Читать книгу: «Без разрешения»

Дизайнер обложки Екатерина Дубянская

Военный консультант Олег Георгиевич Гагарин

Критик литературный Чекменева Елена

© Север Старков, 2026

© Екатерина Дубянская, дизайн обложки, 2026

ISBN 978-5-0069-9501-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

На самом деле, если я начну вас отговаривать от прочтения этой моей вкусовщины, поступлю вопреки. Но чтиво сие не для всех, наверное, скорее для избранных, чье сердце бьется в одном ритме с моим. Здесь собраны размышления, тексты, которые я публиковал в течении нескольких лет, эдакий глоссарий мыслей, иногда неудобные своей правдой, иногда горькие и тяжелые, в силу каких-то случившихся обстоятельств. Здесь же собраны реальные истории из моей жизни. В любом случае, эмоции от прочитанного будут, я обещаю.

Наврали нам, что «полковнику никто не пишет», — пишу Спасибо Гагарину Олегу, полковнику ВВС, за помощь в создании книги.

Глава 1

Здравствуй, Джеронимо!

(Тем, кто ждал продолжения этой истории…)

Девочка наткнулась на Йеронима в лесу, когда бежала звериной тропой. Изуродованная кукла, закутанная в мох и лишайник, лежала в яме и царапала пустыми глазницами небо.

Там, где еще недавно было сердце — зияла рваная дыра.

Там, где была душа — ползали жуки-мертвоеды. Лес вокруг на долгие вёрсты звучал не шелестом листьев, а каплями, тяжело падающими в стоячую затхлую воду — «кап… кап… кап…»

Девочка склонилась над куклой и прошептала, — «меня зовут Ленора».

Подобрав страшную куклу, она повлеклась домой. «Ты еще не знаешь, но душа как береста, — слýщится старая, выблестит новая, да золотая, ты не грусти, милый Йероним, все будет хорошо…» По извилистой тропе Ленора устремилась домой, спрятав свою страшную находку под шалью.

*

В доме пахло воском и сушёными травами. Положив куклу на скатерть, она принялась зашивать ей раны. Йероним подумал: «почему тебе не страшно держать в руках то, что даже смерть отвергла?…»

Но девочка не замечала в нем никакого уродства, она рисовала ему новую жизнь. «Это будет не шрам, это будет дорога, которая ведет к тому, кто ты есть на самом деле». Каждый новый стежок она называла по-своему. «Этот, как река, что омоет тебя от праха и пыли…» «Этот будет лес, что подарил тебе новую жизнь…»

Шепот Леноры словно застывал в воздухе, ее слова как магическая латынь, помогали сшивать рваные края чужого горя.

«Этот будет мхом, что согревал тебя в холода…» «Этот станет твоим дыханием…» «Этот прогонит от тебя псов в ночи…»

Замшелый лес за домом был молчаливым свидетелем того, как стежок за стежком, Йероним обретал новую жизнь. Наконец, в доме стало тихо. Стало тихо, как между ударами сердца. Ленора сняла с себя шаль, укутала его и прошептала: «теперь ты мой, — здравствуй, Джеронимо». Она подарила ему июль.

***

ГЛАВА 2

Вердикт — невиновен

Виновен каждый = виноваты все, кроме тебя самого.

Правда это, или досужее, когда не хочется никого обвинять, хочется для всех стать всем, что ли…

Наверное, добреньким жить удобно. Ты добр, значит и к тебе люди будут проявлять лояльность. Ты не спрашиваешь, и тебе не станут задавать вопросы.

Проявил участие, получил медальку. Соблюл — удостоили.

Выкрутился — оправдали.

Только на небесах они не звякают, все эти ордена. Хочется взять рупор в руки и выйти на три дня пустыни, как Креститель, закричать неудобную правду.

Когда вы меня спрашивали — кем стану, когда вырасту, я уже тогда осознавал, что не важно «кем», важно «каким», и это была моя первая правда самому себе.

Я не хотел её, и поэтому, наверное, отвечал — я стану [условно] космонавтом!

Я видел, когда одни рисковали, — другие сидели в курилке.

Когда одни показывали, как умеют ходить, не касаясь земли — другие в кабинетах патентного бюро ставили свой штемпель: «невозможно, ибо абсурдно».

Сын Человеческий ходит по воде, но теперь не на глазах у толпы, а в четыре утра, чтобы проверить — не разучился ли.

Не то служители любви вмиг опустят в грунт на метр пятьдесят.

Я же теперь стою в пустыне, с этим мегафоном в руках, а там никого нет, и никто не придет. Потому, что никто больше не верит.

Спрашиваю себя неудобное — «они не верят… мне¿»

«Они не верят себе», — изрек он, который я.

Спрашиваю Стоящего На Воде — «не страшно утонуть?»

«Страшно, когда не с кем», — отвечает.

А ведь да, ответ этот полон философской полноты, когда не с кем смеяться,

не с кем созерцать,

шутить,

некому врать и некого любить,

не с кем разделить стол,

не с кем играть в полях Господних,

не с кем тонуть или ходить в облаках,

не с кем верить,

не на кого больше смотреть…

Мы так долго и виртуозно старались оправдаться, что забыли — за что. Словно б забытый пин код на картах нашей памяти.

Это не мы держали молоток.

Это не мы били в костыль.

Наша пустыня вовсе не там, где-то, она молчит внутри нас.

И тишина не оттого, что никто не пришел услышать, а потому, что некому стало кричать.

Мы не сможем изменить свою жизнь, если не научимся задавать неудобные вопросы самому себе. Нам всем нужен честный разговор с самим собой. Могу ли я поверить и достичь того, о чем даже думать сегодня страшно? Ведь есть люди, которые верят в меня больше, чем я сам…

***

ГЛАВА 3

Рыжий

Меня милиционеры потом спрашивали, почему Рыжий? А я не знаю, просто Рыжий и все, хотя он был весь серый, от макушки до хвоста. Обычный серый кот по типу Барсик.

На Севере принято, если ты идешь по своим делам, а где-то на подъезде сидит собака — не пройти мимо, а свернуть со своей суеты и впустить животное внутрь. С кошками по-другому, они появляются из ниоткуда и пытаются проникнуть в подъезд вместе с тобой, в идеале — быстрее тебя.

Однажды Маня Гальперина была свидетелем, как на каком-то квартирнике, не помню у кого, не помню чей, но кот, улучив момент тиснул со стола курицу. И жадный до одури этот самый, не помню чей, кот, хотел всю эту куру заглотить целиком и сильно подавившись стал носиться по хате, снося всё и всех на своем пути. Кошара с выпученными глазами пыталась нам тонко намекнуть, мол, вы, чудища кожаные о двух лапах, по спине постучите хоть. Но тщетно. Никто ничего не понял, и делать, соответственно, не собирался.

Тогда я неведомо какою силою сообразил, сгреб царапающегося котэ, и полез ему в глотку двумя руками. Тонкая, обломанная, острая краями куриная кость, стояла глубоко в недрах и намертво. Стихла музыка. Протрезвели окружающие, сочувственно давая под руку советы, желая бедному коту всех благ.

Через время сочувствующие сочувствовали уже мне, смазывая исцарапанные руки зеленкой. Но животное было спасено. Сима тогда иронически произнес, — «зеленый, как дракон…», и зафиналил фразочку матом.

Шли года. Старели мы. Приобретали седь и теряли хватку. Память оставалась верна. Поэтому та самая Маня Гальперина появилась однажды с подругой Леной на пороге моего дома, держа в руках серого котенка, который пытался мяукать, но вместо этого мог лишь открывать пасть. Котенок этот, как выяснилось, пытался прощимиться в подъезд, — (тяжелая, тамбурная, железная дверь которого не была оборудована доводчиком), — но не рассчитав скорость своего прыжка и поправку на северные порывы ветра — оказался перебит этой самой дверью аккурат пополам.

— На, — передавая раненое тельце, — мы знаем, ты сможешь.

И ушли.

*

Котенок не мог ничего — ни есть, ни пить, ни ссать в тапки, как это у них принято. Шевелиться он тоже не мог, — каждое движение отзывалось болью в перебитом позвоночнике. Держа его в ладонях, я поймал положение, когда ему было более-менее терпимо, он переставал издавать звуки и проваливался в сон. А я сидел, пока не смог его устроить между подушек, — так он, полусидя, и спал довольно долгое время.

*

…у мамы была кошка Кэри. Кэри умела разговаривать с ней и раз в год исчезала из нашей квартиры на седьмом этаже. Тайна сия [где Кэри?!] была однажды раскрыта, — Кэри по весне прыгала с седьмого этажа на… пролетающих мимо голубей. Планировала с ними пару этажей, гася инерцию и исчезала до следующих холодов. Однажды Кэри неудачно вышла «гулять» и поломалась к хренам.

Мама вытащила её из подвала, орущую и царапающуюся, выхаживала бедолагу, не отходя ни на шаг. Помню коробку, где лежала Кэри, какие-то бинты, я был маленький, и не понимал, как критично для кошки иметь такие переломы. Но мама выходила любимую тварь и в следующий сезон на наших фрамугах появились решетки…

*

Рыжий оклемался. Смотрел на меня влюбленными глазами и был по-своему счастлив. Единственное, что мешало — его передние лапы навсегда поссорились с задними. Бегал он «в разнос», то есть в разные стороны, передняя часть не ведала, о чём живет задняя.

Это было смешно. Мне хотелось взять Рыжего за шкирку, поднять и показать всему миру. Всем депрессующим, отчаявшимся, рассказать, как этот кот, будучи котёнком отчаянно цеплялся за жизнь. Его глаза говорили о готовности жить. О желании вопреки смерти доказать, что на переломы — плевать, на жизненные неурядицы — плевать, всегда найдутся руки, что накормят и вылечат.

*

— Кто-то еще есть в квартире? — спрашивает мент.

Мы небольшой компанией двигаемся в сторону моего дома. Вопреки моему желанию и жизненным убеждениям. У капитана есть ордер на обыск, у меня — наручники и мера пресечения.

— Есть, Рыжий, — говорю.

— Подельник? — спрашивает.

— Кот, обычный серый кот…

Стоит ли говорить, как охренела опергруппа, когда увидела это создание. Кот орал, делал немыслимые кульбиты, падал через правую лопатку, поднимался и снова падал, он всеми фибрами пытался выскочить в подъезд и непременно боком, делал круги на полу как заправский дрифтер.

— А почему… Рыжий?..

Меня увезли в тюрьму, кота отдали знакомым и больше я его в своей жизни не видел. Осталось лишь это воспоминание и преданные глаза, полные любви и благодарности…

***

ГЛАВА 4

К смерти

«Я пролился, как вода; все кости мои рассыпались»

Смерть бесцеремонна. Изобретательна. Вероломна. Всегда поражает своей внезапностью. К ней нельзя быть готовым. Она не дает сказать последнее слово родным. Последнее прости, или последнее прощай, — ей запредельно не важно.

Она любит контрасты, в них можно удивиться мертвому водолазу в сгоревшем лесу, или с облегчением вызвать скорую для констатации факта долго сопротивляющемуся родственнику, который мешает тебе жить и заниматься делами последние полтора года. Мешает своей четвертой стадией, своим микозом, своими пролежнями, своим чертовым недержанием и этим ужасным запахом…

Вдох-выдох.

Она всегда стоит у изголовья и наблюдает. Наверное, ей интересно — кто сей. Вы когда-нибудь видели, как нелепо выглядит человек, которого только что сбила машина? Чем выше была скорость — тем нелепее. Он лежит весь переломанный и старается скользить сквозь дебри непринятия. А беда уже здесь — склонилась и ждет, считает — вдох-выдох…

В его взгляде целая гамма чувств. О нет, пока не стонет от боли, он еще не вкусил её, но выглядит не просто беспомощным и жалким, — он знает, что выглядит максимально неуклюже. Человек смотрит на собравшихся зевак как провинившийся школьник. Нарушил… перебежал… переоценил… Его взгляд блуждает в поисках того, кто знает, что нужно сейчас, — где пережать, сделать надрез, вставить трубочку, наложить шину, позвонить сто-двенадцать… или ноль-три… или… он должен знать-куда-звонить-и-что-говорить…

Человек ищет того, кто будет с ним делать что-то, чтобы понять, что еще не все. Судорожные попытки ухватиться за стремительно ускользающую надежду. И медленно наползающая осознанность случившегося. Вдох-выдох.

Зерцало пограничья пугает своим холодом. Человек с легкостью отдаст доктору все свое нажитое барахло за одну лишь фразу — «потерпи, все будет хорошо…» Меняю! Я меняю все — за надежду!

Однажды у меня был такой взгляд. Я не понял, что произошло, лишь почувствовал, как холодное жало дважды лизнуло меня в пьяную плоть. Я перепачкал кровью милицейский уазик. Я что-то из сказки про зазеркалье. Я смотрел на людей в форме глазами Шалтай-Болтая и чувствовал, как дорого, оказывается, стóит каждая секунда… «Ждите, сейчас приедет скорая…»

Вместо надежды — холодное безразличие — самое страшное, пожалуй, на что можно наткнуться в критический момент жизни. Два черных зрачка, или это обрез двустволки — уже все равно.

Карета приедет не скоро. Золушку загрузят и она будет трястись в оганерскую больницу, теряя последние капли крови, в сознании постепенно исчезнут сначала звуки, потом цвета, все вокруг наполнится черно-белым вакуумом.

Страшно ли было умирать? Наверное нет, на тот момент я уже давно умер. И оплакивать, по сути, было нечего. И некому. В каком-то отрезке времени мы ничем не отличаемся от кузнечика, на которого наступили. Жил, чтоб кайфовать, чтобы раздобыть денег, чтобы замарать мозги, бухлом и свежим сериалом, чтобы набить утробу, чтобы выломать новёхый шмот, чтобы…

Мы были слишком заняты тем, чтобы справиться с опостылевшей жизнью как можно скорее. Мы. Поколение душевных калек. Нéкогда не помилованы. Нéкогда совсем не люди, не народ, не социум. Тысяча как одна ночь.

Некто вырастает прямо из асфальта, наверное, он сообщит мне, что кто-то умер. Другие грибы тут не растут. Это север. «Привет. Слышал, Люба умерла?»

Умерла Любовь, как это печально, подумаю я, а вслух произнесу «…в отличие от нас она еще не успела разложиться…»

Вдох.

Сколько вдохов человек не совершит за всю жизнь — выдох будет последним. Особенность легочных мышц, хотя было исключение…

Интересно другое — какая мысль мелькнет в затухающем сознании последней.

Я знаю про это не понаслышке, в тот миг я вспомнил про слово покаяние. Чьи-то руки вытаскивают у меня из рук бутылку пива. Юлька орет на ментов, чтобы нас увезли в больницу. Мне очень холодно и страшно. Я облокотился на уазик и сполз на землю, оставляя красное на зеленом. Последнее, что запомнилось, это обращение к Господу, которого я не знал. А ведь у Него были пробиты еще и ступни, ноги Его согнуты в коленях… грудные мышцы под тяжестью тела находятся в положении «вдох», и чтобы выпустить воздух из легких — надо напрячь бедра и привстать — выдох…

Как далеко может зайти человек в своей изобретательности? как быстро может улетучиться всё человечное в попытках перещеголять остальных — кажется тот, кто ставил точку в этом Споре был счастлив от своей виртуозной инклюзивности, о да, терновый венец был вишенкой на торте безумия. Хотя, вполне возможно, этот искусник осознал свое помешательство от воздействия на Универсум.

Ничего не изменилось за столько веков, ровно ничего. Мы стремительно пытаемся наперегонки опустить этот мир в могильник, наши ставки стали крупнее, мы стали изобретательнее, сегодня терновый венец весит сотни мегатонн.

Как избавиться от ощущения всемирной паранойи, как нам остановиться, чтобы созерцать то, ради чего действительно стоит остановиться, — я не знаю. Мне нужен некий избавизм, — то, чего хочу — не могу получить, а то, до чего могу дотянуться — на хрен не нужно. Вот поэтому важно поймать то самое равновесие, дзен, если хотите, несмотря на всю фатальность нашего сумасшествия и спортивную ходьбу в преисподнюю.

***