Читать книгу: «О размышлении»

© Централизованная религиозная организация Конференция монашествующих Католической Церкви, 2017

© НО Издательство Францисканцев, 2017

* * *

Предисловие к русскому изданию

Может ли книга, написанная 900 лет назад, быть жгуче актуальной?..

Когда мы около года назад приняли решение перевести De Consideratione святого Бернарда Клервоского на русский язык, меня спросили, может ли в средневековом сочинении быть что-либо действительно интересное для людей нашего времени. Мы, историки, привыкли (и обоснованно) думать о прошлом как об источнике многих сокровищ, которые надо открыть как можно большему числу людей. Пытаясь это сделать, мы почти всегда сталкиваемся с одним значительным препятствием – с господствующим в нашем современном обществе менталитетом, которому свойственна склонность к преходящему, новому и непосредственно актуальному. Даже идя в супермаркет покупать продукты, мы смотрим на срок годности, чтобы не получить неприятный сюрприз. Все старое теперь кажется ненужным, вышедшим из употребления, мертвым, лишенным всякого интереса и даже опасным.

Эта книга – своего рода вызов. Мы приглашаем читателей снять печать с этого старинного «продукта», не соответствующего, так сказать, законам «здорового потребления». Надеюсь, они отважатся открыть книгу и погрузиться в чтение и размышление над прочитанным. В этом случае они тотчас заметят, что темы, которые затрагивает гениальное перо святого Бернарда, – это вечные вопросы о человеке, и их осмысление Бернардом, его советы и интерпретации неизменно важны и ценны. Это один из тех трудов, которые не теряют ценность с исчезновением исторического контекста, в котором они появились на свет. Он создан для того, чтобы мы положили его в хранилище своей души и могли время от времени пригубить его вино – выдержанное и вместе с тем молодое, ведь это, как говорил Фукидид о подлинно исторических творениях, нечто, «приобретенное навсегда».

Интересно, что всего за несколько месяцев до того, как Папа Бенедикт XVI привел в недоумение весь мир, оставив римский престол, один немецкий журналист, Петер Севальд, бравший интервью у Папы, сказал ему следующее: «По мнению святого Бернарда, Папа во всех своих заботах и делах должен уметь видеть целое, сохранять дистанцию и способность принимать решения перед лицом неизбежных злоупотреблений, в особенности неизбежных в папском окружении». Как вы догадались, эти слова – цитата из книги, которую мы предлагаем вашему вниманию.

Из ответа Бенедикта XVI совершенно ясно, что, во-первых, этот труд святого Бернарда хорошо ему знаком; во-вторых – что он его высоко ценит. Вот что он ответил: «Главная тональность – действительно та, о которой Вы сказали: нельзя с головой уйти в деятельность! Ведь делать нужно настолько много, чтобы можно было трудиться без передышки. Не потеряться в деятельности – значит сохранить consideratio, проницательность, умение видеть ясно и вглубь, внутреннее взвешивать… Чтобы сохранить эту цельность видения, внутреннюю сосредоточенность, которые дают возможность увидеть самое главное, Папа в самом деле должен отдать многое в руки других людей». Быть может (это наше личное мнение), на его решение оставить римскую кафедру «в руках других» в какой-то степени повлияли размышления над текстом святого Бернарда.

13 марта 2013 года, тоже совершенно неожиданно почти для всех, преемником Бенедикта XVI на кафедре святого Петра был избран архиепископ Хорхе Марио Бергольо, взявший имя Франциск. После VII века это первый Папа не европейского происхождения; вдобавок, первый Понтифик из Общества Иисуса. С первого момента своего появления на балконе базилики Святого Петра и до сих пор он не перестает всех удивлять. Его представление о пастырском служении преемника апостола Петра, стиль жизни, его красноречивые и для многих вызывающие поступки и жесты, его внутренняя близость с простыми людьми, отказ от всякой помпы и проявления власти, его намерение направить всю Церковь, в том числе Римскую курию, на служение евангелизации и на заботу о бедных, – все это вызывает самые разные и противоречивые реакции. Некоторые обвиняют его в новаторстве и революционности, в забвении церковных традиций. Трудно сказать, знаком ли Папа Франциск с этим сочинением святого Бернарда, но очевидно, что многие его действия, вызывающие такое внимание и изумление, совершенно отвечают духу книги, которую мы представляем. Уже поэтому интересно было ее перевести.

Само создание книги было продиктовано желанием святого Бернарда помочь человеку, который не был ни расположен, ни подготовлен к исполнению тяжких обязанностей епископа Рима и вселенского пастыря. Эти страницы написаны для Пьетро Паганелли, монаха-камальдула из Пизы, который затем, восхищенный духовной силой святого Бернарда, поступил к нему в аббатство Клерво, где принял имя своего духовного наставника и друга. Когда Папа Иннокентий II попросил прислать в Рим нескольких монахов из Клерво, святой Бернард во главе небольшой делегации отправил своего тезку. Цистерцианцы поселились в монастыре Святого Анастасия (ныне аббатство «У Трех Фонтанов»), где аббат Бернард очень скоро стал предметом всеобщего уважения и любви. В 1145 году во время народного возмущения Папа Луций II был убит брошенным в голову камнем. Его преемником кардиналы избрали Бернарда, аббата монастыря Святого Анастасия, взявшего себе имя Евгения III. Его избрание было неожиданным для всех, потому что этот человек был простым монахом и не имел ни административного опыта, ни опыта работы в Римской курии. По какой причине кардиналы его избрали, до сих пор неизвестно. Может быть, в той неспокойной и чреватой мятежом атмосфере они подумали, что только святой и смиренный человек сможет спасти положение римского престола.

Святой Бернард Клервоский, который тоже не ожидал такого исхода дела, написал избравшим Папу кардиналам: «Да простит вам Бог то, что вы сделали (…). Вы втянули в общественные дела и швырнули в водоворот бесчисленных хлопот человека, который бежал и от того, и от другого (…). Неужели не нашлось среди вас мудрых и опытных людей, способных нести бремя понтификата? По правде говоря, нелепо, что вы выбрали столь уничиженного и некрепкого силой человека надзирать за королями, править епископами и располагать царствами и империями. Не знаю, считать ли случившееся неразумием или чудом» (Письмо 237). Вместе с тем Бернард сразу с полной искренностью пишет своему духовному сыну и другу, новому Папе: «Если тебя посылает Христос, помни: ты призван не для того, чтобы тебе служили, но чтобы послужить. Надеюсь, Господь сподобит меня быть свидетелем того, как Церковь возвращается к временам, когда Апостолы закидывали сети, желая уловить души, а не серебро и золото» (Письмо 238).

Итак, озабоченность несоответствием бывшего монаха выпавшим на его долю обязанностям была первой причиной, по которой Бернард взялся за перо. Кроме того, об этом попросил своего духовного учителя сам Папа Евгений III. Бернард принял просьбу очень близко к сердцу и посвятил ее исполнению львиную долю своего времени и сил в последние годы жизни, постоянно перечитывая и исправляя текст вплоть до самой смерти. Сам он считал эту книгу вместе с комментарием на Песнь Песней (который вскоре также будет опубликован в Издательстве Францисканцев) главными своими сочинениями.

С первых же слов Бернард откровенно говорит о противоречивых чувствах, которые его переполняют, но им движет любовь, которая видит не папскую тиару, а лицо любимого духовного чада, нуждающегося в совете и поддержке. Именно любовь к собрату, ставшему Папой, дает Бернарду возможность оставить все опасения и говорить искренне и от сердца. Как и всем его творениям, этому тексту присуща в высшей степени связная, стройная манера выражения мыслей, изящные переходы от одной темы к другой, ясность и убедительность аргументов, духовная глубина и пророческая сила обличения. Некоторые комментаторы сравнивали эту книгу с формой цистерцианских аббатств или храмов, которые отличаются строгой, но изысканной красотой, лишены ненужных декоративных деталей, соединяют в себе разные архитектонические элементы и почти неприметно создают ощущение удивительного гармонического единства.

Надеюсь, этих нескольких слов достаточно, чтобы побудить читателей принять вызов и взяться за чтение этой удивительной книги, которая – я уверен – не обманет ничьих ожиданий. Вероятно, многие найдут в ней ключ к верному пониманию нынешнего состояния Церкви; но несомненно, что она способна всем предложить духовный ориентир, помогающий, как Бернард советует Евгению III, распознать и осмыслить то, что «в тебе, над тобой, под тобой и вокруг тебя», то есть самих себя, то, что от нас зависит, то, что нас окружает, и то, что нас превосходит. Таков неизменный путь мудрости – вчера, сегодня и всегда.

Библия святого Бернарда

«Возможно, во всей христианской традиции нет ума, который бы воспринял Библию во всей ее совокупности и в деталях, причем не только сам текст, но и ход мыслей, так полно, как святой Бернард» (Й. Лортц). Действительно, Бернард настолько проникнут Священным Писанием и использует его так много и так необычно, что кажется, будто он не следует за ним, а опережает его. Переводя тексты Бернарда, мы видим, что он буквально дышит Библией, что Слово Божие явно или косвенно присутствует во всех его рассуждениях. Кто-то подсчитал, что примерно каждые две строки Бернард цитирует какой-либо библейский текст.

Часто мы сталкиваемся с расхождениями между библейскими текстами, которые приводит Бернард, и их русской версией. Более того, иногда его цитаты не совпадают даже с самой Вульгатой, которая лишь после Тридентского собора стала официальным текстом Католической Церкви. Какую же Библию использовал святой Бернард? И как? Прежде всего, нам следует понять, что для него Библия с детства была своего рода средой обитания. Для людей того времени, особенно для монахов, это была книга книг, не только писаная, но и слышанная, петая, неустанно повторяемая, знакомая почти наизусть. Так вот, прежде чем святой Иероним начал переводить Библию с греческого и еврейского на латинский язык, существовали разные варианты латинских библейских текстов. Эта латинская Библия, предшествовавшая Иерониму, известна как Vetus Latina. Возможно, уже во II в. и, несомненно, в III в. существовали переводы Евангелий, Посланий, Псалмов. Эта древняя версия Библии использовалась в основном в богослужении и у Отцов Церкви.

Нам известно, что у Бернарда был экземпляр Вульгаты, тщательно переписанный, исправленный и полный примечаний и толкований, сделанных им самим на полях. Но часто он использует не Вульгату, а другие известные ему переводы. Он чувствует свободу использования тех версий, которые больше соответствуют его размышлениям, позволяют глубже осмыслить свой духовный путь.

свящ. Мариано Хосе Седано Сьерра CMF

Пролог

Святейший Отец Евгений, я желал бы написать для Вас нечто, что могло бы Вас наставить, быть Вам приятно или утешить Вас. Но я колеблюсь, не зная, делать это или нет: мысль о величии Понтифика и моя сердечная склонность сдерживают это желание и вместе с тем пробуждают его еще более, ибо, когда первая побуждает меня к сдержанности, вторая заставляет высказаться. В эту борьбу вмешивается также Ваше снисхождение, но не для того, чтобы требовать, как оно имело бы право, а для того, чтобы смиренно просить меня написать. Как я могу оставаться в нерешимости, если Ваше величие снизошло до меня? В конце концов, какое значение имеет то, что Вы вознесены на кафедру святого Петра? Даже если бы Вы, носимый на крыльях ветра, попытались выскользнуть из моего сердца, Вам бы это не удалось. Для него Вы – не господин, а возлюбленный сын, даже в тиаре Понтифика. Впрочем, тот, кто любит, естественным образом повинуется; ему приятно исполнять волю другого, а поскольку он повинуется совершенно бескорыстно, то и почитает добровольно. Впрочем, о многих ли можно так сказать? Сколькие действуют только из страха или тщеславия, рассыпаются в излияниях преданности, тогда как сердце их полно злых чувств! Внешне они преданны, но когда в них нуждаются, никто не знает, где их искать. Не так любовь, которая никогда не перестает (см. 1 Кор 13, 8). Что касается меня, хоть я и не должен уже быть для Вас матерью, я испытываю к Вам материнскую нежность. Вы столь глубоко вошли в мое сердце, что теперь почти невозможно вырвать Вас оттуда. Так что возвышайтесь до небес, сколь Вам угодно, или спускайтесь на дно бездн, если пожелаете, – Вам не избежать моей любви; я пойду за Вами, куда бы Вы ни пошли (ср. Лк 9, 57). Если я полюбил Вас, когда Вы были бедны, то не для того, чтобы разлюбить, когда Вы стали отцом всех – бедных и богатых. Ибо, насколько я знаю, чтобы стать отцом нищих, Вы сохранили нищету сердца, и перемена, которая произошла с Вами, никак не произошла в Вас. Мне отрадно думать, что высокое достоинство, которым Вы наделены, не изгладило Вашего прежнего состояния, а приложилось к нему. Вот почему я позволю себе давать Вам советы, пусть не как наставник, но как мать и друг. Быть может, меня сочтут безрассудным оттого, что я поступаю так, но полагаю, что могу прослыть таковым лишь в глазах тех, кто никогда не любил и не познал силы любви.

Книга I

Глава 1

Святой Бернард вместе с верховным Понтификом скорбит о том, сколь тот обременен многоразличными заботами

1. С чего мне начать? С Ваших занятий, ибо о них-то я более всего скорблю вместе с Вами и за Вас. Я говорю «с Вами», если Вы тоже о них скорбите, в противном случае я должен бы довольствоваться тем, чтобы сказать, что скорблю за Вас; ибо невозможно разделить с другим скорбь, которой тот не испытывает. Итак, если Вы скорбите, то и я с Вами; если нет, то я все же скорблю, и даже весьма, зная, что член, потерявший чувствительность, почти погиб, а также зная, какой дурной знак для больного не чувствовать своего недуга. Однако не дай мне Бог счесть, что таково Ваше состояние. Я слишком хорошо помню, с каким блаженством Вы еще совсем недавно предавались уединению; и не могу поверить, что Вы тотчас позабыли о нем и уже стали нечувствительным к столь недавней утрате. Когда рана свежа и кровоточит, она причиняет боль; а у Вашей еще не было времени зажить и утратить чувствительность. Так что согласитесь: у Вас довольно предметов для скорби и печали, ибо Вы каждый день переживаете потери. Если я не ошибаюсь, для Вас истинное горе чувствовать себя [как бы] вырванным из объятий своей Рахили¹, и всякий раз, как это происходит, Вы вновь страдаете. А когда же этого не происходит? Как часто Вы желаете чего-либо, но тщетно; Вы предпринимаете что-либо, но не можете довести до конца! Сколько усилий пропадает напрасно! Как часто Вам приходится страдать от мук рождения² и ничего не производить на свет! Двадцать раз Вы беретесь за что-либо, и всякий раз Вас прерывают; Вы прядете кудель, а нити рвутся прямо под пальцами. Так и говорил Пророк: «Дошли младенцы до отверстия утробы матерней, а [у нее] сил нет родить» (4 Цар 19, 3). Вы узнаете себя в этом, и вероятно, более чем кто-либо другой? Итак, позвольте мне сказать, что, если Вы дошли до того, что полюбили такой порядок вещей, то Вы – тучная шея Ефрема, которой приятно ярмо (см. Ос 10, 11). Однако нет, ничего подобного: чтобы было так, следовало бы оставить Вас Вашим превратным чувствам. Я от души желаю, чтобы ничто подобное не нарушало мира Вашей души; но вместе с тем не хотел бы видеть Вас равнодушным посреди всех этих занятий. Ничего так не следует опасаться, по-моему, как такого рода покоя. Вы полагаете, что до этого дойти невозможно, а я Вас уверяю, что Вы непременно дойдете до этого, если (как часто случается) привычка постепенно сделает Вас беспечным.

Глава 2

О том, как привычка приводит к предосудительным обыкновениям и к ожесточению сердца

2. Не слишком полагайтесь на свое нынешнее расположение, ибо нет [решимости] твердой настолько, чтобы время и небрежение не могли ее одолеть. Вам известно, что старые и незалеченные раны, в конце концов, покрываются толстой коркой, делающей их и неизлечимыми, и нечувствительными одновременно. Впрочем, сильная и постоянная боль не может длиться долго: если ее не утоляют, она успокаивается сама; она или ищет врачевания в утешениях, которые ей приносят, или притупляется в силу собственного постоянства. Есть ли что-либо [на свете], чего бы не могла изменить привычка? Что не притупляется с течением времени? Что не изнашивается? Сколько почтенных людей с течением времени начинали находить приятным и сладостным то, что вначале казалось им полным горечи! Послушайте, как стенает святой, восклицая: «В [нынешней] крайности моей то, до чего не хотела коснуться душа моя, составляет отвратительную пищу мою» (ср. Иов 6, 7). Сначала груз кажется непосильным, но со временем, если мы продолжаем его нести, мы начинаем находить его менее тяжким, более терпимым и даже легким; наконец мы находим в нем удовольствие. Вот как постепенно мы черствеем сердцем, а затем впадаем в полное безразличие. А возвращаясь к моему предмету: таким же образом острая и постоянная боль постепенно уступает лекарствам или притупляется сама собой.

3. Вот почему я всегда опасался и опасаюсь до сих пор, что, слишком медля с поиском лекарства для своего недуга, Вы, не в силах больше его выносить, от отчаяния попадете в беду, из которой нет выхода. Да, я боюсь, что посреди своих бесчисленных забот, потеряв всякую надежду увидеть им конец, Вы, в конце концов, привыкнете к ним и очерствеете настолько, что перестанете ощущать праведную и душеполезную боль. Остерегайтесь, учитесь время от времени отстраняться от этих забот, если не желаете, чтобы они поглотили Вас целиком и постепенно привели туда, куда Вы не хотите. «Куда же?» – быть может, спросите Вы. «К очерствению сердца», – отвечу я. Но не спрашивайте, что я под этим разумею; это бездна, в которую мы проваливаемся, как только перестаем ее бояться. Очерствевшее сердце не вызывает ужаса только само у себя, ибо более ничего не чувствует. Не просите меня распространяться на этот предмет; лучше вспомните фараона [египетского]. Ни один человек с ожесточившимся сердцем не может спастись, если только Бог в Своем милосердии не возьмет от него сердце каменное, как говорит пророк, и не даст ему сердце плотяное (ср. Иез 36, 26). Но что есть ожесточенное сердце? Оно неспособно терзаться укорами совести, не смягчается благоговением, его не трогают молитвы; оно равно нечувствительно к угрозам и ударам. Это сердце, которое платит неблагодарностью за благодеяния; оно ненадежно в советах, зато беспощадно в суде, чуждо всякого стыда при виде вещей постыдных, как и страха при виде опасности. Можно сказать, в нем мало человеческого, и при том оно полно бесстыдной дерзости в вещах Божественных. Прошлое оно забывает, настоящим небрежет, о будущем не заботится. Из прошлого оно помнит лишь нанесенные обиды; настоящее для него ничто; в будущем его занимает лишь месть, которую оно вынашивает и готовит. Одним словом, это сердце, которое не боится ни Бога, ни людей.

Вот к чему все эти проклятые заботы, поглощающие Вас, непременно приведут, если Вы будете по-прежнему, как делали до сих пор, целиком отдаваться им, ничего не оставляя для себя. Вы теряете время и, если позволите выразиться словами Иофора (Исх 18, 18), измучаете себя в бессмысленных трудах, которые только терзают дух, иссушают сердце и ведут к потере благодати. Плоды сего я могу сравнить разве что с тонкой паутиной, сплетенной пауком.

Глава 3

О том, что князьям Церкви не подобает заниматься лишь выслушиванием исков и судебными разбирательствами

4. Я Вас спрошу: что такое с утра до вечера заниматься только участием в тяжбах или их выслушиванием? И если бы это неблагодарное занятие отнимало только дневное время! Но ведь порой и ночь проходит за ними! Для насущных потребностей Вашей природы едва остается малая передышка, а затем Вы вновь встаете, чтобы вернуться к этим разбирательствам. День передает дню нескончаемые процессы, ночь завещает ночи бесконечные затруднения, так что невозможно вздохнуть; не остается часов, твердо отведенных на отдых, а лишь редкие передышки. Разумеется, Вы, как и я, сокрушаетесь о подобном положении вещей, но что толку о нем сокрушаться, если Вы ничего не делаете, чтобы его изменить? И все же никогда не переставайте сокрушаться и остерегайтесь, чтобы длительная привычка не сделала Вас бесчувственным. «Я поразил их, а они не чувствуют боли» (ср. Иер 5, 3). Не уподобляйтесь таковым, но старайтесь пробудить в себе чувства праведника и неустанно восклицать вместе с ним: «Увы! Что за сила у меня, чтобы держаться мне? И как надеяться видеть конец бедам моим и не потерять терпения? Ведь я не из мрамора и не из железа» (ср. Иов 6, 11). Безусловно, терпение – великая и прекрасная добродетель, но в таких вещах я Вам его не желаю; есть обстоятельства, когда лучше его не иметь. В самом деле, не думаю, чтобы Вы завидовали терпению тех, кому святой Павел сказал: «Вы столь мудры, что имеете терпение сносить безрассудных» (ср. 2 Кор 11, 19). Полагаю, что это чистая ирония, и Апостол не только не хвалит их, но насмехается над тем, как легко они обращаются к соблазняющим их лжеапостолам, и над неистощимым терпением, с каким они позволяют тем увлечь себя всевозможными нечестивыми и чуждыми учениями. Потому-то он и прибавляет после: «Вы терпите, когда кто вас порабощает» (там же). Разумеется, в терпении свободного человека, который позволяет обратить себя в рабство, нет ничего хорошего. Так что я не хотел бы, чтобы Вы скрывали от себя, что каждый день, сами того не замечая, Вы порабощаетесь все более, ибо ничто не свидетельствует вернее об обветшавшем сердце, чем равнодушие к собственному несчастью. «Беда, – сказал некто, – отверзает разумение» (ср. Ис 28, 19); но только тогда, когда она не слишком велика; в противном случае она вместо разумения производит безразличие. Ведь сказано, что нечестивый, достигнув дна бездны своей злобы, имеет в себе лишь безразличие и презрение (см. Притч 18, 3). Итак, пробудитесь и с ужасом стряхните с себя ненавистное иго рабства, которое не только грозит Вам, но уже давит своей тяжестью. Или Вы думаете, что Вы не в рабстве, только потому, что над Вами не один господин, а сто? Я не знаю рабства более ужасного и тяжкого, чем рабство евреев, находивших себе господ повсюду, куда бы они ни приходили. Итак, спрашиваю Вас: подлинно ли Вы свободны, независимы, господин сами себе? В какую бы сторону Вы ни обратились, повсюду Вы не находите ничего, кроме бесконечных забот и беспокойств; Ваше ярмо следует за Вами повсюду.

Глава 4

О двух видах рабства: одно подобает, а другое не подобает рабу рабов Божиих

5. Не пытайтесь ответить мне словами Апостола: «Будучи свободен от всех, я всем поработил себя» (1 Кор 9, 19), ибо они сказаны не о Вас. Он сделался рабом всех верных не для того, чтобы служить постыдному честолюбию, ибо мы не видим, чтобы толпы интриганов, скупцов, продажных душ, богохульников, прелюбодеев, виновных в совершении инцеста, и прочих чудищ в человеческом обличье, стекались к нему со всех концов земли требовать, чтобы он своей апостольской властью пожаловал им церковные звания или разрешил сохранить их. Нет, этот человек, сказавший: «Жизнь для меня – Христос, и смерть – приобретение» (Флп 1, 21), поработился для того, чтобы приобрести Богу как можно больше душ, а не для того, чтобы умножать сокровища скупцов. Не знаю, как Вам удается ради оправдания своего рабства ссылаться на осознанное и добровольное порабощение святого Павла и на его любовь, столь же свободную, сколь и великодушную. Для Вашего титула преемника апостолов, для спокойствия Вашей совести и для блага Церкви лучше прислушаться к следующим словам святого Павла: «Вы куплены дорогою ценою; не делайтесь рабами человеков» (1 Кор 7, 23). Итак, спрашиваю Вас: есть ли что-либо, что более говорит о рабстве и более бесчестит человека, особенно верховного Понтифика, чем ежедневное и ежеминутное изнурение себя в такого рода трудах для такого рода людей? Как при этом найти время для молитвы, для наставления ближних, для созидания Церкви, для размышления над законом Божиим? Дело не в том, что в Вашем дворце нет законов; но ведь это законы Юстиниана, а не Божественного Учителя. Так ли должно быть? Отвечайте. Закон Господа чист и непорочен, он освящает души; а законы императоров – не более чем источник злоупотреблений и словопрений, они лишь извращают людские суждения. О чем Вы думаете, Вы, епископ и пастырь душ, терпя, чтобы в Вашем присутствии одни были всегда обречены на безмолвие, тогда как другие упорно заставляют себя слушать? Или я заблуждаюсь, и подобный беспорядок должен вызывать у Вас упреки совести и побуждать воскликнуть вместе с пророком: «Нечестивые потчуют меня лживыми измышлениями; а я жажду уставов Твоих» (ср. Пс 119 (118), 35). Дерзните теперь сказать, что Вы свободны, если преклонили главу под столь позорное иго и не можете его сбросить. Ибо если можете, но не хотите, то Вы раб вдвойне, будучи вдобавок рабом собственной порочной воли. Я не знаю раба, более заслужившего это название, чем тот, который порабощен беззаконием, разве что Вы сочтете, что быть рабом порока не так позорно, как быть рабом человека. И какая разница, становишься ли рабом по своей воле или по принуждению? Чуть больше презрения к одному и жалости к другому – вот и все различие. Но что вы хотите, чтобы я сделал? – спросите Вы. Чтобы Вы не предавались так безоглядно всей этой суете. «Это невозможно, – скажете Вы, – разве только если оставить кафедру святого Петра». Я бы тоже так думал, если бы советовал Вам вовсе порвать со всеми этими занятиями; но я призываю только время от времени прерывать их.

Глава 5

О том, что мы никоим образом не должны печься о других до такой степени, чтобы пренебречь самими собою

6. Вот, с одной стороны, то, что я порицаю, а с другой – то, что одобряю. Я могу лишь порицать Вас, если Вы посвящаете все свое время и способности делам, ничего не оставляя РАЗМЫШЛЕНИЮ, и полагаю, что не меньше порицал бы Вас познавший из уст Соломона, что «знающий умеренность в делании своем приобретет мудрость» (ср. Сир 38, 25). Впрочем, и само делание не служит ничему, если не предваряется размышлением. Если Вы хотите стать всем для всех по примеру [Апостола], сделавшего это первым, могу только похвалить Ваше смирение, однако при условии, что оно будет полным; а как это может быть, если Вы стали всем для всех, кроме себя самого? Ведь и Вы человек; стало быть, чтобы Ваша преданность была полной, нужно, чтобы она, распространяясь на всех, распространялась и на Вас. Иначе, как говорит Божественный Учитель, какая польза приобрести всех, если Вы потеряете себя? (см. Мф 16, 26). Итак, поскольку Вы стали всем для всех, будьте таковым и для себя. Неужели единственный человек, лишенный Вас, будете Вы сами? Неужели Вы всегда будете пребывать вовне и никогда внутри? Неужели будете единственным, кого Вы не сможете принять в свой черед, когда принимаете каждого в его черед? Вы должник мудрецов и неразумных; неужели Вы ничего не должны сами себе? Мудрец и неразумный, свободный и раб, богач и бедняк, мужчина и женщина, юноша и старец, духовный и мирской, праведный и грешник, – все, все будут пользоваться Вами, черпать из Вашего сердца, словно из общего источника, а Вы один будете держаться поодаль и не сможете утолить свою жажду? Если проклят тот, кто уменьшает свою часть, что будет с тем, кто лишает себя [этой части] вовсе? Я желаю, чтобы Вы изливали свои воды и на публичных площадях, чтобы Вы утоляли жажду не только людей, но и их скота, их стад и даже верблюдов раба Авраамова; но хотя бы пейте сами из этого колодца, как другие. «Чужой, – сказал мудрец, – не будет пить из этих вод» (ср. Притч 5, 17); но Вы, разве Вы чужой? И разве Вы не станете чужим для всех, если чужды сами себе? Наконец, и мудрец вопрошает, к кому будет добр тот, кто не добр к себе (ср. Сир 14, 5). Так что – не говорю всегда, не говорю часто, но хоть иногда – вспоминайте о том, чтобы вернуть себя себе. Пользуйтесь собою, не говорю вместе со всеми, но хоть после всех. Можно ли требовать меньше? Потому, говоря так, я делаю уступку, но не выражаю всю свою мысль. Думаю даже, что я прошу у Вас много меньше, чем Апостол. «Стало быть, Вы менее требовательны, чем он?» – спросите Вы. Не скажу, что нет; быть может, так и есть. Однако я надеюсь, что Вы не будете довольствоваться той малостью, пределы которой мои требования не дерзают переступить, и пойдете дальше; ведь, в самом деле, мне прилично требовать от Вас лишь немногого, а Вам со своей стороны – делать много больше. Впрочем, я предпочитаю, чтобы Ваше Величество лучше упрекали меня за чрезмерную робость, чем за бесцеремонность, и тем не менее я непременно должен был предостеречь Вас, как бы Вы ни были мудры, дабы исполнилось написанное: «Дай наставление мудрому, и он будет еще мудрее» (Притч 9, 9).

Глава 6

О том, что судебная власть принадлежит скорее мирским князьям, нежели князьям Церкви

7. Но послушайте, что говорит Апостол по тому поводу, который нас занимает: «Неужели нет между вами ни одного разумного, который мог бы рассудить между братьями своими?» (1 Кор 6, 5). Немного раньше он сказал: «А вы, когда имеете житейские тяжбы, поставляйте своими судьями ничего не значащих в Церкви» (1 Кор 6, 4). Так что, согласно святому Павлу, Вы, презирая свое апостольское звание, присваиваете себе низшую функцию, исполнение которой следовало бы оставить людям более скромного звания внутри Церкви. Вот почему этот великий епископ говорил другому епископу, наставляя его относительно его обязанностей: «Кто приступил служить Богу, не должен связывать себя делами житейскими» (см. 2 Тим 2, 4). Что касается меня, я не захожу так далеко и довольствуюсь тем, что советую Вам то, что для Вас возможно, не пытаясь вынуждать к геройству. Неужели Вы в самом деле полагаете, что в наши дни все, кто судятся друг с другом ради обладания благами мира сего и теснят Вас, вынуждая рассудить их притязания, довольствовались бы ответом Учителя и Вы могли бы [вслед за Ним] сказать: «О люди! Кто поставил Меня судить или делить вас?» (см. Лк 12, 14). Что бы о Вас подумали, заговори Вы таким языком? Что Вы – человек из провинции, не знающий своих прав, не ведающий о прерогативах своей верховной власти, позорящий престол, на который вознесен, и принижающий апостольское достоинство. Вот что сказали бы люди. Однако говорящие так оказались бы в затруднении, если бы нужно было ответить, когда это видано, чтобы кто-либо из апостолов соглашался быть судьей в людских распрях, заниматься делением наследства и распределением земель. Я вижу в Писании, что апостолы представали пред судьями, но нигде не вижу, чтобы они были судьями сами. Они ими будут, но этот день еще не настал. Разве слуга унижает свое достоинство, когда не желает встать выше своего господина, или ученик – возвыситься более своего учителя, или сын – не преступать пределов, поставленных отцами? А сам Господин и Учитель говорит вам: «Кто поставил Меня судьей между вами?» Так что же, Вы, Его слуга и ученик, почтете для себя бесчестьем, если не будете судить всех подряд? Полагаю, что мы не постигли истинной ценности вещей, если находим, что апостолы и их преемники, поставленные судить выгоды высшего порядка, умалят свое достоинство, не соглашаясь быть судьями в подобных разногласиях. Вполне можно пренебречь возможностью произнести свой суд по поводу убогих земных выгод, если ты призван однажды судить ангелов небесных. Потому Вы должны применять свою власть судии к грехам человеков, а не к их земным владениям, ибо только ради этого вы получили ключи Царства [Божия]: дабы затворить его врата для грешников, а не для собственников. Тому доказательство – слова Господа: «Знайте, что Сын Человеческий имеет власть на земле прощать грехи» (Мф 9, 6). А в чем Вы видите более величия и могущества – в разделении наследства или в прощении грехов? Нельзя даже и сравнить эти две власти. Преходящие земные интересы имеют своих судей: царей и князей мира сего; по какому же праву Вы посягаете на их права? И почему пожинаете на чужом поле? Не то чтобы Вы были этого недостойны; скорее, это недостойно Вас – заниматься такими делами, когда Вы призваны к гораздо более важным. Впрочем, если иногда Вы бываете к этому вынуждены, помните, что Апостол сказал: «Если вами будет судим мир, то неужели вы недостойны судить маловажные дела?» (1 Кор 6, 2).

Глава 7

О том, что прежде всего следует исполнять долг благочестия и размышлять о вечном

8. Но одно дело – посвящать этим делам по необходимости несколько минут, а иное – отдаваться им целиком и добровольно, словно речь идет о значительных вещах, достойных того, чтобы человек Вашего звания занимался ими и был поглощен. Я никогда не закончил бы, если бы захотел сказать Вам все слова правды, справедливости и силы, которые приходят мне нынче на ум; но поскольку время лукаво, я ограничусь лишь тем, что посоветую Вам не отдаваться действованию ни целиком, ни постоянно, но отдавать хоть часть своего времени и сердца размышлению. И конечно, Вы должны заметить, что, говоря таким языком, я гораздо больше считаюсь с тем, что есть, нежели с тем, что должно бы быть; впрочем, уступать необходимости не возбраняется. Несомненно, что если бы мы были вольны делать все, что нужно делать, следовало бы предпочесть всему и упражняться – пусть не исключительно, но хотя бы более остального – в том, что благо для всех, а именно – в благочестии. Сам разум неотразимо доказывает это.

Вы спросите, что я имею в виду под благочестием. Оно означает предаваться размышлению, и не думайте, что я держусь по этому поводу иного мнения, чем тот, кто именовал благочестие поклонением и служением Богу; никоим образом! И если Вы поразмыслите над этим, то увидите, что мои слова, по крайней мере, отчасти, имеют тот же смысл, что и его. И действительно, что более подобает в служении Богу, чем то, к чему Сам Бог увещевает нас устами псалмопевца: «Пребывайте в святом отдохновении и познавайте, что Я – истинный Бог» (Пс 46 (45), 11). Вот самая главная роль размышления. Впрочем, разве есть что-либо более благое для всех, чем то, что, посредством некоего спасительного предвосхищения, берет на себя роль самого делания, каким-то образом совершая и заранее устрояя все то, что предстоит сделать впоследствии? Однако нужно следовать этому пути, если мы не хотим, чтобы вещи, которые могут быть чрезвычайно полезны, при условии, что совершены с предусмотрительностью и благоразумием, не стали вредны и пагубны, будучи сделаны с поспешностью. В этом, если у Вас остались еще кое-какие воспоминания, Вы весьма часто будете убеждаться сами при решении дел, которые поступают в Ваш суд, а также важных вопросов, разрешение которых находится в Вашем ведении.

Первый плод размышления – очищение его собственного источника, то есть души, в которой оно совершается. Затем оно приводит в порядок чувства, направляет поступки, умеряет крайности, сообразует нрав, побуждает к жизни порядочной и честной; наконец, дает знание вещей Божественных и человеческих. Благодаря ему хаос уступает место порядку. Оно сближает расходящееся и собирает рассеянное, проникает в тайное, усердно ищет истину, исследует то, что имеет лишь ее видимость, и разоблачает ложь и фальшь. Оно заранее устрояет и выверяет все, что предстоит сделать, и возвращается к уже сделанному, дабы в душе не осталось ничего неисправного или нуждающегося в исправлении. Наконец, в процветании оно прозревает оборотную сторону, а в [нужде] словно бы и не чувствует ее. Эти два следствия – плоды силы и благоразумия.

Глава 8

О том, что благочестие и созерцание порождают единство и созвучие четырех основных добродетелей

9. Здесь время сказать о сладостном созвучии добродетелей и о связи, какою они соединены и соподчинены друг другу. Мы только что видели, что благоразумие – мать силы и что всякое решение, не исходящее от благоразумия, следует относить на счет безрассудства, а не силы. К тому же благоразумие, сделавшись арбитром между чувственными удовольствиями и жизненными потребностями, держит их в разумных пределах, убавляя от первых излишнее и прибавляя вторым недостающее, и тем самым производит на свет третью добродетель – умеренность. Ведь размышление видит неумеренность как в упрямом отказе от необходимого, так и в готовности принять излишнее; ибо эта добродетель состоит не только в том, чтобы урезать лишнее, но и в том, чтобы предоставить необходимое. Это чувство Апостол не только хвалит, но и говорит о нем как о своем собственном, когда советует заботиться о своей плоти, не угождая при этом своим прихотям. Ведь говоря: «Попечение о плоти не превращайте в похоти» (Рим 13, 14), он осуждает излишества, но не отвергает необходимого. Итак, умеренность можно было бы определить как добродетель, которая держится необходимого, следуя слову философа: ничего лишнего.

10. Наконец, что касается справедливости, еще одной из четырех добродетелей, то разве не очевидно, что размышление готовит ей путь в душе [человека]? Ведь для того, чтобы наш ум обрел меру справедливости, нужно, чтобы он погрузился в себя; а мера эта – в том, чтобы не делать другим того, чего мы бы не желали себе, и, напротив, поступать с ближними так, как мы желали бы, чтобы они поступали с нами. В этом вся справедливость.

Однако справедливость никогда не бывает одна: заметьте, в какой тесной связи и в каком гармоничном единстве она находится с благоразумием и крепостью, о коих мы говорили выше. Если справедливость состоит отчасти в том, чтобы не делать другим того, чего мы не желаем себе, а достигает полноты в исполнении слова Божественного Учителя: «Как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними» (Мф 7, 12), то ясно, что это невозможно, если сама воля, которая дана нам в обоих случаях за правило, сама не научится следовать правилу настолько, чтобы не вожделеть лишнего и не отвергать необходимое; а ведь умеренность как раз в этом и состоит.

Наконец, сама справедливость, чтобы не перестать быть собою, не должна удаляться от меры, которую предписывает ей умеренность, говоря устами Мудреца: «Не будьте справедливее, чем нужно» (ср. Еккл 7, 17). Тем самым она словно дает понять, что справедливость не заслуживает своего имени, когда ее правилом более не является умеренность. Более того: самая мудрость подчиняется узде умеренности, ибо святой Павел со своей мудростью, данной ему свыше, говорит: «Не будьте мудрее, чем следует, но будьте мудры с воздержанием» (ср. Рим 12, 3). С другой стороны, Господь в Евангелии учит нас, что умеренность, в свою очередь, нуждается в праведности, когда Он осуждает воздержание тех, кто постится лишь для того, чтобы показать себя перед людьми (см. Мф 6, 16). Воздержания у таковых было довольно, ибо они лишали себя пищи, но справедливости недоставало, ибо они желали своим постом угодить не Богу, а людям.

Наконец, как быть справедливым и умеренным без крепости, если очевидно, что нужна сила, притом незаурядная, чтобы уметь удержать свои желания и нежелания в узких границах между излишним и недостающим, так, чтобы и воля держалась этой точно определенной, единственной, строго неизменной середины, одинаково удаленной от всякой крайности, ясно установленной, такой, как предполагает самое понятие добродетели?

11. Так прошу Вас, скажите мне, если сможете, к какой из этих трех основных добродетелей Вы отнесете эту середину, столь тесно касающуюся их всех, что ее можно счесть свойством каждой из них: ведь разве не в золотой середине состоит добродетель, разве нельзя сказать, что эта середина и есть самая добродетель? Однако если бы было так, то не существовало бы нескольких добродетелей, а все они составляли бы одну-единственную. Так что не лучше ли сказать, что, поскольку нет добродетели вне этой середины, то последняя есть как бы сущность и душа всех добродетелей; ибо она столь сильно сближает их между собой, что они как бы образуют единое целое. В таком случае мы еще более склонны полагать, что так и есть, что [добродетели] не просто причастны золотой середине в определенной степени, но обладают ею полностью каждая [добродетель] по отдельности. В самом деле, что более присуще справедливости, чем эта золотая середина, о которой мы говорим? Она не может от нее удалиться, не перестав воздавать каждому то, что должно, а ведь именно в этом она и состоит. То же самое я могу сказать об умеренности (temperatio), ибо очевидно, что она названа так потому, что заключается в определенном темпераменте (temperamentum). Что касается крепости, то и тут невозможно отрицать: она проявляется в том, чтобы устранять пороки, посягающие на золотую середину и всяким образом нарушающие ее; именно крепость ее защищает и делает фундаментом добра и престолом добродетели. Стало быть, справедливости, крепости и умеренности свойственно держаться золотой середины, а различает их то, каким образом каждая из них ее сохраняет: справедливость поддерживает и питает волю; крепость определяет, как она действует, и только умеренность делает возможным обладание ею, а также ее использование. Теперь мне осталось только сказать, что благоразумие также не чуждо этому восхитительному союзу добродетелей. Разве не оно первым открывает и распознает эту золотую середину, когда понятие о ней, по нашему нерадению, стирается в душе, вытесняется ревнивым самовластием порока в густой мрак, который тот влечет за собою? Потому-то мало кто из людей способен ее распознать, а стало быть, весьма мало тех, чей удел – благоразумие. Итак, справедливости свойственно искать этой середины, крепости – овладевать ею, а умеренности – сохранять ее. Я вовсе не собирался рассуждать о добродетели, а только хотел показать, как важно усердное размышление, ибо благодаря ему мы познаем эти и другие подобные истины. Разве провести всю жизнь, не занимаясь деланием столь богоугодным и душеполезным, не значит потратить ее напрасно?

Глава 9

О том, что необходимо мало-помалу отойти от примера последних Римских пап, чтобы приблизиться к древним образцам

12. Но что скажут, если Вы будете столь безоглядно привержены философии, от которой Ваши предшественники несколько отошли? Ведь найдется немало людей, которые дурно истолкуют Ваш уход с дороги, проторенной предварившими Вас, и решат, что Вы делаете это для того, чтобы опорочить их добрую память. Вспомните пословицу: «Если ты поступаешь не как все, то привлекаешь всеобщее внимание». Вам не преминут ее припомнить и скажут, будто Вы стремитесь именно к этому. Впрочем, Вам сразу не удастся ни исправить все ошибки своих предшественников, ни искупить их грехи; но со временем, благодаря мудрости, которой Вас наделил Бог, Вы научитесь использовать благоприятные случаи и мало-помалу делать это. А пока извлекайте из зла, коего не Вы причиной, все благо, какое сможете.

Однако если мы хотим опираться не столько на новые, сколько на добрые примеры, мы без труда найдем в числе верховных Понтификов немало тех, кто умел найти свободное время, невзирая на самые важные дела. Так, например, когда Рим был уже почти в осаде, а меч варваров был занесен над головой его граждан, святой Папа Григорий по-прежнему мирно занимался своими учеными писаниями. Как видно из предисловия к его труду, именно в это время он с тщанием, не уступавшим его дарованию, писал комментарии к последней и самой пламенной части пророчеств Иезекииля.

Глава 10

В которой святой Бернард сурово порицает злоупотребления судей, защитников и прокуроров и решительно восстает против их коварных уловок

13. Но в конце концов верх одержали другие обычаи, нравы изменились. Нельзя даже сказать, что мы движемся к тяжелым временам, ибо мы уже их достигли. Обман, интриги и насилие царят по всей земле. В ведущих тяжбу нет недостатка, однако правое дело едва ли находит себе защитника. Повсюду сильные притесняют слабых. Вы скажете, что не можете ни лишить притесняемых своей помощи, ни отказать в справедливости тем, чьи права презираются и попираются. Но ведь невозможно рассудить дело, не обсудив его и не выслушав все стороны. Потому, полагаю я, надобно, чтобы дела подлежали обсуждению, как должно; однако метод, которому следуют в наши дни, мне кажется отвратительным и недостойным как Церкви, так и чертога правосудия, и я не могу не спросить себя, как Ваши благочестивые уши могут выслушивать все эти споры и словопрения юристов, которые, по-моему, способны скорее помрачить истину, нежели ее выявить. Измените эти гнусные обычаи, положите конец бесполезным словопрениям и заградите уста тех, кто научен говорить ложь. Они красноречивы только для того, чтобы нападать на правое дело, а искусны только в защите заблуждений. Талант этих людей пригоден лишь на то, чтобы творить зло, а дар слова они, видно, получили, чтобы оскорблять истину. Эти люди пытаются учить тех, у кого должны бы учиться; они выдают свои измышления за достоверные факты, запутывают простые истины и мешают правосудию идти своим ходом. Ничто так не позволяет без труда обнаружить истину, как краткое и простое изложение фактов. Потому я желал бы, чтобы во всех делах, которые будут достойны того, чтобы попасть на Ваш суд (а это будут совсем не все), Вы взяли за правило принимать решение быстро, хотя и после надлежащего исследования, и пресекать все эти длинноты, изобретенные для того, чтобы избежать осуждения и увеличить расходы. Разбирайте дела вдовы, бедняка, того, кому нечего дать; что же касается прочих [дел], то Вы можете поручить другим судьям разобрать их, хотя большинство из них не заслуживают даже рассмотрения. Не пойму, зачем Вам выслушивать людей, уже осужденных их собственными явными беззакониями. Бесстыдство некоторых дошло до того, что, хотя все их дело кричит об их злокозненных интригах, они, не краснея, требуют рассмотрения и обращаются к общественной совести, хотя их собственной было бы довольно, чтобы повергнуть их в смущение. Еще никто не пытался обуздать наглость этих бессовестных людей, так что же удивляться, что их число и бесстыдство все растут? Впрочем, я вообще не могу понять, как случилось так, что порочные люди совершенно не опасаются суда себе подобных; видно, там, где порочны все, никто не обращает внимания на чужие гнусности. В самом деле, никогда не было видано, чтобы скупца заставил краснеть подобный ему скупец или чтобы распутник устыдился других распутников. Церковь же в наши дни полна честолюбия, потому в ней заметно не больше отвращения и ужаса к интригам и проискам честолюбия, чем в разбойничьем вертепе – к рассказу об ограблениях путников.

Глава 11

О том, что защитников и обвинителей, стремящихся обогатиться посредством неправедного суда, необходимо сурово наказывать

14. Если Вы истинный ученик Иисуса Христа, да воспламенится Ваша ревность; восстаньте своей властью против этого беззакония и пагубной для общества язвы. Учитель подает нам пример, так обратите взор на Него и послушайте, что Он говорит: «Кто Мне служит, Мне да последует» (Ин 12, 26). Он же готовит не уши, чтобы выслушивать, а бич, чтобы изгонять. У Него нет времени слушать длинные речи, и вместо того, чтобы сесть и произнести суд, Он встает и спешит подвергнуть заслуженному наказанию. Вы знаете, почему, ибо Он Сам говорит об этом: потому что дом молитвы сделали домом торговли. Я хотел бы, чтобы наши торгующие в храме краснели от одного Вашего вида или пугались Вашего присутствия, ибо и у Вас в руке есть бич: да, пусть вострепещут все эти сребролюбцы, и пусть их золото станет для них предметом тревоги, а не утешения; и пусть они стремятся скрыть его от Вас, а не открыть перед Вашими глазами, зная, что Вы готовы скорее выбросить его вон, чем принять. Если Вы будете поступать так, то поможете многим вернуться к исполнению своего долга; Вы вернете к почтенным занятиям множество людей, которые сегодня заняты лишь тем, что преследуют постыдные цели; а тем, кто имел в мыслях подражать им, будет неповадно. Прибавьте к этому, что Вы обретете досуг, преимущества которого я уже показал, ибо, как только Вы будете посвящать меньше времени делам, оставив в своем рассмотрении, как я сказал, лишь малую их часть и поручив заканчивать их другим судьям, Вам останется много свободного времени на размышление. Что же касается тех дел, которые Вы сочтете нужным рассмотреть самому, то Вам следует решать их так скоро, как только возможно, чтобы решение было верным.

Что касается размышления, то я не собираюсь ограничиться тем, что уже сказал; однако я вновь вернусь к этому во второй книге, ибо теперь время закончить первую, чтобы ее пространность не утомила Вас и не вызвала досаду.

Книга II

Глава 1

Святой Бернард отражает нападки, которым подвергся после поражения крестового похода

1. Я не забыл обещания, которое уже давно дал Вам, Ваше Святейшество отец Евгений, и хочу наконец исполнить обещанное, пусть и с опозданием.

Я устыдился бы, что так долго медлил, если бы делал это по безразличию или забвению. Однако это вовсе не так, и Вы знаете, что так случилось по причине значительных событий, которые, казалось, должны были положить конец не только нашим трудам и исканиям, но и самой нашей жизни. Мы видели, что Господь по нашей неверности обошелся с нами так, словно Он до времени совершил Свой суд над землею в правде, хотя и не в милости. Казалось, будто Он забыл Свой народ и нимало не заботится о славе Своего имени. Даже неверные восклицали: «Где Бог их?» (Пс 114 (113), 2). И чему удивляться? Чада Церкви, те, кто имеет честь носить имя христиан, погибали посреди пустынь, сраженные мечом или изнуренные голодом. «Господь изливает бесчестие на князей и оставляет их блуждать в пустыне, где нет путей» (Пс 107 (106), 40), где всякий их шаг приносит лишь скорби и бедствия. Так, страх, печаль и стыд достигли «даже царей в глубине их покоев» (ср. Пс 105 (104), 30). Увы! Какое смущение для служителей Слова Божия, которое обещало мир и возвещало всякого рода удачу! Мы говорили: «Вы обретете мир, а мир далеко от вас» (ср. Ис 52, 7). Мы говорили лишь о пользе и приобретении, а увидели лишь поражение и потери, так что, видно, в этих обстоятельствах мы поступили неблагоразумно и легкомысленно.

Разумеется, я пустился в это предприятие с великим пылом, но нельзя сказать, что наудачу, ибо я исполнял Ваше веление, или, скорее веление Бога, говорившего со мной Вашими устами. Как же так: мы постились, а Он не видел, смиряли души свои, а Он не знал? (см. Ис 58, 3). Ибо ничто из того, что мы делали, не утишило ярость Его, и рука Его еще простерта (см. Ис 9, 12). Однако с каким терпением Он выслушивает богохульные речи и хулу египтян, во весь голос говорящих, что на погибель Он вывел народ Свой в пустыню, чтобы истребить его (см. Исх 32, 12)! А ведь суды Божии, несомненно, праведны и истинны; и все же для меня они – бездна столь неисследимая, что я готов назвать блаженными всех тех, кто не соблазнится о них ныне.

2. И все же откуда берется у людей смелость вновь предпринимать то, чего они не в силах постичь? Не будем забывать, что уставы Божии вечны, и это может служить утешением нам, как и говорившим: «Мы вспоминали суды Твои, Господи, которые от века, и утешались» (Пс 119 (118), 52).

Я скажу нечто, что всем известно, но о чем теперь все позабыли, ибо таковы люди: они забывают, когда должны бы помнить, и вспоминают, когда не знают, что с этим делать. Когда Моисей захотел вывести свой народ из земли египетской, он обещал привести их в землю еще более плодородную; ибо в противном случае он не смог бы заставить этот народ, желавший лишь земного, пойти за собой. И он вывел их из Египта, но не тотчас ввел в Землю Обетованную. Так что остережемся относить это печальное событие на счет дерзости вождя, ибо он его не предвидел. Как бы то ни было, он действовал лишь по Божией воле и с Его помощью, ибо Господь подтверждал его миссию постоянными чудесами. Вы, конечно, заметите мне, что еврейский народ был народ жестоковыйный и все время восставал на Бога и на Его слугу Моисея; что он слишком заслужил своей кары, ибо то были люди маловерные и мятежные, а какое же зло совершили наши? Об этом спросите у них; для чего мне говорить Вам то, что они сами вполне могут перед Вами признать? Спрошу Вас лишь об одном: как евреи сумели достичь цели своего странствия, без конца возвращаясь туда, где уже были? Но сколько раз и нашим людям тоже, по склонностям их сердца, случалось возвращаться в Египет? Если евреи падали и погибали по своему нечестию, то нечего удивляться, что крестоносцы, виновные в тех же преступлениях, навлекли на себя ту же кару. Кто-то скажет, что несчастья первых противоречат обетованиям Божиим? Но и беды вторых также, ибо обетования Божии никогда не могут исполняться с попранием Его правды. Но послушайте еще кое-что.

3. Вениамин нарушил свой долг, и все другие колена взялись за оружие, чтобы наказать его. Сам Бог повелел им сделать это и вместе с тем поставил во главу их вождя, который повел их в сражение. И вот они впали в руки врагов, хотя превосходили их числом, хотя их дело было правое и, что самое главное, с ними было благорасположение Всевышнего. «Как страшен Бог в делах над сынами человеческими» (см. Пс 66 (65), 5)! Те, кто должен был совершить возмездие за преступление, бежали от тех, над кем они должны были его совершить, а войско более многочисленное обратилось вспять и бежало от меньшего числом. Но они воззвали к Богу, и Бог сказал им: «Вернитесь и сражайтесь вновь». Они сделали по слову Его и были поражены во второй раз. Так праведные мужи, удостоверившиеся прежде в милости Божией, повинуясь его приказаниям, сражаются за правое дело и терпят поражение. Но чем более они были обмануты в своих чаяниях, тем более могучей становилась их вера.

Что, по Вашему мнению, подумали бы обо мне наши верующие, которые по моему слову во второй раз вернулись на поле сражения и вновь были побеждены, если бы я сказал им: «Возвращайтесь в третий раз и сделайте то, в чем уже дважды потерпели поражение»? Конечно, чада Израиля, ни во что не ставя первое и второй поражение, в третий раз повинуются Божественному повелению и, наконец, одерживают победу. Быть может, наши христиане скажут: «Кто уверит нас в том, что вашими устами говорит Бог? Какие знамения вы совершаете, чтобы мы поверили вам? Не мое дело – давать на это ответ, и чувства, которые побуждают меня хранить молчание, хорошо понятны; но Вы, Евгений, ответьте за меня и скажите, что видели своими глазами и слышали своими ушами. Или, вернее, ответьте так, как велит Вам Господь.

4. Но, быть может, Вы спросите себя, почему я так настаиваю на предмете, казалось бы, никак не связанном с тем, о чем решил писать. Нет, я вовсе не упустил из виду главное, однако сказанное мною только что не кажется мне чуждым этого предмета. В самом деле, если я не ошибаюсь, я беседовал с Вашим Святейшеством как раз о размышлении; а предмет, которого я только что коснулся, слишком велик [для меня], чтобы требовать моего усердного размышления. Если великое заслуживает внимания великих, то кому более чем Вам, равного которому нет на земле, подобает вглядеться в него пристальным взором? Но это Вам надлежит сделать с мудростью и властью, которую вы получили свыше, дабы уразуметь, что следует делать в нынешних обстоятельствах. Не мне, скромному монаху, говорить Вам: поступайте так или этак. С меня довольно напомнить, что Вам необходимо что-либо предпринять, чтобы утешить Церковь и заградить уста ее хулителей. С вашего позволения да послужат мне эти строки оправдательной речью. Надеюсь, что я вложил в Ваше сердце доводы, которые способны извинить меня и тем более Вас. Свидетельство доброй совести – лучшее оправдание, и я нимало не забочусь о том, что обо мне думают те, кто зло называет добром, а добро злом, тьму почитают светом, а свет – тьмою (см. Ис 5, 20). Впрочем, если ропот неизбежен, пусть лучше ропщут на меня, чем на Бога, и я буду невыразимо счастлив служить Ему своего рода щитом и принимать на себя острые стрелы злоречивых и отравленные копья хулителей, дабы они не достигли Его. Я охотно отдам за бесценок свое доброе имя, дабы Его имя почиталось и дабы Он явил мне милость, позволив воскликнуть вместе с пророком: «Ради Тебя я несу поношение, и бесчестием покрывают лицо мое» (Пс 69 (68), 8). Ибо я не желаю иной славы, кроме уподобления Божественному Искупителю, чтобы вслед за Ним сказать: «Злословия злословящих Тебя падают на меня» (Пс 69 (68), 10).

Однако время вернуться к моему предмету и двигаться к цели, которую я себе поставил.

Глава 2

О том, что не следует смешивать размышление с созерцанием

5. Прежде всего благоволите заметить, что я разумею под собственно размышлением. Я не хочу, чтобы его во всем смешивали с созерцанием. Ибо последнее предполагает истину уже познанную, тогда как первое имеет целью как раз поиск истины. Потому созерцание я бы определил как ясное и несомненное интуитивное видение вещей духовным взором, или, иными словами, акт, посредством которого дух объемлет уже познанную и несомненную истину. Что касается размышления, я сказал бы, что это усилие мысли, усердие ума в поиске истины. И все же оба слова часто употребляют одно вместо другого.

Глава 3

Размышление состоит из четырех частей

6. Чтобы приблизиться теперь к самому предмету размышления, думаю, можно сказать, что таковых есть четыре рода, которые сами приходят на ум: это Вы сами, затем то, что ниже Вас, то, что вокруг Вас, и то, что выше Вас. Пусть Ваше размышление начинается с Вас самого; не направляйте его на то, что вне и вокруг Вас, пренебрегая собой. Ведь что Вам пользы, если Вы приобретете весь мир, а душу свою потеряете (см. Мф 16, 26)? Будете ли Вы сколь угодно мудрым, Вашей мудрости всегда будет чего-то недоставать, если Вы не мудры в отношении самого себя. Чего именно недоставать? Да, полагаю, всего. Если Вы даже познаете сразу все тайны – как обширна земля, как возвышенно небо, как глубок океан, – но при том не будете знать самого себя, Вы уподобитесь человеку, который строит, не имея основания, и вместо того, чтобы довести дело до конца, окажетесь посреди развалин. Все, что Вы построите вне себя самого, подобно кучке праха, взметаемой всяким ветром. Итак, никто не может считаться мудрым, если не мудр в отношении себя, потому всякий мудрец прежде всего мудр с собою и первым пьет из своего собственного источника. Следовательно, пусть Ваше размышление не только начинается, но и заканчивается Вами. Если же оно начнет блуждать в других местах, то ради Вашего спасения всегда хорошо вновь вернуть его к себе. Будьте первым и последним его предметом и берите пример с Верховного Создателя всего сущего, Который посылает Свое Слово [в мир] и вместе с тем удерживает [при Себе]. Ваше же слово – Ваше размышление; как бы далеко оно ни отправилось, оно не должно вовсе Вас покидать. Пусть совершает прогулки, но жилищем его пусть всегда остается Ваша душа. Если говорить о спасении, никто не озабочен Вашим спасением больше, чем сын Вашей матери. Так что да не будет в Ваших мыслях ничего не только противного, но и инородного Вашему спасению. Если же Вашему уму предстанет что-либо, не связанное с ним так или иначе, гоните таковое прочь.

Глава 4

О том, что познание себя требует от человека троякого размышления. Первый предмет его

7. Размышление о самом себе делится на три различные части. В самом деле, Вы можете размышлять о том, что Вы такое, кто Вы и какой Вы. То, что Вы такое, относится к естеству; кто Вы – к личности, а каковы Вы – к нраву. Итак, что Вы такое? Человек. Кто Вы? Папа, верховный Понтифик. Наконец, каковы Вы? Благожелательны, кротки и так далее. Хотя размышление о первом из этих трех предметов более прилично философу, чем преемнику апостолов, все же в определении человека, которого часто именуют разумным животным и существом смертным, есть нечто, заслуживающее Вашего внимания, и если позволите, мы на этом немного остановимся. Впрочем, я не вижу в этом исследовании ничего, что претило бы Вашему званию, и даже вижу некоторую пользу для Вашего спасения. Если Вы размышляете о том, что Вы одновременно разумны и смертны, то Вы тотчас приходите к двойному заключению, достойному мудрого и рассудительного человека: что факт смертности унижает разумность, но факт разумности утешает Вас в Вашей смертности. Если по этому поводу можно сделать еще кое-какие замечания, то я сделаю их позднее и, возможно, с большей пользой, чем теперь, ибо необходима определенная последовательность предметов, которые мы рассматриваем.

Глава 5

О том, что второй предмет размышления – это усердное рассуждение о том, кто мы и откуда приходим

8. Итак, что Вы есть ныне и чем были прежде? Вот что нам надобно теперь установить. Однако по поводу последнего (чем Вы были прежде) я думаю, что лучше умолчать и оставить это Вашему собственному разумению. И все же да будет мне позволено сказать, что не достичь совершенства было бы недостойно Вас, раз Вас избрали из среды самых совершенных. Разве Вы, в самом деле, не испытываете стыда, видя, как Вы ничтожны теперь, занимая столь превосходный пост, и вспоминая, как были велики в скромном положении монаха? Вы ведь вовсе не забыли своих первоначальных обетов. Никто да не изгладит их из Вашего сердца и из памяти, хотя их и похитили из Ваших рук. Потому небесполезно всегда иметь их перед глазами при исполнении верховной власти, при решении дел, поступающих в Ваш суд, и во всех Ваших начинаниях. Это размышление заставит Вас презирать почести, будучи ими окруженным, а это уже немало; пусть же оно никогда не покидает Вашего сердца и пусть послужит защитой от такого смертоносного свойства: «Сподобившись высших почестей, он не уразумел своего достоинства» (ср. Пс 49 (48), 13).

Итак, скажите сами себе: я стоял в доме Бога моего совсем низко; как же случилось, что, будучи столь убогим и неразумным, я оказался вознесен над царствами и империями? Кто я и чем был дом отца моего, что я воссел на первом в целом мире престоле? Несомненно, сказавший: «Друг, пересядь выше» (Лк 14, 10), подумал, что я всегда останусь Ему другом. Если же я перестану им быть, для меня это будет несносно, ибо Возвысивший меня может меня и унизить. И тогда поздно будет стенать: «Господи, вознеся меня, Ты низверг меня» (ср. Пс 102 (101), 11). Великое возвышение не имеет в себе ничего пленительного, ибо заботы, которые оно влечет за собой, еще более велики. Одно есть сеть и западня, другое – испытание для дружбы. Так что будем готовиться преодолеть их, если не желаем, чтобы однажды нас с позором прогнали на последнее место.

Глава 6

О том, в чем должны проявлять усердие князья Церкви

9. Невозможно утаить Ваше возвышение; однако для чего Вы были вознесены выше других? Вот что заслуживает Вашего внимания. Едва ли для того, чтобы господствовать, ибо пророк, видя, что вознесен подобно Вам, услышал такие слова: «Чтобы искоренять и разорять, губить и разрушать, созидать и насаждать» (Иер 1, 10). Находите ли Вы в этих словах хоть что-то, говорящее о величии и роскоши? Скорее, я вижу в этих выражениях, говорящих о полевых работах, образ тяжких трудов, присущих духовному управлению. И каким бы высоким ни было наше мнение о себе, Вы должны нас убедить, что мы призываемся не для того, чтобы повелевать, как господа, а для того, чтобы трудиться, как истинные служители. «Я не стою выше пророка, а если бы я и получил власть, равную его власти, я все-таки не сравнился бы с ним в заслугах». Вот что Вы должны себе говорить; вот урок, который Вам надлежит преподавать себе, ибо Вы поставлены просвещать и наставлять других. Смотрите на себя как на пророка, разве этого мало? Думаю, даже слишком много; ведь только по милости Божией Вы есть тот, кто есть. Кто же Вы? Пророк, если хотите, или Вам надо большего? Если Вы мудры, то должны довольствоваться той мерой, какой измерил Вас Господь, а все, что свыше, исходит из худого источника. Итак, учитесь по примеру пророка занимать первое место лишь для того, чтобы самому делать, а не заставлять делать то, чего требует время, и будьте уверены, что для подражания пророку Вам понадобится скорее кирка, чем скипетр, ибо Вам известно, что он был возвышен для искоренения сорных трав, а не для господства. Но найдете ли Вы, что делать на поле Господнем? Конечно, и очень много! Ибо пророки не смогли очистить его полностью и оставили кое-что апостолам, пришедшим после них, а те – Вам. Не сомневайтесь, что и Вы не завершите этого тяжкого труда, унаследованного от своих отцов. Вы оставите его своему преемнику, а тот – своим, и так до конца. Ведь и евангельских работников, стоявших праздно, нанимали и посылали в виноградник вплоть до одиннадцатого часа. Вашим предшественникам, апостолам, было сказано: «Жатвы много, а делателей мало» (Мф 9, 37). Итак, примите наследство своих отцов, ведь если Вы им сын, то и наследник (см. Гал 4, 7). А чтобы доказать, что это так и есть, принимайтесь за дело и не стойте праздно, если не хотите услышать: «Что вы стоите здесь целый день праздно?» (Мф 20, 6).

10. Еще хуже, если Вас найдут посреди всякого рода наслаждений, роскоши или мирской суеты, ибо не их Вы получили в наследство. Что же Вам причитается, согласно воле завещателя? Если придерживаться смысла завещания, то это не почести, не богатства, а лишь заботы и тяготы. Льстит ли кафедра Понтифика Вашему самолюбию? Тогда вспомните, что она – не что иное как возвышенное место, с которого Вы, подобно часовому, должны озирать все вокруг. Ибо имя епископа заключает в себе обязанности, а не владычество. Ведь именно для того, чтобы видеть все зорким оком, Вы поставлены на высокое место, откуда видно все разом, и естественное следствие этого бдения – не покой, а труд. Так можно ли помышлять о славе, когда даже отдых Вам возбранен? Ведь нет места для отдыха под бременем неотступных забот обо всех Церквах? Что оставил Вам Апостол, сказавший: «Что имею, то даю тебе» (Деян 3, 6)? Что это? Верно знаю, что это не серебро и не золото, ибо он говорит также: «Серебра и золота нет у меня» (там же). Итак, если у Вас оно есть, употребляйте его не на свои прихоти, а на нужды времени; тогда Вы будете ими пользоваться, как не пользующийся. Если же для души богатства сами по себе не хороши и не дурны, то все же нельзя отрицать, что должное использование их есть благо, злоупотребление ими – зло; стремление к ним – худшее из зол, а искание их – позор. Я желал бы, чтобы в некоторых случаях Вы могли требовать серебра и золота, однако никогда – как преемник Апостола, ибо он не мог оставить Вам в наследство того, чем не обладал. Все, что имел, он Вам передал, а именно, как я уже сказал, попечение обо всех Церквах; но можно ли видеть в этом власть господствовать над ними? Послушайте его, он сам ответит: «Мы не господствуем над наследием Божиим, но подаем пример стаду» (1 Петр 5, 3); а чтобы Вы не думали, будто он говорит так только из смирения, а не из убеждения в истинности своих слов, послушайте слова самого Господа в святом Евангелии: «Цари господствуют над народами, и владеющими ими благодетелями называются. А вы не так» (Лк 22, 25). Вы видите: совершенно ясно, что господство апостолам возбраняется.

11. После этого попытайтесь счесть апостольство атрибутом высшей власти или высшую власть – следствием апостольства; ясно, что Вы не сможете притязать на то и другое одновременно. Пытаться обладать и тем и другим – значит потерять и то и другое.

Впрочем, не считайте, что Вы исключены из числа тех, о ком Бог сетует, говоря: «Поставляли царей сами, без Меня; ставили князей, но без Моего ведома» (Ос 8, 4). В конце концов, если Вы желаете царствовать без помощи свыше, Вы тоже стяжаете славу, но не у Бога.

Теперь, когда мы увидели, чего делать нельзя, посмотрим, что следует делать. «Кто из вас больший, будь как меньший, и начальствующий – как служащий» (Лк 22, 26). Таково правило апостолов. Им подобает исполнять долг, а не начальствовать. Хотя и сам законодатель Своим примером подтверждает это, продолжая: «Я посреди вас как служащий» (там же, 27). Так разве можно обесчестить себя, приняв звание, которое первым принял Господь? И святой Павел справедливо хвалится им, говоря: «Они Христовы служители? И я», – и продолжает: «В безумии говорю: я больше. Ибо гораздо более [был] в трудах, безмерно в ранах, более в темницах и многократно при смерти» (2 Кор 11, 23). Сколь почетное служение! Разве это не лучше, чем царствовать? Итак, если желаете славы, у Вас есть пример святых, Вам предлагается слава самих апостолов. Неужели этого мало? Ах! Кто даст мне однажды сравняться в славе со святыми? Вот как говорит об этом пророк: «Господи, любящие Тебя исполнены славы; власть их прочна и незыблема» (ср. Пс 139 (138), 17). И Апостол, в свой черед, восклицает: «Я не желаю хвалиться, разве только крестом Господа нашего Иисуса Христа» (Гал 6, 14).

12. Дай Бог, чтобы Вы всегда могли хвалиться столь превосходным образом и предпочитать ту славу, которой одной желали пророки и апостолы и которую они предоставили Вам искать после них! Признайте своим наследием крест Спасителя, то есть труды и тяготы. Блажен сказавший: «Я более всех потрудился» (1 Кор 15, 10)! Вот где слава, в которой нет ничего от суетности, изнеженности и праздности. Если труд пугает Вас, то пусть вдохновляет награда, ибо несомненно, что каждый будет вознагражден в ту меру, в какую потрудился. Однако, хотя этот великий Апостол потрудился больше всех, все же он сделал не все, и Вам есть чем заняться. Так что пойдите на поле своего Господина и исследуйте его тщательно, и тогда Вы увидите, насколько оно и в наши дни зарастает сорной травой и колючками древнего проклятия. Да, идите в мир, но не как хозяин своих владений, а как арендатор, который должен наблюдать за ними и выполнять работу, за которую однажды даст отчет. А когда я говорю: идите, то это значит – стопами бодрствующего; я призываю Вас отправиться туда по примеру получивших повеление идти по всему свету; а они не сами отправились во все концы земли, но достигли их действием своего духа. Итак, и я скажу Вам: возведите очи свои от размышления и взгляните, не иссохли ли земли, не чернеют ли они, попаленные огнем, вместо того, чтобы побелеть под серпом жнеца? Увы! Как часто то, что с первого взгляда Вы принимаете за богатый урожай, при тщательном рассмотрении оказывается лишь зарослями колючек! Да что я говорю «колючек»! Хуже того: мертвыми стволами деревьев, источенных годами и тлением, неспособных более приносить плода, кроме разве желудей и рожков, которые дают в пищу свиньям. До каких пор они будут напрасно занимать землю? Не сомневаюсь, что если Вы выйдете и взглянете на поле Отца семейства, вы устыдитесь при виде подобного состояния вещей, ибо по Вашей вине бездействует топор и нет пользы от серпа, который апостолы оставили Вам в наследство.

13. В это поле вышел некогда патриарх Исаак, в тот день, когда Ревекка впервые предстала пред ним. Писание гласит: «Вышел Исаак в поле поразмыслить» (Быт 24, 63). Но если он вышел для размышления, то Вам надлежит пойти туда, чтобы искоренять. Довольно размышлять, настало время действовать, и теперь слишком поздно для Вас вопрошать себя, что делать. Это прежде, следуя совету Спасителя, Вы должны были сесть, рассмотреть предстоящий труд, уяснить свои силы, спросить себя, способны ли Вы на такое предприятие, запастись заслугами и вычислить, какую совокупность добродетелей Вам придется пустить в дело, чтобы довести его до конца. Итак, к делу! Пришло время резать по живому, если, конечно, в свое время Вы размышляли. Если Ваше сердце уже взялось за дело, пусть язык и рука действуют в согласии с ним. Препояшьтесь мечом, то есть мечом духовным, который есть слово Божие (Еф 6, 17). И да покроет себя Ваша десница славой, «совершая мщение над народами, наказание над племенами, заключая царей и вельмож их в оковы железные» (Пс 149, 7.8). Вот как Вы почтите свое служение, а оно почтит Вас. Это и значит исполнять верховную власть и выгнать из своих наследственных уделов хищных зверей, дабы Ваши стада могли без страха пастись на пастбищах. Однако, изгнав волков, Вы не должны господствовать над овцами, ибо Вы их получили не для этого, а для того, чтобы пасти. Если Вы хорошо поняли, кто Вы, то знаете, какие обязанности на Вас возложены. А если знаете и не исполняете, то это грех великий (см. Иак 4, 17), ибо Вы, без сомнения, помните слова: «Раб, который знал волю господина своего и не делал по воле его, бит будет много» (Лк 12, 47). Взгляните на пророков и апостолов, сражавшихся без устали. Никто не видел их почивающими в неге на шелковых подушках. Итак, если Вы – потомок апостолов и пророков, следуйте их примеру и докажите, что идете их путем, что Вы их род, который известен святостью поведения и крепостью веры. Ведь именно так они «побеждали царства, творили правду, получали обетования» (Евр 11, 33). Да, таково подлинное завещание Вашего Отца. Я открыл его пред Вашим взором, дабы Вы сами уразумели, какова в нем Ваша доля. Потому облекитесь в крепость, ибо это одеяние – Ваш удел; вступите во владение верой, благочестием, мудростью святых, которая есть не что иное как страх Божий; и вот Вы, хозяин своего имения, обладаете им полностью, и нет в нем никакого недостатка.