Цитаты из книги «Свет в августе», страница 6

Когда человек решает, чего не делать, тут, я думаю, он сам себе советчик. Но когда до делать доходит - тут, по-моему, стоит посоветоваться со всеми, с кем можно.

Oн был француз, наполовину. Достаточно француз, чтобы уважать любовь человека к родной земле, земле его родичей, - и понимать, что человек будет действовать так, как его научила земля, где он родился.

Cопротивление было не женское, не то сопротивление, которое ни один мужчина не может преодолеть, если оно не притворно - ибо женщины не соблюдают правил физической борьбы. Она же сопротивлялась честно, по правилам, которые говорят, что при определенном положении кто-то побежден, продолжает он сопротивляться или нет.

Вот ведь что самое удивительное: некоторые люди думают, что зарабатывать или добывать деньги - это такая игра, где никаких правил нет.

Он видит себя смутной тенью среди теней - парадоксальной, в ложном своем оптимизме и эгоизме уверовавшей, будто в той части Церкви, которая больше всех заблуждается, истребляя мечту, - среди слепых страстей, воздетых рук и громких голосов он обретет то, чего не нашел в неотмирном апофеозе Церкви на земле.

Он мне на ум приводит машину -- она по улице едет, а в ней радио. И чего там радио в машине лопочет -- не понять, и машина-то едет абы куда, а как поближе посмотришь -- так она, оказывается, еще и пустая.

"А если он до самого Джефферсона едет, Лукас меня услышит прежде, чем увидит. А потом увидит меня и разволнуется. И двоих увидит прежде, чем вспомнит".

А баба - только плохая добра будет к другой бабе, которая в доброте нуждается.

Жизнь, открывшаяся его глазам, несложная и бесповоротная, как голый коридор, навсегда избавляла его от необходимости думать и выбирать, и ноша, которую он взял на себя, была блестящей, невесомой и боевой, как латунь его знаков различия: возвышенная и слепая вера в физическую храбрость и беспрекословное повиновение, уверенность в том, что белая раса выше всех остальных рас, а американская раса выше всех белых, а американский мундир превыше всего человечества, и самое большее, чего могут потребовать от него в уплату ха это убеждение и эту честь - его собственную жизнь.

Она и на Доуновой лесопилке не бывала, пока не умерли отец с матерью, хотя раз по шесть, по восемь в году, по субботам, ездила в город - на повозке, в платье, выписанном по почте, босые ноги поставив на дно, туфли, завернутые в бумагу, положив рядом с собой на сиденье. В туфли обувалась перед самым городом. А когда подросла, просила отца остановить повозку на окраине, слезала и шла пешком. Отцу не говорила, почему хочет идти, а не ехать. Он думал - потому что улицы гладкие, тротуары. А Лина думала, что, если она идет пешком, люди принимают ее за городскую.