Читать книгу: «Из пережитого»

© Ю. К. Толстой, 2011

© Ю. К. Толстой, 2018, с изменениями

© ООО «Проспект», 2018

Вместо предисловия

Когда я читал эти заметки близкому мне человеку, умному и проницательному, мой слушатель сказал:

– Обязательно нужно довести до сведения читателей, кто ты такой. Ведь далеко не все тебя знают.

С этой рекомендацией пришлось согласиться. Поэтому страницам воспоминаний предваряю краткую «субъективку», из которой будет ясно, кто есть кто.

Автор этих «ума холодных наблюдений и сердца горестных замет» – Толстой Георгий (Юрий) Кириллович, 1927 года рождения, уроженец Ленинграда, доктор юридических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета. Русский, беспартийный, женат, имею сына Святослава, который родился в 1976 году, и трех внучек – Анастасию, Александру и Елизавету. Считаюсь специалистом в области гражданского и предпринимательского (хозяйственного) права, а также теории права. Кроме работы на кафедре гражданского права, более 20 лет являлся заместителем главного редактора журнала «Правоведение». Имею свыше 200 научных работ (монографий, учебников, учебных пособий, статей, брошюр и т. д.). Основные научные интересы сосредоточены в области совершенствования гражданского законодательства, права собственности, жилищного законодательства, теории права. Более 10 лет был членом экспертного совета ВАК по философским и правовым наукам, членом Комитета конституционного надзора СССР (со дня его основания до самороспуска).

Вхожу в состав Совета по кодификации и совершенствованию гражданского законодательства при Президенте Российской Федерации.

Потомок династии Толстых. Считается, что наша ветвь идет от Алексея Константиновича Толстого, хотя сам он был бездетным. В нашем роду были екатерининский флотоводец, победитель Чесменского боя адмирал Спиридов и актер Александринского театра Юрьев. Помимо русской, в моих жилах течет украинская кровь (дед по линии матери Глушков – украинец), немецкая (прабабка по линии отца – немка), французская (прабабка по линии матери – обрусевшая француженка из рода Бенуа – Елизавета Александровна Баранова) и армянская (прадед по линии матери – армянин Санджанов, генерал-артиллерист русской армии, один из участников русско-турецкой войны). Как и почти во всех дворянских семьях, есть у меня и татарская кровь, о чем свидетельствуют фотографии моего отца и его сестер (моих теток). Своим интернациональным происхождением горжусь. Именно поэтому особенно дикими считаю распри на межнациональной почве, возникшие после распада Советского Союза, которые нередко сопровождаются кровопролитием. Воспринимаю их как трагедию.

Родился в семье инженера, мать преподавала иностранные языки. Вообще в моем роду, помимо государственных мужей и военных, были инженеры (прадед со стороны отца, дед со стороны матери), юрист (дед со стороны отца).

Бабушка со стороны отца окончила Университет в Лозанне (Швейцария), знала пять иностранных языков, преподавала их и была переводчицей.

Крещен Георгием, но печатаюсь как Юрий, поэтому коллеги больше знают меня как Юрия.

Родителей лишился в раннем возрасте. Мать умерла от туберкулеза в возрасте 26 лет, когда мне было полтора года, а отец ушел из жизни в 1933 году в возрасте 30 лет, когда мне не было еще и шести лет. Воспитывался у родственников, поначалу со стороны отца, а потом со стороны матери. Среднюю школу закончил с золотой медалью в 1945 году. В том же году поступил на юридический факультет Университета, окончил с отличием в 1950 году, поступил в аспирантуру. В 1953 году защитил кандидатскую диссертацию, а в 1970 году – докторскую. С 1956 года – доцент, с 1972 года – профессор. Моим учителем был крупнейший наш юрист – академик А. В. Венедиктов.

В 2000 году избран членом-корреспондентом, а в 2003 году – академиком Российской академии наук.

Женился поздно, в 1975 году. Жена – Толстая Виктория Петровна, 1939 года рождения, блокадница, преподаватель музыки в педучилище, впоследствии – истории Санкт-Петербурга в средней школе. Ныне на пенсии.

В партии (КПСС или какой-либо другой) никогда не состоял. Отказывался от вступления в партию, так как каждое такое предложение сопровождалось посулами продвижения по служебной лестнице. А это было противно. Вообще испытывал и испытываю недоверие к тем, кто вступал и вступает в ту или иную партию, не рассчитывая на скудные ресурсы своего интеллекта. Многие из них даже похваляются тем, что за годы перестройки успели побывать чуть ли не во всех политических партиях и движениях. Им невдомек, что они уподобляются собачкам, которые, когда хозяева их выгуливают, считают своим долгом отметиться под каждым кустиком. При этом не замечают или делают вид, что не замечают, что это либо партии-однодневки, либо партии, которые, используя административный ресурс, стремятся монополизировать власть, не признавая инакомыслия и шпыняя своих оппонентов. Но ведь это тот путь, которым шла РСДРП, ВКП(б), КПСС и который в конечном счете привел ее к гибели. Искусственным выглядит и противостояние «Единой России» и «Справедливой России». Корни этого противостояния не столько в принципиально разных подходах к решению наболевших проблем (обе партии – это по существу партии власти), сколько в непомерных амбициях их лидеров и в том, что ни одна из них не хочет оставаться на положении младшей сестры. Замечу, что и Президент, и Премьер-министр, будучи юристами, не раз тактично призывали лидеров «Единой России» и «Справедливой России» к политической корректности, когда в критике друг друга их явно заносило. К тому же само название этих партий преграждает путь к вступлению в одну из них тех, кто желает, чтобы Россия была и единой, и справедливой. Но это уже вина не столько тогдашних лидеров обеих партий – Б. В. Грызлова и С. М. Миронова, сколько горе-политтехнологов, которые подкинули им такие названия.

К сожалению, и в «Единую Россию», и в «Справедливую Россию», не говоря уже о других политических партиях и движениях, успело хлынуть немало случайных людей, а то и проходимцев, избавиться от которых далеко не просто.

Что же касается ЛДПР, то это партия одного актера. Как только он сойдет со сцены (дай Бог ему здоровья!), партия развалится. К тому же она зачастую выполняет роль подсадной утки. Для меня Жириновский кончился как политический деятель, когда на вопрос (по Маяковскому): а ваши кто родители? – он ответил: мать – русская, а отец – юрист. Человек, который стыдится своей национальности, не заслуживает уважения не только лиц той же национальности, что и он, но и лиц, принадлежащих ко всем другим национальным и этническим группам.

Пожалуй, лишь КПРФ имеет программу, принципиально отличную от программ других партий. Однако, во-первых, от нее отдает популизмом, и, во-вторых, нет никаких гарантий того, что КПРФ, если придет к власти, не пойдет по пути КПСС, который обернулся для нашей страны страшными трагедиями и неисчислимыми жертвами – достаточно вспомнить коллективизацию и ежовщину. А ведь акта покаяния со стороны КПРФ так и не последовало.

Более того, лидер КПРФ Геннадий Зюганов не раз напоминал призыв Сталина на XIX съезде партии к тогдашним руководителям Итальянской и Французской компартий Пальмиро Тольятти и Морису Торезу. Он призывал их поднять знамя буржуазно-демократических свобод, поскольку, кроме них, это знамя в Европе поднять некому. Вроде бы ничего зазорного в этом призыве нет. Прозвучал он, однако, в октябре 1952 года, когда не успела еще остыть кровь расстрелянных по ленинградскому делу и на полном ходу шла подготовка нового гнусного дела – дела врачей… Если бы не наступившая 5 марта 1953 года смерть Сталина, то это блюдо было бы изготовлено и число безвинных жертв умножилось.

К этому можно добавить убийство всемирно известного артиста Михоэлса и разгром Еврейского антифашистского комитета, также сопровождавшийся кровавыми жертвами.

Под жернова репрессий попала и жена Молотова (он же Скрябин) – Жемчужина. Ей инкриминировали контакты с первым послом Израиля в СССР, легендарной Голдой Меир, а также, вроде бы, сочувственное отношение к предложению заселить Крым, взамен выселенных из него татар, евреями. Это предложение Сталин с гневом отверг, сказав: «Это превратило бы Крым в непотопляемый американский авианосец»¹. По-видимому, эта оценка не лишена актуальности и в наши дни. Справедливости ради отмечу, что Жемчужина, несмотря на выпавшие на ее долю испытания, сохранила преклонение перед Сталиным и после того, как была вызволена мужем из ссылки через несколько дней после кончины Сталина, в марте 1953 года. Эммануэль д’Астье де ла Вижери, автор изданной в 1967 году книги «О Сталине» писал, что Молотов в день смерти Сталина, стоя у его гроба, рыдал, хотя и понимал, что эта смерть спасла ему жизнь. Возможно, однако, что это были слезы избавления от мук, которые Молотов испытывал. Любопытная деталь: похороны Сталина происходили 9 марта 1953 года, в день рождения Молотова – 9 марта 1890 года. Как не верить после этого в магию чисел!

Коммунисты, которые остались верны своей партии (это делает им честь), нередко называют ее партией расстрелянных, имея в виду, сколько членов партии погибло в Отечественную войну. Забывают при этом, что наравне с ними гибли и беспартийные, причем в пехоте, которая служила пушечным мясом, их было неизмеримо больше, чем членов партии. Забывают и о том, что немало членов партии перестреляли друг друга в борьбе за власть, особенно в годы большого террора (1935–1938 годы) да и в другие годы. Вспомним хотя бы Ленинградское дело, начавшееся в 1949 году и длившееся до смерти Сталина, в ходе которого была уничтожена вся верхушка Ленинградской партийной организации, которая, хотя и не без серьезных ошибок, руководила городом в период блокады и которую Молотов, соратник Сталина, называл душой героической обороны Ленинграда. Если продолжить мысль Молотова, то можно сказать, что из обороны города вынули ее душу. Уцелел только Жданов, который вовремя (31 августа 1948 года) успел умереть, причем не исключено, что в этом ему «помогли» товарищи по партии.

Не затихают и споры о том, какую роль сыграл Сталин в истории России: положительную или отрицательную, а если и ту и другую, то какая из них превалирует. Эти споры становятся особенно острыми, когда речь заходит о роли Сталина в Великой Отечественной войне 1941–1945 годов. Вокруг этих споров кормятся целые полчища историков, многие из которых пороха никогда не нюхали.

Оценивая роль Сталина, нужно помнить, что на его совести – тягчайшие преступления, начиная от экспроприаций на заре революционной деятельности, в которых он активно участвовал, и кончая преступлениями в последние годы жизни. В то же время, в отличие от Ленина, Сталин был державник. Он не раздавал русские земли, а собирал их. На словах признав правоту Ленина в споре о том, какая модель государственного устройства является для России оптимальной, он, придя к власти, реализовал идею национально-культурной автономии, которой поначалу придерживался в споре с Лениным.

Неоднозначно нужно оценивать роль Сталина как в предвоенный период, так и в периоды войны и послевоенный. Сталин заставил считаться с нами весь мир, чего о нынешнем времени, к сожалению, не скажешь. Разве возможны были бы в годы правления Сталина позорные Беловежские соглашения?! Не исключено, что если бы не Сталин, а у руля страны находились такие мятущиеся личности, как Троцкий, Зиновьев, Каменев, Бухарин и иже с ними, то распад страны мог произойти значительно раньше – в двадцатые или тридцатые годы.

Рассмотрение этой проблемы во всем ее объеме в мою задачу не входит. Если ограничиться периодом Отечественной войны, то можно сказать, что мы одержали победу как благодаря Сталину, так и вопреки ему. Пожалуй, наиболее афористично роль Сталина охарактеризовал А. Твардовский в поэме «За далью – даль», хотя и его взгляды на сей счет претерпевали изменения. В первой публикации поэмы можно прочесть:

 
И пусть тех дней минувших память
Запечатлела нам черты
Его нелегкой временами,
Крутой и властной правоты.
Всего иного, может, боле
Была нам в жизни дорога
Та правота его и воля,
Когда под танками врага
Земля родимая гудела,
Неся огня ревущий вал,
Когда всей жизни нашей дело
Он правым коротко назвал².
 

В последующих публикациях поэмы в характеристику Сталина внесены существенные изменения. Процитированные выше строки не воспроизводятся. Вместо них появились новые.

 
Не зря, должно быть, сын востока,
Он до конца являл черты
Своей крутой, своей жестокой
Неправоты.
И правоты³.
Тем не менее в последних известных мне изданиях поэмы есть такие строки:
Ему, кто все, казалось, ведал,
Наметив курс грядущим дням,
Мы все обязаны победой,
Как ею он обязан нам⁴…
 

Правда, они не столь категоричны, как в изданиях 1954 года (с. 589) и 1960 года (с. 197). Не скрою, приведенные последние характеристики мне наиболее близки.

Трагедия Зюганова состоит в том, что он никак не может отрешиться от догм, внушенных ему в годы отрочества и юности. В памяти всплывают некрасовские строки: мужик что бык – втемяшится в башку какая блажь, колом ее оттудова не выбьешь. В карете прошлого далеко не уедешь.

Обновление нужно было бы начать с переименования КПРФ в Социалистическую партию Российской Федерации. Это соответствовало бы и канонам марксизма, основатели которого предостерегали своих последователей от перепрыгивания через необходимые, по их мнению, этапы исторического развития. Если учесть, что ни в одной из стран, которые объявляли себя социалистическими, подлинный социализм так и не был построен, то никаких оснований называть правящие партии этих стран коммунистическими тем более не было и нет. переименование КПРФ в СПРФ расчистило бы путь для ее объединения с другими партиями социалистического толка, например со «Справедливой Россией», лидер которой многократно заявлял о своей приверженности социалистическим идеалам, а возможно, и с «Яблоком». Впрочем, яблочники так и не определились, «в каком идти, в каком сражаться стане». Да и сердцевина у этого «Яблока», если вспомнить его причастность к событиям девяностых годов, с гнильцой.

По-видимому, Зюганов не идет на изменение названия возглавляемой им партии с коммунистической на социалистическую или социал-демократическую, поскольку это может повлечь потерю электората, на который партия в первую очередь опирается, – людей пожилого возраста. Привлечет ли это изменение к партии людей молодых или средних лет, это еще бабушка надвое сказала. Этим во многом объясняется, почему партия сохраняет прежнее название, хотя оно и не отвечает вызовам времени.

Примечательно, что один из лидеров раннего «Яблока» Юрий Болдырев, который дал названию партии (Явлинский, Болдырев, Лукин) одну из букв своей фамилии (Б), перекочевал в команду Зюганова. Видимо, теперь первоначальному названию придется обходиться без «Б».

Размежевание произошло и в объединении «Родина». Один из ее лидеров – Рогозин – стал представителем Российской Федерации в НАТО, а затем – вице-премьером в команде Путина – Медведева, курирующим оборонку, другой – Бабурин – пополнил ряды советников Зюганова. По-видимому, он будет главным лицом в партии по юридическим вопросам (взамен А. И. Лукьянова, который предпочел профессорскую мантию в Московском университете и поэтическую стезю).

Григорий Явлинский в девяностые годы ничего созидательного с собою не принес. В том же качестве он выступил и на выборах 2011–2012 годов. Словом, явление Явлинского народу пока не состоялось.

О таких же, с позволения сказать, партиях, как «Союз правых сил» или «За правое дело», говорить вообще не приходится. У представителей всех поколений крепко засело в памяти, что они натворили в период лихого правления Ельцина в девяностые годы. Достаточно напомнить ваучерную приватизацию, шоковую терапию, Беловежские соглашения, расстрел из танков законно избранного парламента и другие деяния, которые по всем законам, и Божеским, и человеческим, иначе как преступления квалифицировать нельзя. Расхлебывать это придется представителям многих поколений, которые придут нам на смену. Вызывают глубокое сожаление попытки власть предержащих реанимировать или эксгумировать политические отходы в лице Анатолия Чубайса, Никиты Белых и других персонажей. Демократии это не прибавляет, а в народе вызывает горькое разочарование. Никак не могу понять, зачем держать их при власти.

Никита Белых известен двумя своими высказываниями. В одном он поведал о том, что сколотил стартовый капитал, выгодно скупая ваучеры. В другом – отнес к гениям застрельщиков гайдаровских реформ: самого Егора Гайдара и то ли Чубайса, то ли Немцова. Поначалу меня эта оценка удивила. Однако, поразмыслив, пришел к выводу, что она имеет право на существование, если за точку отсчета взять самого Никиту Белых⁵.

Что же касается Егора Гайдара, то он, как и его дед Аркадий Гайдар, выступил в роли чоновца, но только в области экономики. В отличие от внука, дед до конца своих дней мучился, вспоминая, как в годы гражданской войны расстреливал безвинных людей. По-видимому, только гибель в Великую Отечественную войну, а он принял свой смертный час, судя по всему, достойно, принесла ему избавление.

Общеизвестно, что многие новоиспеченные «истовые» демократы вышли из кланов, тяготевших к Коминтерну, ВЧК, ОГПУ, НКВД (что в общем одно и то же), а то и прямо на них работавших, причем отнюдь не бескорыстно. После революции некоторые из них неплохо устроились, став преподавателями истории партии, научного атеизма, научного коммунизма, политэкономии социализма и прочих измов. На этом, однако, многие и погорели, поскольку никак не могли отрешиться от догм теории перманентной революции, вбитых в их дурные головы незабвенным Львом Давыдовичем Троцким. Как пелось в одной из хлестких песен: «Есть у революции начало – нет у революции конца». Или еще: «Наш паровоз, вперед лети, в коммуне остановка, другого нет у нас пути, в руках у нас винтовка». Не задумывались, однако, над тем, кто будет выращивать хлеб, варить сталь, мостить дороги, строить дома, если руки заняты винтовкой. Ведь кушать всем хочется.

В первые годы революции эти «товарищи» призывали к поголовному истреблению казачества как оплота самодержавия. На завершающем этапе Отечественной войны и в послевоенные годы они же вслед за Леонидом Утесовым запели: «Казаки́-казаки́, едут-едут по Берлину наши казаки́», видимо, поняв, что без казаков, к поголовному истреблению которых они в свое время призывали, многие независимо от конфессиональной принадлежности погибли бы в газовых печах.

Один из романтиков мировой социалистической революции, трагически погибший в Отечественную войну, поэт Михаил Кульчицкий писал:

 
Уже опять к границам сизым
Составы тайные идут.
И коммунизм опять так близок,
Как в девятнадцатом году.
 

А вот другое откровение: «Наша Отчизна – как зерно, в котором прячется поросль, как зерно, из которого начался колос высокого коммунизма». Когда читаешь эти строки, щемит сердце, поскольку неотступно думаешь о трагической гибели поэта. Это надо же написать, что в нашей Отчизне «прячется» колос высокого коммунизма и что коммунизм был так близок в девятнадцатом году, который запятнал себя массовыми репрессиями, сыпняком, братоубийственной гражданской войной.

Пишу эти строки не ради убиенных юношей, зараженных несбыточными идеями (их уже не вернешь!), а ради наших детей и внуков, взращенных отнюдь не на Болотной площади, которые, сами того не сознавая, играют с огнем и могут вызвать новый тридцать седьмой год, еще более страшный. Указанные обстоятельства сами по себе не должны перекрывать отпрыскам из «элитных» семей кислород, в том числе доступ к карьере, не исключая и политической, если они того заслуживают. Нельзя становиться на путь «товарищей», которые сразу же после революции хлынули из всякого рода местечек во власть, закрыв двери в высшие учебные заведения детям из дворян, семей священнослужителей и прочих «нетрудовых» элементов. В политике нельзя руководствоваться чувством мести. Простим тех, кто проводил столь недальновидную политику, в результате чего мы лишились многих светлых умов. Ведь те, кто ее проводил, вскоре и сами пали жертвами репрессий. Разумеется, нельзя мстить ни их детям, ни внукам. За своих отцов и де́дов они ответственности не несут. Но если они сами совершили или совершают правонарушение, то за него в полном соответствии с законом должны отвечать.

Михаил Прохоров производит впечатление человека, который в детстве вдосталь не наигрался в солдатики. Метаморфозы с партией, которую он пытается создать, показали, что в политической борьбе он неопытен, а подчас и наивен.

Среди представителей так называемой несистемной оппозиции (теперь ее можно называть болотной оппозицией, поскольку она инициировала митинг на Болотной площади) известное недоумение вызывает Борис Немцов, который в годы правления Ельцина намечался чуть ли не в его преемники. К счастью, этого не произошло. Видимо, Немцову не дает покоя, что он упустил свой шанс. Но вот какое красноречивое признание прозвучало из его уст в августе 1997 года: «Нужно, чтобы в России возник класс собственников, поэтому скорость приватизации была поставлена во главу угла, а качество поставлено на третье – четвертое место. Нельзя за бесценок отдавать собственность. А то, что было раньше, нужно забыть как страшный сон». Едва ли, однако, этот «сон» забыли десятки миллионов людей, которые не во сне, а наяву оказались ограбленными. К тому же Немцов не упомянул, что он был одним из проводников той политики, которую предлагает забыть как страшный сон. Сам же он в результате проведения этой политики отнюдь не оказался внакладе, как и другие, далеко не лучшие сочлены нашего общества. Впрочем, капитализм нигде не поднимался на праведных дрожжах.

В сущности национализация и приватизация по тем методам, какими они проводились у нас, и по тем результатам, к которым привели, принципиально не отличаются друг от друга. Как в том, так и в другом случае собственность в конечном счете оказалась в руках правящей бюрократии, которая вкупе с преступными и мафиозными кланами бесконтрольно и беспардонно этой собственностью распоряжается, используя ее главным образом для обогащения и наживы. Что же касается подавляющей части граждан, то они в результате проведения этих псевдодемократических мероприятий оказались (в который раз!) ограбленными и отброшенными за черту бедности. Создать же так называемый средний класс, который в цивилизованном обществе обеспечивает относительно устойчивое равновесие и гарантирует его от потрясений, пока не удалось. А это крайне опасно, ибо пропасть между бедностью и богатством служит питательной средой для непредсказуемых по своим последствиям социальных конфликтов, вплоть до революций, в результате которых к власти приходят еще более оголтелые и ненасытные экстремисты⁶.

Митинг на Болотной площади был ознаменован политическим дебютом Ксении Собчак, которая заявила на нем, что ей есть что терять. С этим следует согласиться, если вспомнить, что ее квартиру в Москве, когда она была еще студенткой, обворовали, причем сама потерпевшая оценила стоимость украденных у нее драгоценностей в 600 тыс. долларов США (18 млн руб. по тогдашнему курсу)⁷. Не берусь судить о происхождении внушительной суммы евро и американских долларов, обнаруженной вскоре после митинга на Болотной площади в квартире Ксении Собчак во время обыска, – то ли это ее сбережения, то ли «общак», депонированный в квартире в расчете на то, что у Ксении обыск производить не решатся.

Появление Ксении Собчак на Болотной площади оказалось для меня неожиданным. Удивлен тем, как могли увлечь ее такие персонажи, как Борис Немцов, Сергей Удальцов, Илья Яшин, Алексей Навальный и другие. Ведь все это мы уже проходили и на путях от Февраля к Октябрю, и в лихие девяностые годы. На своей шкуре мы испытали, к каким трагедиям для общества в целом приводят эти эксперименты. Плачевно они заканчиваются и для самих экспериментаторов, которые в борьбе за власть перегрызают друг другу горло.

Ксения Собчак, которая окончила МГИМО, несомненно, помнит ч. 1 ст. 2 Основного Закона Германии. Она гласит: «Каждый имеет право на свободное развитие своей личности в той мере, в какой он не нарушает прав других лиц и не посягает на конституционный строй или нравственные принципы». То же закреплено и в ныне действующей Конституции Российской Федерации (ст. 17 и 55). Было бы неплохо, чтобы Ксения Собчак разъяснила своим единоверцам по протестному движению смысл этих норм. Он состоит в том, что осуществление прав и свобод человека и гражданина, право каждого на свободное развитие своей личности не должны нарушать права и свободы других лиц, посягать на конституционный строй или основы нравственности. Напоминаю об этом Ксении как дочери Анатолия Собчака, которого хорошо знал с момента его появления в Ленинграде и который отмечал свою первую свадьбу в коммунальной квартире, где я тогда жил. Борьбу же я вел за то, чтобы в научно-педагогической и иной деятельности Анатолия Собчака превалировали его лучшие качества. К сожалению, это не всегда удавалось.

Всплеск в протестном движении Ксении Собчак свидетельствует не столько о силе этого движения, сколько о его слабости.

В сущности, программные требования этих господ сводятся к отставке Путина и проведению новых выборов. Эти требования, по определению, заведомо невыполнимы. Нельзя отрицать тот факт, что тандем Путин – Медведев, какие бы огрехи за ним ни числились, пользуется поддержкой подавляющей части нашего общества уже потому, что больше глаз положить не на кого. можно лишь сожалеть, что не состоялся второй тур президентских выборов. На нем Путин одержал бы еще более внушительную победу над своими соперниками, если их вообще можно так называть. Ведь слишком уж разнятся их весовые категории. Что же касается стерильных выборов, то они возможны (если вообще возможны) лишь в таком обществе, в котором правящей элите противостоит умная, сильная и авторитетная оппозиция, которой у нас и в помине нет. Ее нужно выращивать и выращивать, но не путем митинговой демократии на Болотной площади (каждый кулик хвалит свое болото!), а путем изнурительной борьбы за голоса избирателей, действуя строго в рамках закона, не на словах, а на деле доказывая, что оппозиционеры знают, как вывести общество на новый, более высокий виток развития. А для этого не нужно чураться, завоевывая доверие избирателей, самых повседневных будничных дел на всех этажах власти, в том числе и в первую очередь на муниципальном уровне. Но к этому «герои» Болотной площади, привыкшие к праздной, наполненной пресыщениями и утехами жизни, совершенно не готовы, как, впрочем, и их предшественники девяностых годов. Разум может играть, если он есть. А если его нет, то и играть нечему. Пока Навальный, Удальцов и Ко не заслуживают ничего другого, кроме отвальной. Алексей Навальный и в ходе выборов мэра в Москве выступил с рядом заявлений и призывов явно экстремистского толка, которые давали основания отстранить его от участия в выборах. Если бы это позволили себе другие кандидаты на пост мэра, то с ними, скорее всего, так бы и поступили. Навальному это сошло с рук. Непонятно, почему. К чему приводят нерешительность и уступчивость – хорошо видно на горьком опыте Временного Правительства, которое проторило дорогу к Октябрю. По тому же сценарию события разворачивались и на Украине, что привело к антиконституционному перевороту и братоубийственной войне. Не дай нам Бог последовать советам политических авантюристов и банкротов и встать на этот путь.

Похоже, что лидеров представленных в парламенте политических партий, которые вроде бы находятся в оппозиции к нынешней власти, их положение вполне устраивает. Они ни за что не отвечают, выдвигают широкомасштабные предложения, зачастую необоснованные, систематически встречаются с первыми лицами государства (в том числе в неформальной обстановке), что позволяет им быть на виду и изображать из себя бескорыстных и безотказных слуг народа, которые готовы служить ему верой и правдой. Особенно эта роль удается В. В. Жириновскому, который так с нею сжился, что, похоже, и сам начинает верить в то, что говорит.

События последнего времени подтвердили, что до политического многоцветья, основанного на взаимном уважении и учете мнения друг друга, нам еще далеко.

Стоило только спикеру Совета Федерации Сергею Миронову выступить с резкой и, по-видимому, излишне эмоциональной критикой руководителей «Единой России», как против него сразу был запущен механизм санкций – большинством ЗАКСа Санкт-Петербурга он лишен мандата представлять ЗАКС в Совете Федерации, а тем самым и поста Председателя Совета Федерации. Отметим, что уже после того, как это решение ЗАКСа было принято, Президент РФ на состоявшейся 18 мая 2011 года пресс-конференции оценил деятельность С. М. Миронова на посту Председателя Совета Федерации в целом положительно. Предпринятая против одного из первых лиц государства акция не отличается дальновидностью. Ведь «Справедливая Россия» использовалась, чтобы через нее выпускать пар, снижая тем самым накал существующей в обществе социальной напряженности, который достаточно высок.

Скептически отношусь к попыткам под тем или иным соусом возродить политическое движение, которое правило бал в стране в девяностые годы. О готовности возглавить его заявил один из крупнейших наших олигархов Михаил Прохоров. О поддержке этой инициативы не преминули сообщить, а заодно и лишний раз напомнить о себе такие спорные фигуры, как Леонид Гозман и Евгений Ясин. Последний не без удовлетворения отметил: нашего полку прибыло. Впрочем, как писал Маяковский, тот, кто всегда ясен, тот, по-моему, просто глуп. Уверен в том, что народ, на своей шкуре испытавший, чем в конечном счете оборачиваются посулы указанных господ, на эту наживку в очередной раз не клюнет.

К попыткам образования так называемого Открытого правительства и внедрения максимально облегченной процедуры создания политических партий отношусь скептически. Вначале нужно добиться того, чтобы эффективно работало хотя бы закрытое Правительство, а потом уже думать об открытом. а добиться того, чтобы закрытое Правительство работало как единая слаженная команда, далеко не просто. При формировании же закрытого Правительства на многопартийной основе организовать его четкую, без сбоев работу еще сложнее. Это возможно, если в него войдут профессионалы высокого класса, обладающие широким ви́дением возникающих проблем и способные при их решении подняться выше мелкотравчатых групповых интересов.

Что же касается дробления политических партий, то это приведет к тому, что ни одна из них не сможет заявить о себе как авторитетная величина, с которой нужно считаться. Не исключено, однако, что предложение максимально упростить процедуру образования новых партий выдвинуто именно для того, чтобы вывести из политического организма камни и камушки, которые препятствуют его нормальному функционированию, предварительно их раздробив. Если это так, то правящая элита не лишена известной проницательности и принимает превентивные меры для снижения накала существующей в обществе напряженности.

Более заманчиво поначалу выглядит инициатива образования Общероссийского народного фронта, с которой выступил Владимир Путин. По его мнению, этот фронт, подобно пылесосу, сможет вобрать в себя существующие в обществе различные политические течения и взгляды. Сравнение Общероссийского народного фронта с пылесосом едва ли удачно, поскольку пылесос – это аппарат, вбирающий в себя пыль. Проблема, однако, в том, удастся ли при наличии Народного фронта (своего рода нерушимого блока единороссов и беспартийных) сохранить и упрочить в обществе политический плюрализм, к чему убедительно призывали и призывают как Президент, так и Премьер-министр.

Следует согласиться с тем, что нынешняя Россия достаточно далека от социального государства, хотя и определена в Конституции в качестве такового. Не без горечи, но и не без сарказма Р. С. Гринберг отмечает: «На самом деле ставится конкретная задача значительно сократить социальные обязательства государства, т. е. перевести на максимально возможную самоокупаемость здравоохранение, образование, культуру и науку. На человеческом языке это призыв к гражданам за все платить самим, от роддома до могилы. Столкнувшись с подобного рода ситуацией, моя бабушка сказала бы: «Сначала мы были бедными, а потом нас обокрали». О том же говорит и О. Т. Богомолов. Он констатирует, что хотя Конституция и определяет Россию как социальное государство, но суть его не конкретизирована. «Нельзя игнорировать тот факт, что здоровая экономика имеет важную и неотъемлемую гуманитарно-общественную компоненту, что безнравственная экономика бесперспективна» (курсив автора. – Ю. Т.)⁸.

Пожалуй, основная задача состоит в том, чтобы если не преодолеть, то хотя бы сузить разрыв между тем, что записано в Конституции, и тем, что происходит на самом деле, т. е. в жизни.

Серьезные претензии оба автора предъявляют и к политической элите, которая, по мнению О. Т. Богомолова, «оказалась не на высоте положения. Уровень ее опыта и знаний явно не соответствовал масштабам предпринятых преобразований, а моральные устои уступили жажде власти и быстрого обогащения». Р. С. Гринберг сетует на «… фактическое отсутствие политической конкуренции. Несменяемость руководящих лиц способствует стабильности, но очень сильно вредит развитию. Не надо себя убаюкивать, что большинство населения довольно жизнью. Это все – до поры до времени. Сменяемость власти – апробированный инструмент изменения модели экономической политики. Не обязательно те, кто придут на смену нынешней власти, будут принципиально лучше. Но они видят по-другому, и поэтому скорее займутся теми проблемами, которые выпадают из поля зрения действующей власти»⁹.

Смена власти при всех обстоятельствах должна происходить в границах правового поля, на основе честных и прозрачных выборов. А для этого выращиванием преемников должна не в последнюю, а в первую очередь, причем всерьез, а не понарошку заниматься сама правящая элита, не забывая напоминание А. Твардовского: и в Кремле никто не вечен и всему выходит срок. Тогда будет не так уж «бо́язно» передавать власть в другие руки. Здесь можно использовать опыт генерала Франко, который, воспитав преемника – Хуана Карлоса, передал ему власть. Став королем Испании, Хуан Карлос в свою очередь передал власть сыну, обеспечив ее преемственность. Учиться нужно не только у единоверцев, но и у персонажей, достаточно далеких от правящей элиты по своему мировоззрению.

А для того чтобы преемники не подхватили у предшественников социальной инфекции, которой последние могут быть поражены, необходим безотказно действующий механизм, который вовремя одергивал бы зарвавшихся, а если это не помогает, – отстранял их от власти, разумеется, с соблюдением всех предусмотренных законом процедур.

К сожалению, события последнего времени, в том числе и коррупционные скандалы, которые приобретают все более позорный характер, катастрофы на всех видах транспорта, которые учащаются и приводят к гибели людей, рост самых диких преступлений против личности, – это и многое другое – повышению авторитета власти отнюдь не способствуют. Престиж нашей страны понес ощутимый урон. Будем надеяться на то, что в борьбе с этими крайне опасными негативными явлениями власть, опираясь на здоровые силы общества, обретет наконец волю и решимость.

Готовя «Из пережитого» к переизданию, не мог пройти мимо трагедии, которая произошла в братской Украине. Экстремисты и неонацисты на Украине не смогли бы одержать верх, если бы в обществе не накопилось изрядное количество горючего материала. Люди истосковались по честной, справедливой, авторитетной, сильной и компетентной власти. При таких обстоятельствах бывает достаточно одной искры, чтобы этот материал воспламенился. Сложившееся положение можно сравнить с тем, что происходит в горах, когда небольшой камень приводит в движение целые лавины.

В результате свержения законного режима тогдашнего президента Януковича на Украине произошел антиконституционный переворот, которому США и другие западные страны (в первую очередь Англия, Германия, Франция, Польша и другие) способствовали. Именно благодаря их открытому вмешательству во внутренние дела Украины было сорвано выполнение февральских 2014 года и последующих соглашений, которые могли бы обеспечить восстановление мира и проведение досрочных выборов как Президента Украины, так и Верховной Рады. Президент Украины Янукович, который отказался от применения вооруженной силы для подавления антиконституционного мятежа, был на это согласен. В результате было бы обеспечено возвращение страны в конституционное правовое поле с наименьшим числом жертв. К сожалению, пришедшая к власти хунта нацистского толка, которую страны Запада науськивали не только против России, но и против юго-восточных областей самой Украины (значительную часть в них составляют национально-этнические русские и русскоязычное население), эти соглашения сорвали, объявив еще задолго до этого своим идеологом Степана Бандеру и выступая с лозунгами: бей москалей (русских), жидов (евреев), ляхов (поляков). Кроме того, был объявлен очередной поход против русского языка, которому и до этого чинились препоны. Все это насторожило население юго-восточных областей Украины, Крыма и Севастополя, которые не без оснований усмотрели в приходе к власти в Киеве нацистской хунты прямую угрозу своей национально-этнической самобытности, в том числе угрозу русскому языку, который они считали и считают своим.

В результате произошло провозглашение Донецкой и Луганской народных республик, заявивших о своем выходе из состава Украины.

Крым и Севастополь вначале на референдуме, а затем через парламент, избранный в 2010 году, заявили о своем выходе из состава Украины, после чего обратились к России с предложением принять их в состав Российской Федерации в качестве ее субъектов. Это предложение с соблюдением предусмотренных российским законодательством процедур было принято. Воссоединение Крыма и Севастополя с Россией вызвало единодушное удовлетворение многонационального народа Российской Федерации, ибо Россия наконец показала, что об нее нельзя бесконечно вытирать ноги, как это было при Горбачеве, Ельцине и крутившихся вокруг них бесхребетных деятелях, а то и прямых агентов влияния.

Это акт исторической справедливости, ибо ни один русский не мог примириться с тем, что Крым и город русской славы – Севастополь, обильно политые кровью многих поколений граждан России и Советского Союза, независимо от их национальной принадлежности, оказались под юрисдикцией другого государства. Положение стало совершенно нетерпимым, когда к власти на Украине в результате антиконституционного переворота пришла хунта, которая в качестве одного из первых своих программных лозунгов объявила создание на Украине этнически однородного государства. Особое чувство негодования, смешанного с презрением, вызывает губернатор Днепропетровской области Коломойский, который финансирует карательные отряды, приказывая убивать потомков тех, кому обязан жизнью. Коломойский забыл или никогда не помнил, кто ценою собственной жизни спас от холокоста его предков, без которых он вообще бы не родился. Коломойскому придется горько в этом раскаиваться. Ведь он откармливает чернорубашечников. Если они останутся у власти, то отправят в газовую камеру и его самого, и его ближних. К сожалению, история ничему не учит. Наиболее емко охарактеризовал Коломойского общественный деятель Израиля, политолог Авигдор Эскин. Он сказал: это наш фекалий. К этому трудно что-либо добавить.

Мы уже не говорим о том, что Крым был передан Украине непредсказуемым Хрущевым с грубыми нарушениями действовавшей в СССР Конституции 1936 года. Сейчас спорят, почему Хрущев это сделал – то ли замаливая грехи за репрессии, которые он раскручивал на Украине в тридцатые и последующие годы, когда ею руководил, то ли для того, чтобы заручиться поддержкой политической элиты на Украине в борьбе за власть, которую он вел с другими членами политического руководства страны – Молотовым, Маленковым, Кагановичем и другими (передача Крыма происходила в 1954 году, когда эта борьба разгоралась). В то, что Хрущев действовал под влиянием раскаяния, я не верю. Это был хитрый прожженный политикан, который вел борьбу не только за власть, но и за выживание себя и членов своей семьи, ибо хорошо знал нравы своих «друзей» из Политбюро, которые без всякого сожаления уничтожали друг друга. С этой точки зрения Хрущев ничем не отличался от тех, с кем вел борьбу, как впрочем, и от Берии, которого заблаговременно умертвили в 1953 году.

Теми же мотивами Хрущев руководствовался и в 1957 году, когда пошел на сужение компетенции Союза ССР в области законодательства, передав принятие кодексов по соответствующим отраслям законодательства (в том числе и гражданского) в ведение союзных республик. Тем самым был внесен вклад в нарастание центробежных тенденций, которые усилились в восьмидесятые и последующие годы и дали обильные всходы в Беловежских и других соглашениях.

Справедливости ради заметим, что Хрущеву и в страшном сне не могло бы присниться, что Крым и Севастополь окажутся под юрисдикцией другого государства, что и произошло в результате выхода Украины из состава Союза ССР, который свое существование прекратил, хотя это и не бесспорно, поскольку прекращение Союза ССР было продекларировано вопреки результатам общесоюзного референдума – высшей формы народного волеизъявления, на котором подавляющее большинство его участников высказалось за сохранение Союза ССР. Хрущев же воспринимал передачу Крыма и Севастополя Украине не как государственное разделение, ибо Украина была в то время неотъемлемой частью Союза ССР, а всего лишь как административно-территориальное размежевание, которое на протяжении существования Союза ССР не раз имело место. Если бы он предполагал, что произойдет в девяностые годы, он никогда бы не решился на эту передачу хотя бы из чувства самосохранения. В скульптурном надгробии Хрущева на Новодевичьем кладбище его автор, Э. Неизвестный, пытался отразить борьбу добра и зла, которая происходила в Хрущеве. Думаю, что Хрущев на протяжении всей своей жизни вел борьбу за выживание. В зависимости от того, как складывались обстоятельства, он и становился то на сторону добра, то на сторону зла.

В то же время из трагических событий на Украине, которые уже привели к гражданской войне, тягчайшим преступлениям и многим тысячам жертв ни в чем не повинных мирных граждан, все противоборствующие стороны должны извлечь необходимые уроки.

Во-первых, нельзя относиться к принятым в государствах конституциям, будь то Конституция Украины, России, США или какого-либо другого государства, в зависимости от того, способствует ли она удовлетворению чьей-то похоти (например, жажды наживы или власти) или нет. В первом случае апеллируют к Конституции, во втором – забывают о ней, а то и растаптывают ее. Когда молодчики в Киеве свергали законно избранного президента и заключали соглашения с ним только для того, чтобы выиграть время и их не выполнять, они о Конституции не вспоминали. А когда Донецкая и Луганская области объявили о своей самостоятельности и выходе из состава Украины, они тут же стали взывать к Конституции, согласно которой Украина действительно признается унитарным государством. Но ведь вы же сами превратили Конституцию Украины в клочок бумаги и тем самым лишили себя всякой возможности на нее опираться.

Не исключаю, что весь этот сценарий – от начала до конца – был продуман нашими партнерами (коллегами, как называют их сотрудники спецслужб) на Западе. Коллеги пошли на этот вариант, дабы на длительный период вбить клин в отношения Украины и России, ослабив тем самым эти два братских славянских народа и превратив их если не в пешки, то по крайней мере в более легкие фигуры на доске мировой политики. Если такой вариант в их замыслы не входил, то зачем им понадобилось зашкаливать ситуацию на Украине за всякие пределы? Ведь они вполне могли добиться выполнения соглашений 21 февраля, а не использовать их как ширму, которая окончательно развязала руки крайним радикалам и неонацистам, подсказать своим сателлитам, что поход против русскоязычного населения, в том числе и против русского языка неуместен, перевести ситуацию в правовое поле, на чем и настаивал Янукович, и сохраняя хотя бы видимость приверженности демократическим ценностям, добиться перехода власти к прозападным политикам мирным путем.

Этого, к сожалению, не произошло, поскольку западники с самого начала делали ставку на максимальное обострение ситуации, рассчитывая извлечь из этого высокие дивиденды – ослабить Россию и окончательно сделать Украину своим вассалом.

Расчет этот недальновиден – западники не учли, что в сильной, независимой и демократической России они заинтересованы не меньше, чем она сама, ибо это – conditio sine qua non сохранения на исторически обозримую перспективу взаимоприемлемого баланса стратегических интересов Запада и Востока¹⁰.

Второй урок сводится к тому, что единство государства вполне может быть надежно обеспечено и при различных формах государственного устройства, будь то унитарная форма, федерация или конфедерация. Все зависит от множества факторов, сложившихся в ходе исторического, подчас многовекового развития того или иного региона и становления его государственности. При этом подлинное единство в одних случаях достигается именно при унитарной форме правления, а в других – при федерации или конфедерации. Никто не ставит под сомнение единство США, Германии или Швейцарии как государств, хотя два первых являются федерациями, а последнее – конфедерацией. Более того, иногда федерация оказывается более прочным государством, нежели то, которое по Конституции закреплялось как унитарное. Типичный тому пример – судьба двух германских государств – ГДР и ФРГ. Унитарное государство – ГДР свое существование прекратило, а его преемником стала ФРГ – федеративное государство. Наконец, сплошь и рядом государство, конституированное как федеративное, обеспечивает куда бо́льшую концентрацию власти, нежели многие государства, которые по Конституции являются унитарными. Пример тому – Союз ССР, который был образован как федеративное государство в 1922 году и оставался таковым до начала девяностых годов, причем преемником его также выступило федеративное государство – Российская Федерация. Но именно в период существования такого федеративного государства, как Советский Союз, централизация власти в России за всю ее более чем тысячелетнюю историю была наивысшей.

Иными словами, не следует гипертрофировать значение принятой в той или иной стране формы государственного устройства. Все зависит от того, в чьих руках находится реальная власть, как и в чьих интересах она используется. Разумеется, нельзя сбрасывать со счетов и внешнеполитические факторы, которые сыграли далеко не последнюю роль в трагических событиях на Украине.

Если требование о праве наций на самоопределение доводится до крайностей, то оно может вызвать негативные последствия как для тех стран, где его при отсутствии необходимых условий пытаются реализовать, так и для международного сообщества в целом. У всех на слуху требования о самоопределении Шотландии в Великобритании, Венеции и Тироля в Италии, Фландрии в Бельгии, Каталонии в Испании, Квебека в Канаде и т. д.

Тот же исторический опыт свидетельствует о том, что при наличии доброй воли конфликты на этой почве удается иногда если не разрешить, то хотя бы смягчить цивилизованным путем. А это внушает осторожный оптимизм.

Президент Белоруссии А. Г. Лукашенко и министр иностранных дел России С. В. Лавров с полным основанием отметили: то, к чему на словах вроде бы стремятся все противоборствующие на Украине стороны – очищение власти от коррупции, предоставление бо́льших прав регионам, справедливое распределение ресурсов между центром и регионами, уважение прав и интересов всех наций и народностей, проживающих на Украине, обеспечение им возможности пользоваться их родным языком не только при общении друг с другом на бытовом уровне, но также в области государственного и местного управления, образования и культуры, может быть обеспечено, если на то есть добрая воля, как в унитарном государстве, так и в таких формах государственного устройства, как федерация или конфедерация. Если бы февральские 2014 года соглашения были выполнены, то можно было бы, не выходя за пределы правового поля, достичь того, к чему сейчас приходится мучительно идти через кровь, страдания и невосполнимые потери многих тысяч, а то и миллионов ни в чем не повинных людей.

Мир не был и никогда не будет однополярным, и любые попытки стричь все страны и континенты под одну гребенку, не считаясь с их многовековыми традициями, укоренившейся религией, сложившимся экономическим и политическим укладом, обречены на провал. Это относится и к идее мировой социалистической революции, которая потерпела крах (напомним, что лидеры большевизма – Ленин и Троцкий не раз заявляли, что не решились бы на октябрьский переворот в России, если бы не верили в то, что он явится прологом социалистических революций во всем мире) и к мечте бесноватого фюрера о тысячелетнем господстве рейха, и к попыткам повсеместного утверждения Арабского Халифата, и к насаждению в неподготовленную почву западных «либеральных» ценностей, что сопровождается совершением цветных революций, приводит к анархии, гибели многих тысяч, а то и миллионов людей, чудовищным преступлениям, актам каннибализма и т. д.

Третий урок, который незамедлительно должен быть сделан из украинской трагедии всеми противоборствующими сторонами (и не только ими), состоит в том, что необходимо, не дожидаясь взрывоопасной ситуации в том или ином регионе, стране в целом или в группе стран, вносить существенные коррективы как во внутреннюю, так и во внешнюю политику.

Не уверен в том, что коррупционные скандалы, золотые парашюты, чехарда в кадровой политике, назначение министров, губернаторов, некомпетентных и нечистых на руку, которых вскоре приходится снимать за многочисленные злоупотребления, в том числе и корыстные, способствуют консолидации нашего общества, скорее они ведут к его разобщению с самыми непредсказуемыми последствиями. При наличии действенного механизма контроля за тем, что происходит в центре и на местах, этих позорных фактов можно было бы избежать. Тогда не пришлось бы в коротком отрезке времени путем ручного управления отстранять от власти губернаторов двух областей – Челябинской и Новосибирской, и под конвоем доставлять в Москву вконец зарвавшегося бывшего губернатора многострадальной Сахалинской области. К ним присоединились глава Республики Коми Гайзер и его подельники, которым Следственный комитет России предъявил обвинения в организации преступного сообщества и мошенничестве.

Кадровая чехарда продолжается до сих пор. Министра, который не справился со своими обязанностями, заботливо водружают на престижный пост в регионе. Для этого, как не без сарказма отметил Д. А. Медведев, достаточно поменять фамилию.

Не всегда оправдывает себя и практика «аккредитации» в регионы или федеральные органы представителей силовых структур, особенно когда мы декларируем переход от административно-командной системы, которой силовики были вскормлены, к системе, которая по задумке должна покоиться на иных началах. По-видимому, руководствуются тем, что раз человек хлебнул лиха в горячих точках и вел себя достойно, то с новой работой, которая протекает не в столь экстремальных условиях, он справится.

Иногда, однако, старый боевой конь, не стяжав лавры на гражданке, вновь возвращается в воинский строй, где переживает вторую или третью молодость. Примечательна судьба одного из них. Покинув пост губернатора Ульяновской области (это не мое, как он сам признал), генерал Владимир Шаманов вернулся на военную службу, возглавив ВДВ. Ныне он депутат Государственной Думы РФ, где руководит Комитетом по обороне.

Очередной сюрприз – назначение нового министра образования и науки. Слухи об отставке министра Ливанова ходили давно, поэтому его смещение не стало неожиданностью. Но вот на кого положили глаз власть предержащие, удивило многих. Выбор пал на Ольгу Васильеву, которая училась в институте культуры на дирижерско-хоровом отделении, в педагогическом институте на историческом факультете и дипломатической академии. Все эти образовательные учреждения она успешно окончила. В девяностые годы решила заняться наукой. Работала в Институте российской истории РАН. Защитила кандидатскую диссертацию на тему «Советское государство и русская православная церковь в годы Великой Отечественной войны», а через девять лет докторскую диссертацию на тему «Русская православная церковь в политике советского государства в 1943–1948 гг.».

Обращает на себя внимание близость тем кандидатской и докторской диссертаций, хотя их хронологические рамки определены по-разному. Кандидатская диссертация, судя по названию, охватывает период с 1941 по 1945 г., докторская – с 1943 по 1948 г. По-видимому, это объясняется тем, что именно в 1943-м и последующие годы произошел существенный перелом в отношении государства к православной церкви. Однако если верить легендам, то в 1941 г., когда судьба Москвы висела на волоске, столицу облетел самолет с чудотворной иконой, которая вдохнула в защитников Первопрестольной веру в победу. Совершенно очевидно, что без указания тогдашнего первого лица это никто не осмелился бы предпринять. Вполне возможно, что недоучившийся семинарист, хотя на словах и слыл атеистом, в роковые минуты обращался к богу.

О широте диапазона Васильевой свидетельствует и то, что в 2002 г. она из института истории, где дослужилась до поста руководителя центра истории религии и церкви, перешла на работу в Российскую академию народного хозяйства и государственной службы при Президенте Российской Федерации, где заведует кафедрой. В конце 2012 г. стала работать в администрации Президента. Эту работу она, по-видимому, сочетала с заведованием кафедрой в Академии народного хозяйства. С поста в администрации Президента и была откомандирована в министры образования и науки. Символично, что ее назначение на этот пост одобрил патриарх Кирилл.

Делать сейчас прогнозы на предмет того, что принесет это назначение и образованию, и науке, – гадать на кофейной гуще. Бесспорно одно: на женщину, достигшую пенсионного возраста (ей 56 лет), свалилась тяжелейшая ноша. Справится ли она с ней – судить не берусь. Обнадеживает то, что она всегда тянулась к знаниям¹¹.

Нужно всерьез задуматься над тем, что и у нас горючего взрывоопасного материала более чем достаточно. Не ограничиваться принятием жестких мер против экстремистов, что само по себе оправданно, но недостаточно, а системно подойти если не к полному искоренению этого материала, то хотя бы к его сокращению. Если эти меры не будут выработаны и последовательно проводиться в жизнь, то и у нас могут произойти события, крайне нежелательные для подавляющей части общества.

Справедливости ради надо признать, что нынешние власти, вроде бы, научились спокойно выслушивать критические замечания в свой адрес, которых предостаточно. Если вспомнить, что в недавнем прошлом за анекдот с политическим подтекстом запросто могли лишить свободы на длительный срок, а иногда и самой жизни, то прогресс в обеспечении прав и свобод человека и гражданина очевиден. Главное, однако, еще впереди, ибо одной свободой слова сыт не будешь¹². Власть предержащие должны не только выслушивать критические замечания, но и на деле, а не для отвода глаз учитывать обоснованные из них, внося существенные коррективы в проводимую политику. Только такой подход к замечаниям низов обеспечивает поступательное развитие общества, гарантируя его от нежелательных потрясений.

Власть пребывает в одном из трех состояний:

1) когда ее уважают;

2) когда ее не уважают, но боятся;

3) когда ее и не уважают, и не боятся – в третьем состоянии власть никому не нужна, ее просто-напросто нет.

Стремиться нужно к тому, чтобы власть находилась, хотя бы преимущественно, в первом состоянии.

2011–2017 гг.

Р. S. Указом Президента Российской Федерации от 17 августа 2017 г. награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» I степени за вклад в развитие юридических наук и подготовку квалифицированных специалистов. Не скрою, это награждение в известной мере стало для меня неожиданностью. Смею предположить, что оно вызвано не только моими достижениями на научном и педагогическом поприще (они достаточно скромны), но и гражданской позицией, которую занимал в лихие девяностые годы. Эта позиция нашла отражение в телефильме о В. В. Путине, в котором Президент пояснил, почему в острых политических противостояниях, имевших место в девяностые годы, ваш покорный слуга не разделял ни одну из крайних позиций и искал выход из тупика. К сожалению, эти попытки не увенчались успехом¹³.

Награда, которой удостоен, не означает, что я безоговорочно поддерживаю действия властей. Будучи решительным противником размывания власти в угоду псевдолиберальным ценностям, оставляю за собой право критиковать действия властей, вызывающие сомнения, особенно в области социально-экономической политики.

Обнадеживает то, что все четыре партии, представленные в Государственной Думе нынешнего созыва («Единая Россия», КПРФ, ЛДПР, «Справедливая Россия»), при всех расхождениях, которые партии, перечисленные вслед за «Единой Россией», имеют как с нею, так и между собой по вопросам внутренней политики (главным образом, социально-экономической), в области внешней политики, в том числе и геополитики, выступают по существу единым фронтом, отстаивая те же основополагающие принципы, что и «Единая Россия». К сожалению, в период правления Горбачева и Ельцина эти принципы нередко предавались забвению и разменивались на мелкотравчатые интересы политических элит, которые вели между собою борьбу за власть.

Отметим и тот факт, что в кампании по избранию Президента Российской Федерации, которая велась в 2017–2018 гг., из восьми номинантов на этот пост шестеро, включая победившего на выборах с преимуществом, несопоставимым с более чем скромным суммарным результатом всех остальных претендентов, не расходились в оценке проводимого внешнеполитического курса, призванного надежно обеспечить безопасность нашего государства и нерушимость его границ. Лишь двое из восьмерых – Григорий Явлинский и Ксения Собчак – выражали сомнения в обоснованности этого курса, акцентируя внимание на конфликте между Россией и Украиной, но при этом так и не ответив на вопрос, кто повинен в этом конфликте.

В поздравлениях В. В. Путину в связи с избранием Президентом и Д. А. Медведеву в связи с утверждением Председателем правительства выразил надежду на то, что головокружения от успехов у них не произойдет и они извлекут все полезное, что прозвучало в ходе их избрания, в том числе и со стороны оппонентов, на благо нашей Родины, которая у нас одна¹⁴.

Крайне важно во всех ветвях власти иметь единую команду, способную действовать сплоченно и решительно.

Это наглядно показала сборная России на Чемпионате мира по футболу. Возможно, она и не имела в своем составе таких звезд, как команды Бразилии, Германии, Испании, Португалии, Аргентины, Колумбии, Уругвая, но действуя как единый слаженный коллектив, сумела их обойти и пробиться в четвертьфинал. Из этого власть предержащие должны извлечь уроки, если мы хотим пойти дальше четвертьфинала и занять, наконец, подобающее великой державе место в нашем неспокойном мире. Все основания для этого есть.

Отвечая на вопрос, какой из родительских заветов для него является главным, В. В. Путин назвал завет отца: не надо врать. Хорошо, чтобы этот завет соблюдали и другие представители власти на всех уровнях.

Июль – август 2018 г.

Страницы жизни

Автор книги «Страницы жизни» рассказывает о встречах с людьми, которые оказались в центре политических событий, анализирует возникшую в стране критическую ситуацию, с тревогой пишет о том, что нас ждет. Книга заинтересует каждого, кому небезразлична судьба нашего Отечества, кто ведет борьбу за выживание. Книга поможет вам сделать правильный выбор. Прочтите ее.

Вхождение во власть. Заметки об Анатолии Собчаке и событиях, с ним связанных

За последние два с половиной года¹⁵ имя Анатолия Александровича Собчака стало одним из наиболее известных как в нашей стране, так и за рубежом. Если судить по выборочным опросам общественного мнения, то его рейтинг нередко опережает шкалу популярности лиц, занимающих высшие государственные посты. Средства массовой информации (особенно программа «Пятое колесо» с ведущей Бэллой Курковой) постарались создать ему в глазах широких слоев населения наиболее благоприятный имидж. Отечественные и зарубежные источники прочат ему еще более блестящее политическое будущее, называя его одним из возможных кандидатов на пост Президента страны. С другой стороны, немало органов печати и отдельных лиц не упускают случая для того, чтобы выпятить отрицательные, по их мнению, качества Собчака, а иногда и просто облить его грязью.

Все, однако, сходятся на том, что Собчак далеко не ординарная фигура на нашем политическом небосклоне, что, как бы ни относиться к нему, его имя из того периода, который получил название перестройки, не выкинешь.

К этому можно добавить, что наше общество переживает один из самых ответственных и, я бы даже сказал, опасных периодов своей истории. Опасных потому, что старые структуры власти если не разрушены, то изрядно подорваны, а новые жизнеспособные ростки с трудом пробивают себе дорогу. К сожалению, наше общество оказалось не подготовленным к восприятию демократии. Мы напоминаем дистрофика, которому сразу дали слишком много духовной пищи. К тому же не всегда доброкачественной. Организм явно с нею не справляется, отторгает ее, в результате чего могут наступить самые печальные последствия, в том числе и летальный исход. В обществе нарастает волна популизма, который, как справедливо заметил С. С. Алексеев, произрастает из того же корня, что и необольшевизм. Популизм отражает недовольство масс (вполне обоснованное) сложившимся положением и их стремление (к сожалению, беспочвенное) разрешить накопившиеся в обществе проблемы одним махом, путем «красногвардейской атаки на капитал». Когда человек попадает в трясину, судорожные попытки из нее выбраться зачастую приводят к тому, что она все глубже его засасывает. То же происходит и с нами. В этих условиях на гребне волны зачастую оказываются лидеры, способные увлечь отчаявшихся людей, не искушенных в политике, звонкой фразой, пустопорожними обещаниями, за которыми не скрывается ничего, кроме желания выпятить самого себя. Исторический опыт свидетельствует о том, что массы нередко ошибаются в выборе своих лидеров. А за это впоследствии приходится горько расплачиваться в течение многих десятилетий.

Поэтому трезвая всесторонняя оценка политических фигур, которые в силу сцепления целого ряда обстоятельств (иногда довольно случайных) находятся, что называется, на виду, оценка, лишенная какой бы то ни было предвзятости, приобретает в нынешний переломный период первостепенное значение. К числу таких фигур относится и А. А. Собчак. К его оценке побуждает меня не только важность и сложность переживаемого момента, но и знакомство с ним более тридцати лет, которое временами было довольно близким.

Предлагаемые заметки не преследуют цель кого-либо «прищучить» – они призваны помочь тем, кто с ними ознакомится, сделать свой выбор и не ошибиться в нем¹⁶.

Эти заметки придется начать несколько неожиданно – с одного из воскресных дней июня 1953 года. Ранним утром жильцы коммунальной квартиры, в которой я проживал вместе со своей тетей, были разбужены продолжительным звонком. Тетя вошла в комнату, где я спал, и сказала, что к нам из Узбекистана приехали две девчушки (как она выразилась), одна из них с рекомендательным письмом от нашего друга – врача Елены Петровны, работавшей в Коканде. Девочки приехали в Ленинград поступать в институты. Та, которая привезла рекомендательное письмо, – Нонна Гандзюк – дочь врача – коллеги Елены Петровны. Она захватила с собой и свою подругу. Тетя сказала мне, что девочки с дороги и очень устали, на что я ответил:

– Уложи их спать, а там видно будет.

Сон в те далекие годы был у меня достаточно крепок, и после того как тетя моя ушла, я заснул. Проспав несколько часов, я вошел в тетину комнату и застал спящими валетом двух девочек. Одна из них, Нонна, и оказалась будущей женой Собчака (первой).

Оказывается, она приехала поступать в Ленинград на отделение истории партии Ленинградского университета. Я сразу же объяснил ей, что на это отделение принимают лишь по специальной рекомендации. Кроме того, заметил, что эта дисциплина подвержена частым изменениям (в то время уже разворачивался первый, хотя и очень робкий, виток борьбы с культом личности Сталина). Вскоре моей разъяснительной работе «помог» Лаврентий Павлович Берия, поскольку в начале июля было опубликовано сообщение о Пленуме ЦК КПСС, на котором Берия был разоблачен и снят со всех своих постов. По-видимому, это обстоятельство Нонну отрезвило.

После этого Нонна заявила, что будет поступать на отделение русского языка и литературы филфака университета. В то время, как и сейчас, на этом отделении, которое считается престижным, был довольно большой конкурс. Как и следовало ожидать, по конкурсу она не прошла. К тому времени мы устроили Нонну к нашей знакомой, у которой она снимала часть комнаты в том же доме, где жили мы.

Провалившись на экзаменах, Нонна заявила, что обратно не поедет (Ленинград ей, видимо, понравился). Тогда моя тетя через нашу знакомую, работавшую заведующей кафедрой в Педагогическом институте им. М. Н. Покровского (был в Ленинграде такой институт), устроила Нонну на отделение французского языка и литературы. К тому времени Нонна французского языка не знала, а моя тетя в совершенстве владела им с детства. Помню, что она почти каждый день с Нонной занималась (как теперь говорят, на общественных началах), а я еще подтрунивал над ее произношением. Девочка оказалась упорной и сумела нагнать своих сокурсников.

Ввели мы Нонну в круг своих друзей, в том числе и в семью, которая в дальнейшем приняла большое участие и в ней, и в Толе (так я по старой привычке иногда называю Собчака). К Нонне я хорошо относился, считая это своим долгом по отношению к Елене Петровне, которой многим был обязан. К сожалению, эта замечательная во всех отношениях женщина вскоре умерла. Должен, однако, сказать, что ни я, ни Нонна никогда не испытывали друг к другу сердечной привязанности. У меня был в то время процесс в легком, и мне наложили пневмоторакс. К тому же я был влюблен в одну студентку химического факультета Педагогического института им. А. И. Герцена, но считал, что из-за процесса в легком не могу связывать свою жизнь с ее¹⁷. За Нонной ухаживал студент Института инженеров водного транспорта, некий Борис, с которым я был в самых дружеских отношениях. Куда он потом исчез – понятия не имею. Пишу об этом, так как, после того как мои отношения с Собчаком обострились, был пущен слух, будто я мщу ему за то, что он «отбил» у меня Нонну. Так вот, отбивать ее у меня ему не пришлось, поскольку ни я, ни она никогда не претендовали друг на друга.

Через несколько лет на горизонте появился Толя, с которым Нонна, кажется, была знакома еще по Узбекистану. Но где и когда они познакомились – я не знаю, да и никогда этим не интересовался¹⁸. Он перевелся на наш факультет из Ташкента, на второй или на третий курс. Благодаря Нонне он был принят в нашем доме, и я находился с ним в столь же дружеских отношениях, как с Борисом. Был с ним предельно откровенен и думаю, что раскрепощением своего сознания он в какой-то мере обязан и мне. Показателем доверительного отношения ко мне со стороны Собчака может служить переписанный им для меня от руки экземпляр ставшего знаменитым стихотворения «Товарищ Сталин, Вы большой ученый…». Этот экземпляр до сих пор у меня хранится и свидетельствует о том, что и в те далекие годы Собчак не был чужд вольнолюбивых умонастроений. Как и Нонну, мы ввели его в круг наших друзей, и провинциальный юноша (ему к моменту приезда в Ленинград исполнилось 19 лет, он на год моложе Нонны) стал бывать в петербургских семьях, чудом уцелевших после ежовщины и блокады. Нонна и Толя часто бывали в нашем доме. Без них не обходилось ни одно семейное торжество. Тетя моя отличалась редким радушием и хлебосольством и к тому же была прекрасной хозяйкой¹⁹. Так что мы старались подкормить полюбившихся нам студентов, благо в то время это было возможно.

Толя неизменно советовался со мной при принятии каких-либо ответственных решений. Помнится, он поначалу хотел писать дипломную работу по международному праву, но я постарался отрезвить его, как в свое время – Нонну, сказав, что наше международное право целиком подчинено международной политике, да и кафедра международного права в то время была у нас довольно слабой. Не без моего влияния он избрал дипломную работу по нашей кафедре, а его руководителем стал профессор О. С. Иоффе.

Свадьбу свою Нонна и Толя справили, как теперь принято говорить, в нашем доме. Конечно, ни о каком венчании в церкви в то время не могло быть и речи. На этой свадьбе я не был, так как не хотел нарушать демаркационную линию между мною как преподавателем (я был тогда доцентом) и Толей как студентом. Толя успешно защитил дипломную работу, тема которой стала впоследствии и темой его кандидатской диссертации. Я был рецензентом этой работы и довольно высоко ее оценил.

Пришла пора распределения. Толе предложили на выбор место в прокуратуре Мурманской области или в адвокатуре Ставропольского края. Он, как и всегда, советовался со мной. Уже тогда он хотел поступать в аспирантуру. Я рекомендовал ему взять назначение в Ставропольский край, мотивируя это тем, что там не столь суровые климатические условия и оттуда будет легче перейти в аспирантуру. Так Толя и поступил.

Отношения между нами были самые дружеские. Помнится, мы с Иоффе обсуждали вопрос, дадут ли нам Собчак и Мусин (ныне тоже профессор университета) доработать до пенсии, когда Собчак будет ректором университета, а Мусин – секретарем парткома. Как молоды и как наивны мы были!²⁰

Итак, Толя отправился на Ставрополье, Нонна поехала с ним. Вскоре она прислала мне письмо, которое до сих пор где-то у меня хранится. В нем она писала, что никогда не забудет той духовности и культуры, которую почерпнула в нашем доме, но не жалеет о своем выборе и вместе с Толей, как и подобает молодым советским специалистам, мужественно преодолевает выпавшие на их долю бытовые трудности.

В краевой коллегии адвокатов Толя быстро выдвинулся. Он стал членом президиума коллегии адвокатов, заведующим юридической консультацией в Невинномысске, где они с Нонной жили. Преуспел он и на общественном поприще, став секретарем тамошнего горкома комсомола (правда, на общественных началах). Мы с ним изредка виделись, когда я приезжал лечиться в Ессентуки. Вскоре Толя поступил в аспирантуру в Ленинграде, обменяв квартиру в Невинномысске, которую он получил как молодой специалист, на комнату в коммунальной квартире в Ленинграде. Я помог ему ускорить прописку в Ленинграде и обмен площади. На новоселье в Ленинграде я явился к ним с ананасом, но так как какое-то время я хранил его для этого памятного дня, он у меня испортился. К сожалению, то же произошло впоследствии и с нашими отношениями.

Приезжая в Ленинград до обмена площади, Толя дневал и ночевал у наших друзей – Софьи Петровны, которая, слава богу, жива, и Юрия Константиновича, который в 1967 году скончался. Он спал на кровати в столовой за большим платяным шкафом. Частенько на этой кровати спал и я. Я теперь говорю Софье Петровне (для меня – тете Соне, так как она знает меня с детства), что в квартире со временем будет устроен мемориальный музей Собчака и чтобы она всячески сберегала мемориальные вещи. Она смеется и отвечает:

– Препятствием может служить то, что в этой квартире бывал не только Толя, но гораздо чаще ты.

А я в ответ:

– Ничего, это обстоятельство можно будет скрыть точно так же, как долгое время скрывали, что в Разливе вместе с Лениным был Зиновьев.

Правда, в этой квартире недавно произвели ремонт и некоторые мемориальные вещи, особенно в местах общего пользования, не сохранились. Непростительная оплошность! Софья Петровна и Юрий Константинович принимали в Нонне и Толе живейшее участие. К сожалению, после вступления в новый брак Толя это забыл. Нонна же продолжает поддерживать с Софьей Петровной дружеские отношения. Впрочем, я несколько забежал вперед²¹.

Анатолий Александрович довольно быстро подготовил кандидатскую диссертацию на ту же тему, что и дипломная работа, – «Ответственность за вред, причиненный источником повышенной опасности». Мне вновь выпало быть рецензентом (руководителем был О. С. Иоффе). Положительно оценив диссертацию, я обратил внимание на ряд содержащихся в ней неточностей и фактических ошибок. Свои замечания я передал Анатолию Александровичу, будучи уверен, что он их учтет. К сожалению, он этого не сделал. Это меня насторожило. В наших отношениях наметилась первая трещинка. Своими учителями, в первую очередь академиком А. В. Венедиктовым, я был воспитан в духе благоговейного отношения к науке. Если кто-то из оппонентов делал мне замечания, то я так или иначе на них реагировал. И уж во всяком случае, не могло быть и речи, чтобы я не выправил фактические ошибки, на которые мне указывали. При прохождении кандидатской диссертации А. А. Собчака я обнаружил отступление от этих непреложных принципов научной работы, причем мне это было особенно больно, поскольку это касалось моего младшего коллеги, с которым я связывал столько надежд!

Но как бы там ни было, Анатолий Александрович успешно защитил кандидатскую диссертацию. Было это в 1964 году, причем отмечали эту защиту в доме Софьи Петровны и Юрия Константиновича на улице Чайковского. Анатолий Александрович стал работать поначалу в Школе милиции, а затем перешел в Технологический институт целлюлозно-бумажной промышленности. Наряду с этим он поддерживал постоянные контакты с кафедрой гражданского права нашего университета – преподавал на условиях почасовой оплаты, принимал участие в написании коллективной монографии и учебника и т. д. Стал он подумывать и о докторской диссертации. Работа в вузе с экономическим уклоном вплотную подвела его к исследованию проблем хозрасчета, вначале внутрипроизводственного, а затем и в более широком плане. И вот в 1971 году он выложил на стол первый вариант своей докторской диссертации. Я снова был одним из ее рецензентов. Прочел я ее самым внимательным образом и, надо сказать, с интересом и не без пользы. У меня сложилось мнение, что работа написана человеком, несомненно, способным, в ней есть целый ряд заслуживающих внимания положений, но она еще сыровата, многое в ней недодумано – только намечено пунктиром, а есть и фактические ошибки, в частности погрешности против действующего законодательства. Я и сейчас твердо придерживаюсь того мнения, что ученый может отстаивать концептуальные положения, в обоснованности которых внутренне убежден, и никто не вправе навязывать ему свое ви́дение тех или иных проблем, но он обязан досконально изучить действующее законодательство, труды своих предшественников, хотя бы для того, чтобы не изобретать велосипед и не ломиться в открытую дверь. Все это я без обиняков высказал при обсуждении диссертации на кафедре. К сожалению, тогдашний заведующий кафедрой профессор О. С. Иоффе меня не поддержал. Его подкупила антихозяйственная направленность диссертации, которая, как мне кажется, заслонила от него содержавшиеся в диссертации огрехи. Если бы Иоффе предложил Собчаку учесть сделанные замечания (а их делали все рецензенты независимо от общей оценки диссертации) и был назначен разумный срок для проверки того, насколько замечания учтены, то я уверен, что решение кафедры о допуске диссертации к защите было бы единодушным и Собчаку не пришлось бы спустя десять лет вторично защищать диссертацию. К сожалению, этого сделано не было. Кафедра, несмотря на мои возражения, вынесла решение о допуске диссертации к защите. Это решение поставило меня в очень трудное положение. На чаше весов находились, с одной стороны, тесные отношения, которые связывали меня с Собчаком в течение пятнадцати лет, причем не только служебные, но и чисто личные, мнение О. С. Иоффе, которого я всегда считал, да и теперь считаю очень крупным ученым; с другой стороны, привитое мне моими учителями, в первую очередь А. В. Венедиктовым и В. К. Райхером, не допускающее никаких скидок безжалостное отношение и к самому себе, и к своим коллегам при оценке наших работ. Я предпочел последнее. Что я сделал? Выбрал замечания, которые Собчак обязан был так или иначе учесть, причем свел их к минимуму и даже наметил пути учета этих замечаний, и предупредил его, что если он их не учтет, то я буду вынужден выступить на защите против присвоения ему ученой степени. Последняя попытка прийти к взаимоприемлемому решению состоялась у меня на квартире в декабре 1971 года (в канун очередной годовщины тогдашней Конституции). Анатолий Александрович стоял на своем. Я тоже отказывался снять свои сведенные к минимуму замечания. Все это привело к тому, что при защите Анатолием Александровичем докторской диссертации в марте 1972 года я выступил против. Несмотря на это, после выступления Иоффе в поддержку диссертации ученый совет подавляющим большинством голосов присудил Анатолию Александровичу докторскую степень.

Дальше события разворачивались следующим образом. Диссертация поступает в ВАК (в то время я еще не входил в состав экспертного Совета ВАКа). Ее направляют на отзыв «черному» рецензенту, который держит ее свыше года (!), после чего в ВАК поступает резко отрицательный отзыв объемом свыше 50 машинописных страниц. Не помню, направлялась ли диссертация на отзыв еще одному рецензенту (кажется, да, причем отзыв был положительным), после чего диссертация по сложившейся тогда практике ВАКа направляется на повторную защиту в спецсовет Института государства и права АН СССР. Вновь я оказываюсь в трудном положении: направлять ли в спецсовет свой отзыв о диссертации или нет? Решил идти до конца. Подумал, что если отмолчусь, сославшись на то, что я член экспертного Совета ВАКа, это будет истолковано как научная трусость. В результате повторной защиты диссертации по ней было вынесено отрицательное заключение. Состоялось это в декабре 1976 года, после чего Собчак свою диссертацию из ВАКа отозвал.

Для меня это закончилось словесным оскорблением со стороны Собчака после его возвращения из Москвы с неудачной защиты, вынужденным уходом с кафедры гражданского права, на которой я проработал свыше четверти века, и переходом на кафедру государственного права, где я работал в течение трех лет.

Вернулся я на кафедру лишь в начале 1980 года, после того как Иоффе покинул пост заведующего кафедрой, а затем и должность профессора кафедры, причем Собчак в числе других лиц, которые в то время его поддерживали, всячески этому противодействовал. К диссертации Анатолия Александровича пришлось вновь вернуться в конце 1981 – начале 1982 года, когда он представил ее новый вариант. И вновь я оказался ее рецензентом. К сожалению, и на этот вариант я не смог дать положительный отзыв. В чем-то она даже проигрывала по сравнению с первым вариантом, поскольку была написана почти целиком по литературным источникам и во многом утратила критическую остроту. Против допуска диссертации к защите кроме меня голосовали тогдашний заведующий кафедрой профессор К. Ф. Егоров и профессор В. А. Мусин, воздержались доценты К. К. Лебедев и Т. А. Фаддеева. Большинство сотрудников кафедры рекомендовали диссертацию к защите. В 1983 году Анатолий Александрович успешно защитил эту диссертацию во Всесоюзном научно-исследовательском институте советского законодательства. При прохождении диссертации в ВАКе она после получения положительных отзывов «черных» рецензентов была утверждена. К тому времени я был настолько измотан борьбой вокруг этой диссертации, что на заседание экспертного совета не поехал, сказав тогдашнему заместителю председателя совета профессору А. М. Васильеву, что не буду возражать против присуждения Анатолию Александровичу докторской степени.

На этом одиссея с присуждением Анатолию Александровичу докторской степени закончилась.

В личной жизни Анатолия Александровича также произошли изменения. С Нонной он разошелся и вступил в брак с Людмилой Борисовной Нарусовой, 1952 года рождения (насколько мне известно, у нее это тоже не первый брак). Во время бракоразводных дел Нонна приезжала к моей тете, которую до этого изрядно подзабыла, делилась с ней своими переживаниями, вызванными распадом семьи и связанными с этим имущественными и жилищно-бытовыми вопросами. Тетя моя, которая к тому времени к Нонне заметно охладела, сказала ей, чтобы в своих семейных делах она разбиралась сама. Когда тетя рассказала мне об этом неожиданном посещении, я ее линию поведения одобрил. Через суд вопросы, связанные с уходом Анатолия Александровича из семьи, в конечном счете удалось утрясти. Сама Нонна перенесла тяжелое заболевание, но сумела оправиться и сейчас преподает в одном из военных учебных заведений. Дочь Нонны и Анатолия Александровича Маша окончила юридический факультет нашего университета. От первого брака у нее сын Глеб. Так что Нонна и Анатолий Александрович – бабушка и дедушка²². Мать Нонны Нина Георгиевна Вдовицына живет вместе с дочерью, ей за восемьдесят²³.

Пишу об этом, так как вокруг имени Нонны и ее судьбы ходит масса всяких домыслов и слухов вплоть до того, что ее нет в живых. Причем эти вопросы зачастую задают весьма солидные и уважаемые люди, которые отнюдь не падки на сплетни.

Через два или три года после утверждения Анатолия Александровича в докторской степени ему предложили возглавить на факультете кафедру хозяйственного права, которая была образована на базе кафедры земельного и колхозного права. Хотя до этого момента Анатолий Александрович был решительным противником хозяйственно-правового направления в юридической науке, это не помешало ему согласиться возглавить кафедру. К тому же времени относится и вхождение Анатолия Александровича в КПСС, которое было окончательно оформлено в 1988 году. Нужно сказать, что Анатолий Александрович приложил немало усилий, чтобы выбить для себя вакансию на вступление в партию. Как известно, в период застоя, да и в первые перестроечные годы вступить в партию представителям интеллигенции, особенно в вузах и НИИ, было далеко не просто. Люди выстраивались в очередь и годами ждали своего часа, так как без этого рассчитывать на продвижение по служебной лестнице было очень трудно. Для Собчака было сделано исключение, которое в числе прочего мотивировалось и тем, что он «пострадал» при прохождении его диссертации в ВАКе.

Таким образом, к моменту вступления в предвыборную борьбу А. А. Собчак – доктор юридических наук, профессор, заведующий кафедрой, член КПСС, образцовый семьянин (от второго брака у него родилась очаровательная, судя по экрану телевизора, дочь Ксения), русский. Словом, весь набор советского истеблишмента налицо. Замечу кстати, что считаю в паспорте графу о национальности проявлением дремучего социального атавизма. Никто из нас толком не знает, какая кровь течет в его жилах. В моих, как я уже говорил, помимо русской, также украинская, армянская, французская и немецкая. И это только то, что мне известно²⁴. Считаю, что более актуален сейчас вопрос о гражданстве.

Вообще по части национальной принадлежности и религиозных конфессий в народе до сих пор уйма дикости и невежества. Встречаются, однако, и любопытные случаи. К какому-то юбилею мне подарили холодильник. Как и положено, морозильная камера у него не работала. Пришлось вызвать мастера. Фамилия у него Ковальчук, довольно распространенная, а сейчас получившая особенно широкую известность в связи с делами в Академии наук. Как только мастер пришел, он попросил, чтобы я приготовил ему чай или кофе, что я незамедлительно сделал, наспех смастерив бутерброды. После этого он, видимо, проникся ко мне симпатией и начал разговор издалека.

– Вы ведь еврей?

– С чего вы взяли? – ответил я вопросом на вопрос.

– Потому что лишь еврей мог так толково объяснить, как к вам доехать.

Мне не хотелось, чтобы мне приписывали национальность, к которой не принадлежу. У меня хватает и своих пунктов.

Я спросил Ковальчука:

– А разве вам ничего не говорит моя фамилия (в заявке на вызов мастера она указывалась)?

Он к этому был готов и ответил, обнаружив недюжинную эрудицию:

– Но ведь Алексей Константинович Толстой – еврей.

– С чего вы взяли, ведь он близкий друг и товарищ детских игр будущего императора Александра II?

На это он ответил ремаркой: «Не знаю, не знаю».

Я продолжал атаковать:

– Ну а Лев Николаевич Толстой по-вашему тоже еврей?

Он парировал:

– Но ведь жена-то Софочка.

Другой случай, не столько комичный, сколько горький. После очередного Нового года я вышел утром на Среднеохтинский проспект, помнится, в аптеку. Проспект после новогодней ночи был безлюден. Недалеко от меня шли вразвалку двое подвыпивших мужчин. Вдруг один из них крикнул: «Вон еврей идет!» Поскольку кроме меня и их двоих никого не было, я сразу понял, кого они имели в виду. Остановился. Когда они подошли, обрушил на них ненормативную лексику, которой еще со времен пребывания в интернате хорошо владею. После этого один из них ринулся ко мне с извинениями: «Прости, отец, я ведь и сам воронежский хохол». На что я ответил: «Слышал про воронежский окорок, а вот воронежский хохол – это что-то новенькое». Вслед за репликами последовало предложение вместе выпить и закусить, причем посулили: мы за тебя заплатим. На эту наживку я не клюнул и пошел своим путем.

Как это ни странно, меня не так уж редко принимают за еврея. Возможно, этому способствует мой достаточно длинный армянский нос, унаследованный от прадеда-армянина. Много лет назад я отдыхал в одном из пансионатов. В том же пансионате пребывала еврейская семья, состоявшая из бабушки, дочери и двух внуков. Бабушка была уверена в том, что я еврей, и нередко обращалась ко мне то на идише, то на иврите. Когда я от этого открещивался, ссылаясь на свою фамилию (мне и своих пунктов хватало), она отвечала: «Вы мне зубы не заговаривайте». Как-то спросил ее: «Чем я все-таки похож на еврея?» Старуха, лукаво сощурившись, сказала: «Нужно говорить не о том, чем вы похожи на еврея, а о том, что все евреи похожи на вас».

С уважением отношусь ко всем нациям и народностям, живущим на нашей планете, хотя в каждой из них есть личности, которыми можно гордиться, а есть и подонки. Вслед за евразийцем Львом Гумилевым можно сказать: нет народов плохих или хороших – они разные. Хорошо отношусь и к евреям, среди которых у меня немало друзей. Трагедия евреев (разумеется, не всех, но многих) состоит в том, что они не довольствуются положением дел в обществе, в котором живут, хотя занимают в нем далеко не последнее место. Перефразируем классика: «Владеет ими беспокойство, охота к перемене мест. Для нас – мучительное свойство. Для них же – добровольный крест». Они выступают в роли фермента, жаждущего перемен, однако зачастую и понятия не имеют, как их достичь и чем они обернутся. При этом они и сами наряду с другими становятся их жертвами, что и произошло в результате Октябрьской революции в России. В подготовку и проведение революции (октябрьского переворота) наши правдоискатели, выступая нередко под псевдонимами, внесли весомый вклад²⁵. Ради сохранения им подобных за ними нужен глаз да глаз, дабы они не устроили у нас либо в другой части земного шара новую октябрьскую или иную революцию с самыми трагическими последствиями. Мы уже вдосталь ими нахлебались. Этот недостаток присущ и нам, русским. И мы томимы жаждой осчастливить все человечество, а в своем собственном доме до сих пор не можем навести элементарный порядок²⁶.

Вернемся, однако, к Собчаку. Его звездный час наступил с началом избирательной кампании. На первых порах к ней вроде бы никто не относился всерьез. Казалось, что, как и в прошлые «самые демократические выборы», все пойдет по заранее расписанному сценарию – в партийных органах различных ступеней наметят кандидатов в депутаты, причем заранее определят процент членов партии и беспартийных, женщин, молодежи, представителей рабочих, колхозников и интеллигенции, военных и т. д. Однако избирательная кампания спутала все карты: на предвыборных собраниях стали выдвигать множество кандидатов, зачастую самых неожиданных, причем некоторые выдвигали самих себя и проходили. Партийные органы оказались явно не подготовленными ни к дирижерским, ни даже к диспетчерским функциям – они растерялись. Если раньше многозначительной ремарки: «Есть мнение» – с поднятием головы вверх было вполне достаточно, чтобы какой бы то ни было плюрализм мнений тотчас же исчезал, то ныне бьющий половодьем митинговый демократизм масс вышел из берегов. Попытки же взять его под контроль приводили к обратному эффекту: кандидат в депутаты оказывался в стане гонимых, что заранее обеспечивало ему успех.

В этой разбушевавшейся стихии, когда неискушенные в политике и по-детски доверчивые массы готовы были клюнуть на любую наживку, когда народ просто-напросто истосковался по живому, не по бумажке произнесенному слову, люди типа Собчака почувствовали себя как рыба в воде. Платформа многих оказавшихся на гребне волны кандидатов строилась по следующему незамысловатому рецепту: в первой, обличительной части кандидат в пух и прах разносил (и, надо сказать, не без оснований) административно-командную систему, причем чем хлеще это делалось, тем больше было шансов на успех. Мне не раз приходилось быть в гуще людей, слушавших очередного пророка. Если оратор был остер на язык, не щадил аппаратчиков, травил «байки», в которых иногда была и доля правды, о дачах, машинах, валютных счетах, любовницах, взятках и т. д. сильных мира сего, то это вызывало неизменное одобрение слушателей и сопровождалось репликами: «во дает», «вот это мужик (или баба)» – в зависимости от пола кандидата и т. д.

Во второй части программы на доверчивых слушателей или читателей обрушивался град обещаний по части улучшения продовольственного положения страны, оздоровления условий труда и быта, скорейшего решения жилищной проблемы, коренного улучшения систем здравоохранения и народного образования, решения проблем экологии, военнослужащих, пенсионеров, многодетных матерей и т. д. Ни одно из этих обещаний, как правило, не было обосновано, обсчитано (во что оно обойдется и за счет каких источников его собираются выполнять), да и многие из кандидатов, как показали последующие события, вовсе не собирались их выполнять. Им было важно не упустить свой шанс, повысить свой рейтинг, занять депутатское кресло, а там видно будет. Разумеется, я далек от мысли бросить тень на всех кандидатов, участвовавших в избирательных баталиях, но то, что многие из них преследовали при этом свои прозаические цели, далекие от интересов избирателей, сомнений не вызывает.

В число кандидатов попало немало и лиц с неустроенной судьбой, в чем-то ущербных, которые не смогли, по их мнению, реализовать себя на избранном поприще; к сожалению, в их числе немало женщин, которые привнесли в предвыборную борьбу элементы истерии и излишней запальчивости.

Оказались среди них и люди сомнительной репутации – бомжи, шизофреники, лица, привлекавшиеся к ответственности и судимые за общеуголовные преступления – хищения, хулиганство, преступления против личности и т. д. Любопытно, что сейчас эти лица определяют иногда (по крайней мере, на муниципальном уровне) состав правоохранительных органов.

И, пожалуй, что самое печальное – в числе кандидатов, а впоследствии и депутатов оказалось немало людей субъективно честных, преисполненных благими намерениями, но совершенно не подготовленных к отправлению выпавших на их долю ответственных государственных функций.

Словом, и в самой избирательной кампании по выдвижению кандидатов, и в выборах, и, наконец, в работе наших представительных учреждений отражен весь спектр, все социальные срезы нашего общества, которое можно уподобить изрядно загрязненной и замутненной реке во время ледохода – столько грязи, отбросов, вредных микроорганизмов несет эта река, и трудно сказать, очистится ли она когда-нибудь.

Депутаты не могут быть выше избравшего их общества, они несут в себе его достоинства и пороки, они сыны и дочери своего времени.

Вернемся, однако, к А. А. Собчаку.

Нужно сказать, что выдвижение А. А. Собчака кандидатом в народные депутаты СССР на значительную часть коллектива нашего факультета свалилось как снег на голову. Результатом этого явилось подготовленное группой профессоров и преподавателей факультета заявление в окружную избирательную комиссию по поводу кандидатуры Собчака. Но прежде чем дать этому заявлению ход, один из наших коллег был снаряжен в партком университета, дабы согласовать нашу позицию с позицией парткома. Сработало десятилетиями привитое чувство обязательно заручиться поддержкой начальства. Премудрые пескари из тогдашнего состава парткома посоветовали не выносить сор из избы, сказав, что Собчак все равно будет «зарублен» на окружном собрании, поскольку ставка сделана на двух рабочих Балтийского завода – Никифорова и Николаева. Нашему заявлению так и не был дан ход. Как знать, может быть, если бы это заявление было оглашено на окружном собрании, Собчак и был бы забаллотирован…

Вот это заявление:

В Окружную избирательную комиссию

по выборам кандидата в народные депутаты СССР

по Василеостровскому избирательному округу № 47

г. Ленинграда

Заявление

Мы, группа профессоров и преподавателей юридического факультета Ленинградского государственного университета, считаем необходимым поставить в известность членов окружной избирательной комиссии и участников окружного предвыборного собрания о следующем.

16 января 1989 г. на юридическом факультете Ленинградского университета состоялось собрание членов трудового коллектива, на котором кандидатом в народные депутаты СССР был выдвинут доктор юридических наук, профессор А. А. Собчак.

К сожалению, об этом собрании многие члены трудового коллектива вообще не знали, а потому не могли принять участие в обсуждении выдвинутых кандидатур. Объявление о собрании было вывешено накануне, причем даже не было указано, какие вопросы будут на нем обсуждаться. В результате из почти тысячного коллектива профессоров, преподавателей, аспирантов, студентов и сотрудников факультета на собрании присутствовало всего 72 человека.

Собрание было проведено наспех. В поддержку кандидатуры А. А. Собчака высказались главным образом члены возглавляемого им юридического кооператива, организованного при факультете.

О проведении же общеуниверситетского предвыборного собрания коллектив факультета, на котором работает А. А. Собчак, вообще не был поставлен в известность. Неоправданная спешка в организации и проведении собраний, явное стремление выключить из обсуждения тех, кто мог бы критически оценить кандидатуру А. А. Собчака, приводят к выводу, что демократический порядок выдвижения кандидатов в народные депутаты СССР в данном случае был нарушен.

Зная А. А. Собчака в течение многих лет, считаем необходимым поставить участников окружного предвыборного собрания в известность о том, что по своим личным качествам он не соответствует тем высоким требованиям, которые предъявляются ныне к кандидатуре народного депутата.

А. А. Собчак нетерпим к критике, заносчив, в его выступлениях и предложениях много такого, что не основано на знании дела, а преследует лишь одну цель – выпятить самого себя, сработать на публику.

По изложенным основаниям считаем, что А. А. Собчак не может и не должен представлять трудящихся Василеостровского района г. Ленинграда на Съезде народных депутатов.

Просим довести настоящее заявление до сведения участников окружного предвыборного собрания.

Как видите, заявление составлено в довольно сдержанных выражениях (надо сказать, что оно тщательно редактировалось и в его подготовке участвовали многие лица), причем последующие события, по-видимому, подтверждают, что сделанные в нем оценки не лишены оснований.

Прогнозы же относительно того, что Собчак не пройдет, оказались беспочвенными. Я и сейчас считаю, что для него самым трудным барьером был как раз наш факультет, где многие из нас досконально знали его и сильные, и слабые стороны, а дальнейшее, если учесть его ораторские данные, умение вести полемику, наличие сильной команды, которая подкупала своей молодостью и свежестью, было уже делом техники. Ведущую роль в этой команде опять-таки играли члены кооператива «Юридическая помощь», который Собчак возглавлял. Надо сказать, что помощь ему они действительно оказали. Партия была успешно доведена до конца, хотя конкуренты у Собчака были довольно сильные – Рачин, Подобед и тот же Никифоров. Нужно также отметить, что Собчак, если учесть, что рекламировавшие его портреты, программы и другие материалы издавались в очень большом количестве, по-видимому, не испытывал недостатка в финансировании своей избирательной кампании, в отличие от других кандидатов, которые в своих средствах были весьма ограничены. Весь Васильевский остров был буквально обклеен Собчаком, который источал одно обаяние и подавался как друг народа (прямо новый Марат!), как адвокат народа, как враг партаппарата (хотя к тому времени он еще не успел выйти из партии) и т. д. Должен сказать, что даже когда Сталин незадолго до своей кончины согласился баллотироваться в Верховный Совет РСФСР по Кировскому избирательному округу Ленинграда, я не встречал в таком количестве изображений тогдашнего вождя. При проведении будущих избирательных кампаний необходимо очень тщательно проверять источники поступления средств в фонд финансирования избрания того или иного кандидата. Отсутствие таких сведений ставит претендентов заведомо в неравные условия. Немало усилий для создания эйфории вокруг Собчака, обеспечения ему наиболее благоприятного имиджа приложили средства массовой информации, в первую очередь телевидение. Все это, несомненно, сказалось на итогах выборов. При этом я исхожу из предположения, что никаких нарушений в ходе голосования и подсчета голосов не произошло, поскольку как юрист могу оперировать только фактами.

Но как бы там ни было, Собчак оказался в составе депутатского корпуса. Вскоре он был избран председателем Комиссии по расследованию трагических событий в Тбилиси (любопытно, что эти события произошли в тот же день, когда Собчак в результате повторных выборов был избран, – 9 апреля 1989 года). В стенах парламента он поначалу развил бурную деятельность, которая не может оцениваться однозначно. Осенью он выступал перед коллективом нашего факультета. Мне показалось тогда, что его суждения отличаются большей взвешенностью, что его не заносит. Так, он отказался комментировать события в Тбилиси, сославшись на то, что как председатель парламентской комиссии даст отчет о них только Съезду. Скептически отнесся он и к водружению Б. Н. Ельцина на пост Председателя Верховного Совета СССР, который занял тогда М. С. Горбачев, сказав, что Борису Николаевичу ввиду присущих ему методов руководства (если мне не изменяет память, речь шла даже об авторитарных методах руководства) куда более подходит пост председателя Комитета народного контроля СССР, который занял г. В. Колбин.

Не понравилась мне оценка событий в Прибалтике, которая, хотел того Анатолий Александрович или нет, объективно лила воду на мельницу сепаратистских тенденций. Забегая вперед, скажу, что на посту Председателя Ленсовета Анатолий Александрович сам убедился в том, насколько пагубно отражаются эти тенденции на жизнеобеспечении отдельных регионов страны, в том числе ленинградского и прибалтийского. Результатом явилось совместное обращение к Прибалтийским республикам, подписанное А. А. Собчаком и Ю. Ф. Яровым. Но в целом, повторяю еще раз, эта встреча мне понравилась, хотя и здесь не обошлось без упрощенного подхода к решению ряда весьма сложных проблем, в том числе в области законотворчества. Но это частное замечание.

Каково же было мое удивление, когда вскоре по телевизионным каналам прозвучали выступления Анатолия Александровича, где он давал, с моей точки зрения, одностороннюю оценку происшедших трагических событий в Тбилиси, сваливая всю или почти всю вину на тогдашних партийных и государственных руководителей и командование Вооруженных Сил! Да и по своей тональности эти телеинтервью, хотел того Собчак или нет, только подливали масла в огонь. Пишу об этом с болью в сердце, так как имею в Грузии много друзей и разделяю скорбь грузинского народа. Несомненно, однако, что толпы людей, собравшиеся на площади, отнюдь не представляли собой невинных овечек, многие из них, подогреваемые южным темпераментом, националистическими лозунгами, а возможно, и другими средствами, были готовы к решительным действиям. Преграждали же им путь безусые парни, не снабженные необходимыми в сложившихся экстремальных условиях средствами защиты. Вообще, post factum всегда значительно легче давать оценку событий, расставлять акценты, выступать в роли ментора или прокурора. Трудно сказать, что произошло бы, если бы Вооруженные Силы вообще были выведены с площади. Не исключаю, что в этом случае число жертв могло быть и большим.

Кстати сказать, когда в том или ином регионе страны на почве межнациональных или иных конфликтов происходят трагические события и проливается кровь, о чем все мы искренне скорбим, в одних случаях Вооруженные Силы упрекают в том, что они вмешались, в других – что они не вмешались или вмешались слишком поздно, и т. д. Повторю еще раз – значительно легче давать оценку событий после того, как они произошли, и неизмеримо сложнее принимать то или иное ответственное решение, когда промедление может быть смерти подобно.

Несомненно, однако, что события в Тбилиси, как, впрочем, и последующие, показали, насколько не отработан механизм привлечения правоохранительных органов и Вооруженных Сил к участию в разрядке возникающих экстремальных ситуаций. Справедливости ради отмечу, что сообщение Анатолия Александровича о работе Комиссии на Съезде народных депутатов (а я на этом заседании присутствовал) было более взвешенным и по тональности более спокойным, хотя и здесь, как мне кажется, ответственность каждой из сторон соразмерно степени вины распределена не была. А вот Главный военный прокурор выступил на Съезде неудачно, заняв явно одностороннюю позицию и возлагая едва ли не всю вину на собравшихся на площади людей. Выражаясь юридическим языком, мы сталкиваемся здесь с типичным случаем смешанной вины, в котором нельзя целиком ни обелить одну сторону, ни взвалить всю вину на другую.

Следующей заметной вехой в деятельности Собчака в парламенте явилась его полемика с Н. И. Рыжковым по поводу АНТа. К сожалению, в этой полемике Собчаку явно отказало чувство меры, что вызвало справедливую отповедь депутатского корпуса и сказалось на результатах голосования при выборах Председателя Верховного Совета СССР: Собчак не набрал и 3 процентов голосов. Выступавший в прениях маршал Ахромеев с присущей военному человеку четкостью и лаконичностью очень точно подметил некоторые негативные качества, присущие Собчаку: ему ничего не стоит, говорил маршал, унизить человека, он не считается с достоинством работающих с ним людей. Маршал дал эту оценку, не только наблюдая Собчака на заседаниях Съезда и Верховного Совета, но и опираясь на совместную работу с ним в Комиссии по Тбилиси. К сожалению, с этой оценкой приходится согласиться.

Собчак вошел в состав Комитета по законодательству, который первоначально возглавлял С. С. Алексеев, а затем (после утверждения С. С. Алексеева Председателем Комитета конституционного надзора СССР) возглавил Ю. Х. Калмыков, деятельность которого на этом посту заслуживает всяческих похвал. От оценки С. С. Алексеева воздержусь, поскольку работаю сейчас под его началом, и какую бы оценку я ни дал, мои слова могут быть истолкованы превратно. Вообще надо сказать, что такие юристы, как А. И. Лукьянов, В. Н. Кудрявцев и Ю. Х. Калмыков, в составе депутатского корпуса зарекомендовали себя с самой лучшей стороны. Это безотказные труженики. Одна из самых привлекательных их черт состоит в том, что ни один из них не работает на публику, всегда остается самим собой и тянет свой воз, пока хватает сил, а иногда и через силу. Трагизм их положения заключается в том, что, будучи юристами очень высокой квалификации, они нередко вынуждены убеждать далеких от юриспруденции депутатов в таких вещах, которые для профессионалов очевидны. Впрочем, я отвлекся от основного сюжета.

Собчак был избран в Комитете по законодательству председателем подкомитета по экономической реформе. И надо сказать, что когда он принимался за дело, он достигал немалого. Мне, в частности, импонировали его выступления при внесении поправок в Закон о кооперации. Весьма полезный вклад он внес в подготовку проекта Закона о конституционном надзоре. Особенно мне запомнилась его полемика с Ф. М. Бурлацким при принятии Закона о собственности. Здесь я был целиком на стороне Собчака, который в ответ на требования Бурлацкого подробно урегулировать в этом Законе отношения так называемой интеллектуальной собственности метко и образно заметил, что закон должен быть интеллектуально чист. Но, к сожалению, в этом Комитете Собчак далеко не всегда работал достаточно интенсивно. Видимо, слишком много времени отнимают политическая борьба, заграничные турне, а теперь и деятельность на посту Председателя Ленсовета. А жаль! Как говорил учитель Собчака О. С. Иоффе, для юриста не может быть более высокой оценки его труда, нежели воплощение его концептуальных положений в принимаемых законодателем решениях. Думаю, что именно в этой области Анатолий Александрович смог бы принести наибольшую пользу.

Мы подошли к завершающему этапу деятельности Собчака на посту Председателя Ленсовета. Но вначале несколько наблюдений, предшествовавших выдвижению Собчака на этот пост. Когда Собчак согласился баллотироваться в депутаты Ленсовета, стало ясно, что его прочат на пост его Председателя. В этот период у меня произошел любопытный обмен репликами с А. А. Щелкановым в буфете депутатского корпуса гостиницы «Москва». Встретились мы в очереди. После того как я ему представился, Щелканов мне сказал:

– Не понимаю Собчака: как он мог согласиться стать Председателем Ленсовета? Ведь это же безумие! Мне предлагали, но я отказался.

Думаю, что Щелканов здесь явно лукавил. Дело в том, что рейтинг Собчака по опросам общественного мнения был в Ленинграде в несколько раз выше, чем Щелканова (если я не ошибаюсь, чуть ли не в шесть раз). Поэтому конкуренции с Собчаком Щелканов явно не выдержал бы. Каково же было мое удивление, когда спустя некоторое время Щелканов согласился стать Председателем Ленгорисполкома, то есть выполнять при Собчаке роль толстовского холстомера! Думаю, что это еще большее безумие, чем согласие Собчака на пост Председателя. Но, видимо, никому еще не удалось измерить, в какой степени честолюбие движет поступками людей.

Вернемся, однако, к Собчаку. Вскоре после избрания Собчака депутатом Ленсовета, а возможно, и его Председателем (точно не помню), я встретил его в Комитете конституционного надзора, куда он пришел к С. С. Алексееву. Поздравив Собчака, я заметил:

– Теперь ваша основная задача состоит в том, чтобы подобрать себе работоспособную команду, а это при нынешнем составе Ленсовета будет далеко не просто.

У Собчака это вызвало неудовольствие, он сразу скривил физиономию (слишком хорошо за тридцать с лишним лет я его изучил!). Ну что же, без ложной скромности могу сказать, что я в данном случае как в воду глядел.

Собчак с самого начала допустил ошибку, взяв в качестве своего напарника Щелканова. В результате во главе города оказались два необычайно амбициозных, честолюбивых человека, ни один из которых не имеет необходимого опыта организаторской работы, не знает болевых точек города и чурается черновой работы. О Собчаке я могу сказать это с полной уверенностью. Впрочем, не исключаю, что в данном случае Собчак оказался заложником той части депутатского корпуса, которая условием избрания Собчака поставила его согласие на то, чтобы пост Председателя исполкома занял Щелканов. Не знаю! Любопытно, что уже после того, как эти заметки были написаны, я прочел в «Ленинградском рабочем» интервью с депутатом Е. Красницким, который по поводу взаимоотношений Собчака с частью депутатов Ленсовета высказал то же самое предположение.

Во всяком случае, хотя Собчак и представил Щелканова как своего единомышленника, никакого единомыслия не получилось. Одно дело – играть в политические игры, рвать чью-то шкуру (будь то Н. И. Рыжков или Е. К. Лигачев), будучи уверенным в своей безнаказанности, и совсем другое дело – делить реальную власть и к тому же отвечать за жизнеобеспечение города с пяти с половиной миллионным населением. Я уже не говорю о том, что сама идея разделения постов Председателя Ленсовета и Председателя Исполкома Ленсовета мертворожденна, приводит к путанице, бесконечным спорам о разграничении полномочий, к безответственности, а в конечном счете – к параличу власти. Но при существующем разграничении постов ясно, что на посту Председателя Исполкома Ленсовета должен быть крупный организатор и хозяйственник, попросту говоря, русский мужик, который не умеет очаровывать своими интервью экзальтированных дам, но тянет свой воз, думает, как накормить и обогреть город, обеспечить людей жильем, медикаментами, строить больницы. Кто это должен быть – Большаков, Хижа, Севенард, Ходырев или кто-то другой – судить не берусь, но во всяком случае это не должен быть ни Собчак, ни Щелканов, ни рафинированный вузовский политэконом Чубайс (кстати, как мне тогда казалось, симпатичный молодой человек).

Другая, пожалуй, еще более существенная ошибка Собчака на посту Председателя Ленсовета состоит в том, что он ухитрился восстановить против себя значительную часть депутатского корпуса. Конечно, не Собчак выбирал депутатов. Их избирали во многом обманутые избиратели. Качественный состав так называемого демократического Ленсовета оставляет желать много лучшего. Кстати сказать, у ряда из них, если судить по их поведению, по тем льготам и благам, которые они выбивают для себя и своих ближних, нет никаких оснований называть себя демократами. Достаточно сказать, что теперь и в Ленсовет нельзя пройти по паспорту, нужно, чтобы сверху «спустили» пропуск. Так что Собчак получил в составе депутатов далеко не лучший человеческий материал. В этих условиях его задача как руководителя состояла в том, чтобы пробудить в каждом депутате, будь то вчерашний бомж, аппаратчик или «демократ», его лучшие качества и поставить их на службу делу. К сожалению, он с этой задачей явно не справился. И здесь он пошел по пути выпячивания недостатков отдельных депутатов, их высмеивания, чем восстановил их против себя, а иных заставил и люто его ненавидеть. Эти его качества отмечали и его соратники по руководству Ленсоветом, в том числе и первый его заместитель Щербаков, который в одном из своих интервью, кажется «Рабочей трибуне», заметил, что Собчак обращается с депутатами, как со своими студентами. Должен, однако, сказать, что я не слышал, чтобы Собчак в бытность его преподавателем университета бестактно обходился со студентами.

Слабость Собчака как руководителя сказалась и в расстановке депутатов на ключевые посты в Ленсовете. Ну, разве можно было доверять пост Председателя Комиссии по продовольствию Марине Салье, которая в период, когда город должен был закладывать овощи на зиму, укатила в Соединенные Штаты?

Складывается впечатление, что то ли Собчак оказался заложником Ленсовета, то ли он настолько поглощен выполнением представительских функций, загранкомандировками, получением почетных дипломов, раздачей интервью и надиктовыванием страниц собственной жизни, что до такой «мелочи», как жизнеобеспечение ленинградцев, у него руки не доходят. По-видимому, он разделяет широко распространенное заблуждение, что рыночные рычаги, стоит их запустить, заработают автоматически и сами по себе выведут город и страну из того критического состояния, в котором они находятся. К сожалению, так не бывает. Пока рыночные рычаги привели к дальнейшему обнищанию граждан, безудержному росту инфляции, к тому, что с полок магазинов исчезли даже те товары, которые вчера были в избытке (например, соль). Разумеется, нельзя винить в этом одного Собчака, но то, что он внес свой «вклад» в разрушение старых структур без создания жизнеспособных ростков новых, несомненно.

Не принесла пока ощутимых плодов и идея создания в Ленинграде области свободной экономической зоны. Вообще, как мне кажется, эта идея находится в противоречии с поддержанием нормальных хозяйственных связей в масштабе всей страны, с тем, что ведущей тенденцией развития мирового хозяйства является интеграция, а не стремление к автаркии, то есть замкнутому хозяйству. К сожалению, многие, в том числе и Собчак, не понимают, что борьба с привилегиями – это всего-навсего ловля блох и что без оздоровления отношений в сфере производства совершенствование кредитно-финансового механизма (само по себе довольно сомнительное) ровным счетом ничего не даст. Элита должна быть во всяком обществе, без нее общество хиреет и гибнет, но только формироваться эта элита должна путем естественного отбора, а не в процессе митинговой демократии.

Собчак и другие деятели того же типа были вынесены на гребень волны популизмом, который, как я уже отмечал, сродни необольшевизму. Боюсь, что эти деятели не против того, чтобы под флагом борьбы с партократией мы вновь прошли тот путь, который был уготован нам с 1917 года.

Отсюда – расшатывание институтов союзной власти, подыгрывание сепаратистским тенденциям в республиках, мышиная возня вокруг заключения Союзного договора. К сожалению, эти деятели, возможно, и преисполненные самых добрых намерений, не понимают, что мы обречены на медленную мучительную эволюцию, альтернативы которой нет. Этим, помимо всего прочего, можно объяснить выход Собчака, Попова и других деятелей того же типа из партии, хотя не исключено, что решающими являются здесь чисто карьеристские мотивы.

Какие же наиболее характерные черты Собчака как человека и политического деятеля хотелось бы отметить?

Несомненно, что это даровитый человек, обладающий острым умом, способный улавливать настроения массы и играть на них. Это блестящий полемист, который может безапелляционно судить о сюжетах, о которых имеет довольно смутное представление. Это человек необычайно самолюбивый и честолюбивый, никогда не признающий своих ошибок. В известном смысле это политический наркоман, который превыше всего ставит упоение властью. В то же время это человек, не имеющий четкой долгосрочной программы, дилетант в политике, плохо разбирающийся в людях, падкий на лесть и угодничество, не умеющий и не желающий прислушиваться к чужому мнению и извлекать из него пользу в интересах дела.

Собчака можно сравнить с бенгальским огнем, который способен давать яркие вспышки. Но, к сожалению, у этого огня нельзя обогреться, да и пищу на нем приготовить нельзя.

Было бы любопытно сопоставить характеристику, которую один из лидеров кадетской партии, В. Д. Набоков, давал А. Ф. Керенскому, с качествами деятелей, вынесенных на гребень волны в период избирательной кампании 1988–1989 гг. и последующие годы. При этом я далек от мысли привязывать эту характеристику лишь к кому-то одному из них – по-видимому, она может быть отнесена ко многим. Любопытна и характеристика той социальной среды, которая взлелеяла Керенского и ему подобных (часто неожиданно для них самих). И здесь прослеживается много общего с днями нынешними. Вот выдержки из воспоминаний В. Д. Набокова, иногда даваемые в вольном пересказе, но точно передающие смысл соответствующих высказываний:

Трудно даже себе представить, как должна была отразиться на психике Керенского та головокружительная высота, на которую он был вознесен в первые недели и месяцы революции. В душе своей он все-таки не мог не сознавать, что все это преклонение, идолизация его – не что иное, как психоз толпы, что за ним, Керенским, нет таких заслуг и умственных или нравственных качеств, которые бы оправдывали такое истерически-восторженное отношение. Но несомненно, что с первых же дней душа его была «ушиблена» той ролью, которую история ему – случайному, маленькому человеку – навязала и в которой ему суждено было так бесславно и бесследно провалиться.

Может быть, слишком мягко сказано, что в «идолизации» Керенского проявился какой-то психоз русского общества. Ведь, в самом деле, нельзя же было не спросить себя, каков политический баланс того, в ком решили признать «героя революции», что имеется в его активе… Если он действительно был героем первых месяцев революции, то этим самым произнесен достаточно веский приговор этой революции.

Отмечая самолюбие Керенского, огромное и болезненное, а самомнение – такое же, Набоков приходит к выводу, что при таких качествах в нем, Керенском, очень прочно укоренились такие чувства к своим выдающимся политическим противникам, с которыми довольно мудрено было совместить стремление к искреннему и единодушному сотрудничеству. Bete noire в полном смысле слова был для Керенского Милюков, поскольку при всей болезненной гипертрофии своего самомнения Керенский не мог не сознавать, что между ним и Милюковым – дистанция огромного размера. В Милюкове не было никогда ни тени мелочности, тщеславия – вообще личные его чувства и отношения в ничтожнейшей степени отражались на его политическом поведении; оно ими никогда не определялось. Совсем наоборот у Керенского: он весь был соткан из личных импульсов.

С упомянутым сейчас болезненным тщеславием в Керенском соединялось еще одно неприятное свойство – актерство, любовь к позе и вместе с тем ко всякой пышности и помпе. Актерство его, свидетельствует Набоков, проявлялось даже в тесном кругу Временного Правительства, где, казалось бы, оно было особенно бесполезно и наивно, так как все друг друга хорошо знали и обмануть не могли.

Керенский органически не мог действовать прямо и смело, и при всем его самомнении и самолюбии у него не было той спокойной и непреклонной уверенности, которая свойственна действительно сильным людям (Наше наследие. 1990. V. C. 72–73).

К этой характеристике трудно что-либо добавить, она достаточно поучительна.

Означает ли это, что Собчак как политик бесперспективен, что ему в лучшем случае будет отведено время для написания мемуаров? Однозначно на этот вопрос ответить нельзя. Многое зависит здесь от объективного развития событий, не подвластных ни Собчаку, ни кому другому. Но многое здесь зависит и от него. Если он сумеет преодолеть свои отрицательные качества (а их у него предостаточно), переболеть «звездной болезнью», помнить, что он не только дирижер пока еще не слаженного оркестра, но и чернорабочий, то он завершит свою политическую карьеру, пользуясь признанием и уважением. Во всяком случае, я искренне этого ему желаю. Если же он окажется на это не способен, то его ждет незавидная судьба. Лично я советовал бы ему сосредоточиться на работе в Комитете по законодательству Верховного Совета СССР, где он под руководством такого умного и тактичного человека, как Ю. Х. Калмыков, смог бы принести несомненную пользу.

И все-таки у меня из головы не выходит симпатичный и в то время еще робкий юноша, который входил в наш дом вместе со своей невестой, а впоследствии и первой своей женой, который искренне плакал, когда мы хоронили Юрия Константиновича на Охтинском кладбище, и в котором было заложено от природы много хорошего.

Может быть, не его вина, а его беда в том, что многому из этого хорошего не суждено было развиться.

Так пусть же тому юноше, которого я знал, способствует удача! Впрочем, если перефразировать слова поэта, ведь тот, которого я знал, не существует.

Апрель – май 1991 г., Ленинград

Август 1991 года

Заметки, с которыми вы только что ознакомились, были написаны в апреле – мае 1991 года. С тех пор прошло несколько месяцев, но насыщенных такими событиями, которые вместили в себя целую историческую эпоху и, по-видимому, на века изменили судьбы нашей Родины (если она вообще сохранится). Роковые августовские дни, разгон Съезда народных депутатов СССР (сентябрь 1991 года), Минские соглашения о Содружестве Независимых Государств, расширение круга участников этих соглашений в Алма-Ате, упразднение поначалу de facto, а потом и de jure Союза ССР, ликвидация Верхового Совета СССР, отставка Президента СССР – один только перечень этих событий показывает, какая нагрузка выпала на долю второй половины 1991 года. Но давайте постараемся по порядку разобраться в том, что же все-таки произошло, на каком витке исторического развития мы находимся и что ожидает нас и наших детей, если не в отдаленной перспективе (ибо нет пророка в своем отечестве), то хотя бы в ближайшем будущем.

Героя наших предыдущих заметок мы будем касаться и здесь, но в роли центрального персонажа он уже выступать не будет – он займет куда более скромное место, которое ему и подобает. Итак, мы начинаем.

После топорно проведенного обмена денежных знаков, повышения цен и введения карточной системы напряжение в обществе продолжало нарастать. Межнациональные конфликты вспыхивали то в одной части нашей страны, то в другой. Центробежные тенденции все более громко заявляли о себе, причем не только в отношениях между Союзом и республиками, но и в отношениях между республиками, а также внутри республик.

Центр становился все более недееспособным, сдавая одну позицию за другой. Президент страны подвергался непрерывному давлению как слева, так и справа, его бесконечные увещевания никто не воспринимал всерьез, он производил впечатление вконец растерявшегося человека. Проект Союзного договора, хотя полномочия Союза в нем были сведены к минимуму, встретил сопротивление едва ли не всех республик, которые в то время, по крайней мере на словах, выступали за сохранение Союза. Соперничество Горбачева и Ельцина продолжалось и после того, как последний был приведен к присяге в качестве Президента РСФСР, более того, оно даже усилилось. Все эти политические игры протекали в условиях продолжающегося спада производства, снижения производительности труда, разрушения хозяйственных связей, дальнейшего обнищания самых широких слоев населения. С другой стороны, продолжал складываться класс новых собственников, представители которого рекрутировались из дельцов теневой экономики, мафиозных групп, коррумпированного чиновничества, бывших аппаратчиков и новоявленных демократов, которые, не брезгуя никакими средствами и окончательно сбросив маски, встали на путь растаскивания общенационального достояния и перевода своих капиталов за рубеж. Наметился конфликт между органами власти на местах в лице Советов, которые как бы в насмешку продолжали именоваться Советами народных депутатов, и исполнительно-распорядительными органами в лице мэрий, причем внешне этот конфликт фокусировался на противостоянии Советов и глав администрации (например, Московского и Санкт-Петербургского городских Советов, с одной стороны, Гавриила Попова и Анатолия Собчака – мэров Москвы и Санкт-Петербурга, с другой). Словом, в воздухе пахло грозой. В этих условиях в центральной печати появляется заявление девяти известных политических деятелей, которые выступили в качестве фундаторов движения за демократические реформы. Не буду пересказывать содержание этого заявления. Решил откликнуться на него в печати. Подготовил на сей счет соответствующее письмо в «Правду» на имя тогдашнего редактора И. Т. Фролова. Какое-то время отправить это письмо было недосуг, но наконец решился это сделать. Отправил письмо 28 июля 1991 года, а в августе получил уведомление о том, что 6 августа оно было вручено. Думаю, что читателям записок будет небезынтересно узнать, как я оценивал в то время нараставшие, как снежный ком, события. Пусть они сами определят, в чем я был прав, а в чем заблуждался. Вот это письмо:

Многоуважаемый Иван Тимофеевич!

Направляю Вам отклик на заявление девяти. Буду признателен за его опубликование. Хотел бы, чтобы он был опубликован именно в том виде, в каком я его написал. Если же редакция сочтет необходимым внести в него изменения, прошу обязательно их со мной согласовать. Мои почтовые и телеграфные реквизиты указаны в конце статьи.

С уважением Толстой Юрий Кириллович, член Комитета конституционного надзора СССР, доктор юридических наук, профессор Ленинградского университета

28 июля 1991 г., Ленинград

К чему ведет заявление девяти

Опубликованное в печати заявление «За объединение сил демократии и реформ» девяти известных политических деятелей вызвало широкий и далеко не однозначный резонанс как в нашей стране, так и за рубежом.

Пожалуй, ни один из принципов, провозглашенных в заявлении девятки, не вызывает возражений по существу. Под ними готов подписаться едва ли не каждый честный, здравомыслящий человек. Почему же в таком случае к положительным эмоциям, вызванным заявлением, примешивается чувство горечи? Причем по мере того, как вчитываешься в заявление, это чувство нарастает. Постараюсь посильно на этот вопрос ответить.

Заявление девятки отражает трудности, с которыми столкнулась перестройка, и недовольство, охватившее широкие слои общества, которое поначалу пребывало в плену иллюзий и рассчитывало на то, что нам удастся за сравнительно короткий период более или менее безболезненно совершить переход от административно-командной системы к гуманному демократическому цивилизованному обществу с высоким уровнем благосостояния каждого из его членов. Этого не произошло, да и не могло произойти, кто бы ни стоял у руля государственности в столь непростое время. Почему не могло произойти? Да потому, что метастазами прежней системы заражен каждый из нас, причем те, кто подписали заявление девятки либо поддержали его, пожалуй, не в меньшей степени, чем остальные наши сограждане. Чтобы в жизни общества, его экономической, политической, духовной, социальной сферах, не говоря уже о такой деликатной и в высшей степени чувствительной области, как национальные отношения, действительно произошли коренные животворные перемены, каждый из нас должен как бы родиться заново, сбросить с себя чешую прожитых лет, взяв с собой в будущее то лучшее, что в нем заложено. А это, согласитесь, далеко не одномоментный акт, а сложный, мучительный для каждого процесс, рассчитанный на годы.

В ряду важнейших факторов, определяющих судьбы перестройки, а в конечном счете судьбы нашего общества и государства, я бы выделил два: во-первых, отношение к труду и, во-вторых, национальную терпимость. Уважительное отношение к труду и его общественно полезным результатам у значительной части общества утрачено. Преобладают рваческие тенденции, все хотят потреблять и все меньшее число наших сограждан, особенно среди молодежи, зараженной иждивенчеством, – производить. Не буду вдаваться в анализ причин, приведших к столь пагубному положению, но если в самое ближайшее время не будут задействованы мощные стимулы к высокоэффективному труду, мы просто-напросто не выдюжим.

Что же касается национальных взаимоотношений, то нужно наконец понять, что какой бы строй ни утвердился на нашей земле, жить нам придется бок о бок друг с другом: грузинам с осетинами и абхазцами, азербайджанцам с армянами, молдаванам с гагаузами, литовцам, латышам и эстонцам с русскими и поляками и т. д. Если мы до бесконечности будем предъявлять друг другу к оплате счета по историческим и национальным мотивам, сеять семена вражды и ненависти в нас самих, наших детях и внуках, то дело ни у кого на лад не пойдет.

Можно, таким образом, констатировать, что перестройка при всех допущенных в ходе ее проведения ошибках столкнулась с трудностями объективно. К тому же наше общество оказалось явно не подготовленным к восприятию демократии. Мы напоминаем дистрофика, которому сразу дали слишком много пищи. Организм не в состоянии ее переварить, отторгает ее, в результате чего может наступить и смертельный исход. Думаю, что наше общество не доросло до Горбачева, который с присущей ему совестливостью (а крестьянство на Руси искони было самым совестливым сословием) оказался не в меру доверчив в политике, за что и поплатился отступничеством целого ряда лиц из своего ближайшего окружения. В числе этих лиц есть и те, кто подписал заявление девятки.

Этим, однако, дело не ограничивается. Принципы, которые провозглашены в заявлении девятки, сами по себе возражений не вызывают. Суть вопроса состоит в том, как их претворить в жизнь или хотя бы приблизиться к их воплощению. А вот это как раз и составляет в заявлении девятки наиболее уязвимый пункт, если хотите, ахиллесову пяту заявления. Общих фраз и призывов о построении гуманного демократического общества, необходимости перехода к цивилизованному рынку, конвертируемости рубля, обеспечении каждому товаровладельцу экономического пространства, без которого немыслима нормальная хозяйственная деятельность, мы слышали за последнее время более чем достаточно. Весь вопрос в том, как этого достичь, каковы оптимальные пути и средства, с помощью которых общество наименее безболезненно и в сравнительно короткие исторические сроки могло бы перейти из одного качественного состояния в другое. Пока никто, в том числе и девятка, удовлетворительного ответа на этот вопрос не дал. И здесь невольно приходят на память известные слова Ленина о том, что каждый шаг реального движения в правильном направлении для нас важнее дюжины программ. Вспомним хотя бы печальную судьбу программ «100 дней» или «500 дней». Теперь каждому ясно, что эти программы не имели под собой надлежащего обоснования, не были обсчитаны и заранее были обречены на то, чтобы остаться на бумаге. Почему? Да потому, что опять-таки мы пытались действовать методом красногвардейской атаки на капитал, явно не замечая всей глубины кризиса, которым охвачено наше общество. На это, между прочим, с присущим ему тактом обратил внимание патриарх Алексий II на церемонии вступления в должность Президента РСФСР. А мы по-прежнему уповаем на то, что за несколько лет сумеем добиться коренных изменений к лучшему. К сожалению, сбыться этому не суждено. И это надо честно и прямо признать, а не обманывать себя и других побасенками о том, что вот-вот все коренным образом изменится. Причем в качестве мессии выдвигается у нас то одна достаточно спорная фигура, то другая, будь то Шаталин или Явлинский. Интересно, кто будет следующим.

Таким образом, заявлению девятки явно недостает деловитости и конкретности, понимания путей и средств, с помощью которых можно достичь то, что в этом заявлении провозглашается в качестве программных целей.

Наконец, об отношении девятки и тех, кто ее поддерживает, к КПСС. В отличие от подписавших заявление, в числе которых одни совсем недавно были членами КПСС (Попов, Собчак, Шаталин, Шеварднадзе), а другие формально состоят в КПСС и поныне, я никогда не был и не являюсь членом ни одной политической партии. Поэтому об эволюции подписавших заявление могу судить как бы со стороны, то есть достаточно объективно. Отдаю отчет в том, что читать мораль лицам, за плечами которых солидный и политический, и житейский опыт, по меньшей мере бесполезно. Замечу лишь, что из числа подписавших заявление у меня лично наибольшее уважение вызывают двое. Это А. В. Руцкой и А. И. Вольский. Путь других достаточно зигзагообразен.

Одна из самых загадочных фигур на политическом небосклоне последних лет – Александр Яковлев²⁷. Деревенский паренек из Ярославщины воевал во время Отечественной войны в морской пехоте, был тяжело ранен. Нелегкими были возвращение к жизни, получение образования, многолетняя служба в партийных органах, которая сопровождалась взлетами и падениями. Пожалуй, переломной для Яковлева стала длительная стажировка в Соединенных Штатах, во время которой он увидел западный мир как бы изнутри, а не так, как он подавался у нас. Очевидно, именно тогда у него закрались сомнения в правильности избранного пути. Позднее он поставил своей целью помочь стране сделать верный выбор. Яковлев пришел к выводу, что модель казарменного полицейского социализма, которая утвердилась у нас, бесперспективна, что западный мир оказался более подготовленным к научно-технической революции, чем мы, и что, наконец, западная демократия в большей степени гарантирует права и интересы личности, чем тот строй, который царил у нас. Разумеется, в течение длительного времени ему приходилось тщательно скрывать существенную эволюцию своих взглядов и выполнять роль правоверного партийного функционера, хотя аппаратчики с обостренным политическим нюхом типа Лигачева давно уже перестали считать его своим. Это послужило одной из причин отставки Яковлева с довольно высокого поста в аппарате ЦК КПСС, который он занимал, и направления его послом в Канаду. Пребывание в Канаде еще более укрепило Яковлева в том, что в королевстве Датском далеко не все благополучно. По возвращении с началом горбачевской оттепели в Москву и стремительным возвышением в партийной иерархии Яковлев прилагает максимум усилий для расшатывания идеологических, политических и социально-экономических основ ставшей ему чуждой советской системы. Он с явным сочувствием относится к сепаратистским тенденциям в Прибалтике, удерживает Горбачева от принятия жестких мер против государств Балтии и с помощью обнародования и осуждения секретных протоколов к пакту Молотова – Риббентропа подводит базу под те акции, которые в конечном счете привели к восстановлению независимости указанных государств. Будучи одно время по существу вторым лицом в партии и государстве, Яковлев делает все от него зависящее для ниспровержения КПСС, отказа КПСС от ее руководящей роли. В конечном счете он оказывается в числе одного из основателей движения демократических реформ и подписывает знаменитое заявление девяти, направленное своим острием против КПСС. Дальнейшие шаги Яковлева приводят к тому, что он выходит из партии. Во время августовских событий он выступает против ГКЧП и поддерживает акции Ельцина и других членов российского руководства, которые в конечном счете привели к распаду Союза ССР. Похоже, однако, что последующее развитие событий – подписание соглашений в Беловежской пуще, признание Союза ССР прекратившим свое существование, отстранение Горбачева от власти – заставило Яковлева насторожиться. По-видимому, он не ожидал, что сепаратистские тенденции зайдут так далеко. Этим можно объяснить, почему он не порывает связей с Горбачевым, принимает участие, хотя бы на первых порах, в деятельности Горбачев-фонда, выступает с рядом заявлений, предостерегающих против излишней поспешности в проведении реформ. С политической арены «архитектору перестройки», как его иногда называют, явно уходить не хочется. Он дает согласие баллотироваться по партийным спискам Российского движения демократических реформ, лидерами которого являются бывший мэр Москвы Гавриил Попов и тогдашний мэр Санкт-Петербурга Анатолий Собчак и которое включило в свой список такие разношерстные фигуры, как актер Олег Басилашвили, микрохирург Святослав Федоров и незадачливый главком СНГ, маршал авиации Евгений Шапошников. Как известно, этот блок потерпел сокрушительное поражение, не сумев преодолеть даже 5-процентный барьер, хотя лидеры его явно рассчитывали на то, что они его преодолеют и в Думе наверняка будут. Казалось, звезда Яковлева окончательно закатилась и ему остается лишь писать мемуары. А то, что ему есть, что сказать, и сказал он далеко не все, – не подлежит сомнению. И вот тут совершенно неожиданно Яковлеву поручают возглавить четвертую власть, т. е. радио и телевидение. По существу он возвращается на пост секретаря ЦК КПСС (а теперь президентской партии, если она будет образована) по вопросам идеологии. До этого он занимал куда менее заметный пост председателя Комиссии по реабилитации жертв политических репрессий. Не берусь судить, чем руководствовался Ельцин, сделав свой выбор на Яковлеве. Возможно, это означает откат от излишнего радикализма в политике и переход на более взвешенный и умеренный курс. Возможно, это попытка наведения мостов и установления контактов с более широкими слоями интеллигенции, а также с умеренными кругами в бывшей КПСС. Как говорится, поживем-увидим. Сейчас нас больше интересуют гносеологические корни многочисленных метаморфоз, которые происходили и происходят с Яковлевым, хотя ему и пошел восьмой десяток. Представители крайне левого крыла, которым он особенно ненавистен, поспешили объявить его агентом влияния, который якобы с потрохами был завербован ЦРУ и действует по указке западных спецслужб. Я не разделяю этих обвинений не только потому, что должен исходить из презумпции невиновности, но и потому, что эта версия очень уж не вяжется и с военной, и с гражданской биографией Яковлева. Не верится, чтобы морской пехотинец, проливший кровь за Родину, к тому же долгое время сражавшийся на идеологическом фронте, стал агентом иностранной державы. Так что в эту версию я не верю. Куда более правдоподобной выглядит другая версия. Впервые оказавшись за границей, Яковлев, будучи, несомненно, человеком достаточно проницательным, был ошеломлен тем, что увидел и что находилось в резком несоответствии с тем, что вдалбливали в головы своих сограждан идеологические трубадуры КПСС, в том числе и сам Яковлев. Это и предопределило все его дальнейшие шаги, правда, не всегда последовательные и взвешенные. Когда пришла пора горбачевской оттепели, он решил, что час его пробил, и выдал на-гора то, что в течение нескольких десятилетий накапливал внутри. Остальное известно. Как же нужно оценивать Яковлева и «вклад», внесенный им в происходящие у нас драматические процессы? В связи с семидесятилетием кое-кто поспешил назвать его отечественным Дэн Сяопином. Я склонен оценивать его значительно скромнее. До Дэн Сяопина ему, конечно, далеко, хотя в политической изворотливости не откажешь.

В связи с тем, что Яковлев родом из Ярославщины, в памяти всплыл такой эпизод. В начале войны в Ленинграде на базе школ, дошкольных и иных организаций создавали интернаты по эвакуации детей и последующему размещению их вдали от прифронтовой полосы. К сожалению, некоторые из них вследствие стремительного наступления немцев оказались на оккупированной территории. Нашему интернату повезло. Пунктом назначения эшелона, в котором мы выехали из Ленинграда, была Ярославская область. Интернат разместили в селе Белогостицы Ростовского района Ярославской области. Ближе к осени через село проходила без оружия воинская часть, точнее, то, что от нее осталось. Очевидно, это была разбитая часть, которую направляли для переформирования в тыл. Мальчишки и девчонки, жившие в селе, как деревенские, так и интернатские, выбежали на обочину дороги, по которой шли солдаты. Никогда не забуду их облик – обросшие, в лохмотьях, источавшие стойкий запах давно немытого тела. Многие – раненые, обвязанные грязными тряпками со следами крови. Самое ужасное – это их глаза с такой безысходностью и тоской, от которой мы, дети, онемели. Возможно, уже тогда у морского пехотинца Яковлева закрались сомнения, так ли уж безупречен строй, который он защищает. А возможно, они зародились еще раньше – когда родная Ярославщина испытала на себе прелести коллективизации.

Основной просчет Яковлева состоит в том, что он явно недооценил трудности, связанные с переводом общества из одного качественного состояния в другое, решив, что частная собственность, в нее он уверовал, – это панацея от всех зол, которая сравнительно быстро обеспечит достижение желаемых результатов. На этом архитектор перестройки и обжегся²⁸.

Почему же отношение девятки к КПСС представляется мне глубоко ошибочным? Да потому, что КПСС при всех допущенных ею трагических ошибках, при всех преступлениях, которые были совершены ее прежними лидерами, стремится (пусть и непоследовательно) стать более цивилизованной. Разве не по инициативе КПСС была начата перестройка, разве не КПСС отказалась от монополии на политическую власть и разве Горбачев не является первым лидером партии, допускающим в свой адрес далеко нелицеприятную, а порой и просто оголтелую, неприличную в нормальном человеческом обществе критику? Нам скажут: все это так, но перестройка застопорилась, и повинны в этом окопавшиеся в КПСС консервативные силы, которые спят и видят, чтобы повернуть события вспять. Поэтому мы, девятка, и те, кто ее поддерживает, выступаем не против КПСС как таковой, в рядах которой миллионы честных и порядочных, даже с точки зрения таких взыскательных судей, как девятка, людей, а именно против этих консервативных сил. Аргумент, на первый взгляд, неотразимый, но только на первый взгляд. Да, вести борьбу против консервативных сил нужно, но не разлагая партию либо извне, либо выполняя роль троянского коня, а сплачивая ряды партии, опираясь на все лучшее, что заложено едва ли не в каждом члене партии, будь то «аппаратчик» (который, кстати сказать, в своем деле часто профессионал – достаточно сослаться на А. И. Вольского), рабочий, крестьянин или интеллигент, а не исходя из пресловутого деления членов партии на наших и не наших, чистых и нечистых. Если мы вновь возьмем на вооружение лозунг: «Сгиньте, нечистые!» – то страшно подумать, к каким последствиям это может привести.

Разумеется, я не собираюсь выступать по отношению к КПСС в роли своего рода «отбеливателя». Свои грехи (а их немало) КПСС пусть замаливает сама. Главное же состоит в том, чтобы конкретными практическими делами утверждать свое право играть заметную благотворную роль в жизни общества. Если обнажить гносеологические корни заявления девятки, то оно, с одной стороны, появилось на волне популизма, который пока еще нарастает, а с другой, отражает растерянность широких слоев общества, которое не было подготовлено к тому, что перестройка столкнется с такими трудностями. Нужно, однако, отдавать отчет в том, что популизм произрастает из того же корня, что и необольшевизм. Объективно авторы заявления, быть может, сами того не желая, толкают нас к тому, чтобы мы вновь прошли весь тот путь, который начали в октябре 17-го. Но мы уже вдосталь нахлебались на этом пути и не хотим отбрасывать то положительное, что было достигнуто за годы перестройки. По существу авторы заявления предлагают взять на вооружение слова гимна, на которых мы десятилетиями воспитывались: «Весь мир насилья мы разрушим до основанья, а затем мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, тот станет всем». При этом мы, к сожалению, не задумывались: а почему он был ничем и нужно ли ему становиться всем? Похоже, что не задумываются над этим и авторы заявления.

Подводя итоги сказанному, можно утверждать, что заявление в девятку не попало. Не попало потому, что в нем нет и намека на конкретные пути и средства, с помощью которых можно достичь провозглашенных в заявлении целей. Единственное, что отчетливо просматривается в заявлении, хотя и маскируется, – это разложение КПСС (извне с помощью тех, кто вышел или готов выйти из партии, и изнутри с помощью тех, кто формально остается в ней) и создание в противовес ей новой партии с крайне разношерстной и расплывчатой платформой, которая будет представлять собою нечто вроде Августовского блока. Но уже в силу этого такая партия с самого начала будет обречена на идейную и организационную разобщенность и по существу служить прикрытием для удовлетворения непомерных политических амбиций отдельных лиц, которых не устраивает их нынешнее положение. Призывы к разрушению КПСС, от кого бы они ни исходили и чем бы ни маскировались, право же, далеко не лучший путь консолидации здоровых сил нашего общества.

Толстой Георгий Кириллович,

доктор юридических наук,

профессор Ленинградского университета,

член Комитета конституционного надзора СССР

Направлено в «Правду» 28 июля 1991 г. Получено «Правдой» 6 августа 1991 г., подтверждением чему служат квитанция о приеме письма и уведомление о его вручении.

Чтобы у читателей не возникло сомнений относительно времени написания письма, сохранил квитанцию о времени отправления письма и уведомление о времени его вручения. К тому же письмо, по-видимому, хранится в архивах «Правды» за август 1991 года. Кстати сказать, само название письма «К чему ведет заявление девяти» тоже имело скрытый подтекст. Напомню представителям более младших, чем я, поколений читателей, что открытая полемика тогдашней ВКП(б) с руководством Компартии Югославии началась с опубликования в «Правде» статьи «Куда ведет национализм группы Тито в Югославии».

Рассчитывал на то, что письмо мое будет опубликовано, но последовавшие в августе события перечеркнули эти ожидания.

Как известно, на 20 августа было назначено подписание проекта Союзного договора, подготовленного в Ново-Огареве. К этому проекту я относился скептически, так как считал, что в нем явно недостаточно очерчены полномочия Союза. Забегая вперед, скажу, что почти целиком согласен с той оценкой проекта Союзного договора, которая была дана в Заявлении Председателя Верховного Совета СССР А. И. Лукьянова. Это заявление было передано по радио и телевидению 19 августа и опубликовано в газетах 20 августа 1991 года.

19 августа 1991 года я находился на даче в Комарово. Заснул поздно, так как сын желал смотреть телевизор и не давал мне спать. Поэтому проснулся поздно, уже в одиннадцатом часу утра, хотя обычно вставал летом значительно раньше. Как только вышел из комнаты, соседка по даче мне объявила, что Горбачев отстранен от власти и к власти пришел Государственный комитет по чрезвычайному положению. Для меня это сообщение прозвучало как гром с ясного неба. Прослушав по транзистору соседки материалы, которые передавались, начиная с заявления А. И. Лукьянова, и наскоро позавтракав, помчался на станцию, от которой жил примерно в двух километрах. Связаться с Ленинградом около дачи не мог, так как телефоны-автоматы вокруг разбиты. 19 августа выпало на понедельник, то есть на день, когда в Комарово закрыта почта. Поэтому позвонить в Москву в Комитет конституционного надзора было неоткуда (междугородный телефон-автомат рядом с почтой тоже не работал). Решил ехать в Ленинград, но к тому времени в движении электричек наступил перерыв. Попал в Ленинград только в третьем часу дня и сразу стал звонить в Москву, но дозвониться никак не мог. Стоило мне набрать цифру 8, и сразу после этого раздавались короткие гудки. Решил, что связь перекрыта. Стал звонить в Ленсовет, но в ответ по всем телефонам тоже раздавались короткие гудки. Позвонил моему коллеге Диме Медведеву, в то время одному из помощников Собчака, но его мать мне сказала, что Дима в больнице с переломом ноги, так как несколько дней назад был сбит машиной. Час от часу не легче! Наконец дозвонился до Комитета. Говорил с Н. А. Сыродоевым. Он сказал, что от имени Комитета подготовлено заявление, подписанное членами Комитета, оказавшимися в Москве. Это заявление ушло в ТАСС. Заседание Комитета созывается 21 августа, и было бы хорошо, если бы я на это заседание приехал. После этого я вернулся в Комарово и стал обдумывать происшедшее. Нужно сказать, что, будучи в городе (а я ехал от Финляндского вокзала до Охты и обратно), не заметил ни скопления народа, ни какого-либо передвижения милиции или войск. Итак, как реагировать на то, что произошло? К опубликованным документам (заявлению А. И. Лукьянова и обращению ГКЧП к народу) у меня было неоднозначное отношение. Заявление А. И. Лукьянова я почти целиком разделял, считая, что от суверенитета Союза в проекте Союзного договора мало что остается. Согласен был и с оценками сложившегося положения, данными в обращении ГКЧП. Настораживало утверждение о неспособности М. С. Горбачева ввиду болезни отправлять свои обязанности. Под этим углом зрения я и подготовил свое заявление. В нем я написал, что разделяю в основном оценки положения, в котором страна оказалась, а также то, что для его исправления необходимы чрезвычайные меры. В то же время отметил, что если Президент действительно не способен или не хочет выполнять свои обязанности, то для отстранения его от должности (хотя бы и временного) нужно использовать существующий конституционный механизм, а не прибегать к надуманному предлогу о болезни Президента. К тому же наличие болезни должно быть подтверждено авторитетным заключением медиков, квалификация и репутация которых не вызывала бы сомнений. В заявлении я отмечал, что даже праведные цели не могут быть достигнуты неправовыми средствами. Уже 19 августа, после того как я узнал, что никто из противников ГКЧП не интернирован, что в их распоряжении находятся средства массовой информации и что на 21 августа созвана сессия Верховного Совета РСФСР, пришел к твердому убеждению, что попытка направить развитие страны по иному руслу, предпринятая 19 августа, провалилась. В ночь с 20 на 21 августа я выехал в Москву для участия в заседании Комитета конституционного надзора СССР. Когда я в 8 часов 25 минут прибыл в Москву (поезд пришел без опозданий), пробирался в гостиницу, несколько раз предъявляя удостоверение Комитета патрулям, главным образом военным. Красная площадь была перекрыта бронемашинами, которые стояли, тесно прижавшись друг к другу. К тому же шел сильный дождь, и солдаты укрывались от дождя в подземных вестибюлях метро. Когда я смотрел на этих безусых мальчишек, у меня сердце сжималось при мысли, что их могут бросить друг на друга и на жителей Москвы и что прольется кровь. То, что заговор обречен (далее я для краткости именно так буду именовать события 19–21 августа), сомнений у меня не вызывало, но я не исключал эскалации кровопролития и пришел к твердому убеждению, что мы должны сделать все, чтобы это предотвратить. Позвонив из гостиницы в Комитет, узнал, что заседание государственно-правовой секции назначено на 12 часов, а общее заседание Комитета – на 14 часов. Счел своим долгом принять участие и в том и в другом. В Комитет, хотя он находился в двух шагах от гостиницы «Москва», пришлось добираться под проливным дождем кружным путем – не вдоль Александровского сада (этот путь был перекрыт), а через улицу Горького (ныне Тверскую), улицы Огарева, Грановского и проспект Калинина – около часу. На заседании Комитета, куда я к 12 часам все-таки добрался, мы подготовили проект заявления Комитета и решили в кратчайший срок созвать заседание для подготовки заключения Комитета (не дожидаясь истечения предусмотренного процедурой двухнедельного срока).

Заявление, подготовленное 19 августа, было опубликовано цензурой только с купюрами, и к тому же были указаны члены Комитета, которые, будучи в Москве, смогли заявление подписать. Все это некоторыми средствами массовой информации и представителями депутатского корпуса было истолковано в том смысле, будто в оценке событий 19–21 августа Комитет занял половинчатую позицию и к тому же в самом Комитете в этом вопросе якобы наметился раскол. Видимо, разброда мнений в оценке позиции Комитета не произошло бы, если бы заявление от 19 августа 1991 года подписал только Председатель Комитета. Принять же заявление от имени Комитета 19 августа было нельзя ввиду отсутствия кворума. Что же касается существа заявления от 19 августа, то члены Комитета в тех экстремальных условиях, в которых они оказались, сделали максимум возможного. Если бы заявление было составлено в более жестких выражениях, оно просто-напросто вообще не увидело бы свет. Ведь с 19 августа уже действовала цензура, и даже заявление, составленное в достаточно сдержанных тонах, было опубликовано с купюрами.

21 августа на 16 часов было назначено заседание Президиума Верховного Совета СССР. Находясь на Манежной в здании Комитета, мы не знали, как будут разворачиваться события. Поэтому в числе возможных вариантов обсуждался и такой, как принятие на себя Комитетом посреднических функций в целях предотвращения кровопролития. Это предложение было выдвинуто мною и поддержано другими членами Комитета. Выполнить эту нелегкую миссию, если в том будет необходимость, мы доверили С. С. Алексееву, заявив, что каждый из нас готов ему в этом помочь. Этим объясняется, почему заявление Комитета, принятое между 14 и 15 часами 21 августа, также было составлено в достаточно сдержанных тонах, хотя в нем с полной определенностью отмечалась антиконституционная направленность предпринятых членами ГКЧП мер. Каждому здравомыслящему политику должно быть ясно, что нельзя выступать между враждующими сторонами в роли посредника, заранее махая перед одной из них красной тряпкой, которая действует на нее как на быка.

На этом заседании я передал С. С. Алексееву и свое заявление, сказав, что оно, возможно, ему пригодится. Мы уполномочили также С. С. Алексеева, Б. М. Лазарева и, кажется, М. И. Пискотина принять участие в заседании Президиума Верховного Совета СССР, которое должно было состояться в тот же день в 16 часов, и предложить при необходимости свое посредничество. На этом мы и разошлись. Было это около 15 – в начале 16 часов 21 августа. Я отправился к себе в гостиницу. Когда я шел вдоль Александровского сада, видел, как бронемашины на полной скорости покидали места своей дислокации, причем на улицах и площадях, прилегающих к гостинице, было довольно много людей. Они переходили площадь и улицы, предпочитая не пользоваться подземным переходом. На милицию, которая регулировала движение, внимания не обращали. Слава богу, что в этот момент никого не задавили.

Вернувшись в гостиницу, я стал слушать трансляцию заседания сессии Верховного Совета РСФСР, на котором обсуждался вопрос, ехать Б. Н. Ельцину в Форос или не ехать. Все дальнейшее подробно описано средствами массовой информации, и мне трудно добавить к этому что-либо существенно новое.

Вскоре мы вновь приехали в Москву, где принимали участие в работе не только Комитета, но и Внеочередного съезда народных депутатов, который оказался если не автором, то соавтором собственной эпитафии.

Думаю, что именно в эти дни произошла прелюдия государственного переворота, эпилог которого завершился подписанием Минских и Алма-Атинских соглашений, ликвидацией Союза ССР (вопреки общесоюзному референдуму!) и отстранением от власти Президента Союза ССР, отставка которого, несомненно, была вынужденной. Что дает основание для такого вывода?

Помимо того, что Съезд путем выкручивания рук заставили сделать себе харакири, по существу столь же антиконституционным путем грубо нарушили принципы формирования Верховного Совета СССР, отдав его на растерзание Верховным советам республик. Уже тогда Верховный Совет СССР был обречен на постыдную роль политического импотента, всецело зависимого от усмотрения амбиционных лидеров республик. Грубо была попрана воля избирателей как территориальных, так и национально-территориальных избирательных округов, поскольку избранные ими народные депутаты были лишены возможности представлять их в высшем органе государственной власти страны. А чтобы депутаты не очень роптали, им бросили кость – обещали сохранить их статус до истечения срока полномочий. Однако очень скоро, как мы увидим, и это обещание было нарушено.

А что же Горбачев? После того как его освободили от затворничества в Форосе и привезли в Москву, он не перестал быть пленником – теперь уже московским. Преисполненный чувства благодарности к своим «освободителям», наш крестьянский сын наивно полагал, будто Ельцин и его тогдашнее окруждение стеной встали на защиту своего Президента и сделали все, чтобы вернуть его к власти. В действительности же эти демократы спасали себя и меньше всего думали о том, как удержать у власти Горбачева. На первых порах он был нужен им, чтобы продемонстрировать единение, которое якобы было достигнуто в дни путча, показать, что путчисты не имели прочных корней в широких слоях общества. Но как только Горбачев согласился на все те назначения, которые продиктовал ему Ельцин, то есть выпустил власть из рук, он перестал быть им нужен. К тому же он был подвергнут унизительному перекрестному допросу в Верховном Совете РСФСР, где опьяненные победой «демократы» разговаривали с ним, как с нашкодившим школьником младших классов. По существу заговор пошел на пользу Ельцину и его команде. Как в таких случаях говорят, если бы заговора не было, то его нужно было бы выдумать.

А теперь и о самом так называемом заговоре, его корнях, причинах и следствиях. Прежде всего, нельзя утверждать, будто заговорщики действовали за спиной Горбачева. Никто, в том числе и сам Горбачев, не отрицает того, что они пытались убедить его в необходимости чрезвычайных мер и осенить их президентским указом. Если бы Михаил Сергеевич на это решился, легитимность этих мер не вызывала бы сомнений. Во всяком случае, Михаил Сергеевич был куда более в курсе намерений заговорщиков, нежели тогда, когда в Беловежской пуще, действительно за его спиной, подписывали соглашение о создании СНГ, которое изначально было направлено на ликвидацию Союза, а следовательно, и на отстранение Президента СССР от власти. Если бы у Михаила Сергеевича хватило воли и политической решимости санкционировать чрезвычайные меры, то вполне возможно, что Союз удалось бы спасти. С облегчением вздохнули бы и наши западные партнеры, которые, возможно, для приличия и поморщились бы, но были бы чрезвычайно рады тому, что ядерная кнопка по-прежнему находится в одних руках и им не грозит образование на территории Союза множества государств с непредсказуемыми Хусейнами. Чрезвычайные меры отрезвили бы любителей разжигать межнациональные конфликты. Интересная деталь – как только о введении чрезвычайных мер было объявлено, были освобождены заложники, захваченные на почве конфликта в Нагорном Карабахе.

К сожалению, Горбачев на это не пошел. Трудно сказать, что оказалось доминантой его поведения – нерешительность или желание до конца остаться демократом, хотя можно ли говорить о демократии, когда во всех уголках страны льется кровь, а люди доведены до последней черты нищеты и отчаяния? Вполне возможно, что он решил столкнуть лбами противостоящие друг другу группировки с тем, чтобы впоследствии сыграть роль миротворца на белом коне. Сейчас об этом можно гадать, хотя, по-видимому, вскоре появятся свидетельства и документы, которые помогут обнажить роль во всей этой истории и Михаила Сергеевича Горбачева.

Неверно также, будто заговорщики пошли на путч, стремясь любой ценой удержать в своих руках власть. Власти у них хватало. По существу все ключевые посты, кроме поста Президента, были в их руках. Думаю, что ими двигала в первую очередь серьезная и вполне обоснованная озабоченность положением в стране, которое становилось все более катастрофическим.

Ну, а что же сами заговорщики? Среди них не оказалось ни одной притягательной для народа фигуры. Павлов напрочь вошел в сознание людей как автор обмена денежных знаков и повышения цен. Янаев воспринимался как фигура чисто декоративная, на которой Горбачев сделал свой выбор просто потому, что выбирать было не из кого. Что же касается Язова, Пуго и Крючкова, то наша пресса еще до переворота сделала все, чтобы создать им самый неблагоприятный имидж. Нужно сказать, что и внешность у этих лиц отнюдь не способствовала их популярности. Заговор с самого начала приобрел характер опереточного. Заговорщики хотели и невинность соблюсти, и капитал приобрести. В печати уже говорилось, что, идя на чрезвычайные меры, они так и не удосужились перечитать (а кое-кто – и прочесть в первый раз) опус Ленина «Марксизм и восстание», в котором непревзойденный мастер политических интриг и переворотов предостерегал, что оборона – смерть вооруженного восстания. Наши доморощенные стратеги думали достичь своих целей в лайковых перчатках и накрахмаленных манишках и жестоко просчитались. Они хотели зажарить яичницу, не разбив яйца. Вместо того чтобы немедленно интернировать лидеров противостоящей группировки, лишить их средств связи, захватить Белый дом, они дали им возможность беспрепятственно вернуться в Москву, осесть в Белом доме, созвать сессию Верховного Совета РСФСР, выступить с обращением к народу. Не были перекрыты и средства массовой информации. Собчаку дали возможность вернуться в Ленинград и там сыграть роль героя толпы. Словом, все было сделано настолько топорно, в духе комсомольско-молодежной стройки, что поневоле задаешься вопросом: а был ли это заговор вообще?

Особо следует сказать об Анатолии Ивановиче Лукьянове, который, несомненно, является самой крупной политической фигурой из тех, кто томится сейчас в «Матросской тишине». Он поистине оказался между Сциллой и Харибдой. С одной стороны, сорокалетние тесные контакты с Горбачевым, хотя бы они и не переросли в дружбу, несомненная приверженность начатому Горбачевым делу перестройки, каждодневные (по достоинству еще никем не оцененные) усилия превратить парламент в профессиональный. С другой – происходящий на глазах развал Союза, нарастание сепаратистских тенденций и межнациональных конфликтов, распад хозяйственных связей, обнищание людей, падение международного авторитета страны, война законов и парад суверенитетов – все это Анатолий Иванович наблюдал, разумеется, не мог этому сочувствовать и мучительно искал выход из кризиса. Добавьте к этому нерешительность Президента, его непоследовательность и пассивность, и вы поймете весь трагизм положения Анатолия Ивановича. К тому же он постоянно подвергался травле и в средствах массовой информации, и со стороны наиболее радикальных депутатов, в первую очередь Собчака, многие из которых (да простят мне непарламентское выражение) просто-напросто бесились с жиру и сами не знали, чего они хотят. Вследствие амбициозности и вопиющей юридической неграмотности многих депутатов Анатолию Ивановичу приходилось терпеливо разъяснять им самые элементарные вещи, которые профессионалам понятны с полуслова. Вот в каких условиях ему приходилось работать. Ясно, что это была работа на износ, и Анатолий Иванович с честью нес свою нелегкую ношу. Будучи государствоведом самого высокого класса, Анатолий Иванович не мог не понимать, что подготовленный к подписанию проект Союзного договора несет на себе печать компромисса и может стать впоследствии яблоком раздора. Эти опасения Анатолий Иванович и высказал в своем заявлении, и я почти целиком с ним согласен.

Анатолий Иванович, несомненно, понимал, что в сложившейся в стране экстремальной ситуации без чрезвычайных мер не обойтись, но, будучи юристом до мозга костей, считал, что эти меры должны быть строго легитимными. В этом, как мне кажется, трагизм и двойственность его положения по возвращении в Москву с 18 на 19 августа. С одной стороны, документы ГКЧП появились в обрамлении документов, подписанных Лукьяновым (заявление о проекте Союзного договора и постановление о созыве сессии Верховного Совета СССР). Все это создавало внешнее впечатление, будто Анатолий Иванович вместе с заговорщиками. С другой – отказ войти в состав ГКЧП, настойчивые предупреждения в адрес заговорщиков, что из их затеи ничего не выйдет, не менее настойчивые попытки связаться с Горбачевым, борьба за то, чтобы ни один из депутатов не был лишен парламентской неприкосновенности. Не случайно Б. Н. Ельцин заявил, что от заговорщиков по существу отмежевался Лукьянов. Кажется, это заявление было сделано 20 августа. Не думаю, чтобы это был только ход Ельцина в шахматной партии. К сожалению, Ельцин забыл об этом заявлении, Лукьянов был арестован. Ну что ж, в политике за добро никогда не платят добром, хотя Анатолий Иванович много сделал, чтобы ни один волос не пал с головы депутатов, в свое время причинивших ему немало зла.

В известной мере роль Лукьянова можно сравнить с ролью Сперанского в деле декабристов. С одной стороны, великий реформатор, несомненно, сочувствовал многому из их программ. С другой, для него как законника до мозга костей были совершенно неприемлемы методы борьбы декабристов, замышлявших цареубийство, и другие нелегитимные средства борьбы за власть. Не случайно именно Сперанскому царь, который отнюдь не был глуп, поручил разработку всего ритуала суда над декабристами. Хорошо, что хоть от этой участи Анатолий Иванович был избавлен!²⁹

Поспешно данная санкция на его привлечение к уголовной ответственности и арест была одной из самых позорных акций в истории бесславно почившего в бозе Верховного Совета СССР. Выдать на поток и разграбление своего Председателя, который делал все, чтобы придать этому форуму цивилизованный облик, мог только орган, не уважающий самого себя. В таком случае он и не заслуживает участи лучше той, которая была уготована ему историей. И уж совсем непонятно, какие есть законные основания, чтобы содержать Анатолия Ивановича в «Матросской тишине» после того, как парламентская комиссия Верховного Совета СССР, состоящая отнюдь не из расположенных к нему лиц (достаточно сказать, что в ее состав входил небезызвестный депутат Оболенский, с которым Анатолий Иванович не раз схватывался), признала, что А. И. Лукьянов в числе заговорщиков не был, хотя они в своих замыслах и отводили ему достаточно видную роль. Во всяком цивилизованном обществе после такого заявления подследственный (особенно если речь идет о бывшем Председателе парламента) должен быть немедленно освобожден, ему должны быть принесены извинения, возмещен материальный и моральный ущерб. То, что у нас этого не происходит и, по-видимому, не произойдет, еще раз подтверждает, как далеко нам до демократического правового общества и государства. Трагизм Лукьянова как политического деятеля, ученого и человека состоит в том, что он явно переоценил силу закона и права, сбросив со счетов, что ныне у нас правит бал не закон, а власть толпы. То, что Лукьянова до сих пор держат в «Матросской тишине», вызвано, на мой взгляд, двумя факторами: во-первых, сведением счетов и, во-вторых, желанием обезопасить себя от более сильного конкурента. Расправа над ним – одна из позорнейших страниц периода перестройки.

Не могу не поделиться здесь впечатлением о встрече с Анатолием Ивановичем, состоявшейся до принятия в первом чтении Основ гражданского законодательства. Анатолий Иванович вызывал меня главным образом для того, чтобы выяснить, готовы Основы для принятия в первом чтении или нет. Без каких бы то ни было колебаний я ответил на этот вопрос утвердительно. Принятию Основ Анатолий Иванович придавал исключительно большое значение, считая, что они помогут сохранению и упрочению единого экономического пространства в масштабе Союза. Помнится, он сказал:

– Удастся сохранить единое экономическое пространство – сохраним Союз. Не будет единого экономического пространства – не будет и Союза.

Во время этой встречи Анатолий Иванович очень тепло говорил о Михаиле Сергеевиче Горбачеве. Я понял, что Горбачев составляет наиболее важный пласт его жизни. Говорил он и о трудностях, связанных с руководством Верховным Советом, но говорил без какого бы то ни было озлобления, а, напротив, подчеркивал, что Верховный Совет заметно вырос и стал куда более профессионален. Вскользь Анатолий Иванович обронил:

– Может быть, зря я во все это ввязался?

Сейчас эти слова звучат в какой-то мере пророчески, во всяком случае, гораздо лучше понимаешь, какой тревогой они были проникнуты.

Из беседы, которая длилась около часа, я вынес совершенно твердое убеждение: в лице Анатолия Ивановича мы имеем очень крупного политического деятеля, по-настоящему обеспокоенного судьбой Отечества и готового служить ему не за страх, а за совесть. Тем горше становится при мысли, какая судьба его постигла.

Простить себе не могу, что у меня не хватило мужества и решительности открыто выступить в защиту Анатолия Ивановича, когда над ним готовилась расправа, используя свое положение члена Комитета конституционного надзора. Хотя и с опозданием, делаю это сейчас.

А. И. Лукьянов глубоко верил в то, что именно с помощью Советов мы сможем радикально преобразовать всю нашу общественно-политическую систему. Эта идея получила разработку и обоснование во многих его трудах. Можно по-разному относиться к ней (я, например, считаю, что ныне в социальном управлении все более возрастает значение профессиональных начал), но нельзя не отдать должное последовательности и настойчивости, с которой Лукьянов, ученый и государственный деятель, эту идею внедрял.

Вскоре после августовских событий мне довелось участвовать в работе внеочередного Съезда народных депутатов, с помощью которого попытались придать видимость легитимности дальнейшему распаду общесоюзных структур, а по существу происшедшей на наших глазах смене общественного и государственного строя.

В дни работы съезда на проспекте Калинина, 4, где находился ряд комитетов и подразделений Верховного Совета СССР и его Президиума, мне довелось встретиться с Собчаком. Он обрушился на меня с упреками за то, что я не выступил с заявлением, осуждающим августовский путч.

– Если бы вы в дни путча это сделали, я бы дал указание, чтобы ваше заявление немедленно опубликовали. Почему вы до сих пор не подали в отставку? – гневно вопрошал меня Собчак, чувствуя себя спасителем Отечества и демократии.

Мои попытки объяснить, как было дело, были им отвергнуты.

– Вы можете говорить об этом своему сыну, но не мне, – заявил Собчак в завершение нашей «теплой» беседы. Впрочем, ничего иного я от него и не ожидал.

После того как Съезд народных депутатов СССР подписал себе смертный приговор, распад Союза стал происходить с неимоверной быстротой. Ельцин постепенно прибирал к рукам все атрибуты власти. Горбачев терял одну позицию за другой. Он еще пытался сопротивляться, подготовив очередной проект Союзного договора, в котором Союз мыслился уже не как федерация, а как конфедерация, однако и это не устраивало сепаратистов. Украина отказалась подписать и этот куцый документ. Вслед за этим Ельцин заявил, что без Украины Россия Союзный договор подписывать не будет. После этого стало ясно, что Союз, а вместе с ним Горбачев и другие союзные структуры, включая и Комитет конституционного надзора СССР, которому с самого начала была уготована роль мальчика для битья, обречены, и дело лишь за тем, сколько они еще протянут. Счет пошел уже на дни, а то и часы. И вот этот час пробил с подписанием за спиной Президента СССР соглашения в Беловежской пуще об образовании Содружества Независимых Государств. Президенты Беларуси, Украины и России тогда же объявили о прекращении Союза, допустив непростительную юридическую оплошность. Они забыли о том, что учредителем Союза помимо трех поименованных республик была и Закавказская федерация и что, кроме того, республики, позднее присоединившиеся к Союзу, обладают в нем такими же правами, что и учредители. Но как бы там ни было, дело было сделано. Распад Союза был завершен подписанием Алма-Атинских соглашений, в результате которых участниками СНГ стали одиннадцать республик бывшего Союза. Попытки Горбачева и ряда народных депутатов СССР добиться вынесения этого вопроса на общесоюзный референдум, а также созыва внеочередного Съезда народных депутатов СССР ни к чему не привели, Союз, а вместе с ним союзные структуры, включая и Президента СССР, свое существование прекратили³⁰.

Августовский путч привел к результатам, прямо противоположным тем, к которым стремились его инициаторы. Союз распался, КПСС по существу была объявлена вне закона, а ее имущество национализировано, центробежные тенденции и межнациональные конфликты вспыхнули с новой силой. Достаточно напомнить о событиях в Нагорном Карабахе, Приднестровье, Северной и Южной Осетии, Чечено-Ингушетии и других регионах. Ожесточенная борьба за власть развернулась в Грузии, причем обе противостоящие группировки не раз обвиняли друг друга в том, что они являются агентами Москвы.

На новый виток вышел процесс приватизации. Было объявлено о предстоящей либерализации цен и снятии ограничений с роста заработной платы. Продолжается спад производства, снижение производительности труда, нарастание дефицита и инфляции. В обществе растет социальная напряженность с самыми непредсказуемыми последствиями.

В каком же обществе мы живем и что ожидает нас хотя бы в ближайшем будущем?

Не подлежит сомнению, что ныне происходит процесс первоначального накопления капитала, причем он протекает в самых грубых, варварских, недостойных цивилизованного общества формах³¹. К власти вместо партократии пришли охлократия и плутократия. Трудно сказать, с кем лучше иметь дело – с жирными котами, страдающими от пресыщения, или сворой голодных псов, которые, чувствуя себя временщиками, гребут все под себя, не брезгуя при этом никакими средствами. Сколачивается класс новых собственников. В этом не было бы ничего плохого, ибо в перспективе общество, которое покоится на частной собственности, намного прогрессивнее уродливой модели полицейского социализма, которая в свое время утвердилась у нас. Беда, однако, в том, что мы и здесь пытаемся действовать путем красногвардейской атаки на капитал, не понимая, что двигаться к новым цивилизованным формам производства и обмена нужно взвешенно, осмотрительно, не разрушая старых структур, пока не появились хотя бы первые ростки новых. В нашем обществе произошло, пожалуй, самое страшное, что только могло произойти. За истекшие 70 с лишним лет у нас не только утвердился режим самой бесчеловечной тирании, но и был вытравлен, выжжен каленым железом частный собственник. Поэтому наш переход к более высоким формам цивилизации не имеет исторических аналогов и прецедентов. И гитлеровский режим в Германии, и франкистский в Испании, и режим Пиночета в Чили, не говоря уже о том, что наш не уступал им по своей бесчеловечности, не уничтожили главного – частного собственника, более того, все эти режимы в известной мере диктовались потребностями частного собственника (вспомним хотя бы, что Пиночет свергнул режим Альенде благодаря поддержке владельцев грузовых автомобилей). У нас же тирания утвердилась на костях частных собственников – и крупных, и средних, и мелких (вспомним хотя бы коллективизацию). Помимо того, в условиях социализма – реального, развитого, зрелого и еще черт знает какого – люди просто-напросто разучились работать. Воровать, пьянствовать, сачковать, придуриваться, тащить с производства все, что плохо лежит, – пожалуйста. А вот добросовестно вкалывать – нет уж, увольте! И их можно понять, ибо плоды труда миллионов людей в течение многих десятилетий самым беззастенчивым образом присваивались правящей паразитической верхушкой.

Поэтому перед обществом стоит неимоверно трудная задача – возродить уважение людей к труду. А в одночасье это не делается, точно так же как в одночасье нельзя перевести общество из одного качественного состояния в другое. Этого наши доморощенные демократы, вышедшие из недр административно-командной системы, никак не могут понять. В условиях когда рост богатства на одном полюсе сопровождается ростом нищеты на другом, когда десятки миллионов людей далеко отброшены за черту бедности, говорить о победе в нашем обществе демократии по меньшей мере странно. Все зависит от того, что понимать под демократией. Если понимать под демократией для одной сравнительно небольшой части общества свободу грабить собственный народ, а для другой, подавляющей части – свободу умирать от голода, то я решительный противник такой демократии. Это не торжество, а разгул демократии с самыми трагическими последствиями и потрясениями.

Мысленно возвращаясь к победе демократии в августовские дни, невольно проводишь параллель между днями нынешними и тем, что происходило в России после подавления корниловского мятежа. Воссоздадим в памяти страничку истории. Корниловский мятеж был подавлен благодаря тому, что Керенский, который постоянно колебался и был даже прозван главноуговаривающим, вступил в альянс с радикальными кругами, среди которых тон задавали большевики. Керенский был им уже не нужен. Придя к власти, они, как от назойливой мухи, избавились от Керенского и вскоре развязали такой террор, который не снился не только Керенскому (по-видимому, демократу по своим убеждениям), но и самому Лавру Георгиевичу Корнилову. Поистине, история повторяется. Расстановка политических фигур – буквально одно к одному: путчисты – это маленький Корнилов (правда, без Георгиевского креста за храбрость), вечно уговаривающий (царь Федор Иоаннович!) – наш Михаил Сергеевич и, наконец, радикалы – это Ельцин и К°. Смотрите, господа демократы, как бы история не повторилась! Причем если наши демократы развяжут террор, то они в первую очередь и падут его жертвами, ибо революция прежде всего пожирает собственных детей.

Вернемся, однако, к СНГ и его перспективам. Думаю, что они безрадостны. Без центра, наделенного хотя бы минимумом суверенных полномочий в области обороны, командования вооруженными силами, управления жизненно необходимыми системами (энергетической, транспортной и т. д.), образование СНГ лишено смысла. Отнюдь не случайно, что уже началась драчка по поводу разделения флотов, принесения присяги, контроля над ядерным оружием (стратегическим и тактическим) и т. д. Вновь во имя непомерных амбиций недальновидных политиков приносятся в жертву интересы десятков миллионов людей, сеются ядовитые семена вражды, злобы и недоверия. Зачем? И неужели и здесь ради «чистой» проституированной демократии нельзя употребить власть?!

Ну что же, Ельцин, который прилагал максимум усилий, чтобы спихнуть Горбачева, столкнулся с теми же проблемами, что и он. Посмотрим, как он с ними справится. Одно дело – играть роль героя толпы, люмпена от политики и совсем другое – нести ответственность за судьбы многих миллионов людей, принимать взвешенные и выверенные государственные решения. К вершинам власти Ельцин пришел на волне популизма, который, как я уже говорил, сродни необольшевизму. Сильно сомневаюсь в том, что он сможет оказаться проницательным государственным деятелем. Справедливо заметил недавно экономист и писатель Н. Шмелев, что на нашем политическом небосклоне пока не просматривается мужей, которые хотя бы отдаленно приближались к фигурам такого масштаба, как С. Ю. Витте или П. А. Столыпин, М. М. Сперанский или М. Т. Лорис-Меликов, добавлю от себя. Ох, как их сейчас не хватает!

По существу, при проведении экономических реформ Ельцин и К° действуют теми же административно-командными методами, которые они сами, по крайней мере на словах, осуждали. Борис Николаевич продемонстрировал, что сам он – дитя этой системы. Нельзя действовать как слон в посудной лавке – выражаясь языком шахматистов, нужны этюдные решения возникающих проблем.

Вернемся теперь к «программе» либерализации цен и снятия ограничений с роста зарплаты. Слово «программа» не случайно взято в кавычки, ибо программы как системы действий с выделением древа целей и средств их достижения, по существу, нет. Причем взамен Шаталина и Явлинского в качестве новых спасителей Отечества выдвинуты очередной рафинированный экономист Гайдар и его команда. К чему сводится программа Гайдара? «Отпустим цены и снимем ограничения с роста заработной платы. В результате у людей появится стимул к высокопроизводительному труду, производство забьет ключом, товары хлынут на рынок». Какие умные деятели, купавшиеся в славе и гонорарах своих отцов и дедов, и как простодушен очередной крестьянский сын Борис Николаевич, который, по-видимому, так же как и его предшественник, благоговеет перед ученостью! А тут еще подвернулась книга Людвига Эрхарда, отца германского экономического чуда, – вроде бы все сходится. Не учел Борис Николаевич, что Людвиг Эрхард опирался на бюргера, который уцелел и во времена гитлеризма, и в условиях оккупационных зон. А ведь у нас-то его нет! К тому же хозяйственные связи разрушены, сырье взять неоткуда, а если и взять, то заломят такую цену, что не обрадуешься.

Юноши, которые проводят сейчас экономические реформы, не учли, что первичными являются отношения в сфере собственно производства, что прежде чем распределять, обменивать и потреблять, нужно произвести. Будучи в Москве, я слушал по московской программе выступление Гавриила Попова, который ратовал за приватизацию торговли и общественного питания. Вот ход его рассуждений: «Сейчас продавцам наплевать, есть товар или нет, – зарплата им идет и тогда, когда они стоят руки в боки. А вот если магазин будет приватизирован, они будут рыскать в поисках товара и хотя бы из-под земли его достанут». Когда я слушал этого вроде бы известного экономиста, то в голову приходила одна мысль: либо он сам не верит в то, что говорит, и считает, что имеет дело с простолюдинами, которым можно вешать на уши какую угодно лапшу, либо, несмотря на все свои степени и звания, он глубоко невежествен. Думаю, что скорее все-таки первое. Либерализация цен и снятие ограничений с роста зарплаты при катастрофическом падении производства, снижении производительности труда, распаде хозяйственных связей ни к чему другому, кроме безудержной инфляции и дальнейшего оскудения магазинов, не привели, да и не могли привести. Что же делать?

То, что нам нужно переходить к экономической системе, основанной на частной собственности и рыночной экономике, сомнений не вызывает. Весь вопрос в том, как это сделать. И вот здесь мне хотелось бы вызвать из небытия некоторые мысли Ленина о нэпе. Можно по-разному относиться к этой далеко не однозначной политической фигуре, но то, что он был изворотлив, как угорь, не подлежит сомнению. Достаточно вспомнить о похабном Брестском мире и о том, что нужно найти то звено, ухватившись за которое, можно вытащить всю цепь. Таким основным звеном в нынешних условиях, несомненно, являются земельная реформа и сельское хозяйство. Пока мы повсеместно не сумеем провести столыпинскую реформу, создать крепкие товарные хозяйства фермерского типа, нечего и помышлять о переходе к рыночной экономике. Кто-то из журналистов правильно сказал, что переход к рыночной экономике немыслим без увеличения емкости потребительского рынка. Мы же хотим перейти к рыночной экономике путем гипертрофированного вздутия цен, то есть сужения емкости рынка. Налицо противоречие, которое всю экономическую реформу заводит в тупик. Вначале нужно народ мало-мальски накормить, насытить рынок, обеспечить здоровую конкуренцию, а затем уже переносить реформу на другие отрасли народного хозяйства, в которых кругооборот капитала занимает куда больший временной цикл. Сейчас же реформа осуществляется самыми грабительскими средствами. У людей, главным образом пенсионного и предпенсионного возраста, выкачивают последние сбережения, оседающие у дельцов теневой экономики, которые, в свою очередь, получают возможность по дешевке (если исходить из курса доллара по отношению к рублю) скупать предприятия, здания, сооружения, средства транспорта, природные ресурсы, в результате чего и происходит образование нового класса и ограбление всего общества мафиозными группами вкупе с коррумпированным чиновничеством, которого отнюдь не поубавилось.

Дабы избежать социального взрыва, необходимо немедленно заморозить цены на продукты, отпускаемые по карточкам (в пределах норм), на уровне, существовавшем до либерализации цен (словечко-то какое придумали – и здесь не обошлось без псевдодемократической фразеологии; нет, чтобы сказать прямо о повышении цен!). Все остальные продукты продавать по коммерческим ценам через государственные магазины, с тем чтобы вырученные суммы расходовались на выполнение социальных программ помощи малоимущим, инвалидам, многодетным и т. д. При этом продажу через коммерческие магазины товаров, отпускаемых по карточкам, осуществлять лишь при условии полного обеспечения отпуска соответствующих товаров по карточкам. Следует немедленно заморозить и рост заработной платы, поскольку при нынешней крайне низкой производительности труда многие не зарабатывают даже тех денег, которые получают.

Таким образом, мои предложения в этой области смыкаются с тем, что говорил вице-президент РСФСР А. В. Руцкой в интервью, опубликованном в «Независимой газете» под характерным названием «Ни демократии, ни власти». Из этого интервью недвусмысленно вытекает наличие в российском руководстве коренных разногласий по вопросам, относящимся к средствам и темпам проведения реформ.

Что же касается политических реформ, то поскольку СНГ оказалось чисто эфемерным образованием, нужно пойти на восстановление общесоюзных структур – воссоздать пост Президента СССР, созвать Съезд народных депутатов, произвести ротацию Верховного Совета СССР, немедленно восстановить разрушенные хозяйственные связи.

Президентам же независимых государств хотелось бы рекомендовать почаще задумываться над судьбой Президента Грузии Гамсахурдиа, которому отдали свои голоса 87 процентов избирателей и который тем не менее очень скоро оказался на обочине истории. Думаю, что ни один из Президентов или Председателей Верховных Советов 15 республик, входивших некогда в Союз, не заинтересован в том, чтобы повторить судьбу Гамсахурдиа. А для этого нужно перестать играть судьбами народов во имя удовлетворения непомерных амбиций и честолюбия, помнить, что терпение народов небезгранично и за все рано или поздно придется держать ответ.

7–8 декабря 1991 г., Санкт-Петербург

P. S. Уже после завершения заметок я прослушал телеинтервью Собчака, в котором он вспомнил об интересах России, обрушился на Кравчука, выступил против дележа Черноморского флота, за сохранение единой энергосистемы и т. д. Для многих эти нотки прозвучали неожиданно. К сожалению, нынешние лидеры ни слова не говорят о том, что сами они в свое время вольно или невольно способствовали нарастанию центробежных тенденций.

Позиция Собчака, на мой взгляд, продиктована тем, что он уже начал примериваться к президентскому креслу. Ясно, что если хочешь стать Президентом России, то нужно в глазах россиян прослыть русофилом. Оправдан ли мой прогноз – покажет будущее.

11 декабря 1991 г.

Исповедь на незаданную тему

Автор книги – ученый-юрист рассказывает об истории своей семьи и собственной жизни на фоне событий, которые в ХХ веке потрясли мир.

Первая мировая война и Октябрьская революция, убийство Кирова и ежовщина, Вторая мировая война и послевоенные годы, перестройка и нынешние реформы – такова лишь часть событий, о которых подробно сказано. Перед читателем проходит галерея государственных и общественных деятелей, ученых и студентов, людей, жизненный путь которых трагически оборвался, и тех, кто дожил до глубокой старости.

Дана нелицеприятная оценка не только минувших дней, но и переживаемого нами сложного и противоречивого этапа отечественной истории. Предпринята попытка ответить на вопрос, куда мы идем и что нас ждет.

Книга рассчитана на тех, кому небезразличны судьбы нашего Отечества, кто хочет найти свое место в жизни.

Много раз мысленно принимался писать эту книгу, но каждый раз меня останавливал какой-то психологический барьер. То казалось, что, как только останусь один на один с листом бумаги, меня охватит немота и сказать будет нечего. А иногда наоборот: воспоминания надвигались друг на друга такой тесной чередой, что хотелось рассказать обо всем взахлеб. Столь бессвязное изложение едва ли могло бы представить интерес для читающей публики. Было немало и других причин, которые удерживали от написания книги. Назову из них только две, во многом соприкасающиеся.

Рассказывая о своей жизни, человек, кто бы он ни был, не может полностью отвлечься от той среды, в которой он рос, формировался как личность и дожил до седых волос. Дать же оценку этой среды, оценку, которая сложилась в течение десятилетий и соответствует твоему мироощущению, до самого последнего времени было нельзя. Точнее, оценку дать было можно, но вот изложить ее на листе бумаги страшно. К тому же я и сейчас до конца не разобрался в обществе, в котором живу.

С этим связана и другая причина. Книга не зря названа «Исповедь». В ней я постарался быть взыскательным прежде всего по отношению к самому себе. А решиться на это смог лишь тогда, когда понял, что выхожу на финишную прямую и терять, собственно, ничего. Расценивайте это как слабость, но, поверьте, выносить себя на людской суд со всеми своими потрохами и тайниками далеко не просто. Наконец, в книге очень часто говорится о людях, которых уже нет в живых и которых я знал с их достоинствами и человеческими слабостями. Как рассказать об этих людях, ничего не утаивая и в то же время не тревожа их прах, соблюдая тот такт, который необходим в отношении усопших? Впрочем, я слишком увлекся и если не поставлю точку на изложении причин, мешавших написанию книги, то так ничего и не напишу³².

I. Корни

О родных отца мне известно немногое. Прадед со стороны отца, Василий Александрович Введенский, окончил Институт путей сообщения в Петербурге. Учился на медные гроши и подрабатывал репетиторством. Это не помешало ему успешно окончить институт. Женился на немке Юлии Карловне. От брака было трое детей – две дочери, Юлия и Зинаида (моя бабушка), и сын Александр. Долгое время Василий Александрович жил в Воронеже, где дослужился до начальника Управления Юго-Восточных железных дорог (по нынешним меркам – начальника управления дороги). Бабушка с золотой медалью окончила в Воронеже гимназию и вышла замуж за графа Николая Алексеевича Толстого, моего деда. От брака с ним имела троих детей – двух дочерей, Татьяну и Анастасию, и сына Кирилла, моего отца. Дед вел довольно беспутный образ жизни, увлекался охотой, цыганами, карточной игрой, любил выпить и поволочиться за женщинами. Бабушке его бесконечные измены надоели и в конце концов она с ним разошлась. Вступила в гражданский брак с Николаем Федоровичем Басовым, который в ту пору, насколько известно, был мировым судьей. Впоследствии это обстоятельство тщательно скрывалось. Узаконить их отношения удалось лишь после революции, бабушка из графини Толстой превратилась в гражданку Басову.

Дед, выпускник юридического факультета Московского университета, служил в Министерстве уделов. Был лесничим в одной из центральных губерний, кажется, Курской. После того как они с бабушкой расстались, он не изменил своим привычкам. В лесные угодья, которые находились в его ведении, нередко съезжались такие же кутилы, как и он, многие принадлежали к великосветскому обществу и были носителями известных в то время фамилий. Приезжали поохотиться и поразвлечься.

В один из таких наездов вся честна́я компания, отдав после охоты дань Бахусу, улеглась спать. Неожиданно охотничий домик, в котором они размещались, загорелся. День был погожий, и дом оказался мгновенно охваченным огнем. Спьяну постояльцы деда не сразу разобрались, что к чему, а когда пришли в себя, было уже поздно. Вдобавок в доме оказались бутыли с бензином, которым перед охотой натирали собак. Словом, весь дом был объят пламенем. Дед, который находился на втором этаже, все же пришел в себя и нашел силы выбросить в окно свою любовницу княгиню Шиловскую, которая при этом сломала ногу. Выскочил из дома и он сам, но тут же вновь бросился в огонь. Трудно сказать, что им в этот момент руководило: то ли он хотел кого-то спасти, то ли вынести казенные бумаги, которые хранились в доме. Мы никогда этого не узнаем… В тот момент, когда он бросился в огонь, кровля рухнула, и все, кто не успел выскочить из дома, в том числе и дед, сгорели. Так его жизненный путь и закончился³³. Княгиня Шиловская была автором известных романсов, которые исполнялись на театральных подмостках. Памяти деда она посвятила романс, который одно время пользовался популярностью. Ее жизненный путь тоже закончился трагически – во время революции она была расстреляна в своем имении.

Размышляя о судьбе деда, задаюсь вопросом: что могло свести таких разных людей, как дед и бабушка? Скорее всего, состояние (прадед Введенский к моменту вступления дочери в брак был состоятельным человеком) обменяли на графский титул. В то время это было не в диковинку.

Бабушка, оставив троих детей на попечение Василия Александровича и Юлии Карловны, прислуги и гувернанток, уехала завершать образование в Швейцарию. Незадолго до Первой мировой войны она оказалась в Германии, где жила в пансионате, который в то время был наводнен немецкими генералами и офицерами. Они наперебой за ней ухаживали. Вскоре многие из них оказались на русско-германском фронте во главе соединений, которые вели войну против русской армии.

К этому времени семья Введенских переехала в Петербург и обзавелась собственным домом на Большой Пушкарской. Прадед служил в Министерстве путей сообщения, где занимал довольно высокий пост. Воспитанием детей – Татьяны, Анастасии и Кирилла – занималась Елизавета Александровна Глинкова, которая впоследствии заменила мне мать и память о которой для меня священна. Елизавета Александровна была сиротой. Воспитанница Смольного института, она вначале жила в семье тверских помещиков Лошаковых, где было четверо детей – Варвара, Ольга, Николай и Нил Федоровичи, а затем перешла в семью Введенских-Толстых, где на ее попечении оказались мой отец и две мои тетки. О Елизавете Александровне (Татля, как я ее называл), по мере того как повествование будет развертываться, я еще не раз скажу.

Началась революция. Прадеда, как и положено, забрали в Чека. В Петрограде свирепствовали голод, холод, и к тому же над каждой «буржуйской» семьей был занесен карающий меч пролетариата, который держал в своих руках Железный Феликс. В один из зимних дней 18-го или 19-го года бабушка возвращалась с Гороховой, где была размещена Петроградская Чека. Ходила в это не очень привлекательное учреждение, чтобы передать своему отцу какие-то пожитки и узнать о его судьбе. Возвращалась сумрачная, озабоченная, вся погруженная в невеселые мысли, озябшая и голодная, и вдруг совершенно неожиданно ей чуть ли не в объятья бросается благоухающая, прекрасно одетая женщина, от которой так и веет сытостью и благополучием: «Зинаида Васильевна, здравствуйте, вы меня не узнаете?» Бабушка действительно не узнала, кто стоит перед ней. «Я Сверчкова». Фамилия эта тоже бабушке мало о чем говорила. Оказалось, это жена мелкого служащего Сверчкова, который за политическую неблагонадежность был выслан в Воронеж и которого прадед устроил на своей дороге. Надо сказать, что Василий Александрович был человеком демократических убеждений и «трудоустраивал» у себя на дороге многих политических. Сверчкова забросала бабушку расспросами, и в первую очередь – как Василий Александрович? «Он в Чека», – ответила бабушка. «Не может быть, – верещала Сверчкова, – ведь это такой человек! Пойдемте к мужу, он близок к Троцкому, Василий Александрович будет немедленно освобожден». Прадеда действительно освободили и предложили вновь работать в железнодорожном ведомстве. Но он сказал, что хочет уехать за границу. Сверчков предложил ему свой вагон. Прадед уехал, причем взял с собой одну из своих внучек – Анастасию. За границей прадед участвовал в строительстве железных дорог. Скончался 18 июня 1927 года. Похоронен в Берлине на православном кладбище Тегель рядом с могилой В. Д. Набокова (отца знаменитого писателя), который погиб от рук террористов, заслонив собой П. Н. Милюкова. Кладбище осталось в неприкосновенности при всех режимах, которые с тех пор довелось пережить Германии. Сохранились и все могилы. Прабабушка Юлия Карловна Введенская (урожденная Егер) скончалась 17 января 1918 года в Воронеже, где и похоронена.

Эта история имеет свое продолжение. Судьба Сверчкова заинтересовала моего двоюродного брата, который, как и я, – правнук Василия Александровича Введенского. И вот какие сведения ему удалось почерпнуть в Интернете. Дмитрий Федорович Сверчков (1882–1938) – из дворян, внук адмирала Невельско́го, известного исследователя Дальнего Востока³⁴. Учился в Санкт-Петербургском и Лозаннском университетах. С юных лет участвовал в революционном движении, неоднократно арестовывался и высылался. В 1905 году с Львом Троцким входил в состав исполкома Петроградского Совета. Затем примкнул к меньшевикам. В 1907–1910 годах жил в эмиграции, где познакомился с В. И. Лениным. В 1910 году вернулся в Россию, но вскоре в результате провокации Малиновского был арестован и сослан на каторгу сроком на три года. По ходатайству родных и близких и вследствие болезни каторга была заменена ему поселением внутри России (так в Интернете). 3 марта 1917 года амнистирован Временным правительством, после чего вновь стал участвовать в политической жизни России. В 1920 году принят в РКП(б). Работал в Наркомате путей сообщения (в 1922 году – заместитель комиссара Петроградского округа путей сообщения) и Верховном Суде СССР. Публиковался в периодической печати. Автор нескольких книг, изданных в 20-е годы. По-видимому, годы службы в железнодорожном ведомстве под началом нашего прадеда В. А. Введенского не прошли для него бесследно. Этим можно объяснить, почему при Советской власти он занимал ответственный пост в Наркомате путей сообщения, а публиковался зачастую под псевдонимом Введенский.

Жизненный путь Д. Ф. Сверчкова-Введенского, как и большинства тех, кто в молодости был воодушевлен идеями революционного преобразования России, закончился трагически – в 1938 году он был необоснованно репрессирован, а реабилитирован спустя много лет посмертно.

Оставим теперь на время семью Введенских-Толстых и перенесемся в Закавказье, где в тогдашнем Тифлисе жил Израил Иванович Санджанов, 1835 года рождения, мой прадед, генерал-артиллерист русской армии. Из послужного списка прадеда (он значится как Санджанов Исраэл Агапарунович) можно почерпнуть, что он в возрасте 18 лет окончил в 1853 году кадетский корпус. Дальнейшая его служба проходила на Кавказе. Участник четырех кампаний на Кавказе в 50–60-х годах XIX века. Участник русско-турецкой войны 1877–1878 годов. В 1888 году произведен в генерал-майоры, в 1899 году уволен в отставку с производством в генерал-лейтенанты. Награжден восемью орденами (Св. Анны – четырежды; Св. Станислава – трижды; Св. Владимира). В 1878 году награжден Золотой саблей с надписью «За храбрость». В 1896 году Золотой звездой I степени (Бухара). Умер в 1920 г. оду в Тифлисе.

Бабушка рассказывала мне, что во время русско-турецкой войны походная палатка прадеда была неподалеку от той, в которой расположился принимавший участие в походе композитор Ипполитов-Иванов. Прадед напевал полюбившийся ему мотив. Композитор его услышал и положил в основу одного из своих произведений, которое посвятил моему прадеду. Израил Иванович жил в Тифлисе и был близок к наместнику Кавказа великому князю Михаилу Николаевичу. Женат Израил Иванович был на француженке, урожденной Бенуа. От брака с нею у него было несколько дочерей и один сын Михаил, с которым мне довелось познакомиться уже после войны. Как звали всех дочерей и сколько их было, не знаю. В их числе были Аделаида, моя бабушка, и Наталья, тетя Наташа, о которой речь впереди³⁵. В семейном альбоме сохранилась фотография сестер Санджановых. Почти все они, кроме, пожалуй, моей бабушки, – ярко выраженные армянки, и, надо сказать, очень красивые. Бабушка тоже была миловидной, но в ней черты национальности, к которой принадлежал прадед, так отчетливо не проступали. Бабушка вышла замуж за Леонида Викторовича Глушкова, военного инженера, выпускника Военно-инженерной академии в Петербурге. По национальности дед – украинец, родом с Харьковщины, происходил из обедневшей дворянской семьи. Учился в Петербурге, очень нуждался и пробавлялся репетиторством. От брака родились две дочери – Наталья, моя мать, Ирина и сын Виктор, которого называли на французский манер Викто́р. Забегая вперед, скажу, что его я никогда не видел и называл, когда о нем заходила речь, дядя Викто́р. Мать моя родилась в крепости Карс, которая в то время принадлежала России. Там дед проходил службу.

Впоследствии семья Глушковых переехала в Финляндию, куда перевели деда. В то время Финляндия входила в состав России, хотя и имела особый статус Великого княжества Финляндского. Семья Глушковых жила в Гельсингфорсе (так называли тогда Хельсинки). Дед, как военный инженер, руководил фортификационными работами и, помимо этого, по заказам частных фирм проектировал сооружение ряда объектов жилищно-гражданского строительства (если выражаться современным языком). В частности, по его проектам было возведено здание Учительской семинарии в Выборге. Фотография этого здания до войны у нас хранилась. 18 августа 1992 года моя жена и сын побывали в Выборге и это здание разыскали. Оно расположено неподалеку от сквера с аляповатым памятником Калинину. Так что здание уцелело.

В Гельсингфорсе Глушковы жили на широкую ногу. У них была квартира из двенадцати комнат и довольно большая обслуга, в том числе няня и гувернантка-француженка для детей. Вместе с ними жила бабушкина сестра, тетя Наташа, которая после вступления в брак с племянником генерала Брусилова получила фамилию Брусилова. У тети Наташи были две дочери, Людмила и Ксения, и сын Юрий, гвардейский офицер, в честь которого я был назван Юрием (при крещении – Георгием). О его судьбе расскажу позже. С мужем своим тетя Наташа, кажется, разошлась и жила с Глушковыми одной семьей, уделяя много внимания воспитанию детей. Глушковы были вхожи в высшие слои тогдашнего русско-финляндского общества, многих принимали у себя, да и сами, по-видимому, любили выезжать в свет, или, как говорят теперь, быть на́ людях. В частности, бабушка не раз упоминала фамилию финляндского генерал-губернатора фон Зеена, с женой которого была дружна. После революции фон Зеена в числе других посадили на баржу и утопили, а его вдова, кажется, жила в Ленинграде до убийства Кирова, после чего следы ее затерялись. По-видимому, она была выслана. Впрочем, я забежал вперед.

Бабушка рассказывала мне, что финны были на редкость честными и порядочными людьми, умевшими за добро сторицей платить добром. Никакого антагонизма между русскими и финнами (по крайней мере, в тех слоях, в которых вращалась семья Глушковых) в то время не чувствовалось.

К периоду пребывания в Финляндии относится драматический эпизод в жизни Глушковых. Произошел он во время Первой русской революции, которая захватила и Финляндию. Бабушка с тремя малолетними детьми и своим отцом, который приехал к дочери на побывку (никак не могу отрешиться от современной терминологии!), была во время этих событий в крепости Свеаборг, где вспыхнуло восстание. Дед, кажется, находился в отлучке. Семья оказалась в осаде и под огнем в буквальном смысле слова. Прадед не потерял присутствия духа. Воспользовавшись короткой передышкой между обстрелами, он в полной генеральской форме вышел к солдатам, которые вели огонь, угостил их папиросами из своего портсигара и договорился с ними, что они на время прекратят стрелять и дадут возможность молодой матери с малолетними детьми перейти в безопасное место. Жизнь семьи была спасена. Уже этот эпизод говорит о том, что прадед был не робкого десятка. Ведь его самого запросто могли пустить в расход как его превосходительство.

У деда не все клеилось по службе. Причиной разлада с начальством послужило то, что дед настаивал на укреплении Аландских островов, с тем чтобы подводные лодки и корабли возможного противника не могли беспрепятственно шастать по Финскому заливу. Однако военно-инженерное управление в Петербурге этот проект не поддерживало. Не берусь судить, почему. То ли потому, что не было средств, то ли потому, что в военных и придворных кругах были сильны пацифистские иллюзии, которые особенно усилились после встречи Николая II с императором Вильгельмом, то ли вследствие влияния при дворе немецкой партии. Но как бы там ни было, проект деда не получил поддержки. Кажется, дед обращался по этому поводу с прошением на Высочайшее имя, но и там потерпел фиаско. А это задержало его представление к очередным воинским званиям. На Первую мировую войну дед отправился полковником и был произведен в генералы лишь во время войны незадолго до Февральской революции. Впрочем, нет худа без добра. Может быть, это обстоятельство впоследствии и спасло семью от расправы. События Первой мировой войны показали, что по существу дед, по-видимому, был прав. Отсутствие оборонительных сооружений привело к тому, что немецкие подлодки получили возможность шнырять по всему Финскому заливу. Если я не ошибаюсь, до войны проекты деда где-то у нас хранились, хотя это и было небезопасно. Какая судьба их в дальнейшем постигла – судить не берусь.

А вот с рабочим людом, в том числе и с финскими рабочими, дед ладил отлично. Он нанимал их в большом количестве для осуществления своих проектов – как военных, так и гражданских. При расчетах не мелочился, не придирался по пустякам, словом, был строг, но справедлив. Видимо, не забыл свои молодые годы в Петербурге в период обучения в Академии. Его подчиненные это помнили, и когда в Финляндии во время войны стала ощущаться нехватка продовольствия, а дед находился на фронте (был он на Южном фронте), систематически снабжали семью деда продуктами, говоря при этом: «Мы не можем допустить, чтобы семья нашего инженера голодала». Спустя несколько десятилетий бабушка со слезами об этом рассказывала.

Дед и бабушка систематически наезжали в Петербург, иногда брали с собой и детей. Бабушка с детьми навещала Николая Леонтьевича Бенуа, который приходился братом бабушкиной матери. Николай Леонтьевич был человеком состоятельным и делал детям очень богатые подарки. Насколько я мог установить, моя бабушка приходилась двоюродной сестрой Александру Николаевичу Бенуа, который в возрасте 90 лет умер в Париже. Следовательно, его сын Николай Александрович Бенуа, главный художник знаменитого миланского Ла Скала, – троюродный брат детей Глушковых, в том числе и моей матери³⁶.

Впоследствии бабушка не раз рассказывала о посещении вместе с дедом Петербурга. Располагались они в гостинице при Офицерском собрании (ныне там находится Дом офицеров, пребывающий в крайне запущенном состоянии). Бывали они и в петербургских домах. Из рассказов бабушки мне врезался в память такой забавный эпизод. На одном из приемов, как в то время было принято, объявлялось, кто из господ изволил прибыть. В числе других прибыли отец и сын по фамилии Сукины́. Лакей или кто-то другой объявляет: «Сукин-отец, Сукин-сын». Но, разумеется, при этом все приглашенные сохраняли невозмутимость. И прислуга, и гости были вышколены.

Началась Первая мировая война (или, как говорили представители старшего поколения, Первая германская война). Дед, как я уже сказал, попал на Южный фронт. После Февральской революции он вернулся в Финляндию, где в то время брали верх антирусские настроения. Несмотря на это, депутацией именитых финских граждан деду было предложено место главного архитектора Гельсингфорса. Дед от этого во всех отношениях заманчивого предложения отказался, заявив, что его место в России. Бабушка была против того, чтобы покинуть насиженное место в Гельсингфорсе, но дед настоял на своем. В довершение ко всему дед все деньги, которые хранились у него в банке и предназначались для того, чтобы дать детям образование за границей, обратил в керенки.

Бабушка перед отъездом со слезами раскрыла своим товаркам один семейный секрет. Как я уже писал, Глушковы любили принимать у себя гостей. Особым успехом среди угощений, которыми потчевали гостей, пользовались пирожки с грибами. Бабушкины подруги умоляли ее раскрыть секрет приготовления пирожков, но она его не выдавала. Секрет оказался очень простым. В кондитерской Фацера (эта фирма существует в Финляндии и сейчас) закупали в большом количестве полые пирожки без начинки, после чего их набивали грибами, приготовленными на домашней кухне кухаркой. Не знаю, перешел ли к кому-то этот секрет. В Гельсингфорсе Глушковых провожала тетя Наташа с дочерьми и любимец семьи – шотландская овчарка Чарли. В Финляндии дед решил ехать на Украину – то ли потому, что добраться в Петроград прямым путем было нельзя, то ли потому, что его потянуло на Родину. А надо сказать, что, по словам бабушки, он был большим националистом. Любимой его песней была «Дивлюсь я на небо…». Так что доживи он до сегодняшних дней, вполне возможно, оказался бы или в рядах Руха, или в команде Кравчука. По прибытии на Украину семья осела в Виннице. Дед поступил на службу в Красную Армию и был начальником инженерных частей Подольской губернии. Но, видимо, он с ужасом воспринимал все происходящее, постоянный переход власти из одних рук в другие. Бабушке он не раз говорил, что за один год жизни в Финляндии он отдал бы всю свою оставшуюся жизнь, и просил у нее прощения за то, что подверг семью таким испытаниям. Жить ему оставалось совсем немного. В одной из командировок он заразился сыпным тифом. Едва переступив порог дома, сказал, чтобы к нему никто не подходил, а одежду его нужно сжечь. Вскоре он умер. Произошло это в Виннице в 1919 году, там он и был похоронен.

А вскоре семью постигло новое испытание. Однажды к дому, где жила осиротевшая семья, подъехали вооруженные бандиты, которые подчистую ее ограбили. Бабушку и детей (старшей среди них была моя мать, которой исполнилось 17 лет) заперли. От бабушки потребовали ключи от помещений, где хранились вещи. Поначалу она отказалась это сделать. Тогда предводитель банды поднес к ее виску револьвер и сказал, что если она не отдаст ключи, то ее дочери на глазах матери тут же будут изнасилованы. После этого бабушка сразу отдала все ключи. Много лет спустя она говорила мне, что до сих пор чувствует прикосновение холодного металла револьвера к своему виску. Когда бандиты уехали, семья оказалась нищей. Все мало-мальски ценное было вывезено. Через несколько дней бабушку вызвали для опознания одного из задержанных бандитов. Но она сказала, что его в числе тех, кто их ограбил, не было. Негодяй вздохнул с облегчением.

После смерти мужа и ограбления бабушка решила пробираться с детьми в Петроград. У нее была охранная грамота, которая свидетельствовала о том, что дедушка умер, находясь на службе в Красной Армии, а посему его семье надлежит оказывать всяческое содействие. Но в то время она мало что значила. Втайне бабушка надеялась из Петрограда выехать в Финляндию и воссоединиться с сестрой. Выезду в Петроград помог случай. В Виннице был расквартирован корпус Примакова. Моей матерью увлекся то ли сам Примаков, то ли его помощник, который помог выправить подорожную и достать билеты на поезд до Москвы. В пути бабушка познакомилась с женой какого-то высокопоставленного советского чиновника, которая прониклась к ней сочувствием. Благодаря ее протекции удалось получить билеты в Петроград. Итак, семья оказалась в Петрограде без всяких средств к существованию. На руках у бабушки, не имевшей никакой специальности, было трое детей. К тому же на нее, несмотря на охранную грамоту, смотрели как на классово чуждый элемент. Попытка вырваться в Финляндию не увенчалась успехом. Человеку, который обещал устроить нелегальный переход через границу, отдали последнюю семейную драгоценность. Своего обещания он не выполнил, а драгоценность преспокойно присвоил. Капкан захлопнулся. Нужно сказать, что в то время многие выбирались за границу через Финляндию. Именно так сумел вырваться композитор Зилоти. Бабушке с семьей и здесь не повезло.

Соблюдая хронологическую последовательность, должен сказать несколько слов о судьбе Юрика Брусилова, двоюродного брата моей матери. Во время войны он стал георгиевским кавалером. Жизнь его оборвалась трагически: в городе Глухове, в одной из центральных губерний, он был расстрелян матросами. Подчиненные ему солдаты, спасая свою шкуру, не защитили своего командира. У нас дома хранится несколько фотографий красавца офицера с Георгиевским крестом, одна из них – с дарственной надписью дяде Лене, моему деду. Незадолго до своей гибели он был помолвлен. Невеста его оказалась за границей, где у нее от другого человека родился сын, которого она назвала Юрием. В честь и память Юрика Брусилова Юрием (Георгием) нарекли и меня, чем горжусь. Когда я вспоминаю о судьбе пленных офицеров в «Оптимистической трагедии», расстрелянных по приказу Вожака, мысленно воссоздаю в памяти образ моего дяди.

Ну, а как же сказалась революция на семье Введенских-Толстых? Частично я этот вопрос уже затрагивал. Прадед успел познакомиться с Чека, после чего эмигрировал, взяв с собой одну из своих внучек – Анастасию. Бабушка, спасаясь от голода в Петрограде, жила в Лодейном Поле, на севере Петроградской губернии. Там вторая ее дочь, Татьяна, влюбилась в сына тамошнего подрядчика, который стал впоследствии ее мужем.

Мой отец к началу революции был правоведом. Училище правоведения, как и следовало ожидать, разогнали. Отец, которому было пятнадцать лет, остался не у дел. Чтобы прокормиться, а заодно и получить рабочий стаж, он стал рабочим на Волховстрое. В дальнейшем это помогло ему поступить в Политехнический институт.

А теперь пришло самое время сказать о моем отношении к Октябрьской революции, ее причинах и следствиях. Разумеется, неверно изображать жизнь в дореволюционной России как сплошную идиллию. Было и социальное расслоение, и безземелье в центральных губерниях, и скученность в рабочих кварталах, и дискриминация инородцев, и черта оседлости, и многое другое, что не делает чести моему Отечеству. Тем не менее, к началу Первой мировой войны страна находилась на подъеме и входила если не в пятерку, то по крайней мере в десятку наиболее развитых стран мира. Столыпинская реформа при всей ее половинчатости дала мощный импульс развитию сельского хозяйства, повышению его доходности и товарности. Внешнеполитическое положение страны, оправившейся от позора Русско-японской войны, было достаточно прочным. Я уже не говорю о том, что Россия имела интеллигенцию, которой, пожалуй, не располагала ни одна страна в мире. Не случайно после революции многие деятели науки, литературы и искусства, вынужденные уехать за границу, стали во главе научных школ, новых направлений в искусстве, Нобелевскими лауреатами. Трагедия страны состояла в том, что во главе ее был безвольный монарх, человек интеллигентный, образованный, добрый, но постоянно находившийся под чьим-то влиянием (причем далеко не всегда благотворным и бескорыстным). Трагедия усугублялась неизлечимой болезнью наследника, чем ловко пользовались проходимцы и фанатики типа Распутина. Все это привело к тому, что двор находился в состоянии глубокого разложения. Добавьте к этому постоянные конфликты с Государственной думой, в которой кадеты, несомненно, вобравшие в себя все лучшее в русском политическом движении, так и не сумели добиться действенного влияния на политику. Невольно приходят на память слова Керенского: «Без Распутина не было бы никакого Ленина».

Россия не хотела войны и всячески стремилась ее избежать. В этом были единодушны и Алиса (Александра Федоровна), и Распутин, и влиятельные государственные деятели, и торгово-промышленные круги. К тому же и баланс сил складывался явно в пользу стран Антанты. Казалось, войну удастся предотвратить. Однако роковое убийство в Сараево спутало все карты. События вышли из-под контроля, и Первая мировая война началась. Большевики воспользовались этим для захвата власти, взяв на вооружение лозунг превращения войны народов в гражданскую войну. С начала войны Ленин и его ближайшее окружение не без основания сочли, что война предоставляет им, пожалуй, единственный шанс, чтобы опрокинуть существующий строй. Исходя из этого они делали все, чтобы подорвать военно-промышленный потенциал своей страны. Пораженческая пропаганда на фронте и разложение армии, саботаж на военных заводах, подстрекательства к забастовкам – все это звенья одной цепи, которая была призвана парализовать способность нашего Отечества к сопротивлению германскому нашествию. Революция в своей стране рассматривалась ими как начало вселенского пожара, который охватит весь мир. В результате на смену власти эксплуататоров придет власть трудящихся и человечество обретет свое подлинное освобождение. Этим замыслам вряд ли суждено было бы осуществиться, если бы во главе революционного движения в России не стоял Ленин. Едва ли не все современники Ленина, соприкасавшиеся с ним, как его соратники, так и враги, отмечают, что это был фанатик, который совершение революции поставил целью своей жизни. Нагнетанию этого фанатизма, по-видимому, способствовали два обстоятельства: не знающее границ честолюбие и властолюбие и гибель любимого брата, желание отомстить за него, обязательно оставить свой след в истории, причем чем глубже, тем лучше. Добавьте при этом постоянную зависимость от меценатов, которые оказывали партии финансовую поддержку и на средства которых Ильич и Крупская жили (втайне он всех их презирал, хотя и приходилось делать вид, что воспринимает их всерьез, в частности Горького). Силы подтачивала неизлечимая болезнь, то ли наследственная, то ли благоприобретенная. Напомню, что и Илья Николаевич, и все дети Ульяновых, кроме Ольги, скончавшейся в юности, умерли от паралича головного мозга. Вспоминаю свое посещение квартиры Ленина в Кремле. В комнате Марии Ильиничны (Маняши) я обратил внимание на фотографию какого-то мужика с ярко выраженными чертами дегенерата, стоявшую, помнится, на комоде. Я спросил экскурсовода (в комнате нас было двое), кто это. Она ответила: это Владимир Ильич во время болезни, но мы не разрешаем переснимать эту фотографию.

Годы эмиграции для такой деятельной натуры, как Ленин, были мучительными. Постоянная борьба за партийную кассу, бесконечные диспуты за кружкой пива, которые зачастую заканчивались потасовками, неудовлетворенность в личной жизни – не этого ожидал будущий вождь мирового пролетариата от своей более чем двадцатилетней деятельности на политическом поприще. Нередко его охватывал пессимизм, прогнозы бывали довольно мрачными. Например, в докладе о революции 1905 года, сделанном незадолго до Февральской революции, он прямо говорил, что нынешнему поколению революционеров, к которому причислял и себя, не суждено дожить до победы грядущей пролетарской революции. И вдруг в Швейцарию приходит известие о Февральской революции и отречении государя от престола. Эта весть пронзает Ильича, как электрическим током. Он боится упустить свой шанс и предпринимает отчаянные усилия, чтобы с группой своих единомышленников пробраться в Россию. При посредстве социал-демократов (главным образом, из тех стран, которые находились с Россией в состоянии войны) удается достигнуть договоренности с германским правительством о проезде группы так называемых интернационалистов через территорию Германии в особом вагоне, который впоследствии получил название запломбированного. В ходе переговоров одним из решающих доводов в пользу того, чтобы разрешить такой проезд, послужило то, что Ильич и К° выступают за поражение России в войне, считая именно Россию цитаделью реакции.

Не берусь судить, финансировал ли германский генеральный штаб деятельность партии большевиков, в том числе и эту злополучную поездку, но несомненно одно – возвращение в Россию группы политических эмигрантов, которая на протяжении войны вела пораженческую пропаганду, делала все, чтобы разложить государственный механизм своей страны, было на руку кайзеровской Германии, с которой Россия находилась в состоянии войны. Именно поэтому такой проезд и был разрешен. Германия никогда не разрешила бы проезд политическим деятелям, которые ратовали за войну до победного конца. Представляется также очевидным, что такой проезд группы эмигрантов, начиненных пораженческими лозунгами, если и не содержит признаков состава преступления, то во всяком случае не может вызвать сочувствия в общественном мнении. Интересно, как бы мы в 1941–1945 годах отнеслись к лицам, которые с благословения Гитлера вернулись бы в Советский Союз с целью вести там пораженческую пропаганду. Не сомневаюсь в том, что эти люди были бы схвачены, едва пересекли границу, и не без оснований осуждены за измену Родине (если мне память не изменяет, по статье 58 1а тогдашнего УК РСФСР). Вполне возможно, что и сам народ совершил бы над ними самосуд. Нашим же «героям» устроили торжественную встречу на Финляндском вокзале с участием представителей Петроградского Совета. Как наивна и как слаба была только что народившаяся русская демократия и какой горькой ценой впоследствии за это ей пришлось расплачиваться! Один из тех, кто вернулся с Ильичом из Швейцарии, небезызвестный политический авантюрист Карл Радек (он же Собельсон), перед отправкой в Россию говорил: «Либо через полгода будем министрами, либо будем висеть на телеграфных столбах». Сбылось, к сожалению, первое. Что же касается версии о том, что деятельность партии большевиков была замешена на германских деньгах, то я не придаю большого значения тому, так ли это или нет. К сожалению, партия с самого начала своих выступлений на политическом поприще запятнала себя большим количеством преступлений. При таком раскладе наличие еще одного в сущности ничего не прибавляет и не убавляет. Достаточно напомнить об экспроприациях, которые систематически совершались ради пополнения партийной кассы, средства которой шли главным образом на содержание функционеров. А ведь в результате таких экспроприаций гибли безвинные люди – мелкие банковские служащие, случайные прохожие и т. д. Если бы Ленин предстал перед судом и было установлено, что немцы действительно финансировали деятельность партии, то он бы, лукаво сощурившись и засунув пальцы рук в проймы жилета, сказал: «Ну и что такого? Мы считаем моральным все, что способствует победе пролетариата. Цель оправдывает средства». Вот так-то, господа хорошие!

Попытки привлечь Ленина и Зиновьева (товарища Григория!)³⁷ к суду за пораженческую деятельность окончились провалом. На суд эти господа так и не явились, мотивируя тем, что не верят в объективность и беспристрастность буржуазного суда и не исключают внесудебной расправы.

Благодаря слабости Временного правительства, недовольству широких слоев населения трудностями военного времени, неудачам на фронте, чему большевики в немалой степени способствовали, но, пожалуй, главным образом благодаря социальной апатии, при которой вольготно чувствуют себя всякого рода экстремисты, Октябрьская революция, а точнее, Октябрьский переворот, произошла. Сразу скажу, что считаю Октябрьскую революцию величайшей трагедией, когда-либо постигшей мир, особенно Россию.

К сожалению, Временному правительству, в состав которого входили далеко не худшие умы тогдашней России (достаточно вспомнить П. Н. Милюкова, В. И. Вернадского, Д. И. Шаховского, С. Ф. Ольденбурга и других), не хватило воли и решимости для принятия элементарных охранительных мер, которые оградили бы общество от разложения. Для этого было бы достаточно до конца мировой войны (а ее конец, как показали последующие события, был близок) интернировать тех, кто прибыл в запломбированном вагоне, чтобы любой ценой добиться ниспровержения существующего в России строя ради достижения мифической цели – победы мировой социалистической революции. Заброшенные в Россию авантюристы были одержимы жаждой власти и ради этого готовы на все. Изоляция этих господ спасла бы не только десятки миллионов жизней, но и их самих, поскольку едва ли не все они, как и их родные и близкие, стали жертвами неуемной борьбы за власть. Достаточно вспомнить о судьбе прибывших в пресловутом вагоне Зиновьева и Радека. Были уничтожены не только они сами, но и их семьи, в том числе сын Зиновьева и Лилиной, которого Ленин и Крупская, будучи бездетными, хотели усыновить. Став после Октябрьского переворота руководителем школьного дела в Петрограде, Лилина всячески поощряла поход против сложившихся старорежимных школ с их традициями, в том числе и против гимназии и реального училища Карла Мая. После революции гимназия получила статус фабрично-заводской семилетки, а затем и десятилетки ¹ 217. Одним из ее учеников был Николай Сергеевич Алексеев, впоследствии доктор юридических наук, профессор Ленинградского университета, декан юридического факультета, мой шеф по журналу «Правоведение». В 1929 году Н. С. Алексеев был учеником седьмого класса этой школы, что явствует из фотографии в статье «Полеты майского жука. Советская история одной петербургской гимназии», опубликованной в альманахе социального партнерства «Русский меценат», июнь 2009 г., вып. 1. С. 77–80. Автор статьи Н. В. Благово – выпускник школы Мая и ее летописец, много сделавший для возвращения из небытия ее славной истории. Лилина успела вовремя умереть и была похоронена на Поле жертв революции (ныне – вновь Марсово поле). плита, под которой она покоилась, вскоре после того как Зиновьев попал в стан врагов народа, исчезла. Нужно ли оплакивать этих господ, которые, встав на путь тягчайших преступлений, сами оказались их жертвами? Пускай каждый сам решает для себя этот вопрос. Мне же остается напомнить не столько им самим, если они нас слышат, но в первую очередь ныне живущим политическим наркоманам и авантюристам, как опасно разжигать в обществе низменные страсти, раскачивать государственный корабль, раздавать заведомо невыполнимые обещания. Пока не поздно, одумайтесь, господа!

Несколько десятилетий назад мы шли вместе с моим коллегой профессором Иоффе, с которым в то время были дружны. Не помню уж в связи с чем, я ему сказал: «Трагедия России в том, что она не остановилась на Феврале». Иоффе на это ответил: «Представьте себе, то же самое говорил мой отец». Но это к слову.

Что же дает основания для такого вывода? Начать с того, что для совершения в России социалистической революции (если таковая вообще возможна) не было решительно никаких предпосылок, причем по мере так называемого социалистического строительства шансы на появление таких предпосылок не только не возрастали, но и, наоборот, убывали. Вообще идея построения социализма представляется мне насквозь утопичной. Напомню, как Ильич проводил различие между утопическим и так называемым марксистским социализмом. Он говорил: «Если утопические социалисты считают, что вначале нужно переделать природу человека, а затем, опираясь на эту преобразованную идеальную природу, строить идеальное общество, то марксисты считают, что социализм можно строить исходя из наличного человеческого материала, поскольку никакого иного нет, с тем чтобы в ходе построения нового общества изменялась в лучшую сторону и природа самого человека». Трудно сказать, кто впадал в больший утопизм: утопические или марксистские социалисты. Во всяком случае, утописты принесли человечеству неизмеримо меньший вред, чем марксисты. Если утописты не шли дальше создания единичных коммун, которые очень скоро распадались, то марксисты ввергли мир в величайшие катаклизмы и катастрофы, которым несть числа. Что же касается природы человека, то марксистам действительно удалось ее изменить, но только не в лучшую, а в худшую сторону.

Ни один из лозунгов, начертанных на знаменах Октября, так и не был претворен в жизнь. Народ не получил ни мира, ни земли, ни хлеба, ни свободы. Сепаратный мир с Германией, который сам Ленин называл похабным и который, несомненно, был предательством по отношению к союзникам, обернулся для России колоссальными материальными и людскими потерями. Россия потеряла целый ряд исконных своих территорий. Надежды на то, что революционный пожар охватит весь мир, не оправдались. Революции в Германии и Венгрии в конечном счете были подавлены. Теория перманентной революции потерпела сокрушительное поражение. Забегая вперед, замечу, что по крайней мере во внешнеполитической области мы до самого последнего времени на деле исповедовали эту теорию, хотя на словах от нее и открещивались. Страна была ввергнута в опустошительную гражданскую войну, которая сопровождалась колоссальными потерями с обеих сторон и массовыми жестокостями. В довершение ко всему большевики в подавляющем числе оказались никудышными государственными деятелями, которые просто-напросто не знали, как практически организовать дело, как управлять громадной, поднятой на дыбы страной. Это, кстати, роднит их с нынешними демократами. Отсюда бесконечные шараханья из одной крайности в другую, издание прорвы декретов, которых никто не исполнял, непрерывные реорганизации, в результате которых управленческий аппарат без какой бы то ни было полезной отдачи возрастал во много раз. На заре своей революционной деятельности Ильич говорил: «Дайте нам организацию революционеров, и мы перевернем Россию». Ну что ж, перевернуть перевернули, а вот на ноги до сих пор не поставили.

Несмотря на предательство со стороны России, страны Антанты поставили кайзеровскую Германию на колени.

Попытаемся теперь представить себе, как разворачивались бы события, если бы Октября в России не было. Россия оказалась бы в числе стран-победительниц. Союз государств Антанты сохранился бы и после войны, что исключило бы приход Гитлера к власти в Германии. Но если бы он и пришел к власти, то был бы задушен и уж во всяком случае не смог бы с таким успехом развязать Вторую мировую войну, поскольку ему противостоял бы прочный блок стран Антанты. В России после выборов в Учредительное собрание были бы проведены глубокие демократические преобразования.

Отдаю отчет в том, что, оценивая исторические события, нельзя оперировать сослагательными наклонениями, но сделанные мною выводы напрашиваются сами собой.

А ведь нашей стране нужно было продержаться совсем немного. Замечу, что через двадцать лет в ходе Второй мировой войны России, отражая тевтонское нашествие, пришлось решать те же исторические задачи, которые она вследствие трагедии в Октябре не сумела решить в Первую мировую войну. И самое ужасное в том, что наша Родина не сумела воспользоваться плодами Победы, за которую было отдано по меньшей мере двадцать миллионов жизней, и вновь оказалась на обочине мировой истории с протянутой рукой на паперти.

Не могу не рассказать здесь истории, которую услышал от О. С. Иоффе. Тому, в свою очередь, поведал ее известный арбитр Я. А. Донде. В арбитраже часто появлялся одетый с иголочки юрисконсульт, но почему-то без галстука. Донде это заинтриговало. Его так и подмывало спросить, почему он без галстука. Однажды, когда они были одни, Донде этот вопрос задал. Юрисконсульт ему ответил: «Знаю, что вы человек порядочный, поэтому отвечу начистоту. Когда я узнал об отречении государя императора, то дал себе слово, что галстук больше не надену».

Ну, а теперь самое время вернуться к семьям Глушковых и Толстых и посмотреть, что с ними сталось «в нашей буче, боевой и кипучей». Глушковы поселились на Кирочной улице. Девочки – Ляля, моя мать, и Ира – пробавлялись уроками, Виктор занимался коммерцией, бабушка освоила шляпное производство и подрабатывала изготовлением шляп. Глушковы завели довольно широкий круг знакомств. Среди них Мися Милорадович, одна из потомков генерала Милорадовича, застреленного на Сенатской площади. Впоследствии она вскормила меня своей грудью. Захаживал в дом на Кирочной и Андрей Алексеевич Желябужский, муж Марии Федоровны Андреевой, вступившей в гражданский брак с Горьким. В ту пору, когда Андрей Алексеевич бывал у Глушковых, он был глубокий старик. Горького он считал порядочным человеком и увлечение им Марии Федоровны объяснял тем, что актрисам Художественного театра не давали покоя лавры Книппер, которая сумела выйти замуж за Чехова. Андрей Алексеевич был стар, и молодежь подтрунивала над ним. Когда он должен был появиться, все наперебой предлагали моей матери взять суповую ложку, чтобы собирать его, когда он развалится. Ну, что ж, молодежь жестока во все времена. Жизненный путь Андрея Алексеевича закончился печально. Он сделал операцию по омоложению, по-видимому, неудачно. Поначалу у него бурно заколосилась растительность, но очень скоро он развалился буквально на глазах. К моменту кончины он настолько изменился, что просил, чтобы гроб его не открывали.

В числе других посетителей назову поэта Маслова-Миниха, или, как его называли, Сашу Маслова. Саша любил поухаживать за женщинами, не оставлял он без внимания и мою тетку Ирэн, но, к сожалению, из этого ничего не получилось, она так и прожила старой девой.

В семейном альбоме хранится несколько стихов Саши Маслова, переписанных от руки или написанных им собственноручно. Одно из них – «Ода грядущему», написанное в 1922 году, звучит поистине пророчески. Вот оно:

 
Лет через двадцать так же я уйду,
Как малые иль как большие люди.
Но и в две тысячи двадцать втором году
О наших днях все славной память будет.
И педагог, одетый в синий фрак,
С нашивками серебряными даже,
Неторопливо нюхая табак,
О нас урок истории расскажет.
Не веря, будут слушать школяры
Про странности эпохи незнакомой,
Про нашу жизнь, и нищие пиры,
И горький хлеб, замешанный соломой.
Про то, как был тревожен каждый день,
И по ночам в окно хлестало пламя,
И с цветом трупов схожая сирень
Цвела двойными страшными цветами,
Как на тяжелых жутких поездах
Чума и тиф вершили злое дело,
И как для них привычная Звезда
Над нашим небом в первый раз зардела,
Как горяча была у нас любовь
И как в плодах и овощах смиренных
Вкушали мы запекшуюся кровь
Вчера живых, сегодня убиенных.
Так взвесится на правильных весах
Все то, за что мы гибли в лютом споре,
И в этих самых, может быть, стихах
Найдет печать высокого историк
И ученик расплачется его
…… расплатой³⁸,
Забывшего рожденья моего
И гибели торжественные даты.
 

Уже после войны в «Литгазете» была воспроизведена мраморная доска с именами московских писателей, погибших в Отечественную войну. В их числе имя Саши Маслова, погибшего под Москвой в 1941 году. Так что Саша, называя тот срок, который ему отпущен, ошибся всего на один год. Не без гордости Саша говорил о том, что о его «Оде грядущему» в одном из своих выступлений одобрительно отзывался Луначарский. О пребывании Саши на фронте сравнительно недавно рассказывалось в мемуарных заметках, опубликованных в «Новом мире». Маслов-Миних был первым переводчиком стихов Мусы Джалиля на русский язык³⁹.

Вскоре Саша перебрался в Москву. В один из своих наездов в Ленинград он вновь побывал на Кирочной и посвятил моей тете следующее стихотворение:

Выросшей Ирэн! А. Миних.

14/XI 1927 г. Санкт-Петербург

 
Сквозь дымок запретной папиросы
Здесь, в тиши уютных этих стен,
Мне цвели твои тугие косы,
Девочка веселая Ирэн.
И когда домой я шел, вздыхая,
Думал я, хоть снег мне бил в глаза, —
Кирочная – улица такая,
Где живут большие чудеса.
Дни прошли. Меня в шальную вьюгу
На три года замела Москва,
Хоть к тебе, как к девочке, как к другу,
Все тянулись мысли и слова.
Дни все шли в трудах и донжуанстве,
Но разлуки боль всегда остра,
И к себе меня из дальних странствий
Вновь призвал великий град Петра.
Кирочная дремлет в полусвете…
Та ли Ира предо мной стоит
Звонкой и стремительной, как ветер,
Стройной, как серебряный камыш?
И слова в бессилье умолкают.
Выхожу на ветер, на мороз.
Кирочная – улица такая,
Где цветут редчайшие из роз!
 

Мать моя пользовалась немалым успехом. В числе других за ней ухаживал Сергей Тимофеевич Павлов, ставший впоследствии генералом медицинской службы. Однако их сближению всячески противилась его сестра, то ли из ревности, то ли из каких-то других соображений. Словом, этот флирт ничем не закончился.

Виктор уехал за границу к бабушкиной сестре тете Наташе. Как сложилась его судьба, я тоже не знаю. Кажется, вначале он жил во Франции, куда переехала тетя Наташа с дочерьми, и увлекался автогонками. Вообще он с детских лет был большим спортсменом. Затем перебрался в Бельгию и женился на дочери бельгийского фабриканта. Как-то бабушку, по ее рассказам, вызывали в Ленинграде в Большой дом и интересовались Виктором. Ей показали его фотографии, на которых он был изображен в окружении собак, но фотографий, посланных, очевидно, в письме, не отдали. Переписка с ним оборвалась. Видимо, он понимал, что для его родных поддерживать связь с ним небезопасно. Последняя неожиданная весточка от него пришла в Ленинград во время блокады то ли в 41-м, то ли в 42-м году, в виде телеграммы из Лондона, в которой были на французском языке такие слова: «Все идет хорошо». Бабушке и тете Ире, умиравшим в то время от голода, от этого не стало легче. Тетя пыталась навести справки о нем через одну нашу знакомую, переехавшую на постоянное жительство во Францию. Кажется, дядя Виктор жил в Англии, был совладельцем фирмы «Джерси» и умер не то в 70-х, не то в 80-х годах. Больше я о нем ничего не знаю.

Отец мой поступил в Политехнический институт. Во время обучения его в институте там происходила чистка, в ходе которой все социально чуждые элементы беспощадно изгонялись. Вычищали главным образом лиц, происходивших из дворянского и духовного сословий. Председателем комиссии по чистке был рабочий Путиловского завода. Когда очередь дошла до моего отца, всех его приятелей успели вычистить, и он был уверен, что чаша сия не минует и его. Однако фортуна на этот раз была к нему милостива. Отец, по отзывам знавших его в те годы лиц, был внешне очень симпатичный, но страшно худой из-за постоянного недоедания и ходивший в обносках. Достаточно сказать, что когда он отправился делать предложение моей матери (просить ее руки, как в то время было принято говорить), он одолжил брюки для этого случая у своего отчима. Так вот, когда очередь дошла до моего отца, председатель комиссии по чистке спросил его, граф ли он. Отцу не оставалось ответить ничего другого, что граф. После этого председатель спросил, графский ли у него карман. Отец столь же чистосердечно ответил, что не графский. Затем ему был задан вопрос, от какого Толстого он происходит – от Алексея или от Льва. И тут отец слукавил, сказав: «От Льва». После чего председатель сказал: «Давайте его оставим. Ведь все-таки Лев Толстой стоял за народ, да и парень больно симпатичный». Так мой отец остался в институте⁴⁰.

Окончил он институт в 1926 году и в том же году обвенчался в церкви с моей матерью, Натальей Леонидовной Глушковой. От этого брака я и родился 24 сентября 1927 года.