Читать книгу: «Северный свет»

Пролог. Закон обмена

На Краю ничего не даётся даром. Это первое и последнее правило.

Хочешь тепло? Наруби дров. Хочешь есть? Поймай рыбу. Хочешь уважение? Докажи, что не мёртвый груз на нартах. Тут можно умереть от тишины. Или научиться в ней слышать – стук собственного сердца, скрип снега под лисой, за пять вёрст. За второй вариант платят покоем. Навсегда.

Здесь не любят гостей.

Гости берут. А на Краю умеют только отдавать: силы – земле, тепло – небу, память – детям. Кто приезжает взять картинку, историю, впечатление – уезжает с пустыми руками. Холод выжимает из них всё, как из лимона, и швыряет огрызок обратно в цивилизацию. Но если ты приехал отдавать – своё время, свои неумелые руки, своё упрямство – Край, бывает, позволяет остаться. Не как хозяину. Как дворовой собаке, которая прибилась к стойбищу. Сначала на пороге. Потом в сенях. А там, глядишь, и место у огня найдётся. Если, конечно, не сдохнешь от глупости в первую же неделю. Таких большинство

Глава 1. Падение

Тоска Арины была не грузом, а туманом. Она наполняла пространство между ней и миром, делая очертания вещей размытыми, а звуки – приглушёнными. Это был удобный способ существования: не чувствовать остро, не хотеть сильно, не замечать, как все дни сливаются в один. Она научилась в этом жить, как в аквариуме.

Лев называл это «выгоранием».

– Тебе нужен пинок, – заявил он, отодвигая её чашку, чтобы поставить на кухонный стол ноутбук. – Мы потухли. Оба.

На экране застыла фотография: бескрайняя белизна, чёрные лиственницы и крошечная фигурка человека на лыжах.

– Якутия. Настоящее место для встряски. – палец Льва постучал по экрану. – Ты – хрупкий цивилизованный цветок в этой стихии. Это будет не просто контент, Арин. Это будет настоящая история.

Он говорил о молчании, но глаза говорили за него чем-то обратным. Лев видел не землю, не снег. Он видел нарратив. И роль Арины в нём.

Арина молча смотрела на белую плоскость. Внутри что-то дрогнуло – не страх, не восторг. Чувство, похожее на то, как будто в наглухо закрытой комнате где-то далеко скрипнула дверь.

Сборы были тихой войной. Лев притащил пуховку. Не просто тёплую. Кислотно-розовую, сшитую из шуршащего, техногенного материала, с яркими логотипами поперёк спины и груди.

– В этом ты будешь сиять. Идеальный акцент в кадре, – сказал он с удовлетворением.

– Я возьму свою, – сказала Арина. Её куртка была старой, тёмно-синей, безымянного производителя, с потёртыми манжетами и немым достоинством вещи, которая просто работала. Она достала её из шкафа, и в воздухе пахнуло нафталином.

Лев поморщился.

– Ты же понимаешь, это будет полный провал по визуалу. Ты сольёшься с сумерками. Тебя не будет видно.

– Мне она нравится, – ответила она, и это была не совсем правда. Правда была в том, что эта куртка была частью мира, где вещи служили до последней нитки, а не до конца сезона. Мира, который хоть и остался в прошлом, но был своим.

Потом она полезла в старый бабушкин сундук, который стоял по сей день не тронутый. Оттуда пахло какими-то травами и пылью ушедших лет. Она вытащила свитер. Грубый, цвета выцветшей хвои. Он пах покоем и простотой. Под свитером, на самом дне, лежал деревянный медведь. Неуклюжий, вырубленный топором из дерева, он смотрел упрямым, тупым терпением зверя, залёгшего в спячку и не желающего, чтобы его тревожили. Арина сунула медведя в карман своей синей куртки. Туда же, где уже лежал гладкий камешек с трещиной, похожей на карту, – подобранный прошлым летом на волжском берегу, её немой талисман тоски, которой не было названия. И блокнот в потёртой коже, куда она писала обрывистые фразы, как рубцы на собственной памяти.