рассчитывавшего поквитаться с недругом.

Войско баронской оппозиции покинуло город, а вот Эдуард задержался. Он наложил тяжелые штрафы на городских служащих, не сумевших отстоять Глостер, а констебль замка Роджер де Клиффорд приказал повесить изменников-привратников. Принц внимательно изучил городские и замковые укрепления, после чего приказал констеблю отремонтировать стены и осадные машины, а также снести городские строения в окрестностях замка с тем, чтобы увеличить открытую зону обстрела для лучников и арбалетчиков гарнизона. Затем он выступил на соединение с войсками отца.

* * *

Пока Эдуард пытался умиротворить Уэльскую марку, Генри III также не терял времени. 6 марта 1264 года он созвал феодальное ополчение под предлогом борьбы с набегами валлийцев: «Ливелин сын Грифита и его приспешники являются нашими врагами, они уже нанесли тяжкий ущерб народу нашему, земле и замкам нашим, а также Эдуарду, первородному сыну нашему, а прочих верных наших захватили, повергли и разорили»³⁰. Список тех, кто вызывался на сбор «конно, людно и оружно», включал в себя Роджера де Куинси графа Уинчестерского, Роджера Бигода графа Норфолкского, Уильяма Модита графа Уорикского, а также еще 115 лордов и рыцарей. Но в конце перечня стояла краткая приписка, которая заставляла сомневаться в правдивости заявленной цели кампании. Она гласила: «Тем, кто против короля, не отписано»³¹. Было бы сложно сказать яснее, что предназначение армии – участие в гражданской войне.

Местом сбора войска король не случайно выбрал Оксфорд. Во-первых, именно здесь были составлены ненавистные ему Оксфордские провизии. Во-вторых, он занимал удобное стратегическое положение. А в-третьих, перед вступлением в Оксфорд передовых королевских отрядов его покинули все нелояльные элементы, которые устремились в армию баронской оппозиции. Таким образом, Генри III мог не опасаться предательства внутри городских стен.

Первую скрипку среди нелояльных, как и во все другие времена, играли студенты университета – народ буйный, не обремененный жизненным опытом и не принуждаемый зарабатывать на существование ежедневным тяжким трудом. Как себя вел преподавательский и ученый состав университета, знаменитого уже тогда далеко за пределами Англии, неизвестно. Но скорее всего, ни они сами, ни их близкие не одобряли мятежа, ибо смуты и волнения никогда не шли на пользу науке.

Оксфорд был alma mater великого философа и естествоиспытателя Роджера Бэкона, современника описываемых событий. Правда, сам он покинул университет за семь лет до начала Второй баронской войны ради вступления в орден францисканцев. Но его семья, преданная королю, во время гражданских междоусобиц сильно пострадала за свои убеждения, оказавшись на грани полного разорения. Бэкон был убежденным противником любых войн. Он писал: «Как магнит притягивает железо, так и планета, силою которой огненный пар поднимается и поглощается небесной природой, притягивает комету⁴³. И поскольку она двигалась к Марсу и там исчезла, то неизбежно она была порождена Марсом. Далее, поскольку природа Марса огненная, каковая природа должна усиливать холеру и, как следствие, побуждать людей к гневу, раздорам и войнам, то так и случилось, что эта комета стала знамением гнева, людских раздоров и войн, как учат нас мудрые астрономы. Но более истинно это подтвердил опыт всей Церкви, поскольку войны в Англии, Испании, Италии и других странах начались примерно в то время или уже шли к тому времени. О, какое большое преимущество могла бы получить Церковь Божия, если бы небесные знаки в то время были заранее разгаданы мудрыми, поняты прелатами и принцами и породили бы стремление к миру. И не было бы столь великой резни среди христиан, и не отправилось бы так много душ в преисподнюю»³².

В начале апреля к королевской армии присоединился Эдуард со своими отрядами, и она выступила из Оксфорда на север. Перед королем везли развевающийся на ветру штандарт с вышитым на нем драконом. Глаза чудовища, сделанные из драгоценных камней, сверкали на солнце, а язык извивался вслед за колебаниями полотнища. Генри III придавал своему знамени то же значение, что французские короли – орифламме, и разворачивал его только во время серьезных кампаний.

Марш предстоял короткий – целью роялистской армии был Нортхемптон, расположенный от Оксфорда всего в 70 километрах. Там стояло войско баронской оппозиции, пополнившееся недавно оксфордскими студентами. Командовал им Симон де Монфор-младший, второй сын графа Лестерского.

Первый штурм, предпринятый роялистами 4 апреля, был отбит. Возможно, осажденным удалось бы удержать город, если бы не хитрость, изобретенная приором клюнийского монастыря Святого Андрея. Сад приорства вплотную подступал к городским стенам, а монахи, в большинстве своем французы, строго хранили верность королю. Они незаметно пробивали в стене брешь, пока на противоположном конце города часть королевских войск имитировала второй штурм, отвлекая внимание противника. Эта работа заняла у монахов весь день.

Следующим утром в пролом городской стены устремились отряды во главе с Эдуардом. То, что принц сражался в первых рядах, не только воодушевляло идущих следом воинов, но и оказалось спасительным для Симона де Монфора-младшего. Эдуард вовремя взял под свою защиту неприятельского командира, когда разгоряченные битвой соратники хотели его убить. Кроме Монфора в плен к роялистам попало около 80 лордов и рыцарей, в том числе такие важные персоны, как Питер де Монтфорт и Ральф Бассет Дрейтонский. Сопротивление было сломлено быстро, и город отдан на разграбление победителям.

* * *

Перед роялистами стояла задача освободить от сторонников баронской оппозиции центральную Англию. Из Нортхемптона армия двинулась на север через Лестершир, опустошая все встречающиеся по пути маноры Симона де Монфора. Когда она показалась в виду Ноттингема, горожане в панике поспешили открыть перед ней ворота.

Эдуард не пошел с основными силами на Ноттингем. Из Лестершира он свернул со своим отрядом на северо-запад в Дербишир. Принц временно отделился от армии, чтобы отдать дань давней феодальной вражде с Робертом де Феррерсом. Он ураганом прошелся по владениям графа Дербийского, основательно разорив его земли и взяв замок Татбери.

Кампанию роялисты вели всерьез, как с настоящим противником. Они нещадно уничтожали имущество врагов, как будто те не были соотечественниками, и требовали денег за то, чтобы оставить их владения в покое. Так, например, Эдуард получил 200 фунтов от Уэрксвотской сотни. Аббат Питербороский выплатил Уорану де Бессингборну 60 фунтов и еще 114 – принцу, королю и Ричарду Корнуоллскому. То, что деньги тут же тратились на содержание армии, вовсе не делало эту практику более законной.

Однако у роялистов не все шло гладко. Джон Гиффард и Анри де Монфор захватили Уильяма Модита графа Уорикского в его собственном замке и отправили вместе с женой под конвоем в главную резиденцию Симона де Монфора – Кенилуорт. Самого графа Лестерского там уже не было. Он торжественно вступил в Лондон, где его с восторгом приветствовали жители, твердо стоявшие на стороне баронской оппозиции – а точнее, последовательно выступавшие против короля и Эдуарда. Пользуясь смутой, охватившей Англию, лондонцы безнаказанно грабили дома богатых роялистов и евреев. Симон де Монфор и не подумал наводить порядок. Напротив, он с энтузиазмом приобщился к грабежам, особенно притесняя несчастных иудеев, чем приобрел еще большую популярность у горожан.

Впрочем, долго разбойничать таким образом у графа Лестерского не было возможности. Перед ним стояла важная задача, требовавшая скорейшего решения. Ему надо было наладить прямое сообщение со своими союзниками в Дувре, куда вела из столицы древняя дорога Уотлинг-стрит. Ровно посередине этого пути стоял мощный Рочестерский замок, в котором засели Джон де Уоррен граф Саррейский и Роджер де Лейборн. Он не только затруднял оппозиции коммуникации с побережьем, но также служил единственным опорным пунктом роялистов на юго-востоке страны.

Это место всегда считалось стратегически важным. Первое укрепление здесь, в излучине реки Медуэй было возведено сразу после Нормандского завоевания и представляло собой простейший «Мотт и бейли»⁴⁴. Замок принадлежал Одо, епископу Байёскому, который во время борьбы за трон Англии между Гийомом Рыжим и Робером Короткие Штаны⁴⁵ выбрал не ту сторону. После успешной осады войсками Гийома укрепление было разрушено и заброшено. В конце 80-х годов XI века Гандалф, епископ Рочестерский, приказал возвести на этом месте новый каменный замок. Из-за своего выгодного положения он также дважды подвергался атакам. Во время Первой баронской войны королевские войска осаждали его более семи недель, после чего гарнизон вынужден был сдаться. Второй раз Рочестерский замок был захвачен в 1216 году французским принцем Луи, пытавшимся силой оружия отстоять свои права на английский трон.

Надеясь на то, что Бог троицу любит, Симон де Монфор и Гилберт граф Глостерский с лондонским ополчением захватили город Рочестер и осадили замок. Через некоторое время отрядам баронской оппозиции удалось ворваться во внешний двор, но огромная главная башня оставалась неприступной. В ней затворились граф Саррейский и тяжело раненный во время первого штурма внешних стен Роджер де Лейборн. Гарнизон замка был многочисленным и отважным, продовольствия хватало – незадолго до начала осады Эдуард прислал в замок припасы. Шел Великий пост, в погребах хранилось вдоволь скумбрии, кефали, лосося и мерланга, а также 25 бочек вина.

Принц с королем все еще находились в Ноттингеме – они праздновали Пасху. Получив донесение об опасности, угрожающей замку, Эдуард с отцом поспешили на выручку осажденным. Их армия преодолела 280 километров – расстояние от Ноттингема до Рочестера в обход Лондона – всего за пять дней. Такая молниеносная реакция была совершенно нехарактерна для Генри III, поэтому Симон де Монфор был застигнут врасплох. Он поначалу даже не поверил, когда ему сообщили, что враг стоит в 50 километрах к западу, в Кройдене. Впрочем, граф Лестерский мог бы предвидеть подобное развитие событий, если бы принял во внимание, что при армии находится решительный Эдуард, который был куда более талантливым полководцем, чем его отец.

Симон де Монфор немедленно снял осаду и поспешил вернуться в Лондон, опасаясь вторично попасть в ловушку – теперь между королевскими войсками и северным побережьем Кента. Поторопиться его заставила не только угроза со стороны неприятельской армии, но и дошедшие из столицы тревожные слухи о заговоре, целью которого якобы была сдача города Эдуарду. Третья осада Рочестера, таким образом, в отличие от двух первых успехом не увенчалась.

Отстояв важный опорный пункт на юго-востоке, роялисты перешли к реализации следующего пункта своего стратегического плана. Им крайне важно было привлечь на свою сторону Пять Портов, поддерживавших Симона де Монфора, любым способом – силой или с помощью переговоров. Эти портовые города практически блокировали переправу через Ла-Манш, а между тем королева Элеонора Прованская ждала на побережье Фландрии возможности отплыть в Англию с иностранными наемниками на помощь мужу. Кроме того, Генри III и Эдуард хотели использовать флот Пяти Портов для установления блокады столицы, а может быть, и для атаки на нее.

К побережью Ла-Манша королевская армия двигалась медленно, и Эдуард уже не торопил отца. 30 апреля роялисты взяли замок Тонбридж, принадлежавший графу Глостерскому, захватив в плен гарнизон и жену графа Алис де Лузиньян, которую тут же благородно отпустили на свободу. Оттуда они прошли через Робертбридж в Баттл – городишко, стоявший на месте знаменательной битвы при Хестингсе, где в 1066 году в бою с Гийомом Завоевателем погиб последний англосаксонский король Гарольд Годвинсон. Их марш на всем протяжении сопровождался грабежами, от которых сильно пострадали маноры Западного Кента и Восточного Сассекса.

Принудив 8 мая к капитуляции Уинчелси, Генри III и Эдуард оставались там три дня. Они разослали во все города Пяти Портов гонцов с требованием подчиниться королю и прислать в его распоряжение свои суда. Однако хранитель побережья сэр Ричард Грей Коднорский, занимавший одновременно должность констебля Дуврского замка, и городские власти остальных портов наотрез отказались передавать свои корабли королю. Тогда армия отошла в более безопасное место, каковым король и принц посчитали городок Луис (в русскоязычной литературе его чаще называют Льюисом), где стоял замок их верного вассала Джона де Уоррена графа Саррейского.

* * *

Тем временем Симон де Монфор пополнил лондонским ополчением ряды своего войска, поредевшего после неудачной осады и быстрого отступления. Он выступил из столицы на юг, намереваясь окончательно разрешить свой спор с королем на поле боя. 13 мая армия баронской оппозиции разбила лагерь в деревушке Флетчинг, скрытой среди густых дубовых лесов Уилда⁴⁶, в 17 километрах к северу от Луиса.

Граф Лестерский не считал сражение единственным выходом из создавшегося положения и сделал попытку вступить в переговоры. Он отправил в стан врага Уолтера де Кантилупа, епископа Вустерского, следовавшего с баронской армией вопреки распоряжению папы, который недвусмысленно запретил прелатам поддерживать мятежников. Лучшего посла выбрать было бы сложно, учитывая тот факт, что епископ дважды выручал Эдуарда из весьма опасных переделок. Однако прошлые заслуги и признательность принца не помогли заключить перемирие, поскольку предложения баронской оппозиции изначально были неприемлемы для Генри III. Они предусматривали финансовую компенсацию нанесенного королю ущерба, но только в обмен на признание им всех положений Оксфордских и Вестминстерских провизий.

Командиры роялистской армии не снизошли до переговоров с мятежниками. Они намеревались покарать сторонников Симона де Монфора и отомстить ему самому за те унижения, которые благодаря его действиям перенесла корона. Говорят, что Эдуард ответил на примирительную речь епископа Вустерского весьма резко:

 
Нет, не будет мира им, если с петлями на шеях
К нам не явятся принять приговор без возражений,
Уповая избежать виселиц и волочений³³.
 

В этот же день Эдуард и его дядя Ричард граф Корнуоллский передали через Уолтера де Кантилупа предводителям мятежных баронов дерзкое письмо:

«Ричард, Божьей милостью августейший король римлян⁴⁷, и Эдуард, старший сын славного короля Англии, а также все прочие бароны и рыцари, твердо хранящие верность вышеупомянутому королю Англии с искренней и доброй верой и всеми своими владениями – Симону де Монфору, Гилберту де Клэру, а также всем и каждому из прочих соучастников их измены. Из ваших писем, которые вы передали нашему лорду славному королю Англии, мы узнали, что вы бросаете нам вызов; впрочем, подобное велеречивое заявление о неповиновении было излишним, поскольку это давно продемонстрировано вашими враждебными действиями и подтверждено поджогами нашей собственности и опустошением наших земель. Поэтому мы даем вам знать, что бросаем вызов всем и каждому из вас, как опасным преступникам, и заявляем вам, что отныне мы приложим все усилия, дабы нанести ущерб как вам лично, так и вашим владениям, где только сможем. Что касается ваших лживых утверждений, что это мы не верны королю и не даем ему добрых советов, то все, что вы говорите, ни в коем случае не является правдой. И если вы, мой лорд⁴⁸ Симон де Монфор, или вы, Гилберт де Клэр, осмелитесь сделать это заявление в суде нашего господина короля, мы готовы обеспечить вас охранными грамотами, чтобы вы могли прийти в указанный суд, где мы также будем готовы доказать нашу невиновность и лживость вас обоих, коварных предателей, каковыми вы являетесь, для чего изберем кого-либо, кто будет равен вам по рождению и знатности»³⁴.

Ричард граф Корнуоллский, многие маноры которого были разграблены лондонцами или баронами – сторонниками оппозиции, оставил свои миротворческие позиции и был настроен не менее решительно, чем Эдуард, который уже давно не верил в возможность примирения. Симону де Монфору из их послания стало совершенно ясно, что роялисты полагаются теперь исключительно на силу оружия. Вызов на королевский суд, даже при наличии охранных грамот, не мог устроить графа Лестерского, так как означал для него неминуемое падение.

* * *

Луис лежал на правом берегу реки Уз, делавшей в этом месте большой изгиб и практически окружавшей город. К югу простиралась заболоченная низменность, через которую река продолжала свой бег к Ла-Маншу. С севера, востока и запада на город смотрели голые склоны Саут-Даунса. К северу от Луиса возвышался хорошо укрепленный замок графа Саррейского, в котором разместился Эдуард со своими отрядами. Король и его брат Ричард граф Корнуоллский остановились в клюнийском аббатстве Святого Панкратия.

С рассветом 14 мая 1264 года армия баронской оппозиции появилась на холмах Даунса с северо-запада от Луиса. Она была небольшой: в ее состав входило всего пять сотен кавалеристов; пехотинцев было в несколько раз больше за счет лондонского ополчения. Ее малочисленность с лихвой компенсировалась высоким боевым духом. Все воины нашили на одежду белые кресты спереди и сзади. Они называли себя Армией Господа в подражание тому войску, которое вел Роберт Фицуолтер против короля Джона Безземельного в защиту Великой хартии вольностей.

Когда армия Симона де Монфора достигла вершины холма, ее легко можно было заметить. Но роялисты крепко спали, а их дозорные несли свою службу весьма небрежно. Поэтому у графа Лестерского появилась возможность не торопясь выстроить своих солдат. Его план состоял в том, чтобы ударить основными силами по монастырю, а обманный удар нацелить на замок. Нога Симона де Монфора еще не срослась, поэтому на поле боя он прибыл в повозке. Граф водрузил на ней свой личный штандарт и поставил ее на самом видном месте на левом фланге посреди позиций лондонского ополчения. Сам же возглавил резервный отряд рыцарей и латников, поручив командование остальными войсками графу Глостерскому, которого торжественно посвятил в рыцари. Затем армия мятежников двинулась на Луис, надеясь застать своих врагов еще лежащими в постелях.

Хитрый план имел мало шансов на успех, и он ожидаемо не удался – в последний момент дозорные все-таки подняли тревогу. До подхода противника роялисты успели занять боевые позиции. Их было намного больше, чем приверженцев Симона де Монфора. Строй королевской армии растянулся на полмили, в ее рядах стояло более тысячи латников и несколько тысяч пехотинцев. Окруженный воинственными лордами Уэльской марки, Эдуард принял командование баталией на правом фланге у замка Луис, в котором он провел ночь. С ним также были Джон де Уоррен граф Саррейский и Гийом де Валанс. Король командовал левым флангом, расположенным у монастыря, а Ричард граф Корнуоллский с сыном Генри Алеманским возглавлял центральную баталию.

Напротив отрядов Эдуарда стояли часть баронской кавалерии и пешие лондонцы. Ополченцы в глазах принца выглядели взбунтовавшимся сбродом, отринувшим власть законной династии. Он не забыл серьезного оскорбления, нанесенного его матери королеве, когда в прошлом году лондонцы осмелились забросать ее камнями и грязью. В центре вражеских рядов он прекрасно видел повозку со штандартом Симона де Монфора.

Битву начала кавалерия Эдуарда, которая с торжествующими криками атаковала противника. Он сам командовал своей баталией, находясь в ее первых рядах – принц был опытным всадником, любившим ближний бой. Сила атаки была такова, что кавалерия противника моментально рассеялась и обратилась в бегство по долине, спускавшейся к берегам реки Уз. Многие латники утонули в реке и окрестных болотах. Солдаты принца захватили повозку Симона де Монфора, убив ее охранников, однако, к их великому разочарованию, самого графа Лестерского в ней не оказалось. Эдуард продолжил преследование ненавистных лондонцев на протяжении нескольких километров, убивая и калеча всех, кто попадался ему на пути.

Ближе к полудню люди Эдуарда перегруппировались и вернулись на поле битвы. Судивший о ходе сражения по собственному успеху, принц ожидал, что остальная армия баронской оппозиции уже разгромлена, а выжившие взяты в плен. Вместо этого он увидел сцену полного разгрома королевского войска, потерпевшего унизительное поражение от менее сильного противника. Баталия Генри III отступила под натиском мятежников, хотя и сопротивлялась отчаянно, храбро дрался и сам король – под ним было убито два коня. Но отвага его не спасла, и ему пришлось укрыться за стенами аббатства.

Ричард граф Корнуоллский удерживал свои позиции до тех пор, пока не оказался в окружении. Он спрятался от врагов на ветряной мельнице, но его убежище вскоре было раскрыто. Бароны обступили мельницу и начали издевательски кричать: «Спускайся, спускайся, негодный мельник! Выходи, выходи, неудачливый хозяин мельницы!»³⁵ Графу ничего не оставалось, как сдаться на милость победителей.

Вернувшийся на поле боя Эдуард подумал, что еще возможно переломить ход битвы, и с ходу вступил в сражение с баронским войском. Однако перевес теперь был не в его пользу, и роялисты потерпели окончательное поражение. Граф Саррейский, Гийом де Валанс, Ги де Валанс и Хью Бигод бежали в замок Певенси. Эдуарду ничего не оставалось делать, как присоединиться к отцу в священном убежище аббатства Святого Панкратия.

* * *

Сражение было безнадежно проиграно. Значительная часть вины за это лежала на Эдуарде, увлекшемся преследованием лондонцев и покинувшем поле боя. Однако и другие командиры не были безгрешными. В их распоряжении по-прежнему оставалось больше сил, чем у неприятеля, но они не смогли не то что разгромить мятежников, но хотя бы удержать свои позиции. Единственным приемлемым выходом для Генри III и его сторонников оставалась почетная капитуляция. В противном случае Симон де Монфор обещал обезглавить захваченных им пленников, включая королевского брата Ричарда графа Корнуоллского. Это было страшной угрозой, ибо последним аристократом, казненным в Англии, считался Вальтеоф граф Нортумбрии – последний из скандинавских эрлов, обезглавленный в XI веке за измену по приговору Уильяма I Завоевателя.

Условия капитуляции оказались для проигравшей стороны позорными и тяжелыми, но все-таки не людоедскими. Генри III формально сохранил личную свободу и остался королем, хоть и под жестким контролем сторонников Симона де Монфора. Лорды марки, попавшие в плен, среди которых оказались Роджер де Мортимер, Хеймо Лестрейндж, Роджер де Клиффорд и Роджер де Лейборн, смогли беспрепятственно вернуться в свои владения. Однако они дали обещание по первому вызову предстать перед судом парламента. В качестве гарантов их подчинения себя предложили принц Эдуард и его кузен Генри Алеманский, сын Ричарда Корнуоллского. Они казались не самыми удобными заложниками, с точки зрения Симона де Монфора, поскольку его методы воздействия на них были сильно ограничены, учитывая высокое происхождение пленников. В самом деле, не станешь же запугивать сына и племянника короля казнью, причем не в пылу сражения, а в совершенно обычное мирное время, да еще и в качестве наказания за прегрешения других!

На следующий день после битвы был составлен документ, получивший название Луисской мизы. В нем говорилось, что действие Оксфордских провизий в целом восстанавливается, однако оговариваются процедуры для их изменения по частностям. Решение сложных вопросов, вроде отношения к Амьенской мизе, переносилось на более позднее время. Король обязался изгнать всех дурных (по мнению победившей баронской оппозиции) советников, соблюдать Великую хартию вольностей и Лесную хартию, а также следовать при решении всех государственных вопросов рекомендациям вновь избранных советников. Графы Лестерский и Глостерский получали полную амнистию за выступление против короля, которое – как ни крути – являлось государственной изменой.

Генри Алеманского отвезли в замок Беркемстед, принадлежавший его отцу. Эдуарда сначала поселили в Дувре, затем перевели в Уолингфорд. Верные соратники принца Уоран де Бессингборн, Роберт Валеран и Роберт Тибтот, успешно удерживавшие Бристоль против баронской оппозиции, предприняли попытку освободить наследника трона. Бессингборн подошел к замку со своим отрядом и, используя преимущество внезапности, прорвался за первую линию стен во внешний двор. Однако на этом его успехи закончились.

 
Защитники, врагов увидев под стеною,
Осадные машины снарядили к бою.
Кричали вниз, чтоб убирались пока целы,
Не то швырнут в них сэра Эдуарда тело,
Которым зарядят один из мангонелей,
И принца вывели на стену цитадели.
Соратникам он приказал снимать осаду.
Боясь за жизнь его, они ушли в досаде³⁶.
 

После этого случая заложника перевели в хорошо укрепленный Кенилуорт. Бежать оттуда было невозможно, а на скорое освобождение никаких надежд Эдуард не питал: лорды марки сдаваться Симону де Монфору не собирались, а следовательно, продлевалось и заточение Эдуарда.

Но позиции Монфора, несмотря на убедительную военную победу, были весьма шаткими. Лорды марки оставались на свободе, каждый из них имел под своим началом сильный воинский отряд. Кроме того, в их замках томилось под стражей множество видных сторонников баронской оппозиции, захваченных после взятия Нортхемптона. За стенами Певенси скрывались беглецы, уцелевшие в битве при Луисе. Джон де Уоррен граф Саррейский сумел переправиться во Францию, где присоединился к армии королевы Элеоноры, выжидавшей удобного момента для высадки в Англии. В довершение всего папа Урбан IV откровенно демонстрировал свое неприятие той системы правления, которая установилась в Англии после победы баронской оппозиции.

* * *

К концу 1264 года стало казаться, что энергичный и властный Симон де Монфор все-таки сможет переломить ситуацию в свою пользу. Сильные штормы и неблагоприятные ветры так долго не давали флоту королевы Элеоноры отчалить, что наемники, уставшие от безделья и постоянных переносов срока отплытия, разбрелись кто куда.

Осенью граф Лестерский снарядил экспедицию в Уэльскую марку и к декабрю вроде бы сумел добиться подчинения местных лордов. Они составили и подписали 15 декабря Вустерские провизии, согласно условиям которых те, кто участвовал в битве при Луисе на стороне роялистов, соглашались отправиться в добровольное изгнание в Ирландию сроком на один год, оставив членов своих семей в Англии заложниками.

В январе 1265 года королем по требованию графа Лестерского был созван парламент, вошедший в историю под именем «парламента Симона де Монфора». Адепты «английской революции XIII века» заявляют, что именно он стал прообразом нынешнего законодательного органа Соединенного королевства. Действительно, впервые на сессию были приглашены рыцари и горожане, заседавшие вместе с представителями знати. Однако считать парламент Симона де Монфора первым ростком демократии вряд ли правильно. Граф Лестерский призвал в Вестминстер 120 епископов и аббатов, по два рыцаря от каждого графства, по два бюргера от каждого крупного города и по четыре – от каждого из Пяти Портов. Нетрудно заметить, что предпочтение отдавалось тем, кто активно поддерживал дело баронской оппозиции. При этом светская знать была представлена там весьма скромно – приглашений удостоились лишь 5 графов и 18 лордов. Это был не более чем съезд победившей партии, куда постарались не допустить представителей противной стороны. Монфор чувствовал, что его поддержка в стране не настолько сильна, как того хотелось бы баронской оппозиции, и с помощью «ручного» парламента постарался кардинально укрепить свое положение.

Парламент Симона де Монфора издал постановление об ограничении королевской власти. Генри III должен был оставаться под строгим надзором парламентских представителей до конца своей жизни, а Эдуард после вступления на престол – на срок, который предполагалось определить позднее. Парламент утвердил трех выборщиков – Симона де Монфора графа Лестерского, Гилберта де Клэра графа Глостерского и Стивена Берстеда епископа Чичестерского. Им предстояло назначить членов вновь учреждаемого Совета Девяти. Трое из этой девятки должны были неотлучно находиться при короле, и без их согласия Генри не мог сделать ни одного мало-мальски серьезного шага как в управлении страной, так и во внешней политике.

Должность юстициария Англии возвращалась Хью Ле Деспенсеру, а лорд-канцлером становился Томас де Кантилуп, архидиакон Ковентрийский и Личфилдский, племянник известного сторонника реформ епископа Вустерского.

Под сильнейшим давлением победителей Эдуард обязался отдать графу Лестерскому во владение графство Честер, все свои земли в Уэльсе, а также город Ньюкасл-андер-Лайм в Стаффордшире. Пять главных королевских замков, пожалованных королем принцу, на следующие пять лет также переходили к Симону де Монфору. В свою очередь граф Лестерский обещал Эдуарду компенсировать потери равноценными владениями, разбросанными по разным графствам Англии. Принц соглашался признать новую систему управления королевством. До полной реализации условий договора под контролем Симона де Монфора оставался в качестве залога богатейший город Бристоль.

Эдуард понимал, что противопоставить графу Лестерскому прямо сейчас ему нечего, и был вынужден, пусть и неохотно, выполнить свою часть сделки, которая значительно усилила власть Симона де Монфора над Уэльсом и маркой. Это, собственно, и было главной целью лидера оппозиции. Достигнув ее, он с легкостью забыл о взятых на себя обязательствах – переданная Эдуарду собственность оказалась далеко не равной по ценности утерянным им владениям. И даже после того, как обе стороны выполнили с той или иной степенью честности свою часть договоренностей, от надзора Эдуард не освободился. Он оставался под пристальным наблюдением приставленного к нему Анри де Монфора.

* * *

Умиротворение королевства, которого вроде бы добился после битвы при Луисе граф Лестерский, было скорее видимостью, чем реальностью. Лорды марки с очевидным пренебрежением отнеслись к заключенной с ним сделке, ни в какую Ирландию отбывать не собирались и складывать оружие не намеревались. Своим авторитарным поведением Симон де Монфор оттолкнул от себя и многих преданных последователей. Он управлял Англией жестоко и самовластно: гражданская война вовсе не утихла после Луиса, деревни и городки пылали, замки подвергались осаде, побережья страдали от грабительских рейдов пришельцев из-за Ла-Манша.

Молодые рыцари, сражавшиеся в рядах баронской оппозиции, все больше разочаровывались в своем вожде, который несправедливо разделил добычу, наградив в основном себя и своих сыновей – Симона-младшего и Анри. Именно они получили львиную долю земель, владений и замков, отнятых у сторонников королевской партии.

Не смог сохранить граф Лестерский и лояльности крупных магнатов, самым важным и влиятельным среди которых был Гилберт де Клэр граф Глостерский. Ему шел уже 22-й год, из горячего юнца он превратился в галантного, энергичного и рассудительного мужчину, хотя и отличался непомерной гордыней. К счастью, его несгибаемый характер уравновешивался весьма средними способностями. Тем не менее граф Глостерский достаточно возмужал, чтобы мыслить самостоятельно и не идти слепо за авторитетом Симона де Монфора. Он не одобрял привлечения к управлению Англией иностранных рыцарей, категорически не поддерживал заключение под стражу принца Эдуарда. Гилберт де Клэр, как и многие другие, прекрасно видел, что граф Лестерский со своими сыновьями стремился превратить власть лидера оппозиции в наследственное господство над Англией, а возможно, даже планировал в будущем претендовать на корону.

Кстати сказать, если к Симону де Монфору-старшему Гилберт де Клэр только начинал относиться с недоверием, то Анри и Симона-младшего он откровенно ненавидел. В феврале 1265 года пришлось даже отменить объявленный рыцарский турнир из-за опасений, что он кончится кровавой стычкой между графом Глостерским и сыновьями графа Лестерского.

Очередным свидетельством ненадежности Симона де Монфора как союзника стала жестокая ссора, вспыхнувшая между лидером оппозиции и его преданным последователем Робертом де Феррерсом графом Дербийским. В результате граф Дербийский без весомых доказательств вины был лишен земель и брошен в тюрьму. Его судьба стала предупреждением для других, и граф Глостерский урок усвоил.

Прошло совсем немного времени, и ближайший соратник Симона де Монфора превратился в злейшего врага. После того как принца Эдуарда лишили его владений, Гилберт де Клэр считался естественным лидером Уэльской марки, поскольку был не только феодальным лордом Гламоргана, но и опекуном Пемброкшира, который принадлежал беглому Гийому де Валансу. Граф Глостерский тайно поддерживал мятежных лордов и даже давал им порой приют в своих валлийских манорах. А затем сам сбежал в марку в компании Джона Гиффарда – второго видного сторонника баронской оппозиции.

В оправдание своего отъезда они заявили, что их приграничные владения нуждаются в защите, ибо терпят большой ущерб от рейдов Ливелина ап Грифита, который – не будем забывать – официально являлся союзником Симона де Монфора. Поскольку ни Гилберт де Клэр, ни Джон Гиффард не торопились возвращаться в Лондон, становилось ясно, что они отвернулись от Монфора и вступили в контакт с лордами марки, к тому времени в большинстве своем симпатизировавшими принцу Эдуарду.

* * *

В мае 1265 года Джон де Уоррен граф Саррейский и Гийом де Валанс с небольшим отрядом пехотинцев и арбалетчиков, набранных на континенте, высадились в Пемброкшире. Вустерские провизии были аннулированы. Симону де Монфору пришлось собирать войско и еще раз идти на запад, чтобы подавить мятеж. Он не желал терять из вида своих главных противников, поэтому с ним в поход отправились Генри III и Эдуард. В конце апреля они находились в Глостере, а оттуда переместились в Херефорд.

Гилберт де Клэр не спешил ввязываться в открытое противостояние со всесильным графом Лестерским, поэтому 12 мая лично отправился на встречу с ним. Он предложил уладить все разногласия миром, и Симон де Монфор согласился. Для достижения компромисса со столь могущественным магнатом граф Лестерский пошел на значительные уступки. В частности, по просьбе Гилберта де Клэра он смягчил режим заключения Эдуарда. Помимо этого, принцу были возвращены Стамфорд и некоторые другие владения.

Казалось, эта встреча восстановила былую гармонию в отношениях между графами Лестерским и Глостерским, но, как вскоре выяснилось, дружба была недолгой и продлилась всего пару недель. Напротив, примирение с Гилбертом де Клэром сыграло с Симоном де Монфором злую шутку, ослабив его бдительность. А друзья Эдуарда, среди которых были сэр Роджер де Мортимер Уигморский, Роджер де Клиффорд и Роджер де Лейборн, не дремали.

После херефордской встречи принцу было позволено выезжать верхом и охотиться, и 28 мая он отправился на очередную прогулку. Как обычно, за ним присматривал Анри де Монфор, но в составе отряда сопровождения ехал и Томас де Клэр, младший брат графа Глостерского, который должен был помочь пленнику бежать. Предчувствуя скорое освобождение, Эдуард находился в приподнятом настроении. Согласно наиболее распространенной версии бегства принца, молодые люди затеяли игру: каждый должен был опробовать всех лошадей в отряде, чтобы затем совместно определить, какая из них резвее. Это забавное развлечение имело вполне практическую цель – оно позволило Эдуарду найти лучшего коня для побега. Когда такой конь нашелся, принц не терял времени даром:

 
Вскричал он: «Лорды, вам желаю добрых дней я!
Скачите с вестью к моему отцу скорее —
Простится скоро он с тюремными стенами!»
И от врагов умчался с этими словами³⁷.
 

Красивые легенды редко бывают достоверными. Вот и этот полюбившийся хронисту эпизод вызывает большие сомнения хотя бы потому, что Эдуард бежал не один – с ним были два рыцаря и четверо оруженосцев, затесавшихся в состав конвоя, причем все ехали на собственных конях.

Вероятнее всего, побег организовали Гилберт де Клэр и Роджер де Мортимер, причем именно последний прислал принцу коня, на котором тот ехал. Сам Мортимер поджидал беглеца в соседнем лесу неподалеку от места, где разыгралось действие. Он проводил Эдуарда в свой замок Уигмор. На следующий день принц перебрался оттуда в Ладлоу, где встретился с графом Глостерским. Туда же прибыли из Пемброкшира Гийом де Валанс и граф Саррейский. Между ними был заключен договор, который практически по пунктам повторял список требований баронов, ворвавшихся к королю Генри III в Вестминстер в 1258 году.

Эдуард также сумел заручиться поддержкой нескольких иберно-нормандских магнатов, во главе которых встал Джеффри де Дженвилл – под таким именем натурализовался в Ирландии выходец из Шампани Жоффруа де Жуанвиль сеньор де Вокулер. Собрав сильное войско, он принудил к миру феодальных лордов Оффали и добился освобождения захваченного ими Ричарда де Ла Рошела, юстициария Ирландии. Дженвилл примирил все соперничавшие баронские фракции, пообещав им, что они будут держать свои земли на тех же условиях, что и до начала Второй баронской войны.

* * *

Эдуард набрал большую армию в приграничных с Уэльсом графствах Херефордшир, Вустершир, Шропшир и Чешир. Воспрявшие духом роялисты, возглавляемые воинственным и деятельным принцем, не теряли времени даром. Для начала Эдуард, не встретив никакого сопротивления, отобрал у баронской оппозиции Вустер. Затем он постепенно начал устанавливать контроль над долиной реки Северн, уничтожая все переправы через нее и методично отрезая от Англии небольшое войско Симона де Монфора, застрявшее в Уэльской марке.

В конце июня Эдуард двинулся по левому берегу Северна к многострадальному Глостеру, где опять базировался гарнизон сторонников Симона де Монфора. Защитники оставили без присмотра всего лишь одну куртину⁴⁹, но именно там 29 июня 1265 года в город удалось прорваться отряду под командованием Джона Гиффарда – человека выдающейся храбрости, но крайне непостоянного в своих политических предпочтениях. Командир гарнизона Гримболд Понсфут, увидев на улицах Глостера неприятельских солдат, не стал сопротивляться и тут же сдался вместе со своими людьми. Более того, он с энтузиазмом перешел на сторону Эдуарда, принес ему клятву верности и был тут же на месте посвящен принцем в рыцари. Взяв этот стратегически важный город, роялисты вернулись в Вустер.

Симон де Монфор понимал, что оказался в западне и что вырваться из нее у него не хватает сил. Поэтому он обратился за помощью к своему союзнику Ливелину ап Грифиту, с которым подписал 22 июня 1265 года в Пиптоне очередной невыгодный для Англии договор от имени короля. Валлиец согласился помочь графу Лестерскому военной силой и деньгами – он пообещал выплатить 20 тысяч фунтов в течение 10 лет. Взамен этого Ливелин был признан князем Уэльса и сюзереном всех прочих валлийских князей, за ним оставались все завоеванные земли. Договор скреплялся помолвкой валлийского вождя и Элеоноры, дочери Симона де Монфора.

Ливелин ап Грифит, как и его дед Ливелин ап Иорверт Великий, стремился лишь к одному – извлечь пользу из гражданской смуты в Англии и получить реальную власть над всем Уэльсом. Что касается заключенного договора, то он понимал всю его несостоятельность, поэтому вопрос реальной помощи союзнику волновал его меньше всего на свете. Впрочем, он все-таки передал в распоряжение графа Лестерского некоторое количество валлийской пехоты.

Симон де Монфор привел 4 июля свою армию в Ньюпорт, намереваясь переправиться вместе с пленным королем Генри III через устье Северна с правого, валлийского берега в Бристоль, занятый его приверженцами. Однако три галеры Гилберта де Клэра перехватили одиннадцать судов, на которые граф Лестерский возлагал свои надежды. Они были частично потоплены, частично захвачены.

Пока Симон де Монфор пытался мобилизовать в Уэльсе все возможные военные ресурсы, Эдуард находился в Вустере. Принц покинул свою базу лишь тогда, когда узнал, что на помощь отцу движется Симон-младший. А тот, по-видимому, совершенно не осознавал всей тяжести положения графа Лестерского, который рассорился с Гилбертом де Клэром и Джоном Гиффардом, а также основательно подорвал свою популярность насилием над королем и союзом с Ливелином ап Грифитом. Нехотя оторвавшись от осады замка Певенси, Симон-младший потратил немало времени на разграбление окрестных земель, принадлежавших роялистам, затем неторопливо двинулся к Лондону, до которого добрался только 8 июля. Там он провел без малого месяц, собирая войска.