Читать книгу: «Ритуал»

Пролог

Я получил это письмо в конце ноября 1998 года. Тогда я еще не знал, что оно перевернет мою жизнь и заставит меня потратить семь лет на расследование, результаты которого вы держите в руках.

Письмо пришло по обычной почте в конверте без обратного адреса. На марке стоял штемпель Новоалтайска — маленького городка в Алтайском крае, о котором я в те годы знал только то, что до 1942 года он назывался Чесноковкой и был железнодорожным поселком. Почерк на конверте был стариковский, дрожащий, с характерной для людей старого поколения округлостью букв. Внутри оказался сложенный вчетверо лист из школьной тетради в клетку, исписанный с обеих сторон шариковой ручкой фиолетового цвета.

Я прочел его один раз. Потом — второй. А на третий раз понял, что просто так выбросить это письмо и забыть о нем у меня уже не получится.

Вот что там было написано:

«Уважаемый господин, простите, что беспокою. Я смотрел вашу передачу о царской семье по телевизору и подумал, что вы должны знать. Мой отец умер в 1962 году, но перед смертью он рассказал мне одну историю. А я теперь старый и больной, детей у меня нет, и если я умру, то эта история уйдет вместе со мной. А она, кажется, важная.

Моего отца звали Алексей Степанович К. (фамилию я не буду писать, вы поймете почему). В 1918 году ему было десять лет. Он жил в Чесноковке у своего дяди, маминого брата. Дядю звали Иван Петрович, фамилия у них была общая. Дядя был большевик, это отец точно знал, потому что дядя часто уезжал по делам и возвращался поздно, иногда с другими такими же строгими людьми. Отец говорил, что дядя был для него как отец, потому что его настоящий отец (мой дед) погиб на германской войне.

Однажды, это было поздней весной или в начале лета (отец точно не помнил, но говорил,что было тепло и трава высокая), дядя Иван приехал домой на телеге глубокой ночью. Отец проснулся от шума. Дядя разбудил его и велел залезть на сеновал и смотреть в оба — если кто появится со стороны железной дороги или из поселка, сразу подать голос.

Отец залез и стал смотреть. С дядей были еще двое мужиков, отец их не разглядел в темноте. Они стали копать яму в огороде, возле самого берега Чесноковки. Отец говорил, что копали долго и яма получилась глубокая, как могила. Потом они выстелили дно брезентом и сгрузили туда несколько ящиков. Отец запомнил, что ящики были зеленые, как снарядные. Он в таких уже видел патроны, когда играл с мальчишками у железной дороги.

Когда яму закопали и травой сверху прикидали, дядя Иван подошел к сеновалу и сказал отцу: «Запомни это место.Наши придут расскажешь". А потом добавил: «Но пока я жив — никому ни слова. Понял?» Отец кивнул, хотя ничего не понял. Он только запомнил место.

Больше отец никогда не видел дядю Ивана. Через несколько недель пришли белые, дядю арестовали. Отец узнал от соседей, что дядю расстреляли вместе с каким-то важным большевиком из Барнаула. Тела им не отдали, и где могила — неизвестно.

Отец прожил долгую жизнь, работал на железной дороге, никому ничего не рассказывал. Даже маме моей. А перед смертью, когда я сидел у его кровати, он вдруг сказал: «А помнишь, я тебе про дядю Ивана рассказывал? Так вот, в том огороде, на берегу, ящики до сих пор лежат. Я потом, когда вырос, ходил смотреть. Место не тронуто. Только там теперь не огород, там теперь улица и дома. Но ящики глубоко, их никто не нашел. А что в них — не знаю. Может, бумаги какие. Дядя сказал — архив партии. Только я никому не говорил. Боялся. А теперь уже все равно».

*Я, господин, ходил на то место. Там сейчас всё застроено домами. Но я запомнил ориентиры, которые отец называл. Если понадобится — покажу. Но я очень болен и скоро умру. Поэтому и пишу. Может быть, это кому-нибудь пригодится.*

Простите за сумбур. С уважением, пенсионер.

P.S. Отец говорил еще одну странную вещь. Перед тем как дядю Ивана арестовали, тот успел сказать соседке: «Скажи Алешке, пусть ничего не трогает. Там не только бумаги. Там такое, что если найдут — всех поубивают». Что значит «не только бумаги» — отец не знал. Может, вы разгадаете».

Я перечитал это письмо, наверное, раз десять. Первая реакция была скептической — за годы работы журналистом мне приходилось видеть десятки подобных «разоблачений» от людей, уверенных, что их сосед или дальний родственник знал какую-то страшную тайну. Девяносто девять процентов таких историй оказывались плодом воображения, старческой памяти или просто желания прикоснуться к чему-то великому.

Но в этом письме было нечто, что не давало мне покоя.

Во-первых, имя дяди — Иван Петрович. В 1918 году в Барнауле и окрестностях действительно действовал известный большевик с таким именем. Мне потребовалось всего два дня в областной библиотеке, чтобы выяснить: Иван Присягин, член партии с 1905 года, воспитанник знаменитой партийной школы в Лонжюмо под Парижем, где лекции читал лично Ленин. Присягин был расстрелян белыми в сентябре 1918 года — это подтверждали документы. И он действительно был родом из тех мест.

Во-вторых, упоминание о «расстреле вместе с важным большевиком из Барнаула» совпадало с биографией Присягина. В краеведческой литературе говорилось, что его казнили вместе с председателем Барнаульского совета — но имя того человека в советских источниках не называлось. В эмигрантских архивах, до которых мне удалось добраться уже позже, говорилось больше: Присягина и его товарища зверски пытали в белогвардейской контрразведке, а потом вывезли за Обь и расстреляли.

В-третьих, архив Смольного. В 1918 году, когда немцы подошли к Петрограду, большевики действительно вывозили архивы на восток. Часть документов оседала в Москве, часть — в Екатеринбурге, куда в те же месяцы была перевезена и царская семья. Дальнейшая судьба этих архивов была туманна. Официальная историография утверждала, что все документы были собраны, систематизированы и хранятся в Российском государственном архиве социально-политической истории. Но специалисты, с которыми я позже говорил, признавали: некоторые фонды имеют лакуны. Целые папки исчезли. И никто не знает — уничтожены ли они, украдены или до сих пор лежат где-то в земле.

Но самое странное было в постскриптуме. «Там не только бумаги». Что еще мог спрятать большевик в зеленых снарядных ящиках на берегу сибирской реки? Деньги? Оружие? Драгоценности? Или то, о чем нельзя было говорить даже после смерти?

Я решил найти автора письма.

Это оказалось не так сложно, как я думал. Новоалтайск — город небольшой, почтовый штемпель на конверте был четким, а фамилия К. в городской телефонной книге встречалась нечасто. Через неделю я уже стоял на пороге деревянного дома на окраине города, прижав к груди папку с распечатками и надеждой, что старик еще жив.

Он был жив. Но умирал.

Меня впустила соседка, которая присматривала за ним. Внутри пахло лекарствами и старостью. На кровати лежал высохший, как щепка, человек с прозрачной кожей и глазами, которые смотрели куда-то вглубь себя, а не на собеседника. Когда я сказал, что получил его письмо и хотел бы поговорить, он долго молчал. Потом закрыл глаза и произнес:

— Я уже ничего не помню. Я все написал. Там, в письме.

— Но вы обещали показать место, — напомнил я.

Он открыл глаза и посмотрел на меня. В его взгляде было что-то, что я тогда не смог расшифровать. Теперь я думаю, что это был страх. Не передо мной. Перед тем, что он натворил своим письмом.

— Там теперь асфальт, — сказал он. — Дома. Гараж построили. Ничего не найти.

— Но вы сказали в письме, что запомнили ориентиры.

Он долго молчал. Я уже думал, что он уснул или потерял сознание. Но он вдруг заговорил — тихо, отрывисто, словно диктовал завещание:

— От рельсов — сто двадцать шагов на юго-восток. Был там старый вяз, но его спилили в шестидесятых. Потом прямо к реке. Яма была в трех метрах от обрыва, под тем самым вязом. Но яма не тронутая. Глубоко. Отец говорил — метра три, может, больше.

Он замолчал. Я ждал продолжения, но его не было.

— А что еще говорил ваш отец? — спросил я. — Про «не только бумаги»?

Старик открыл глаза. Они стали влажными.

— Отец боялся, — прошептал он. — Он всю жизнь боялся. Не того, что найдут. А того, что там лежит. Он говорил: «Там такое, что лучше не знать». Я думал, он про деньги или про золото. А потом… потом я в девяносто первом году прочитал про ту историю, про головы. И понял.

— Что поняли?

Но он уже не отвечал. Он смотрел в потолок, и я видел, как слеза скатилась по его щеке в седую щетину. Соседка тронула меня за плечо и шепнула: «Уходите. Ему тяжело».

Я ушел. А через три недели мне позвонили из Новоалтайска и сказали, что пенсионер К. умер. Похоронили его на местном кладбище, могила без ограды, крест поставили деревянный. Я приехал на похороны, но никого не знал, постоял в стороне, глядя, как комья мерзлой земли стучат по крышке гроба.

Потом я пошел искать то место.

Он был прав — там действительно стояли дома. Улица, застроенная в шестидесятые-семидесятые, с палисадниками, гаражами, покосившимися заборами. Я прошел сто двадцать шагов от железнодорожных путей, как он говорил. Остановился. Под ногами был асфальт. В двух метрах — кирпичный гараж. В трех — обрыв к Чесноковке, поросший кустами.

Я стоял и смотрел на этот асфальт. Подо мной, на глубине трех метров, возможно, до сих пор лежали зеленые снарядные ящики. В них — то, что большевик Иван Присягин, воспитанник Ленина, успел спрятать перед тем, как его схватили, пытали и убили.

Что там? Бумаги? Архив партии? Или что-то другое?

Я не знал тогда. Но я решил узнать.

Семь лет я потратил на это расследование. Я перерыл десятки архивов, прочитал сотни книг, взял интервью у десятков людей — историков, краеведов, архивистов, случайных свидетелей. Я нашел вдову секретаря горкома, который в 1960-х пытался начать раскопки на том самом месте, но получил из Москвы ответ: «Если найти, кто знает, что потянется?» Я нашел человека, который до сих пор боится называть свое имя, потому что однажды заинтересовался архивом и через несколько дней к нему пришли люди, «готовые копать на любую глубину».

Я нашел не только историю ящиков на берегу Чесноковки. Я нашел нечто гораздо большее. Цепь, которая связала воедино убийство царской семьи, загадочные эксперименты с кровью, древние мифы о рептилиях и драконах, каббалистические надписи в подвале Ипатьевского дома, «лучи смерти» и распад СССР.

Я нашел ответы на вопросы, которые не задавал. И задал новые, на которые ответов у меня нет.

Эта книга — не художественный вымысел. Это расследование. Все факты, все документы, все свидетельства, которые вы найдете на этих страницах, подлинны. Я ничего не выдумал. Я только собрал воедино то, что было разбросано по архивам, мемуарам, газетным вырезкам и рассказам людей, которые, как тот старик из Новоалтайска, уносили свои тайны в могилу.

Но правда ли то, что я нашел?

Я не знаю. Я знаю только одно: мальчик на берегу Чесноковки действительно видел, как закапывали зеленые ящики. Его дядя, большевик Иван Присягин, действительно сказал: «Наши придут — расскажешь».

Наши пришли. Но почему они до сих пор не выкопали архив?

Может быть, потому что его уже выкопали другие?

Или потому что то, что там лежит, опаснее любых бомб?

Я не стану копать. Не потому, что боюсь. А потому, что за эти семь лет я понял: некоторые тайны должны оставаться тайнами. Иначе они перестают быть тайнами и превращаются в оружие.

Но рассказать о них — можно. И нужно.

Потому что, если мы не будем знать, что скрыто под асфальтом, мы никогда не поймем, что было, что есть и что будет с этой страной.

А это, согласитесь, важно.

Приготовьтесь. То, что вы сейчас прочтете, не укладывается в голове. Но это случилось на самом деле. Или почти случилось. Или могло случиться.

Я оставляю вам право решать.

Автор

Москва — Новоалтайск — Екатеринбург — Санкт-Петербург

*1998–2005*

Глава 1

Я начинал это расследование с убеждением, которое разделяют девяносто девять процентов моих соотечественников: судьба останков царской семьи давно и окончательно установлена. В школе нам рассказывали о расстреле в Ипатьевском доме. В девяностые годы, когда я начинал работать журналистом, все газеты писали о захоронении в Петропавловском соборе. Были споры, были сомнения, были заявления Русской православной церкви об отказе признать останки подлинными. Но суть оставалась неизменной: останки найдены, идентифицированы, захоронены. История закрыта.

Я ошибался.

Мое расследование началось не с письма из Новоалтайска, хотя именно оно придало мне сил и смысла. Оно началось с документа, который я случайно нашел в Российской государственной библиотеке, копаясь в подшивках старых журналов. Это был номер «Вестника Русского христианского движения» за 1995 год — тонкая брошюра, отпечатанная на серой бумаге, которую эмигрантские круги распространяли в России в ту пору, когда слово «эмигрант» еще звучало как приговор. Внутри я нашел расшифровку заседания Государственной комиссии по изучению проблем, связанных с перезахоронением останков Николая II и его семьи. Заседание состоялось 15 ноября 1995 года. На нем, с учетом позиции Русской православной церкви, были сформулированы десять вопросов, без четких ответов на которые идентификация не могла считаться полной.

Я перечитал этот список несколько раз. Вот он, в том виде, как был опубликован:

Проведена ли полная и научно обоснованная медико-криминалистическая идентификация всех останков?

Проведено ли полное антропологическое исследование костных останков?

Проведена ли полная стоматологическая экспертиза?

Проведен ли полный анализ материалов следствия Н.А. Соколова (1920-е годы) и современного следствия?

Изучены ли полностью и сопоставлены ли между собой протоколы допросов участников убийства и уничтожения тел?

Изучен ли вопрос о том, что голова Николая II была отделена после убийства?

Проведены ли генетические исследования останков с привлечением зарубежных специалистов и получены ли однозначные результаты?

Изучены ли полностью данные о физических недостатках и заболеваниях членов царской семьи?

Проведено ли сопоставление данных о повреждениях на костях с описаниями травм, полученных членами царской семьи при жизни?

Получены ли неопровержимые доказательства того, что найденные останки принадлежат именно Николаю II и его семье?

Десять вопросов. И ни одного внятного ответа.

Я тогда еще не знал, что комиссия так и не даст на них ответов. Что через три года, 17 июля 1998 года, останки будут торжественно захоронены в Петропавловском соборе, а большинство вопросов так и останутся висеть в воздухе. Что Русская православная церковь откажется признать идентификацию, и этот отказ так и не будет преодолен.

Но уже тогда, читая этот сухой список, я почувствовал неладное. Почему вообще возник вопрос об отчленении головы? Зачем задавать его, если нет никаких оснований подозревать нечто подобное? И почему в списке он стоит рядом с такими «техническими» пунктами, как стоматологическая и антропологическая экспертизы?

Я начал копать.

Первое, что я сделал — попытался восстановить хронологию событий, о которых знал только из школьных учебников и популярных статей. Но чем глубже я погружался в документы, тем больше убеждался: официальная версия, которую нам преподавали, держится на удивительно шатких основаниях.

Вот что известно, если отбросить домыслы и остаться в рамках фактов.

В ночь с 16 на 17 июля 1918 года в Екатеринбурге, в доме инженера Николая Ипатьева, были расстреляны одиннадцать человек: бывший император Николай II, его жена Александра Федоровна, их дети — Ольга, Татьяна, Мария, Анастасия и цесаревич Алексей, а также приближенные: лейб-медик Евгений Боткин, камердинер Алоизий Трупп, повар Иван Харитонов и комнатная девушка Анна Демидова.

Одиннадцать человек. Это число не вызывает сомнений. Оно подтверждается десятками источников — от показаний участников расстрела до записок чекистов, от протоколов допросов белогвардейского следствия до воспоминаний жителей Екатеринбурга, слышавших стрельбу в ту ночь.

Одиннадцать человек ушли в подвал Ипатьевского дома. Одиннадцать человек не вышли оттуда живыми.

А теперь — вопрос, который станет главным в этой главе: сколько тел было найдено в Коптяковском лесу под Екатеринбургом в 1991 году?

Девять.

Девять скелетов, а не одиннадцать.

Я долго не мог понять, как это возможно. Одиннадцать человек убиты, а найдено девять. Куда делись двое? Этот вопрос задавали себе и следователи Колчака в 1919 году, и советская прокуратура в 1990-х, и ученые, проводившие экспертизу.

Ответ, который дала Государственная комиссия, звучал убедительно, если не вдумываться.

Комендант Ипатьевского дома Яков Юровский, главный организатор расстрела, оставил после себя несколько версий произошедшего. Самая подробная из них — так называемая «Записка Юровского», написанная в 1920 году и хранящаяся в архивах. В ней он описывает, как после расстрела тела вывезли в лес, пытались сбросить в шахту, но потом решили уничтожить иначе. И вот что он пишет о судьбе двух тел:

«Трупы Алексея и Демидовой были сожжены, остальные облиты серной кислотой и закопаны в землю».

Красивое объяснение. Два тела сожжены до тла, поэтому их не нашли. Остальные девять — закопаны, поэтому их нашли.

Все сходится. Если не задавать лишних вопросов.

Но я задал.

Главный вопрос: почему версии Юровского можно верить? Или, точнее, почему комиссия предпочла его версию всем остальным?

Потому что была еще одна версия. И принадлежала она не кому-нибудь, а другому непосредственному участнику тех событий — комиссару Петру Ермакову. Тому самому Ермакову, который руководил вывозом и уничтожением тел. Тому самому Ермакову, который в 1920-1930-х годах с гордостью рассказывал пионерам и рабочим о своей роли в убийстве царя.

Ермаков утверждал совершенно другое.

По его словам, были сожжены все тела. Все одиннадцать. Полностью. Пепел зарыт под кострищем. Никаких «царских останков» в лесу быть не может в принципе.

Два участника одного события. Два человека, которые не могли не знать правды. И они говорят прямо противоположные вещи.

Кому верить?

Комиссия 1990-х годов, недолго думая, выбрала Юровского. Почему? Формально — потому что его записка была более подробной и «технологичной». Неформально — потому что версия Юровского позволяла объяснить наличие девяти скелетов, тогда как версия Ермакова делала их существование невозможным.

Но если версия Ермакова верна, то скелеты из Коптяковского леса — не царские. Вообще не царские. И тогда вся история с идентификацией, генетическими экспертизами и торжественным захоронением в Петропавловском соборе — грандиозная мистификация.

Я не утверждаю, что это так. Я только фиксирую: выбор версии Юровского был не научным, а прагматическим. Без него нельзя было объяснить найденные останки. А останки нужно было объяснить, потому что в 1991 году их уже нашли, и спрятать обратно в землю было нельзя.

Но был еще один источник. Самый, пожалуй, важный.

Следственная комиссия, назначенная адмиралом Колчаком в 1919 году, работала по горячим следам. Ее возглавлял следователь по особо важным делам Омского окружного суда Николай Соколов — человек, которого сегодня можно назвать главным экспертом по делу об убийстве царской семьи. У него не было причин врать. У него не было политической задачи доказать или опровергнуть что-либо. У него была задача установить истину, пока не остыли следы.

Комиссия Соколова провела колоссальную работу. Генерал Михаил Дитерихс, который курировал расследование, оставил подробнейшее описание того, что было найдено в Коптяковском лесу в 1919 году.

Вот цитата из его книги «Убийство Царской Семьи и Членов Дома Романовых на Урале», изданной во Владивостоке в 1922 году:

«Для осмотра шахты и местности вокруг нее мною было выделено две тысячи солдат. Они тщательно исследовали окрестности. Ножами был снят весь дерн, просеяна и промыта вся земля под ним и ил из шахты. Были найдены следы двух кострищ. Вокруг них и в шахте обнаружены: обгорелые остатки одежды и обуви убитых, немного ценностей, а также тридцать обгорелых осколков от крупных костей. Некоторые куски имеют совершенно ясные следы отделения их рубящим оружием. Кроме того, найдено двенадцать кусков какого-то беловатого вещества, смешанного с глиной. Вещество издает сильный запах сала и легко крошится в руках. По внешнему виду очень похоже, что это растопленное со сжигаемых тел сало, смешавшееся с глиной из-под костра».

Дитерихс описывает картину полного уничтожения: тела изрублены топорами, облиты кислотой, сожжены. Один из топоров, которым пользовались палачи, был позже найден.

Но есть одна деталь, которую я выделил в этом тексте сразу и которая потом не давала мне покоя:

«Ничего похожего на черепа или зубы обнаружить не удалось».

Тридцать обгорелых осколков крупных костей. Ни одного черепа. Ни одного зуба.

Как это возможно, если тела были сожжены? Череп — самая плотная часть скелета. Зубы — самая устойчивая к огню часть человеческого организма. Стоматологи говорят, что зубы могут сохраняться в кострище сотни лет. А здесь — ни одного.

Следователь Соколов и генерал Дитерихс сделали из этого единственно возможный вывод: головы на кострах не сжигались.

Их отделили до сожжения.

Я закрыл книгу Дитерихса и долго сидел, глядя в стену. В голове не укладывалось. Отрубленные головы — это что-то из средневековья, из времен татарских нашествий или опричнины. Это не укладывалось в образ рациональных, циничных, но все-таки «цивилизованных» большевиков, которые, как нас учили, просто «ликвидировали классового врага».

Но факты — упрямая вещь. А факты говорили: кто-то в 1918 году очень хотел увезти головы с места уничтожения тел.

Следствие Соколова установило еще одну важную деталь. На месте сожжения были найдены следы не только серной кислоты и керосина, но и… трех бочек спирта.

Зачем спирт? Для сожжения тел? Но для этого был керосин. Ни в одних свидетельских показаниях о применении спирта не говорится. Спирт не нужен для сожжения. Спирт нужен для другого.

Для консервации.

Я начал искать дальше. И нашел у Дитерихса описание того, что произошло после того, как тела были извлечены из шахты (куда их сбросили сначала) и до того, как их начали сжигать.

Вечером 19 июля 1918 года, через два дня после расстрела, комиссар Филипп Голощекин — представитель Свердлова на Урале — выехал из Екатеринбурга в Москву. Он ехал в отдельном вагоне-салоне. С собой он вез три тяжелых ящика.

Прислуга вагона удивилась. Вагон-салон — это роскошь, предназначенная для высокопоставленных пассажиров. Грубо сколоченные, перевязанные веревками ящики смотрелись в нем дико. Любопытствующим Голощекин отвечал, что везет образцы артиллерийских снарядов для Путиловского завода.

В Москве Голощекин, забрав ящики, прямо с вокзала направился на квартиру к Свердлову в Кремль. Он жил у Свердлова пять дней. После этого вернулся в тот же вагон-салон и уехал в Петроград. Ящиков с ним уже не было. Они остались в Кремле.

Что было в ящиках?

Среди служащих Совнаркома сразу же начались разговоры. Одни говорили — драгоценности царской семьи. Другие — заспиртованные головы царя и его родственников.

Белогвардейская агентура, работавшая в Москве, доносила любопытные подробности. Предприимчивые американцы из окружения Троцкого, говорилось в донесениях, даже обсуждали возможность заработать на этом: «Ну, теперь нам, во всяком случае, жизнь обеспечена: поедем в Америку и будем демонстрировать в кинематографах головы Романовых».

Я перечитал это донесение несколько раз. Не мог отделаться от ощущения, что нахожусь в каком-то чудовищном балагане. Головы русских царей — как экспонаты для цирка уродов. Но потом я подумал: а почему, собственно, нет? Для людей, которые убили царя и его детей, не существовало святынь. Для них не существовало ничего святого. Головы Романовых были для них всего лишь вещественными доказательствами.

Следствие Соколова установило еще одну деталь, которая не вписывалась ни в какую логику, кроме одной.

В том же 1919 году, когда белые заняли Екатеринбург, в Ипатьевском доме были найдены странные надписи. На стене расстрельного подвала кто-то начертал строки из Гейне — об убийстве последнего халдейского царя Валтасара и разделении его царства. А рядом — каббалистическую шифровку:

«Здесь, по приказу тайных сил, Царь был принесен в жертву для разрушения Государства. О сем извещаются все народы».

Следователь Соколов сфотографировал эти надписи. Фотографии сохранились. Я видел их в архиве.

Кто их написал? Участники расстрела? Или кто-то другой, кто знал о готовящемся убийстве? И главное — что означают эти слова? «По приказу тайных сил» — это что, фигура речи? Или указание на то, что за расстрелом стояли не только уральские большевики, но и кто-то еще?

Тогда я еще не знал, что этот вопрос приведет меня к тысячелетней истории, к древней империи, стертой с лица земли, и к мистической мести, которая вершилась через века.

Тогда я только начал понимать: то, что произошло в Ипатьевском доме, было не просто убийством. Это был ритуал.

Но вернемся к головам.

Следствие Соколова собрало множество косвенных доказательств того, что головы членов царской семьи были отделены от тел. Я перечислю их в том порядке, в каком нашел:

Отсутствие черепов и зубов среди останков, найденных в Коптяковском лесу (в 1919 году — вообще никаких, в 1991 году — только девять скелетов, но вопрос о наличии черепов среди них, как я позже выяснил, тоже был непростым).

Наличие трех бочек спирта на месте уничтожения тел — спирт не нужен для сожжения, но необходим для консервации биологического материала.

Свидетельство о трех тяжелых ящиках, которые Голощекин вез в Москву, и о том, что в Кремле говорили о «заспиртованных головах».

Прямые свидетельства участников событий (о которых я расскажу в следующей главе) — от иеромонаха Илиодора, видевшего голову Николая II в Кремле в 1919 году, до публикации в эмигрантском журнале о сейфе Ленина, где хранилась заспиртованная голова.

Статья в газете «Уральский рабочий» от 21 июля 1918 года, подписанная Георгием Сафаровым — одним из организаторов убийства. В ней были слова: «Нет больше Николая Кровавого, и рабочие и крестьяне с полным правом могут сказать своим врагам: вы поставили ставку на императорскую корону? Она бита. Получите сдачи — одну пустую коронованную голову…»

«Пустую коронованную голову». Сафаров написал это через четыре дня после расстрела. Он знал, о чем писал.

Слова Ленина, вынесенные мной в эпиграф к первой части: «Надо отрубить головы по меньшей мере сотне Романовых, чтобы отучить их преемников от преступлений».

С чего бы Владимир Ильич вдруг заговорил об отрубленных головах? Это был просто образ? Или он знал то, что знали немногие?

Я не мог отделаться от ощущения, что все эти факты — пазл, который складывается в одну картину. Но картина была настолько чудовищной, что я не хотел в нее верить.

И все-таки: зачем?

Зачем отрубать головы? Зачем везти их в Москву? Зачем хранить в сейфе Ленина, а потом замуровывать в Кремлевской стене?

Вопрос, который стоял перед Государственной комиссией в 1995 году, не был праздным. И ответ на него мог бы снять все противоречия. Если бы удалось доказать, что головы были отделены, то стало бы понятно, почему показания Юровского и Ермакова расходятся, почему найденных скелетов девять, а не одиннадцать, почему в Коптяковском лесу нет черепов.

Но комиссия, как я уже говорил, так и не дала ответа. Более того — вопрос об отчленении головы Николая II был просто отложен в сторону. Как неудобный. Как слишком страшный.

Я нашел в архивах стенограмму одного из заседаний комиссии. Член комиссии, фамилию которого я не буду называть, сказал дословно: «Этот вопрос не имеет практического значения для идентификации останков».

Не имеет значения? Как это — не имеет значения? Если голова была отделена, значит, череп, который эксперты считали «черепом Николая II», не мог принадлежать ему. Потому что его голова была в другом месте. В Москве. В Кремле. В сейфе Ленина. Замурованной в Кремлевской стене.

Но комиссия предпочла не думать об этом.

Она предпочла захоронить девять скелетов в Петропавловском соборе и объявить, что это останки царской семьи.

Она предпочла сделать вид, что вопроса об отчлененных головах не существует.

Она предпочла ложь.

Или не ложь? Может быть, у комиссии были основания не верить свидетельствам о головах? Может быть, все эти истории — плод воображения белогвардейских пропагандистов, эмигрантских писателей и мистиков?

Я решил проверить.

Я начал с самого, казалось бы, надежного источника — японских специалистов.

В 1891 году, когда наследник российского престола цесаревич Николай (будущий император Николай II) путешествовал по Японии, на него было совершено покушение. Один из полицейских ударил его саблей по голове. Рана была серьезной. Врачи, лечившие цесаревича, утверждали, что на месте удара образовалась костная мозоль — характерное утолщение кости, которое остается на всю жизнь.

На черепе, который эксперты считали черепом Николая II, никакой мозоли не было.