Читать книгу: «Герцог Бекингем»

ГЛАВА 1 (60)
«Ворота Англии»

ЮЖНОЕ ПОБЕРЕЖЬЕ АНГЛИИ. ПОРТ ДУВР.

«Туманный Альбион» – старинное название Британских островов, было известно ещё древним грекам и римлянам, которых считают авторами сего романтичного и загадочного определения. На самом же деле ничего возвышенного и поэтичного в этом наименовании нет. Дело в том, что слово «альбион», в переводе с латинского – «белый», как утверждают, так же происходит от кельтского корня означающего «горы», чему есть подтверждением южное побережье Англии, от Белых скал Дувра до Бичи Хэд в Восточном Сассексе, где Саут Даунс встречается с морем.

Белые скалы – утесы, достигающие в высоту 390 ярдов, формирующие часть британской береговой линии, состоят из мела, от того и кажутся с моря совершенно белыми. Именно это обстоятельство определило название «Альбион», что не позволяет усомниться мореплавателей, достигших белых скалистых берегов острова, в справедливости сего назначения.

Что же до определения «туманный», то мы не сомневаемся в том, что оно понятно каждому и без наших докучливых разъяснений и обязано своим существованием прославленному густому морскому туману, беспрестанно окутывающему низменные части острова.

Посему, не желая досаждать читателю весьма несущественными уточнениями, мы предлагаем вернуться к нашей истории, которая если не достигла своего конца, то определенно перевалила за середину.

И вот, в час, когда на берегах прекрасной Франции бушующее пламя страстей, связанное с встречей английского гостя, достигло своего апогея, в пасмурный летний денёк на скалах вблизи города Дувр, что высятся над водами Английского пролива, показался экипаж, украшенный гербами, пожалуй, первого вельможи Британии после короля – лорда-стюарта Вестминстера, шталмейстера, лорда-адмирала Англии, главного судьи выездной сессии, фактического главы английского правительства, Джорджа Вильерса, 1-го герцога Бэкингема.

Порт Дувр, благодаря своему местоположению, обладает колоссальным стратегическим значением для защиты Британского островного королевства, являясь, при этом, своеобразными «морскими воротами» Англии. Замок же Дувр, вознесенный на высоту около 126 ярдов над уровнем моря, построенный для отражения нашествий врагов с континента и защищающий порт, является одной из самых впечатляющих крепостей в мире. Сию грозную твердыню, как свидетельство силы и могущества Британского льва, лицезрели моряки и путешественники из всех стран Старого Света, но чаще других зловещие стены, ощетинившиеся сверкающей бронзой пушечных стволов, имели сомнительное удовольствие наблюдать жители французского королевства, чьё побережье находиться от упоминаемых берегов всего в восьми с половиной лье. В ясные, солнечные дни, находясь на родных берегах, французам вполне возможно с «наслаждением» любоваться неприступностью Дувра, так же как англичанам с не меньшим «удовольствием» разглядывать на линии горизонта Сторожевую башню, шпили и цитадели славного Кале. Но подобная близость удобна не только для демонстрации дружелюбия и братской любви, она была в чести и у путешественников, пожелавших преодолеть водную преграду в самом узком месте Английского канала, таким образом, получив возможность высадиться на песчаном берегу одной из «добрососедствующих» стран.

И вот, карета, запряженная четверкой чистокровных английских скакунов, с герцогскими гербами на дверцах, с лязгом и грохотом вкатила на вымощенный булыжником причал дуврского порта. Из экипажа, окруженного десятью сверкающих доспехами рейтаров, вышел вальяжный и высокомерный Бекингем, презрительно и недоверчиво оглядев встречающих. Его ярко-вишневый плащ и такого же цвета шляпа, украшенная кроваво-красным плюмажем, привлекали внимание, пестрея среди темных костюмов дворян и простолюдинов, высыпавших на пристань. С почтением поклонившись, к министру подошел Сэр Джейкоб Бэйли, барон Мидлборо, который загодя отправился в Дувр по приказанию герцога с тем, чтобы подготовить и устроить «всё как должно». За спиной барона, облаченного в темно синий непромокаемый кап, стояли три джентльмена, с благоговением следившие за высокопоставленным лондонским вельможей, что неблагоприятно отразилось на настроении и без того испытывающего крайнее волнение Бекингема. Смутившись, герцог был вынужден обернуться, устремив взгляд, полный укора, на прибывшего с ним Монтегю. Лорд выпрыгнул из кареты, развернув широкие плечи и, явно в угоду герцогу, громко обратился к Мидлборо.

– Сер Джейкоб, это они? – кивнул он в сторону людей, стоявших за спиной барона.

Тот, приторно улыбнувшись лорду-адмиралу, таинственно прикрыв глаза, произнес:

– Да, это они.

Монтегю окинул уверенным взглядом сверкающий от влаги камень причала, щедро усыпанный соломой; береговую линию порта, уставленную пирамидами из бочек, ящиков и корзин, с разнообразными товарами, намереваясь отыскать голландское судно, прибывшее за герцогом. Вдоль серой, довольно длинной пристани, тянулся частокол голых мачт, скрипящих под тяжестью рей, отягощённых свернутыми парусами и притянутыми леерами к деревянным бортам. Измученные кособокие фелюги, вёсельные бригантины, стройные голландские шхуны и стремительные, словно чайки, каравеллы, пеньковыми канатами пришвартованные к поржавевшим кнехтам, словно расположившаяся на отдых стая диковинных морских зверей, мирно дремали в ожидании своего часа. По трапу одного из судов, переброшенному к изуродованному сходнями краю причала, спустился долговязый человек в выцветшей шляпе, из-под которой торчали пряди светлых волос, и направился к людям, скопившимся у кареты. Разглядев силуэт рослого моряка, Монтегю обратился к Мидлборо:

– Это капитан Ван Бюйтен?

– Да, это он.

Долговязый, являвшийся капитаном голландского судна, приблизившись, окинул взором напыщенных вельмож, только сейчас прибывших из Лондона, не разобравшись, кто из них герцог, сняв шляпу, неуклюже поклонился и на вполне сносном английском произнес нечто подобное:

– Прошу Вашу Светлость не отказать доставить честь, подняться на борт «Lam».

Голландец, явно путался в словах, совершенно напрасно пытался воспроизвести фразу, хоть сколько-нибудь претендующую на любезность. Явно неудовлетворенный ни обществом, ни тем, что происходит в этой «пропахшей сельдью яме», Бекингем соизволил откликнуться на приглашение капитана и, постукивая о булыжник изысканной тростью, направился за Монтегю, возглавившим шествие.

Оказавшись в приготовленной для вельможи каюте на борту «Lam» наедине с лордом, Бекингем, недовольство которого переросло в ярость, с неприкрытой грубостью обратился к Монтегю: – Вам не кажется, друг мой Уолтер, что пришло время объяснить мне, кто все эти люди, и, что здесь, чёрт возьми, происходит?! Вы заставили меня прибыть в Дувр в карете с гербами, ряженного, словно паяц из труппы чертовых «слуг Стрэнджа»,¹ которого невозможно не заметить даже с той стороны пролива, устроили этот возмутительный спектакль на пристани, теперь каждый портовый нищий будет знать о моём отъезде! Что всё это значит, черт возьми?!

Обезоруживающая улыбка Монтегю, успокаивающе подействовала на Его Светлость, и, усевшись за стол, подвешенный к потолку стальными цепями, граф заговорил:

– Ваша Светлость, позвольте скромному слуге короны, отвечающему за жизнь любимца короля Карла, даже Вам не раскрывать своих планов. Через час мы отчалим, на берегу останутся наши друзья, все, включая Мидлборо, кроме трёх джентльменов, которых Вы видели в сопровождении барона, вот тогда-то я обрету спокойствие и открою Вам свой план. Но, хочу предупредить, мы не пойдем к стенам славного Кале.

Изумленный Бекингем откинулся на спинку стула. Лорд утвердительно кивнул.

– Милорд, жизнь научила меня правилу: «уважай, но не доверяй», за исключением Вашей Светлости, разумеется. Мы переждем несколько дней.

– Но, как же те, кто должен нас встретить?!

О холодный взгляд Монтегю, как о глыбу льда, разбились сомнения и возмущения герцога.

– Я обо всём позаботился, кто нужно предупрежден. Через два дня мы отправимся в ночь, и это, милорд, смею заверить, не единственный сюрприз который я уготовил нашим врагам. Доверьтесь мне… а, что касается Вашего отъезда из Лондона, поверьте, те, кому о нём знать не следовало бы, обо всём давно оповещены, они осведомлены не хуже нас с вами, поэтому…

ГЛАВА 2 (61)
«Комната на улице Железного горшка»

ФРАНЦИЯ. ПАРИЖ.

Господин шевалье де База проснулся ранним утром. Распахнув ставни небольшого оконца, он позволил солнечным лучам наполнить комнату ярким ласковым светом, что вызвало улыбку на лице молодого человека. Невзирая на то, что рана ещё серьезно беспокоила его, настроение анжуйца было отменным. Позавтракав тем, что послал Господь Бог и приготовил Гаспар, он оделся, нацепил кожаную перевязь, подвесив к ней короткую шпагу, укрыл в голенище ботфорта небольшой кинжал толедской стали, приобретенный в Барселоне и вышел из комнаты, затворив за собой дверь. Тут же, за порогом, он оказался на довольно крутой лестнице, ступив на деревянные ступени, поприветствовавшие нового жильца учтивым скрипом. Хромая и морщась от боли, Гийом спустился в просторную, светлую гостиную, где остановился, чтобы прислушаться и передохнуть. В доме было тихо.

Гаспара, как обычно, он отпустил до обеда, что позволяло ему наслаждаться тишиной, располагающей к размышлениям, которые нередко способствовали внутреннему умиротворению. К слову, с приездом в Париж Гаспар весьма изменился. В его провинциальную наивность, размеренность и крестьянскую житейскую мудрость, которую, иногда, обозначают практичностью, вплелись вполне несовместимые с вышеперечисленным качества, такие как нерадивость и суетливость. А так же обнаружились всходы зарождающегося цинизма, на взгляд преобразившегося Гаспара непременные составляющие натуры, присущей всем «настоящим горожанам». Он всё время где-то пропадал, куда-то сбегал, сменив покой тихих домашних застенок на шумную неразбериху трактиров, куда влекли новые интересы и знакомства. Шевалье без труда разглядел, что слуга стоит на пороге какой-то неведомой для него новой жизни, жизни в которую манит юность, где соблазняет и завораживает проказник, по имени Париж. Де База не препятствовал слуге, он даже находил весьма приятным частые отлучки Гаспара, когда тот оставлял его в покое со своими глупыми историями и навязчивыми ухаживаниями. И если пространные, подчас бессмысленные и оттого крайне утомительные пересказы подслушанного в городских харчевнях вздора действовали на Гийома как снотворное, то чрезмерная опека его крайне раздражала, отчего де База, несколькими лиарами,² зачастую, лично провоцировал слугу отправиться на рандеву с бесчисленными трактирами и тавернами Города Лилий. Это, как вы понимаете, несомненно, являлось «серебряным ключом» взаимной заинтересованности, которым отворялся ларец терпимости и соблюдения общих интересов, когда оба без жертв получали то, чего желали: Гаспар с молчаливого согласия шевалье был свободен как ветер, Гийом же был избавлен от докучливой трескотни слуги.

Внимательно осмотрев столовую, анжуец нашел её весьма милой и уютной. Гийом задумался, вереница мыслей, не связанных одна с другой, пронеслись в голове: «Сколько ему здесь предстоит прожить? Куда в сей прелестный летний день занесла судьба его друзей? Скоро ли они вернуться, и, вообще, в какой части огромного города располагается его жилище?»

От раздумий, содержание которых больше походили на клочки разорванного письма, его оторвал звук отворяющейся дверцы, что находилась в углу комнаты и была скрыта от глаз старой выцветшей ширмой. Послышались легкие, словно шелест листвы, шаги, и перед анжуйцем предстала молоденькая девушка, что несла перед собой корзину, наполненную выстиранным белоснежным, будто снега Мер-де-Глас, бельем. Увидев молодого человека, она остановилась и в растерянности замерла, от смущения опустив глаза. Её щеки зардели густым румянцем, а длинные ресницы подрагивали, когда девушка решалась взглянуть на юного дворянина.

Шевалье искренне удивила та непоказная скромность незнакомки, коей так щедро наделены провинциальные мещанки, что встречались ему во множестве городков родного Анжу, Турени и Мен, и в чьих глазах он имел ошеломляющий успех. Его порядком смутило то, что этим удивительным качеством обладают и столичные особы, чего он никак не ожидал. Несколько сконфуженный, после непродолжительной паузы, Гийом решился скорее прервать неловкое молчание и заговорил с хорошенькой парижанкой:

– Сегодня отменная погода,…не правда ли?

Испытывая замешательство, вызванное собственной неловкостью, он, очевидно желая что-то добавить, набрал полные легкие воздуха, но лишь пошевелив губами, глубоко вздохнул. Девушка, не приняв во внимание лепет шевалье, будто подталкиваемая его нерасторопностью, что вселила в неё некоторую уверенность, ангельским голоском произнесла:

– Месье, наверняка, наш новый постоялец? Мне матушка говорила о Вас.

Переминаясь с ноги на ногу, анжуец пожал плечами, и уже как-то увереннее взглянув на хозяйскую дочь, твердо вымолвил:

– Да поставьте же корзину, наконец, Вам ведь тяжело!

Не сводя глаз с прелестной незнакомки, он приосанился и, поправив портупею, произнес:

– Раз уж мы с Вами встретились, то давайте знакомиться. Моё имя Гийом де Базильер, шевалье де База, из Анжу.

При этом дворянин отпустил молоденькой особе легкий поклон, какой только позволяла рана. Девушка, на личике которой засверкала улыбка, маленькими белыми ручками схватилась за полу юбки, слегка приподняв её, настолько, чтобы были видны потертые старенькие башмачки из грубой кожи, и присела в легком реверансе.

– Николь, Николь Пикар.

В это время из той же двери, из которой появилась милашка Николь, в комнату вошла женщина лет сорока пяти, довольно стройная, в белом чепце, обрамленном лионским кружевом, из-под которого вырывался навязчивый, всепроникающий взгляд, что красноречиво указывало на то, что перед шевалье предстала хозяйка дома, жена мэтра Пикар и мать Николь. Как только госпожа Пикар узрела своего нового постояльца, она, казалось, тут же позабыла об имеющихся у неё делах, поспешив вцепиться в нового жильца, словно сорока в предмет так неуемно заинтересовавший её. Расплывшись в улыбке, женщина приблизилась к дворянину, затараторив:

– Ах, месье де База, Вы уже поднялись, какая радость, какая радость, мы все, все за Вас очень переживали. Ведь с момента, когда Вы появились в нашем доме, мы все проявили участливость в Вашей судьбе. Господин де Сигиньяк такой милый человек, сразу видно – преданный друг, он так щедро расплатился с нами, да-да, щедро…

– Я благодарю Вас…

Де База попытался прервать трескотню хозяйки дома, но был остановлен, ощутив стальную хватку госпожи Пикар.

– …А потом он просил, чтобы мы не беспокоили Вас, да-да не беспокоили. Он сказал, что Вам необходим покой, что Вы ранены, да-да ранены, и что этот Ваш слуга, как его…ах да, Гаспар, да-да Гаспар, будет заботиться о Вас…

– Гаспар…

– …А я его спрашивала, да-да, и не раз, нужно ли, Гаспар, чего-нибудь мессиру де База, не желает ли чего месье шевалье? Но он вечно спешит куда-то и твердит одно и, то же: «Нет, госпожа Пикар, ничего не нужно, я сам о нем позабочусь». А я вот подумала: «Как он, деревенщина, может о Вас заботиться? Как раненному человеку может быть ничего не нужно?» Да не поверю я ни за что, в то, что молодому раненному мужчине может быть ничего не нужно! Да-да, ни за, что не поверю!

– Но…

– А он мне и говорит, Вы мол, госпожа Пикар, не заходите, мол, в комнату к месье, мол, не любит он этого. А я вот, что скажу – грубиян он, Ваш слуга, да-да грубиян. А я ведь знаю, у нас, до Вас, жил один месье, порядочный человек, ничего не могу сказать, да-да из Ла Ферте-Але, он служил в королевской гвардейской роте господина капитана Дюалье. Так вот, тоже ранили его на дуэли, да-да, на дуэли. А слуга его, такой же негодяй как Ваш Гаспар, не позволял мне ухаживать за ним. И что? Что бы вы думали?! Помер этот господин гвардеец…Ой!

Госпожа Пикар запнулась, прикрыв рот ладонью. Николь с нескрываемым укором покосилась на мать.

– Ох, месье де База; простите, простите меня Бога ради.

Гийом закашлял, с укоризной поглядев на женщину, чуть слышно процедил:

– Ничего, не извольте беспокоиться, я не суеверный. Я, простите, надумал прогуляться, так вот, пожалуй, пойду. Пройдусь.

С этими словами анжуец скрылся за дверью.

Улочка была узкой, тихой и безлюдной. Шевалье остановился, подняв вверх голову. Над ним простиралась лазурь бездонного, безоблачного неба. Глядя ввысь, улыбаясь солнечным лучам, он вдруг подумал о превратностях судьбы, заставивших его, вчерашнего узника, обреченного на смерть, самым невероятным образом избежать наказания, и привела в Париж, определив на службу к одному из наивлиятельнейших вельмож королевства. Но всё это меркло и казалось бессмысленным, в сравнении с тем, что он просто-напросто был жив.

ГЛАВА 3 (62)
«Будет дело, найдется и третий»

ФРАНЦИЯ. ПАРИЖ.

Около полудня, когда парижские кабачки наполняет шумная гомонливая разношерстная толпа, включающая в себя торговцев из провинции; парижских барыг; маклеров и шулеров, что часто одно и то же; погонщиков скота и скучающих без работы бретёров, а так же простых крестьян, оказавшихся в городе по какому-нибудь ничтожному дельцу, в трактире «Гнездо кукушки», за столом, на том месте, где их можно было обычно застать, сидело двое мужчин. Один из них, рослый, плечистый блондин, ловко крутивший в руке массивный, увесистый кинжал, набалдашник которого украшали два изумрудных глазка, о чем-то беседовал со своим угрюмым, коренастым товарищем, не сводившим глаз с мелькавшего над столом оружия. Впрочем, если быть предельно точным, то следовало бы отметить, что определение «беседа» вряд ли соответствовало сему странному действу, так как диалог непременно требует участия обеих персон. Происходившее же за столом едва ли можно втиснуть в сии рамки, так как монолог светловолосого балагура Тибо, только по необходимости, сопровождался кивками и качаниями головы безмолвного Крюка, что, признаться, несколько удивляло людей мало знакомых с этой необычной парочкой.

Ловкач-Тибо, как называли владельца диковинного кинжала, с которым мы имели возможность встречаться ранее на страницах нашего повествования, быть может, от бессилия, а скорее, от отчаяния, с досадой вонзил в дощатый стол клинок узорного дамаска. Словно одинокий кипарис посреди бескрайних просторов лавандовых полей Прованса, шатаясь на ветру, возвышался стройный силуэт великолепного кинжала над поверхностью засаленного трактирного стола.

И раз уж «стальное жало» попало в фокус нашего уважаемого читателя, трудно удержаться, чтобы не сказать несколько слов об этом славном и древнем оружии, что мы с вашего позволения и попытаемся сделать. Даже от невооруженного и невежественного глаза дилетанта не могла укрыться принадлежность сего дивного предмета к рыцарям Храма: ордену Тамплиеров, официально учрежденного в 1119 году, и оставшемуся в памяти потомков, пожалуй, одним из самых загадочных образований в истории человечества. Вся история ордена, а так же его атрибутика носит глубоко мистично-символичный характер. Каждая деталь имеет своё значение, порой общеизвестный, а зачастую потаенный смысл, дозволенный для понимания лишь посвященным. Сей кинжал, на рукоятке и лезвии которого были отражены основополагающие символы ордена и его исторические знаки, являлся ярким тому подтверждением. Герб рыцарей Храма в виде белого щита с черной полосой, на котором изображен красный крест, символизирующий кровь Господню, был нанесен на рукоятке, которую венчал упомянутый набалдашник с двумя изумрудными глазками. Изогнутая гарда, служившая плавным переходом от рукояти к отсутствующим ножнам, являлась чертой, прерывающей фразу, известную как один из девизов Тамплиеров – «Non nobis, Domine, non nobis, sed tuo nomini da gloriam!»³ – дав пристанище лишь окончанию слова «nobis». Последнее можно скорее отнести к предположениям, так как Тибо владел лишь кинжалом, держа в строгом секрете историю приобретения сего примечательного оружия, а также сведения о ножнах, о месте нахождения которых, вероятнее всего, не имел ни малейшего представления.

Уставившись на колышущийся кинжал, оба молодчика сосредоточили бездумные взгляды на узорчатой рукояти, словно на божестве, которое вследствие проведения столь незатейливого обряда, обязано указать путь к осуществлению цели, растолковав, что именно следует делать. После продолжительной паузы, наполненной созерцанием, Тибо злобно прошипел:

– Куда подевался этот чертов Гаррота?

Он метнул суровый взгляд на товарища.

– Ты был у Живоглота?

Крюк утвердительно кивнул.

– У одноногого Роже, у Тертого Жермена, у Железнобкого со Двора Чудес?

С прежним безразличием Крюк кивал, глядя на кинжал.

– Хитрая бестия этот Гаррота…

Вдруг лицо Тибо исказилось от мысли, которая ранее не приходила ему в голову. – Послушай, Крюк, а быть может, его уже нет в живых?! Да-да, перерезали глотку «медноголовые». Ты вспомни, как Гарроте едва удалось выбраться из «Гнезда кукушки», во время нашей последней встречи. Ну, а если даже в тот вечер ему удалось ускользнуть, то нельзя ручаться, что он впоследствии избавился от преследователей. «Колокол Нотр-Дама» звонит о том, что у Гарроты появился влиятельный враг, который рано или поздно настигнет и прикончит его, где бы он ни укрылся.

Крюк внимательно слушал Ловкача.

– А ведь и я времени зря не терял, – он, криво улыбнувшись, подмигнул товарищу. – Я нашел дом этого приора, или кто он там, господина Буаробера. Того месье, которого предлагал общипать Гаррота. Домик и вправду невдалеке от Шатле, но местечко тихое, можно рискнуть.

Тщательно пережевывая кусок вареной телятины, Крюк оставался невозмутимым. – Стоило бы денек другой понаблюдать за домом, не разобравшись, что к чему лезть опасно.

Крюк кивнул, наполняя кружки вином.

– И вот ещё что…нам двоим много не унести, нужен кто-то ещё. Какой-нибудь простак, который не войдет в долю. Тот, кому можно заплатить пару монет и он отвалит. Кто-нибудь не из наших.

В это миг послышался голос, прорезавшийся сквозь трактирный гомон, и перед молодцами предстал беззаботный и веселый Гаспар. Он хлопнул ладонью по столу, вследствие чего на засаленных досках засверкал золотой экю «куронндор⁴», и громогласно провозгласил:

– Что ж, друзья, сегодня угощаю я!

Переведя изумленные взгляды с простодушного слуги виконта де Сигиньяка на «куронндор», Тибо с Крюком, многозначительно переглянулись.

ГЛАВА 4 (63)
«Графиня Трамбаччи»

ФРАНЦИЯ. ГОРОД ШИНОН.

С того времени, как неподалеку от крепостных стен Шинона, в доме, что много лет простоял в мрачном запустении, на северо-западной окраине, где заканчиваются огороды предместья, поселилась племянница интенданта Монси, прибывшая из Падуи вдова, графиня Трамбаччи – в городе начали происходить весьма странные события.

Кроме того, что графиня давала роскошные балы и устраивала блестящие приёмы, которых Шинон не видывал со времен Генриха Короткого Плаща, что было в диковинку для горожан, мадам Трамбаччи ещё и сорила деньгами направо и налево. Расплачиваясь с торговцами, поставлявшими ей различный товар; ремесленниками в торговых рядах; кабатчиками и простыми торговками на рынке, она демонстрировала завидную щедрость, просто таки невиданное в этих местах пренебрежение к деньгам. Молодая графиня, не брезговала расхаживать среди черни, торгуясь, без сомнений, ради собственного удовольствия за каждый лиар, под защитой сопровождавших её охранников, и наполняя бархатным смехом тесные пространства убогих лавчонок. Натешившись, она рассыпала звонкие монеты прямо на пороге, порой даже забыв взять купленную вещь.

Слава о веселой и безмерно богатой вдове облетела все без исключения близлежащие города и села. К тому же личная жизнь синьоры Трамбаччи отныне не была ни для кого секретом. В каждом, мало-мальски приличном кабачке города, можно было встретить людей, которые за кружкой вина, а то и без всякого угощения, берутся с удовольствием обсудить жизнь графини и поведать о расточительности и огромном состоянии веселой вдовы любому желающему. «Вот только ненадолго этот праздник…», – останавливая собственную горячность, с сожалением заключали подвыпившие рассказчики. – «Скоро кончиться траур по усопшему мужу, и отправится наша бескручинная графиня куда-нибудь в большой город: Орлеан ли, Руан, а то и в сам Париж…».

ГЛАВА 5 (64)
«Постоялый двор «Гусиная шейка»

ФЛАНДРИЯ. ПОСТОЯЛЫЙ ДВОР ВБЛИЗИ ЛИЛЛЯ.

После откровенной и доверительной беседы с аптекарем Альдервейденом и бегства от людей Черного графа через подземный туннель, едва не стоявшего впечатлительному приору жизни, наш «Веселый аббат» провел бессонную ночь, снедаемый сомнениями и страхами. Но с восходом солнца всё это улетучилось, и он, как честный человек, решил, во что бы то ни стало спасти несчастную девушку, обитавшую в далеком и незнакомом Брюгге, тем более, что связал себя словом, дав обещание дядюшке юной особы.

И вот, поспешно отправившиеся во Фландрию Буаробер и Дордо, уже преодолели большую часть пути, добравшись до постоялого двора близ Лилля. Их ладный желтый рыдван, позаимствованный предприимчивым пикардийцем у разбогатевшего погонщика мулов, а ныне владельца каретной мастерской с улицы Де-Ла-Бретонри, соседа и собутыльника Дордо, известного вам метра Перришона, вкатил в низкие ворота, очутившись на обнесенном стенами просторном дворе фермы, именовавшейся – «Постоялый двор «Гусиная шейка».

Сие нелепое сооружение, сложенное по всем правилам фортификации, существовавшем ещё при Филиппе-Августе, не отличалось ни архитектурной изысканностью, ни гостеприимством, больше напоминая крошечную крепость, чем сельскохозяйственную постройку, примостившуюся на краю дороги, словно охраняя бескрайние просторы габсбургских владений. Невысоким, серым стенам древнего умета, разделенным несколькими остроконечными башнями, предавало суровости громоздкое строение, таившее в своём чреве арку, где, словно крылья обессиленной птицы, повисли распахнутые ворота, едва державшиеся на ржавых петлях. На вершинах приземистых, пузатых башен, под самой кровлей, во все стороны света глазели незрячие бойницы, скрывая в чернеющей глубине каменных утроб затхлый смрад сырости и воспоминания дряхлой старины, до сей поры звенящий, во мраке забытия, булатом мечей и упругостью тетивы. Постоялый двор, воздвигнутый на перекрестке дорог, что вели из Лилля в Аррас и Бетюн, а из Секлена в Армантьер, словно покрытый мхом одинокий прискорбный холм, неприветливо возвышался на опушке леса.

Кучер, малыш Люмье, которого, за скромную плату, наняли в той же каретной мастерской, что и рыдван, натянул вожжи, остановив усталых лошадей у ворот конюшни. Несколько сонных крестьян, узрев вновь прибывшую карету, поспешили навстречу гостям, выбравшись из тени черепичной кровли, примыкавшей одним краем к фасаду двухэтажной харчевни, а другим взвалившейся на ряд изувеченных временем колон.

Из салона экипажа бодро выпрыгнул толстяк Дордо и, оглядываясь по сторонам, не заметил, как угодил запыленным башмаком в ещё теплый конский навоз. В отличие от бравого капрала, приор неуклюже, кряхтя и причитая, выполз из рыдвана, схватившись за поясницу. Перед ними, как из-под земли, возник хозяин фермы, рослый фламандец, с мясистым, покрытым красными прожилками носом и вздувшимся от пива животом. Кабатчик насторожился, когда услышал французскую речь, даже не удосужившись постараться скрыть сие от приезжих. Смерив трактирщика изучающим доброжелательным взглядом и ничего не объясняя, Дордо, вцепившись в руку обессиленному от усталости Буароберу, твердо произнес, лишив возможности хозяина учинить расспрос:

– Отведи-ка, братец, усталых путников и добрых католиков в комнату, где они смогут отдохнуть. Мы с господином аббатом намерены остановиться на ночлег в вашей милой обители сытости и беззаботности.

Уже через несколько минут, затворив за собой дверь комнаты, куда их сопроводил трактирщик, пикардиец, уложив Буаробера в постель, распахнул окно, окинув взглядом окрестности. Его проворный взор остановился на Люмье, который распрягал лошадей, и крестьянах, служивших на конюшне «Гусиной шейки», что заводили утомленных животных в ворота просторного сарая. От глаз зоркого капрала так же не ускользнула группа всадников, очевидно прибывших сразу вслед за ними, и сбившихся в кучу, в тени развесистого каштана, в дальнем углу двора, явно стараясь не привлекать внимания.

Осторожный Дордо, посвященный во все тонкости дела и от этого ещё острее осознававший опасность предприятия, что лишь усиливало его бдительность на протяжении долгого путешествия, внимательно следил за всем, что происходит на дороге и в харчевнях, где им доводилось останавливаться. Наблюдения и размышления, которые он тщательно скрывал от Буаробера, лишали его оснований обрести спокойствие, что ввергало капрала в подозрительность и толкало на недоверие ко всем встретившимся в пути. Именно это обстоятельство побудило пикардийца покинуть пределы комнаты, оставив мерно похрапывавшего приора на кровати под блеклым старым балдахином, и спуститься во двор.

Не сводя глаз с прибывших всадников, спешившихся возле небольшой прямоугольной ямы, наполненной водой, обнесенной бортиком, выложенным из серого песчаника, капрал медленно, словно прогуливаясь, направился к крыльцу харчевни, стараясь оставаться незамеченным для группы людей, толпящихся под сенью могучего дерева. Неспешно продвигаясь вдоль зубчатой стены фермы, краем глаза он заметил, что один из толпящихся у водопоя мужчин, покинув своих пятерых товарищей, двинулся прямо по направлению к крыльцу, месту куда устремился и наш пикардиец. Замедлив шаг, напуганный слуга обшарил глазами двор, в поисках предотвращения встречи с решительно шагающим незнакомцем. На пути толстяка в углу, образованном примыкавшим к стене контрфорсом, росла развесистая ива, пристанище встревоженного взора Дордо, рассматривавшего дерево как единственное надежное укрытие, что может спасти его от нежелательных взглядов. Но как туда добраться, не привлекая внимания? Что сделать для того, чтобы не столкнуться нос к носу с незнакомцем? Беспокойство сковало разум капрала, налив свинцом конечности. Но вдруг, то ли от испуга, то ли от пробудившегося бесстрашия, в голове прохвоста мелькнула быстрая, словно клинок сарацина, мысль, сродни соломинки, за которую хватается утопающий.

Находчивый слуга остановился, преднамеренно рассыпав на землю несколько мелких монет, что позволило ему замешкаться, склонившись, собирая деньги, оттягивая тем самым время и давая незнакомцу пройти, а самое главное – лишая его возможности рассмотреть лицо толстяка Теофраста.

Но вдруг, будто Небо услышало мольбы «праведника» Дордо, окрик из полумрака винного погреба, обращенный к кому-то из многочисленной челяди постоялого двора, отвлек внимание человека, шедшего наперерез капралу, что позволило пикардийцу, вздохнув с облегчением, на четвереньках переползти под сень спасительной ивы, откуда, как оказалось, весьма удобно вести наблюдение. Под пристальным взглядом Дордо, мужчина подошел к голосящему человеку, выбравшемуся из подвала и оказавшемуся хозяином фермы, о чем-то с ним заговорил. Капрал, подобравшись как можно ближе, отчетливо разглядел приезжего, лицо которого показалось ему знакомым. Он встречал этого господина уже несколько раз за время пути то ли в Компьене, то ли в Аррасе, где они останавливались для смены лошадей, как почудилось Дордо, что вызвало тревогу в душе пикардийца. Наблюдательный капрал заприметил и запомнил сего неизвестного благодаря необычной особенности его лица, причудливость которого скорее можно отнести к изъянам, чем к достоинствам. Лицо сего сорокалетнего мужчины было как будто разделено на две половины, одна из которых поражала своей безжизненной бледностью и неподвижностью, другая же, на первый взгляд, ничем не отличалась от лиц обычных людей.

Незнакомец, беседуя с трактирщиком, тайком сунул ему в ладонь монету, после чего фламандец заметно оживился и повеселел. Серебро, столь действенное средство поощрить кого бы то ни было, возымело должное влияние и на простоватого кабатчика, мгновенно превратив его из хмурого молчуна в словоохотливого любезного балагура.

Невзирая на столь запоминающиеся особенности незнакомца, Дордо всё же не покидала неуверенность, которую люди испытывают всякий раз, когда над ними берут верх ничем не подтвержденные догадки, строящиеся на сомнительных свойствах человеческой памяти. Но когда кабатчик, кланяясь, указал пальцем на окна комнаты, что снял его хозяин, Дордо понял – это слежка, которая наверняка тянется с самого Парижа.

Дождавшись когда, после разговора с трактирщиком, все шестеро преследовавших их господ скрылись в дверях таверны, пикардиец, покинув укрытие, в нерешительности остановился посреди двора. Его беспокойный взгляд метался по окружающим замкнутое пространство фермы стенам и зданиям, как будто где-то там, в темных углах, среди бочек и ящиков таился спасительный ответ на его многочисленные вопросы.

– Что же делать? – прошептал он.

Разнообразные тревожные мысли роились в голове толстяка, не находившего выхода из сложившейся ситуации. «Значит так…», – размышлял он, взяв себя в руки, – «…прежде всего, нужно успокоиться и всё неспешно обдумать. Да! И ни в коем случае не посвящать в это Франсуа!» Он очистил от грязи и пересчитал деньги в ладони, чуть слышно промолвив: «К слову о трезвости мысли…недурно было бы опрокинуть стаканчик бургундского». Очевидно низкая распахнутая дверца, что вела в кухню, воспламенила в его раскалившемся от жара опасности мозгу некую идею, подарившую надежду на спасение. Дордо, хитро прищурив глаза, решительно поднялся по выщербленным ступеням, переступив порог просторной кухни.

Внушительная, сложенная из камня плита, в которой пылал огонь, занимала большую часть помещения. На стенах медной чешуёй сверкали несколько рядов кастрюль, тяжелых сковород, различных размеров сотейников и черпаков. Чарующие запахи жареного мяса, соусов и паштетов невидимыми потоками устремились в ноздри пикардийца, призывая поглотить всё, что попадется под руку. Толстяк, прикрыв глаза, едва ли ещё успел окунуться в райское многообразие ароматов, порожденных кулинарными изысканиями грубоватой крестьянской кухни, как услышал резкий окрик:

– Какого дьявола нужно!? Не видишь, здесь кухня!?

В длинных белых передниках, два огромного роста фламандца, радующих глаз чрезмерной откормленностью и режущих слух сытым хамством, недружелюбно глазели на, как могло показаться, заблудившегося Дордо. Капрал окинул невинным взглядом загроможденное гастрономическим изобилием помещение, окутанное аппетитными парами, вздымавшимися под арки романского потолка, из раскаленных, занимающих всю поверхность плиты кастрюль, и робко произнес:

– Мне нужен ваш хозяин, господин Леопольд, нет Барт…Барто-ло-мей…?

От глаз бывшего капрала не ускользнул стоявший в углу протазан, к древку которого был приторочен маленький белый флажок с красным Андреевским крестом, символом испанских Габсбургов.

Румяные повара расхохотались, обнаружив нечто забавное в том, как странный толстяк с дурацким акцентом коверкает имена, которыми называет их хозяина, и которые не имеют к нему ни малейшего отношения.

– Бодуэн! Господин Бодуэн Кююль, вот как произносится имя нашего хозяина! – вымолвил один из поваров, обращаясь к незнакомцу, словно к полоумному.

Притворяясь неуклюжим глуповатым олухом, хитрец Дордо несуразно раскланялся, ринувшись к низкой дверце, сопровождаемый громким смехом. Его рейд по «вражеским тылам» увенчался успехом, так как он выведал всё, что было нужно, для разговора с кабатчиком, распознав в хозяине харчевни верного приспешника габсбургской династии, на что указывал флажок на протазане.

На ступенях, которые Дордо преодолел несколькими минутами ранее, он столкнулся с трактирщиком и едва не сшиб того с ног. Разглядев изумленное лицо мэтра Кююля, пикардиец громко выругался:

– Чертово племя, проклятые французы, разрази гром Бурбонскую династию, вместе с ненавистным королевством…

Оторопевший фламандец смотрел на незнакомца с не меньшим удивлением, чем пытался выразить врезавшийся в него гость. Постепенно услышанные слова, очевидно тешившие слух мэтра Бодуэна, докатились до его заплывшего жиром мозга, воссоединившись с образом, источавшим сии «прописные истины», что отразилось на лице трактирщика в широкой, дружелюбной улыбке. Он, удивленно хлопая глазами, простодушно произнес:

– А я, грешным делом, полагал, что господа французы, – Дордо искривил рот, выражая недовольство.

– Не всякий, кто вызывает недоверие, есть прихвостень Бурбона! Я, как и господин аббат, нравится Вам это или нет, подданные Его Высочества Карла Лотарингского,⁵ и верные сторонники Его Величества императора Фердинанда!⁶ – с вызовом провозгласил капрал, нахмурив брови.

Трактирщик, смиренно сложив на груди руки, будто узрев Святого Евстафия, снизошедшего с небес, умиленно произнес:

– Простите, господа, что осмелился обидеть вас, запятнав подозрениями, простите, ради Господа нашего и Святой Девы Марии, простите!

Голос трактирщика дрожал, он был готов упасть на колени, услышав от незнакомого толстяка имена, которые сам произносил с благостным придыханием, словно упоминания о небожителях. Пикардиец, осознав, что угодил в «яблочко», с опаской оглядевшись, доверительно произнес:

– Но всё, что я сейчас сказал, следует держать в глубокой тайне, не иначе. Ведь этот секрет я могу доверить только Вам, мэтр Бодуэн Кююль, так как наслышан о Вас.

Плут Дордо, многозначительно прикрыв глаза и выпятив нижнюю губу, едва заметно, заговорщически кивнул. В его интонации, каждом, даже маловыразительном жесте, крылась тайна, приведшая трактирщика в трепет.

– Ведь господин, который имел честь рекомендовать мне Вас, как верного человека, не просто носит на шляпе плюмаж невиданной красоты и пышности, скрепленный брошью, где гордо реет лотарингский дрозд, а на пальце перстень с герцогским гербом, он особа, приближенная к императору. А рекомендации подобных персон, как Вы понимаете, невозможно оставить без внимания, не говоря о полном доверии к их мнению знатных вельмож из Хофбурга⁷

.

От невразумительных пояснений незнакомого толстяка, голова мэтра Бодуэна закружилась, хотя задержалось в ней не больше чем в неводе, заброшенном на мелководье, где мелкая рыбешка не попадается, проходя сквозь ячеи, а крупная не ловится вовсе, так как почивает в толщи глубин. Трактирщик впал в оцепенение от собственной значимости, о которой даже не подозревал, что позволило ему испытать чувство глубокой и, согласитесь, вполне необоснованной благодарности к первому попавшемуся на пути пройдохе, сумевшему нащупать его предпочтения, уязвимые места и слабости в виде непреодолимого желания быть замеченным и оцененным сильными мира сего.

Не сводя глаз, они внимательно наблюдали друг за другом. Учащенно дыша, кабатчик с обожанием глазел на «секретного агента», «поверенного» самого герцога Лотарингского, что выделил скромную персону простого фламандского бюргера, о котором столь высоко отзываются при Дворе Его Императорского Величества. В свою очередь, глядя на глупого трактирщика, Дордо испытал смешенные чувства, отдавая себе отчет в том, что поверить в подобный бред мог лишь человек, напрочь лишенный воображения и объективной самооценки, веривший, как минимум, в то, что детей приносят аисты. Наморщив лоб, он, строго, шепотом произнес:

– Мы, с господином аббатом, направляемся с секретной миссией в Алст, и нас наверняка преследуют люди кардинала де Ришелье…

Услышав эти слова, трактирщик потупил взор. Но опасаясь лишиться милости столь влиятельного господина, коим считал незнакомца, не решился признаться ему о разговоре с человеком, чьё лицо показалось знакомым пикардийцу. От проницательного капрала, не ускользнул сей гнусный факт, но он, не подав вида, тихо продолжил:

– В связи с этим, мы хотели бы заручиться Вашей поддержкой.

Алчная натура, борющаяся с лакейской сущностью мэтра Бодуэна, тусклыми огоньками корыстолюбия сверкнула в его маленьких бесцветных глазках. Дальновидный капрал, разглядев сие проявление малодушия, решил применить самый действенный метод, привязав скаредного кабатчика к «столбу верности» «серебряной цепью обязательств». Дордо, к слову не отличавшийся щедростью, вспомнил о своём недавнем выигрыше в одном из трактиров Сен-Антуанского предместья, где обыграл в триктрак подвыпившего торговца из Богемии, облегчив его кошелек на один имперский талер. Как не жаль пикардийцу было расставаться со своим наибольшим богатством, но ещё раз взвесив все «за» и «против», он решил, что: «для дела не жаль не только жизни, но и денег, даже если они достались не совсем праведным путем». Пошарив в кармане, капрал извлек монету, ценность которой, в данном случае, оценивалась не столько девятью десятками крейцеров, но, в большей степени, имперским происхождением, что, как вы понимаете, в некоторой степени придавало достоверности выдумкам плутоватого толстяка, и передал её фламандцу. Мэтр Кююль, разглядев серебряный диск, на котором в славном Мансфельде отчеканили гордого имперского орла, попробовал монету на зуб, что окончательно убедило его в принадлежности незнакомца к людям, выполняющим особые поручения Империи. Удостоверившись в подлинности талера, он, удовлетворенно кивнув, произнес:

– Сударь, я всецело к Вашим услугам. Определенно можете на меня положиться.

– Тогда слушайте внимательно…

Толстяк с опаской огляделся.

– …мы с господином аббатом сегодня ночью намерены непременно покинуть Вашу гостеприимную ферму. Но сделать это нужно тихо и незаметно. Ни одна живая душа не должна знать, что мы отбыли. Вот тут то и понадобится Ваша помощь и верность.

Исполненный серьезности трактирщик, понимающе кивнул.

– Если же, кто бы то ни было станет расспрашивать о нас, говорите, что мы отправились в Гент. Скажите, что случайно услышали – речь шла именно об этом городе, а более ничего не знаете…

Опустив во мрак глубокого кармана серебряный талер, который окончательно расположил фламандца к толстяку, мэтр Кююль старался не пропустить ни единого слова.

ГЛАВА 6 (65)
«Гаврская дорога, прилежность д'Артаньяна или ошибка Портоса»

ФРАНЦИЯ. ГАВРСКАЯ ДОРОГА.

Зардел рассвет, проснулись птицы, растаял утренний туман, оставив, словно в память о себе, капли росы, напоминавшие сверкающие прозрачные жемчужины, рассыпанные в густой траве. Арамис и Атос ехали в тени могучих вязов, высаженных вдоль дороги: своеобразное наследие Максимилиана де Сюлли, в память благодарным потомкам.

Господин де Сюлли – министр и близкий друг короля Генриха Наварского, для удобства передвижения, с 1598 по 1604 год приказал высаживать сии роскошные деревья на обочинах, защитив, таким образом, дороги королевства от солнечных лучей, что делало поездку более приятной. Возможно, даже не желая того, де Сюлли воздвиг тем самым себе нерукотворный памятник, заслужив похвалу тех немногих, кто может ценить то, что делает жизнь комфортнее.

Желтая пыль вздымалась из-под копыт рысаков, зависая над глинистой дорогой, за спинами мушкетеров, устремившихся к северному побережью королевства, в Нормандию. Угрюмые путники оживились лишь после непродолжительного завтрака и кувшина доброго «бордо», что, несомненно, поспособствовало улучшению настроения и не только вывело из сумеречной тьмы молчания, но и озарило лица дворян благодушными улыбками.

– А как Вы догадались о Бэкингеме, милый граф, ведь я ни словом не упомянул герцога в канун нашего вояжа?

Подняв брови, Атос взглянул на друга.

– Вы полагаете, месье Арамис, что я отношусь к тем людям, которым необходимо непременно услышать, чтобы понять?

Они рассмеялись.

– И, тем не менее, даже принимая во внимание Вашу незаурядную проницательность, я хотел бы объяснить всё, чего от нас ждут в Париже.

– Это вполне разумно, друг мой, ведь подобное предприятие весьма небезопасно, а значит, мы не вправе исключать гибели одного из нас. Если Всевышнему угодно, что бы погиб я, Вы не испытаете неудобств. В случае же если умрете Вы, я, не знающий тонкостей, в силу своей неосведомленности, поставлю под угрозу успех всего дела.

– Именно так, месье, поэтому слушайте. В скором времени, один из наших друзей явится с письмом к некой даме, которая из Парижа должна проследовать в аббатство Жюмьеж, куда он её уполномочен сопровождать. Там, по требованию самого Бэкингема, сия особа должна ждать его приезда, что явится гарантией того, что королева благоволит тайно встретиться с герцогом. Из монастыря, куда нам отведена честь препроводить милорда, после того как мы его встретим в Гавре, наш английский гость и упомянутая мною персона, в сопровождении и под охраной трёх мушкетеров, двое из которых, как Вы догадываетесь, мы с Вами, а третий, смею Вас заверить, наш верный друг, отправятся в Париж.

* * *

ФРАНЦИЯ. ПАРИЖ.

Утром того же дня господин д'Артаньян прибыл в оговоренное место в указанное время. Передав коня в руки лакея, он вошел в просторную гостиную особняка, что утопал в зелени фруктовых деревьев на улице Сен-Поль. Навстречу мушкетеру вышла сама госпожа де Шеврез, в роскошном, темно-зеленом платье. Натягивая длинные перчатки, герцогиня окинула ироничным взглядом молодого дворянина.

– Вы тот, кому поручено сопровождать меня?

Несколько сконфузившись, гасконец, склонил голову.

– Да, это я, мадам.

– И как же Ваше имя, прелестный юноша?

– Шевалье д'Артаньян, из Беарна, Ваша Светлость.

– Что ж, месье д'Артаньян из Беарна, берегите и берегитесь меня, я опасная спутница, особенно для молодых мужчин.

Она одарила гасконца одной из своих улыбок, о которой говорили: «Она стоит полкоролевства», и направилась во двор, где ожидал снаряженный в дорогу экипаж.

* * *

ФРАНЦИЯ. ПАРИЖ.

Тем же теплым утром, не предвещавшим ничего необычного, мессир де База проснулся в отменном настроении. Приятное знакомство с городом Королевских Лилий, безопасность и сытость, всё, что ожидало его в ближайшие дни, не могло не радовать молодого анжуйца. Рана его всё меньше тревожила, что так же не являлось причиной для уныния господина де База. Не смутило шевалье и отсутствие слуги, без которого он уже прекрасно обходился, накладывая сам себе чудодейственный бальзам на затягивающийся след от удара шпаги, делая перевязку. Гийом, как обычно, в одиночестве позавтракал, оделся и принял решение совершить продолжительную прогулку, подбодрив себя одной из врачебных догм лекаря Лютюмье, нанятого де Сигиньяком для друга и навещавшего больного раз в неделю.

– Только движение может способствовать скорейшему выздоровлению!

Оказавшись за дверью дома, анжуец огляделся. Ему было совершенно безразлично куда идти. Улочка была тиха и пустынна. Де База присел на каменную тумбу, громоздившуюся у стены. Равнодушным взглядом он сопроводил до обшарпанной арки шатающегося из стороны в сторону, подвыпившего гончара, очевидно возвращавшегося с ночной пирушки, который едва тащил на спине деревянный ящик, гремя нераспроданными горшками. Задумчивый взор шевалье проследовал за скрипучей двухколесной тележкой, что неспешно проползла в сторону Сен-Жерменской ярмарки, груженая клетями с разнообразными певчими птицами, обреченно щебечущими под неусыпным взором птицелова. И лишь журчащее шушуканье и тихие смешки двух молоденьких девиц, игриво скользнувших сверкающими глазками по его одинокой фигуре, вызвали беззаботную улыбку на лице молодого человека.

На башне Сен-Жермен-о-Пре пробил колокол, будто призывая анжуйца следовать на раскатистый звук в сторону величественно возвышающихся шпилей святой обители. Дворянин поднялся и, словно зачарованный набатом, затерялся в толпе шумного перекрестка. Его хромота была уже почти незаметна, но всё же препятствовала быстрой ходьбе. Неспешно двигаясь по довольно людному переулку, де База с интересом разглядывал многочисленные лавки и мастерские, где, словно пчелиный рой, гулко проживали свою суетливую жизнь бесчисленные булочники, мясники, оружейники, шорники, скорняки и прочие, прочие городские обыватели, столь плотно расселившиеся в предместьях и набившиеся до тесноты как в пределах города, так и за крепостными стенами Королевской столицы. Наслаждаясь шумной парижской суматохой, вглядываясь в лица прохожих, наблюдая за знатными особами, медленно проплывающими мимо него, прячась за складками дорогих тканей в полумраке громоздких портшезов и роскошных карет, окутанных сонной вуалью высокомерия и значимости, Гийом сам не заметив того углубился в дебри узких лабиринтов улиц.

Через довольно продолжительное время он остановился на перекрестке, похожем как две капли воды на тот, с которого начал своё путешествие, и в то же время разнящимся настолько, что невозможно было разобраться, куда следует идти дальше. Всё смешалось в его голове, и лишь единственная мысль, прорвавшаяся сквозь прочие, с насмешкой твердила – заблудился. Встав посреди грязной мостовой, анжуец принялся, вертя головой, вглядываться в проемы меж покосившихся домишек, как поступает каждый сбившийся с пути провинциал, в круговороте большого города. Он понимал: вернее всего было бы справиться у снующих вокруг прохожих, но сообразить, что именно нужно спрашивать и как лучше это сделать не удавалось. Вдруг, среди толпы, словно знамя родного полка в пылу битвы, он разглядел алый плащ мушкетера кардинальской гвардии. Стремглав Гийом ринулся на красный, увенчанный золотым крестом, спасительный маяк, величественной пестротой выбивающийся из серой толпы горожан.

– Месье, месье, я прошу меня простить!

Гвардеец, наткнувшись на словно выросшего из-под земли незнакомца, остановился, изумленно оглядев молодого человека, очевидно пытаясь узнать в нем кого-либо из своих многочисленных приятелей. Тщетность усилий заставила кардиналиста еще более изумиться. Он, приняв горделивую позу, сухо с недовольством произнес:

– Чем обязан, месье?

– Сударь, прошу не понять меня превратно, но… я никого не знаю в этом городе, а отошел от дома слишком далеко…

Парижанин наморщил лоб, пытаясь понять, чего от него хочет незнакомец, он ещё раз окинув его с головы до ног, небезучастно поинтересовался:

– Вы хромаете, Вы ранены?

– Пустяки месье, уверяю Вас, сущие пустяки.

Анжуец доброжелательно улыбнулся.

– Дело в том, что алый плащ гвардейца кардинала, это всё, на что я могу надеяться в этом городе.

– В каком смысле?

Гийом испытывал некоторую неловкость, что не ускользнуло от глаз проницательного кардиналиста.

– Видите ли, можно так сказать, что прибыл я из Анжу и в Париже всего несколько дней, но, невзирая на столь непродолжительный срок нахождения в столице, был удостоен высокой чести – аудиенции у самого господина первого министра, монсеньора Ришелье. Поэтому алый плащ кардинальского телохранителя это…моя единственная надежда. Другими словами: это всё, что меня связывает с этим огромным, прекрасным, но чужим городом, прошу понять меня верно.

Виновато пожав плечами, анжуец запнулся. Глаза гвардейца округлились от удивления, а лоб покрыла глубокая морщина.

– Вам была предоставлена честь увидеться с кардиналом?!

– Это правда, – гордо произнес шевалье.

Изумление на лице кардиналиста сменила ирония, пропитанная недоверием.

– Ну, и по какому же вопросу столь блистательного мессира соблаговолил принять первый министр Франции?

Насмешливый тон гвардейца был встречен полным неистовства взором анжуйца. Но подавив в себе ярость, исполненным значимости тоном, Гийом произнес:

– Видите ли, сударь, я и мои друзья оказали одну весьма значительную услугу Его Высокопреосвященству, за что и были удостоены приёма во дворце кардинала. К тому же мы разделались с господином по имени де Флери, что заставило удивиться не только монсеньора Ришелье, но и графа де Рошфора.

С лица кардиналиста вмиг исчезла высокомерная улыбка, он, сдвинув брови, едва слышно прошептал:

– Постойте, постойте так Вы из Анжу?

Де База кивнул.

– Как же я сразу не догадался, один из них был ранен, а имя другого, если не ошибаюсь, шевалье де Ро?

Оживившись, анжуец воскликнул:

– Да-да, так и есть, это мой друг, шевалье Луи Филипп де Ро! Вы с ним знакомы?!

– Увы…, – с досадой произнес тот, но взглянув на де База улыбнулся. – Так Вы значит тот, кого ранили? Вот так да! Ну, что ж Вы молчали, дорогой Вы мой, о Вас ведь весь Париж судачит, а тут такая удача! Я Вас не только домой доставлю, а ещё и угощу стаканчиком доброго бургундского! А я, уж Вы мне поверьте, знаю, где в Париже можно найти хорошего вина.

Лицо гвардейца вновь сделалось серьезным, он отступил на шаг, снял шляпу и многозначительно произнес:

– Полагаю, настало время познакомиться. Эврэ Густаво де Бонн, шевалье де Бернажу, из Нормандии, верный слуга кардинала де Ришелье, и с этого момента, надеюсь, один из Ваших друзей.

Радости анжуйца не было предела, но стараясь соблюсти все правила приличия, он, слегка приклонив голову, сдержанно вымолвил:

– Гийом Батист де Базильер, шевалье де База, из Анжу.

– Вы и вправду недавно в Париже, если ещё не слышали о Бернажу.

Гвардеец рассмеялся, на что Гийом лишь пожал плечами.

– И где же господин де База соизволили остановиться?

– На улице Железного горшка…кажется.

– О-ля-ля! Как же Вас угораздило забрести к стенам Отель Дьё? Нет, по парижским меркам это сущий пустяк, но как для человека, которому досаждает рана, Вы покрыли весьма внушительное расстояние. Ни к чему церемонии, берите меня под руку, Вам так будет легче идти.

Опираясь на руку кардинальского гвардейца, де База, вместе с новоиспеченным приятелем, побрели по кривой улочке. Оставив позади тенистый проулок, они вышли на улицу Де Бак в том месте, где располагались казармы королевских мушкетеров.

– Здесь неподалеку есть весьма приличный кабачок, – подмигнув анжуйцу, вымолвил Бернажу.

Поравнявшись с крепкими дубовыми воротами, заключенными в каменную арку, что вели в ранее описанный нами просторный двор, где располагались мушкетерские казармы, они услышали громогласный бас и хохот, разносившиеся на всю округу. Здесь, под стенами высокой ограды, обрамлявшей плац, где гарцевали на своих рысаках королевские любимцы, огромного роста мушкетер, облаченный, как и его товарищ, в лазоревый плащ роты Его Королевского Величества, размахивая ручищами, о чем-то рассказывал своему приятелю:

– …так вот, дружище де Плешо…, – оглушительно громко и артистично повествовал Портос, – …я обшарил всю Барселону! Я обрыскал всю Каталонию! Я был взбешен, где эти трусы?! У меня руки зудят от желания проткнуть хоть одного из этих проклятых анжуйцев!

Искривив рот, мушкетер презренно с омерзением произнес последнее слово. Гийому не пришлось прислушиваться, что бы разобрать то, о чём вещал верзила. Мышцы его превратились в стальные пружины, он выпустил руку Бернажу и ринулся к заливающимся смехом мушкетерам. Но, не сделав и шага, его остановила крепкая ладонь товарища, впившаяся в локоть шевалье.

– Не стоит так торопиться, друг мой, – услышал анжуец спокойный голос сдерживавшего его гвардейца.

Де База устремил пылающий взор в мощный затылок Портоса, ведь мушкетер стоял к ним спиной, не замечая сгущающихся туч, с ещё большим запалом продолжая свой рассказ:

– А этот, как же его, да, де Сигиньяк, анжуйский гасконец, не потеха ли?!

Де Плешо, мушкетер, которому веселый грубиян Портос пересказывал свои испанские приключения, с выпученными глазами, чуть согнув в коленях ноги и расставив в стороны руки с растопыренными пальцами, так, чтобы при случае хлопнуть себя по ляжкам, приседая от восторга, ловил каждое слово великана, ожидая даже не причины, а лишь малейшей возможности разразиться закатистым хохотом. Услышав последние слова товарища, он прыснул так, будто никогда не слышал ничего более забавного, вторя весельчаку Портосу, кивками головы.

– Да, так вот…, – едва отдышавшись, продолжил мушкетер. – …этот трус так напугался, что спрятался от меня в проклятую каталонскую тюрьму!

Последняя фраза вновь вызвала невообразимое веселье, сопровождаемое громким хохотом.

– За что люблю Вас, любезный де Плешо, так это за умение поддержать компанию. Вы умеете слушать, а значит, лучшего собеседника мне не сыскать. Не лезете с глупыми расспросами, «что», да «как», по всему видать – умный человек.

Не замечая наблюдавших за ними кардиналистов, они вновь разразились громким смехом. Бернажу, встав на пути анжуйца, проникновенно и почти беззвучно произнес:

– Месье, прошу меня простить, я старше Вас, и это обстоятельство, как мне кажется, позволяет дать Вам совет,…постарайтесь успокоиться и выслушать меня. Не нужно быть ни лекарем, ни даже коновалом, чтобы понять – в данный момент драться на дуэли Вам не с руки…

Гийом, с присущей ему одержимостью и возмущением, набрал полные легкие воздуха, чтобы возразить гвардейцу, но Бернажу, исполненный уверенности, невозмутимо продолжил, не дав молодому человеку произнести и слова.

– Вы мне, конечно, ответите – а как же честь, дружба? И я скажу Вам, что Вы абсолютно правы, и сочту невозможным с Вами не согласится.

Не понимая, к чему клонит гвардеец, де База, запасшийся терпением, внимал его размеренным поучениям.

– При нашем знакомстве, я имел честь назвать Вас другом. Вы, в свою очередь, обратились ко мне, если не как к другу, то, как к союзнику. В данном случае это не имеет значения, но позволяет мне предположить, что я имею все права отстоять честь Вашу и Ваших друзей. Ведь друзья моих друзей – мои друзья.

– А враги моих друзей – мои враги.

– Вот видите шевалье, мы с Вами живем по одним и тем же правилам и законам. И пользуясь этим, позвольте сегодня говорить и действовать мне.

Лицо Бернажу сделалось серьезным, он, обернувшись, взглянул на мушкетеров и где-то в недрах его глаз, в самом центре зрачка, сверкнул, словно кривой палаш, огонек неистовства и ненависти.

– Шевалье, это не самая главная битва в Вашей жизни, поверьте и уступите другу.

Он перевел взгляд на анжуйца и его взор вновь заискрился мягкостью и добродушием:

– Поберегите здоровье, месье, кардиналу нужны верные люди,…когда они здоровы. А с господином Портосом у меня свои, личные счеты, ведь он один из четверки этих жуиров, любимчиков де Тревиля, друг Атоса, Арамиса и д'Артаньяна. Поверьте, лучших врагов не пожелал бы и другу, любезный де База.

– Вы к тому, что друг моего врага – мой враг?

– Не всегда, – вымолвил гвардеец, впрочем, уже потерявший интерес к дискуссии, направившись к хохочущим мушкетерам.

Гийом заковылял следом. Кардиналисты остановились за спиной великана, не произнося ни звука. С Портоса вмиг слетело веселье, когда он определил по выражению лица де Плешо нечто неладное за своей спиной. Медленно, с опаской обернувшись, он увидел перед собой двух мужчин. Один из представших перед ним господ был облачен в плащ кардинальских телохранителей и, в отличие от своего товарища, свирепо взиравшего прямо в глаза мушкетеру, излучал доброжелательность, располагающе глядя на верзилу. Остатки улыбки растаяли на лице могучего Портоса, он с глупым видом, хлопая глазами, уставился на подкравшихся дворян. Бернажу, зная бычью натуру тугодума Портоса, понял, что пауза может затянуться, поэтому заговорил первым:

– Господа мушкетеры, прежде всего мы желали бы принести свои извинения, за то, что стали невольными свидетелями вашего увлекательного разговора. Но вот какая странная вещь получается: Ваш, месье Портос, напрочь лишенный вымысла и лжи рассказ, натолкнул меня и моего друга, на славную идею…

Бернажу, обернувшись, кивком поприветствовал анжуйца.

– …в Вашем обществе прогуляться на Пре-о-Клер. Посудите сами, удачное стечение обстоятельств: моему другу тяжело ходить и, встретившись с Вами в каком-нибудь другом месте, отдаленном от пригодного для встреч старых друзей, ему пришлось бы испытать неудобства, ковыляя через полгорода. А здесь…

Обернувшись в сторону «луга Клерков», одного из излюбленнейших мест проведения дуэлей в Париже, кардиналст развел руками, с восторгом отзываясь о возможности пустить друг другу кровь, будто это было приглашение дамы на павану.⁸

– …здесь, совсем рядом. К тому же, господа, нас подобралось весьма удачное количество, для продолжения затеянного вами веселья, господин Портос, не находите? Одним словом, само Провидение вмешалось в наши судьбы, столкнув нас на Рю де Бак.

Глаза Портоса налились кровью, он гневно задышал и раздраженно проревел:

– Какого черта Вам нужно, Бернажу?! У нас нет никакой охоты гулять с вами. Да и дружка Вашего я не имею чести знать!

Если бы коты умели улыбаться, то поймав мышь, они озарили бы «серую» такой же гримасой, какую подарил Портосу Бернажу.

– Ну, как же, как же, месье Портос! Только сейчас Вы сетовали, что проутюжили всю Каталонию в поисках неких анжуйцев! Тому есть свидетели, включая Вашего друга. Любезно поклонившись де Плешо, гвардеец указал на Гийома. – В связи с этим я и счел уместным представить Вам своего друга. Прошу, господин шевалье де База, прибывший из Анжу, один из тех анжуйских дворян, которых Вы так рьяно разыскивали в Барселоне.

Портоса прошиб холодный пот. Он, казалось, проглотил язык, с недоумением глядя на юного дворянина.

– В Барселоне Вас оставила удача, милый Портос, Вы не нашли никого из анжуйцев, которых так горячо желали увидеть. Вы страдаете от этого, и я не смог остаться равнодушным к Вашим бедам, я переполнен сочувствия. А дай-ка, подумалось мне, сделаю месье Портосу приятный сюрприз и представлю ему одного из тех, с кем он так мучительно долго ищет встречи. Ведь то, о чём Вы мечтали в Каталонии, мы можем уладить в Париже!

Кардиналист подмигнул мушкетеру.

– Так что на Пре-о-Клер, господа. Все вместе, никак иначе.

– Да, что вы привязались, ей Богу! Да, я недавно вернулся из Каталонии…ну, да намеревался отыскать там…разных людей, это простите, вас никоим образом не касается, месье Бернажу. Повторяю, этого господина я вовсе не знаю. А если бы даже он и был одним из тех, кого я искал, то сражаться с ним я не стану…

Верзила кивнул в сторону Гийома.

– …Он хромает, судя по всему не здоров, а с раненными я не дерусь? – самодовольно и надменно провозгласил Портос, упиваясь собственной находчивостью.

Со слащавой улыбкой, угодническим тоном, Бернажу поспешил развеять «благородные» побуждения мушкетера.

– Ну, что Вы, что Вы, сударь, разве я могу предложить Вам подобную низость?! Я просто из глубокого сочувствия, чтобы избавить Вас от жгучего желания возмездия, всего лишь смею предложить скрестить шпаги с тем, кто готов принять на себя Ваш неукротимый гнев, и справедливое желание разделаться хоть с кем-нибудь из лишивших Вас возможности дать удовлетворение в Барселоне. С тем, кто украл у Вас возможность продемонстрировать собственное достоинство и удаль. Я целиком и безраздельно к Вашим услугам, господин Портос.

Встревоженный де Плешо напряженно переводил взгляд с кардиналиста на побледневшего друга. Причина тому была проста: шевалье де Бернажу слыл лучшей шпагой кардинальской гвардии и был известен на весь Париж своими кровавыми подвигами, а это, смею вас заверить, более чем достаточно, что бы дрогнул даже самый достойный противник.

– Видите ли, господин де Бернажу…, – недовольно процедил Портос, крутя головой, как будто высматривая кого-то на обеих сторонах улицы.

– Мне не хотелось бы, что бы из-за моей прихоти пострадали невинные, даже Вы, господин де Бернажу. А этого месье…, – он с высокомерием и явным превосходством окинул изящную фигуру юноши. – …я могу и обождать. Пусть поправляется, и тогда мы непременно встретимся где-нибудь на узкой тропинке Пре-о-Клер, пустыря Вожирар, или на булыжниках монастыря Дешо.

Взор Бернажу, обращенный на Портоса, сделался холодным словно лед. Кардиналист хорошо знал сего прославленного мушкетера, и именно это обстоятельство служило причиной глубокой неприязни нормандца к верзиле. Заносчивый и хвастливый Портос, как впрочем и многие другие королевские мушкетеры, чванливо выпячивавшие своё высокое дворянское происхождение (которого, к слову, Портос не имел), порой, явно преувеличивая, не отличался изысканностью и сообразительностью, поэтому вызывал в глазах гвардейца Его Преосвященства лишь презрение и пренебрежение. Ему, Бернажу, непременно хотелось драки, крови, он горячо желал сбить спесь с этой откормленной физиономии, с этого грубого ханжи и фанфарона, так безвкусно украсившего свои всклокоченные локоны бантами и косицами. Внутри у него заклокотало, кровь ударила в голову. Но месье де Бернажу был известен не только как блестящий кавалер и неустрашимый бретер, снискавший славу своей безупречной службой кардиналу и виртуозным владением шпагой, его друзья знали шевалье как умного, хитрого, изворотливого и волевого человека.

«Нет, толстяк, я тебя не упущу» – подумал гвардеец, в голове которого созрел незамысловатый план. Он, глядя в глаза оппоненту, медленно приблизился к Портосу, шепнув ему на ухо:

– Чьего выздоровления Вы намерены ждать? Вы в своём уме?! Этот человек убил де Флери!

В остекленевших глазах мушкетера появился страх, лишивший его на некоторое время возможности говорить и мыслить. Через несколько мгновений, вернувшись в своё обычное состояние, а значит обретя показную браваду и удаль, Портос, пытаясь придать словам уверенности, а лицу бесстрашия, вымолвил:

– Ну, что ж, если так обстоят дела, и если господин де База вознамерился доверить сие щекотливое дело месье де Бернажу, я принимаю вызов, ведь признаться и сам не люблю откладывать в долгий ящик дела, касающиеся чести. Но у меня есть одно условие…

Этими словами мушкетер собрал внимание окружавших его как друзей, так и врагов.

– При любом исходе поединка, дело будет считаться оконченным, и ни кто из нас не вправе более требовать сатисфакции.

Гийом сделал шаг вперед, очевидно намереваясь возразить великану, но красноречивый жест гвардейца заставил его замолчать, приняв условия мушкетера.

Добравшись до луга Пре-о-Клер, что было вовсе нетрудно, дуэлянты двинулись в сторону островка Сводниц, где у самого берега выбрали подходящее место. После того, как обсудили условия поединка и покончили с прочими формальностями, секунданты, де База и де Плешо, заняли свои места. Сбросив с себя всё лишнее: шляпы, плащи, камзолы и перевязи, в тонких белоснежных рубахах из дорогой ткани, противники предстали друг перед другом с обнаженными шпагами. Звонкая сталь, освобожденная от кожаных ножен, угрожающе засверкала на солнце, как будто учуяв приближение сладостного момента, когда столь желанная теплая кровь обагрит острые грани жаждущего липкой влаги клинка. Де Плешо заметил, как руки Портоса дрожат от волнения, когда верзила натягивал перчатки из грубой буйволовой кожи. Внимательно осмотрев остриё клинка своего «эспадрона», Бернажу зачерпнул горсть земли и растер его между ладонями, скрытыми в облегающие кисть перчатки тонкого черного замша. Он долго поглаживал витую рукоять изящного эфеса, прежде чем, взявшись особым хватом, спрятал кулак за овальной узорчатой гардой.

Выбирая позиции, опытные противники позаботились, чтобы солнечные лучи не были помехой во время боя, и, приняв выжидающие стойки, словно два «богомола», приготовились к схватке. Дворян разделяло не более пяти шагов. Их сосредоточенные взгляды были устремлены глаза в глаза. Острия клинков, являвшиеся продолжением руки, направлены в сторону неприятеля. Время остановилось, и лишь глухие удары пульса напоминали о том, что его беспощадный ход не заставит замедлить приближение смерти, нацелившейся отточенной косой в одного из пары бойцов, сошедшихся на заброшенном пустыре.

Наконец, в клочья разорвав тишину, послышался крик, больше напоминавший рев разъяренного животного. Это Портос потеряв выдержку, размахивая шпагой, бросился на противника. Песок полетел из-под подошв ботфортов мушкетера, который, словно могучий ураган, намереваясь сломать шевалье, словно тонкую тростинку. Портос, будто разъяренный огнедышащий кабан, пронесся по тому месту, где стоял Бернажу, и если бы нормандец не изловчился увернуться, верзила втоптал бы его в землю. Виртуозный пируэт, предпринятый гвардейцем, что бы избежать столкновения и не быть смятым и опрокинутым, сопровождался прорвавшимся сквозь вопль великана звонким ударом клинка. Пробежав мимо противника, не препятствовавшего стремительному тарану, лишь пропустившего великана, словно колонну тяжелой кавалерии, мушкетер остановился, тяжело дыша. Оставался неподвижным и Бернажу. Они стояли спиной друг к другу, не выказывая более намерений атаковать и сражаться. Изумленные секунданты глядели на две, казалось, окаменевшие фигуры. Наконец стон вырвался из груди Портоса, он пошатнулся и рухнул словно подкошенный, распластавшись на теплой земле.

К товарищу подбежал де Плешо, склонившись над раненным. Портос застонал, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Бернажу, не оборачиваясь, тихо спросил:

– Жив?

– Жив, – вымолвил встревоженный ранением друга де Плешо.

– Куда?

– Ключица.

– Увы, вряд ли смертельно, – с досадой прошептал гвардеец.

Собрав на траве свои вещи, он подошел к Гийому.

– Простите, шевалье, я промахнулся, он будет жить. Хотя, кто знает, быть может это и к лучшему.

Кардиналисты приблизились к лежащему на земле мушкетеру. Бернажу достал из манжета платок.

– Возьмите, попытайтесь остановить кровь.

Второй платок, любезно предложенный де База, так же оказался в руках мушкетера, колдовавшего над раненным товарищем.

– Вам понадобится наша помощь?

– Нет, господа, благодарю вас, всё, что могли вы уже сделали.

– В таком случае до встречи, имею честь.

Раскланявшись, сторонники кардинала покинули место схватки.

ГЛАВА 7 (66)
«Сомнения мессира де Лавальера»

ФРАНЦИЯ. ПАРИЖ.

После того, как трактирщик Сюрто оповестил капеллана Локрэ о смерти барона д'Анжа, священник поспешил донести сию приятную новость господину де Лавальеру, прибывшему в Париж по следу д'Эстерне и состоявшего в сговоре со святым отцом. Сие обстоятельство, весьма озадачившее шевалье, заставило его существенно изменить планы, позволив занять комнату усопшего врага, столь скоропостижно покинувшего поле брани, оставив лейтенанта один на один с загадкой «Сокровищ де Шорне».

И вот, в номере гостиницы «Зеленый лис», где ранее обитал барон д'Анж, а ныне поселился шевалье де Лавальер, над почерневшими от времени досками столешницы хромоногого стола склонился человек. Над его низко опущенной головой, невзирая на светлое время суток, горела дюжина свечей, образуя причудливые гирлянды свисавшие гроздьями оплывшего воска с оловянного шандала. Глаза мужчины дюйм за дюймом бороздили старую карту, нанесенную на выцветшем тонком клочке пергамента, извлеченного из футляра в виде меча, с начертанными на серебряной поверхности литерами «Е.В.», и прикрепленного к увесистой цепи. Мужчина, сжимая в изуродованных корявых пальцах небольшую лупу, плавно скользящую над обрывком плана, шевелил губами, пытаясь разобрать, сложить воедино и прочесть нацарапанные на шершавом лоскуте буквы. Откинувшись на спинку стула, вышедшего из-под рубанка того же нерадивого столяра, что и стол, человек глубоко вздохнул, выразив тем самым тщетность предпринятых усилий.

– Чертовы тамплиеры, ничего не разобрать! – в сердцах произнес де Лавальер, впустую истратив всё утро на расшифровку таинственной схемы.

– Хитры, дьявол их разорви, ничего не понять без недостающих частей. И что означают эти, довольно крупные буквы, на самом краю карты – «inam»?

Он отложил в сторону увеличительное стекло, развернув послание, найденное покойным д'Анжем вместе с амулетом в одной из башен Туамбера.

ПИСЬМО: «Четыре ангела смерти сомкнули свои черные крылья над рыцарским братством, обратив его в прах. Жажда золота затуманила их разум и заставила обагрить нашей кровью когтистые длани. Я проклинаю их, и, укрывая в землю свою часть плана, играю последнюю злую шутку над алчущими чудовищами. Мой кулон зарыт в землю в ста сорока четырех шагах на север от «Храма смерти», возведенного одним из злодеев на свою погибель. Ищите у последнего пристанища под фундаментом каменного креста».

Прочитав письмо, лейтенант устремил озабоченный взгляд в побитые древесным червем потолочные балки. В этот момент, без стука, беззвучно, словно крадущийся в ночи кот, в комнату проскользнул Урбен. Шевалье устремил вопросительный взгляд на боевого товарища, когда тот, кивнув головой, вымолвил:

– Полагаю, он нашел его.

– Где?

– В госпитале Святого Людовика, я видел, как он вошел в ворота.

– Я велел следить за ним!

– Но вы приказали оставаться невидимым.

В коридоре послышались тяжелые шаги, и на пороге показался падре Локрэ. Он поспешил к столу, где кроме всего прочего стоял кувшин с вином, и, сделав несколько больших глотков, устало опустился на стул.

– Я нашел его.

Лейтенант и Урбен переглянулись.

– В ту ночь, его в предсмертных судорогах привезли в госпиталь Святого Луи, где он и скончался. Упокой Господь грешную душу его.

Священник осенил себя крестным знамением.

– Вы видели труп?

– Незачем.

– Но откуда Вам известно, что тот, кто скончался в Сент-Луи, в ту злосчастную ночь – барон д'Анж?

– Ночной сторож…

Капеллан жадно отхлебнул из кувшина.

– Я говорил с ночным сторожем, и он поведал, что на покойном был камзол, расшитый золотыми ветками папоротника.

Утвердительно кивнув, капеллан оскалился неприятной улыбкой.

– Он голубчик, определенно он. К тому же старик описал экипаж, на котором привезли барона. Карета с гербами на дверцах, а на козлах,…на козлах здоровенный возница. Я видел этот экипаж, именно он увез барона в тот вечер из «Зеленого лиса».

Задумчивый взгляд лейтенанта скользнул по поверхности стола, остановившись на темной стене комнаты, где чернело деревянное распятие. Его глаза из угла в угол забегали по грязному полу.

– Что ж…, – после недолгих раздумий произнес он, – …будем молить Бога, чтобы это было именно так, как Вы говорите.

Развернув письмо, шевалье оставил тяжелые думы, вновь обратившись к строкам, некогда начертанным одним из рыцарей ордена Храма.

– Итак, вернемся к посланию. Падре, Вы слуга церкви, а значит человек образованный, растолкуйте мне, ну, скажем вот это…здесь написано – «Мой кулон зарыт в землю в ста сорока четырех шагах на север от «Храма смерти», возведенного одним из злодеев, на свою погибель…». О каком строении может идти речь?

Капеллан побагровел от удовольствия и значимости, которые ощутил после слов шевалье. Он вознес к небу глаза и елейно, словно на проповеди, затянул:

– Видите ли, сын мой, для того, что бы отыскать этот «Храм», нам нужно понять, кто есть четыре «ангела смерти», о которых говориться в послании, и которые, судя по всему, и являются главными виновниками краха Тамплиеров… В гибели ордена повинно множество людей, но самыми значимыми, из них, несомненно, являются Папа Климент Пятый, король Франции Филипп Красивый, великий коадъютор Ангерран де Мариньи и канцлер, хранитель печати, Гийом де Ногаре… Ну, Папу мы можем смело исключить, ведь он, в то время обитал в Авиньоне, а здесь, бесспорно, речь идет о постройке, находящейся на территории французского королевства и даже, вероятнее всего, расположенной если не в самом Париже, то в окрестностях.

Священник почесал поросший длинными волосинками мясистый крючковатый нос, блуждая сосредоточенным взглядом по балками закопченного потолка.

– Таким образом, святой отец, круг сузился. Вы утверждаете, что «четыре ангела смерти» – это не кто иной, как Папа Клемент V, Филипп IV французский, Мариньи и де Ногаре?

Священник, поразмыслив, кивнул.

– Полагаю, да…Что же касается строения, то общеизвестно, что король Филипп перестроил квартал Консьержери, как и сам замок,… вот только эти постройки вряд ли имеют отношение к его смерти.

– Дьявольская головоломка…! Но у нас нет другого выхода, мы всенепременно должны отыскать, чертов медальон!

– Но ведь карта разделена на четыре части, и если даже мы отыщем второй амулет, нам не найти сокровищ без недостающих двух частей.

– Я, святой отец, человек военный, поэтому порядок и последовательность у меня в чести. Когда мы завладеем вторым медальоном, можно будет говорить об остальных, недостающих. А в данный момент я думаю лишь о том, где находиться этот чертов обрывок карты, о котором говорится в проклятом послании сумасшедшего рыцаря.

ГЛАВА 8 (67)
«Замок Кро»

ФРАНЦИЯ. ЗАМОК КРО.

Господа де Гель и де Бокуз уже несколько дней находились в небольшой крепости, известной как замок Кро, где, как вы помните, был назначен сбор наивлиятельнейших зачинщиков смуты из провинций. Всё это время в твердыню прибывали и прибывали дворяне, делегаты из разных уголков королевства, являвшиеся главарями отрядов мятежников, что присягнули на верность королеве Анне и Гастону Орлеанскому, тем самым засвидетельствовав готовность с оружием в руках, открыто выступить против короля Людовика и его Первого министра.

Настроения, царившие среди прибывающих господ, не были пронизаны геройским пылом, что неотступно сопровождает будущих победителей, словно звук фанфар. Некая неуверенность с явным привкусом обреченности застилала глаза мятежных дворян, в которых порой отражался откровенный страх. Эти суровые люди как-то в один миг вдруг осознали всю серьезность положения, в котором очутились, в тот момент, когда дали согласие противопоставить себя Помазаннику Божьему, Его Наихристианнейшему Величеству, Людовику Бурбону.

Всё это не могло укрыться от глаз, а значит не заботить де Геля и де Бокуза, призванных возглавить сие мрачное воинство. Их тяжелые думы были направлены на поиск выхода из сложившейся ситуации, порой заставляя размышлять лишь о том, как самим выпутаться из подобной переделки. Угрюмые силуэты ставленников королевы Анны, чернеющие на фоне кровавого заката, всё больше напоминали фигуры двух понурых полководцев, заранее предупрежденных провидением о крахе предстоящей компании. Но неуемная жажда любой ценой добиться своего и клятвенные обязательства, связывающие по рукам и ногам, не давали покоя и не оставляли возможности сим вожделенным умам и честолюбивым сердцам лишить себя шанса водрузить на собственную голову тяжкую земную корону, гарантирующую власть, богатство и величие.

Анжуец де Бокуз с горечью отметил, что ожидал увидеть значительно большее число сторонников Её Величества и Месье. Он с пренебрежением и ненавистью вспоминал, как рассыпались в заверениях многие из тех, кто сегодня так и не явился под стены цитадели Кро.

Но назад дороги не было, об отказе от задуманного не могло идти и речи, ведь призрение друзей и союзников страшит в большей мере, чем неистовство неприятеля. Поэтому переполняемые тревожными предчувствиями, оба вельможи спустились во двор в ожидании тех, без кого не в праве были начать.

Наконец в ворота вкатил долгожданный экипаж в сопровождении единственного всадника. Из кареты вышел маркиз де Попенкур, подав руку даме, лица которой было невозможно разглядеть под черной вуалью.

– Всё готово? – строго произнесла прибывшая особа.

Встречавшие поклонились.

К приезду гостей из Парижа все верные присяге дворяне собрались в большом замковом зале. В просторном помещении, разделенном тремя рядами древних, каменных колон, устремившихся ввысь, во мглу, под своды потолка, кишело полным-полно народу. Набившиеся в зал люди, словно призраки, заполнили его своими неясными очертаниями, растворившись в полумраке, под мерцавшими на стенах двумя десятками факелов. Пространство, сжатое аркадами, наполнилось гулом голосов и бряцаньем оружия.

Но вдруг, в одночасье, тишина, в которой слышался лишь шелест складок платья таинственной дамы и шарканье шагов её спутников, окутала зал, после того как на возвышенности, напоминавшей солею,⁹ показались де Гель, де Бокуз и де Попенкур, важно шествующие, окружив, словно конвой, незнакомку.

Дама, не поднимая вуали, едва заметно кивнула де Гелю, после чего граф громко и торжественно произнес:

– Господа, мы все собрались здесь, чтобы объединить усилия и положить конец правлению тирана и мучителя Франции – кардинала де Ришелье!

Лишь эхо вторило ему под высокими сводами зала.

– Этот сударь, очевидно, забыл, что дворянские привилегии, доставшиеся нам от наших отцов и дедов, а им от их отцов, на протяжении многих веков, являются незыблемыми! Никто не может посягнуть на них! Если же нашелся такой негодяй, то мы с оружием в руках отстоим наши права и привилегии, данные нам Богом и королем! За мной стоит огромная сила, объединяющая всех нас в борьбе против «Красного герцога»! Готов протянуть нам руку помощи и король Испании. Со дня на день испанская армия перейдет границу и с Божьей помощью займет Париж! Вот тогда то Людовику Бурбону придется смириться с тем, что будет раздавлена гадина по имени Ришелье, а так же все его приспешники! Каленым железом мы выжжем скверну, впившуюся в тело нашего королевства. Мы освободимся от нечисти, и все, кто участвовал в этом «Крестовом походе», будет навечно вписан золотыми буквами в историю королевства. Наша августейшая королева, Её Величество Анна и наследник престола, Его Высочество Герцог де Орлеан, гарантируют всем нам наивысшие титулы, посты, земли и прочие привилегии и почести, которыми будут удостоены её верные подданные, не дрогнувшие в трудную минуту. Виват королеве Анне! Виват герцогу Орлеанскому! Виват! – закричал де Гель, вздымая руки к небесам.

– Виват! Виват! – криками поддержали графа мятежники, выхватив шпаги и размахивая ими над головами.

ГЛАВА 9 (68)
«Ночь в лесу»

ФРАНЦИЯ. ГДЕ-ТО В ЛЕСУ, ВБЛИЗИ ЗАМКА КРО.

Анжуйцы де Сигиньяк и де Ро в числе небольшого отряда, возглавляемого сержантом де Рамбитуром, прибыли на место около полуночи. Собственно никакого «места» не было, пятеро кардиналистов спешились прямо на дороге, посреди леса. Черные, окутанные мглой, кроны могучих развесистых деревьев окружали их со всех сторон. Рожок молодой луны воцарился на звездном небосводе, скупо проливая серебристый свет на пушистые верхушки, покоящиеся в вековом безмолвии. Лишь крик филина, безраздельного повелителя ночной чащи, нарушил зловещую лесную тишь. Рамбитур огляделся, едва слышно вымолвив.

– Это должно быть где-то здесь.

Сержант скрылся в чаще, но уже совсем скоро появился на дороге с высоким мужчиной в длинном плаще и широкополой шляпе. После того как они шепотом обменялись несколькими фразами, незнакомец растаял в непроглядной гуще листвы так же беззвучно, как и появился. Сумрачный силуэт рослого бретонца Рамбитура, скользнув во мраке, приблизился к ожидавшим его на дороге людям.

– Господа, ночевать придется прямо здесь…

Он окинул взором пышные шапки кустарника, отливающим изумрудом бриофитом, росшего под деревьями, возвышающимися на краю дороги.

– …и ещё, следует съехать с дороги, вон туда, в овражек. Веселье, я полагаю, начнется только под утро, поэтому есть время отдохнуть. Но будьте наготове, противник рядом. Костры не жечь и никакого шума. В карауле стоим по два часа. А теперь, господа, располагайтесь, располагайтесь на ночлег.

Ночь выдалась прохладной. Никому так и не удалось уснуть, пожалуй, кроме де Ро, но именно он всё утро жаловался де Сигиньяку, что не сомкнул глаз, отчего чувствует себя прескверно. Поднялись рано, только начало светать. В деревне, что раскинулась неподалеку, запели петухи и залаяли собаки. Из ближайших кустов, пригнувшись, вышла группа людей. Приблизившись к Рамбитуру, они, присев на корточки, принялись что-то обсуждать, а рослый незнакомец, который ночью встретил их на дороге, стал рисовать прутиком на песке план местности, почти беззвучно переговариваясь с сержантом.

Де Сигиньяк не без труда узнал в высоком мужчине, которого он не имел возможности разглядеть ночью на дороге, де Любертона, с которым его свела судьба в городке Бюзансе, во время той страшной резни, когда погиб де Самойль. Нормандец заметно прихрамывал, что свидетельствовало о тяжести ранения, полученного в кровавой схватке в тот роковой день, в злосчастной таверне. Поймав на себе взгляд анжуйца, он едва заметно кивнул, на что де Сигиньяк ответил легким поклоном.

Во время разговора с де Любертоном, де Рамбитур, соглашаясь, кивал головой, тыча пальцем в карту, начертанную прямо у его ног. После непродолжительного обсуждения, нормандец удалился, а трое прибывших с ним молодцов, присоединившись к кардиналистам, окружив сержанта, выслушивали его распоряжения.

– Господа, эта дорога, ведет в логово заговорщиков. Вон там…

Он указал пальцем в сторону огромного вяза, высочившего на опушке, словно предводитель несметного воинства деревьев, частоколом растянувшихся за его могучей кроной.

– …крепость Кро, которая с минуты на минуту подвергнется штурму. Кто бы ни ехал по дороге, должен быть остановлен и арестован. В случае сопротивления, не щадить никого.

Сержант осмотрел свою крошечную армию, и, не узрев ни возражений, ни колебаний, скомандовал:

– Вы трое останетесь со мной, остальным расположиться по ту сторону дороги. Зарядить оружие, будьте наготове. С Богом, господа.

ГЛАВА 10 (69)
«Брюгге»

ФЛАНДРИЯ.

Сколь невозможно изменить того, чего не существует, столь бесполезно переубеждать человека, не имеющего твердых воззрений. Это всё равно, что попытаться напиться из пустого сосуда, вознамерившись осушить его порожнее чрево. Тому, кто лишен убеждений, можно лишь, используя нехитрые логические построения, настойчивость и последовательность, навязать свои взгляды, обратить в свою веру или призвать к союзничеству, растолковав определенные позиции и принципы. Подобные чистому листу, персоны для теоретиков, священников, политиков и проповедников всех мастей и конфессий являются важнейшим объектом, предметом дележа, если угодно, стадом, которое лучше обречь на уничтожение, чем уступить конкурентам, желающим, во что бы то ни стало подчинить его собственным догмам. Но для того, чтобы манипулировать толпой, как и отдельными людьми, из которых, впрочем, и состоит скопище, нужно проникнуть в их суть, точно установив круг чаяний и интересов, определить «слабые» места, без чего невозможно протиснуться в доверие и добиться желаемого результата.

Отчасти подтверждением всему сказанному выше является пройдоха Дордо, усвоивший на протяжении непростого жизненного пути сии незамысловатые истины, что позволило ему в один момент обратить в союзники метра Бодуэна Кююля, руководствующегося лишь алчностью и страхом. Хитрый капрал, словно виртуозный музыкант, умело настроив инструмент, заставил звучать его в нужной тональности.

Таким образом, с помощью «верного» трактирщика, под покровом ночи желтый рыдван бесшумно покинул постоялый двор «Гусиная шейка», унося во мглу ночи «агентов императора», оставив не у дел их преследователей.

Но удачное предприятие не стало поводом для самообольщения капрала и его хозяина, ведь группа всадников, зная конечный пункт следования беглецов, могла с легкостью догнать улизнувшую карету, поэтому было принято решение следовать проселочными дорогами, избегая широких трактов и больших городов.

И вот, наконец, преодолев остаток пути, желтый рыдван беспрепятственно достиг маленькой деревушки на берегу реки Роя, что питала своими водами множество каналов, раскинувшегося неподалеку города Брюгге. Пространство великолепного Брюгге, сжатое крепостными стенами, исполосовали бесчисленные рукава, наполненные влажной лазурью, поблескивали на солнце, впрочем, как и прочие города Нижних земель,¹⁰ что и послужило подсказкой для предусмотрительного Дордо, в голове которого зародился хитроумный план.

Оставив экипаж на берегу, под надзором возницы Люмье, Буаробер и Дордо тут же в деревне наняли четырехвесельный ял, оснащенный косым парусом, которым ловко управлялся старик фламандец, согласившийся за умеренную плату переправить французов в Брюгге, а затем вернуть в родную деревню.

Парус поймал ветер, и просторная бескилевая лодка легко и проворно заскользила по водной глади. Вдалеке, на фоне серого неприветливого неба чернели величественные башни древнего Брюгге, неясные очертания которых заставили путешественников почувствовать легкое волнение, непременно возникающее в минуты приближения к долгожданной цели. Уже совсем скоро ялик достиг возвышавшихся на травянистых холмиках мельниц, чьи деревянные лопасти вертел доносящийся с моря ветерок. Гряда ветряков, словно неусыпные стражи, окружали город, повсеместно встречая путников устремившихся в Брюгге, как по суше, так и по воде.

Вечерело. После заката прохлада, доносившаяся с воды, превратилась в промозглую пелену, нависшую над набережными невидимой моросью, что легла холодными каплями на борта, шпангоуты, мачту и деревянный настил, покрывавший дно суденышка.

Выбраться из города до рассвета не представлялось возможным, что, впрочем, было учтено планом капрала, поэтому все трое путешественников, закутавшись в плащи, как нахохлившиеся на морозе птицы, прильнув к влажным бортам, постарались, хоть на несколько часов, предаться сну.

Храп старого фламандца и стоны измученного дорожными невзгодами Буаробера не позволили капралу погрузиться в глубокий сон. Пикардиец, в полудреме сжимая под плащом рукоятку пистолета, время от времени открывал глаза, пытаясь пронзить взором непроглядную мглу, окутавшую изогнутые спины мостов и ряды стройных фасадов домов с уступчатыми верхушками, нависшими над черной водой.

Никогда ещё Дордо так не ждал утра. Его руки и ноги затекли от полного окоченения, будто паралич разбил тело несчастного пикардийца. От холода зуб не попадал на зуб. Одежда набралась влаги, заключив капрала в объятия сырости, словно опустив в мокрый мешок. Изнемогая от судороги, сковавшей члены, он встал на четвереньки на дне лодки не в состоянии подняться на ноги. Кряхтя и причитая, Дордо пополз на храп хозяина посудины, полагая, что сей правильно выбранный курс не позволит ему вывалиться за борт, а подобный способ передвижения даст возможность вскорости обрести былую гибкость конечностей. Провисшие от сырости поля шляпы застилали толстяку глаза, поэтому свистящие хрипы, вырывающиеся из глотки рыбака, служили единственным ориентиром в непроглядной тьме. В столь нелепой позе, во время неспешного шествия застал его набат со стороны базилики Святой крови Христовой, возвестивший пятью раскатистыми ударами о приближении утра. Звон колоколов внезапно вырвал из объятий сна старого фламандца, заставив открыть глаза и увидеть нечто непонятное, медленно и зловеще в густом мраке, надвигающееся на старика, от чего у рыбака кровь застыла в жилах. Но тяжелая, переполненная невзгодами жизнь крестьян лишь обостряет чувство самосохранения, не позволяя потерять самообладания даже в момент внезапной опасности. Узрев в ночной мгле непонятный силуэт, напоминающий большую морскую черепаху, что медленно с неотвратимой угрозой приближается к нему, старик, не раздумывая, схватил весло и, что было силы, перетянул им неопознанное существо. Сколь велико было его удивление, когда из-под непроницаемого панциря, оказавшегося всего лишь мокрыми складками тяжелого дорожного плаща, послышалась брань на чистейшем шти,¹¹ рассыпая проклятия на его седую голову:

– Ты, что с ума спятил, старая образина?! Я тебе не за то плачу, чтобы ты мне хребет сломал!?

Пикардиец вскочил словно ошпаренный. Спохватившийся от шума приор схватился за шпагу, но запутавшись в складках непромокаемого плаща, рухнул на дно лодки, барахтаясь словно тюлень, попавший в рыбацкую сеть.

– Теофраст Дордо ещё никому не позволял бить себя веслом! – не унимался толстяк, размахивая руками перед носом опешившего фламандца.

Неизвестно чем бы всё закончилось, не подоспей Буаробер.

– Ну, хватит Тео, успокойся. Не стоит так кричать. Не знаю, что здесь произошло, но уверен, твой гнев необоснован. Сей милый господин, столь любезно согласившийся на наше предложение, лишь по причине нелепой случайности мог доставить тебе неудобства.

– Неудобства…, – недовольно пробормотал слуга, потирая пострадавшую спину.

Французы огляделись. Клочки пушистого тумана зависли над гладью воды и сереющей набережной, обволакивая нижние этажи выстроившихся вдоль канала домов. Город спал, сомкнув ставни, словно укрыв за тяжелыми деревянными ресницами, окна-глазницы.

– Тишина, – с привкусом романтизма прошептал приор, взирая по сторонам.

– Скажите, любезнейший, не знаете ли Вы дома, где проживает мэтр Рууд Ванбрёкелен, что не так давно переехал в Брюгге вместе с женой и двумя дочерьми? По моим сведениям его жилище находится на берегу канала, неподалеку от церкви Богоматери.

Старик задумался, прежде чем ответить хозяину, с опаской поглядывая на раздосадованного толстяка.

– А как выглядит этот дом?

Буаробер развел руками.

– Увы, мне не известно.

Он обреченно опустился на лавку, отрешенно глядя на едва заметную рябь волн.

– Хотя вот что, во дворе дома есть колодец, теплица и конюшня.

Не надеясь, что подобные уточнения могут помочь делу, приор проговорил их бессознательно, уже раздумывая над тем, как без помощи фламандца найти нужных ему людей. Оставаясь равнодушным ко всему происходящему, ровно, как и к тому, что промямлил француз, старик был занят осмотром весла, выискивая трещины, которые могли появиться вследствие встречи ветхой древесины со спиной капрала. Он не отрывая глаз от столь ценного для него орудия, безучастно произнес:

– Ежели есть конюшня, значит, могут быть и лошади.

Оживившийся Буаробер, поспешил дополнить:

– Да есть, есть лошади, пара крепких брабиносов!

– А, ну тогда знаю я этих людей. Это здоровяк Рууд, что живет с валлонкой Мартой и двумя девчонками, Камиллой и Мадлен.

Равнодушие старика привело в бешенство толстяка Дордо.

– Так тебя о них и спрашивают, старый хрыч!

Буаробер жестом унял разволновавшегося слугу, на что старик, будто не было упрека, спокойно ответил:

– Ну, вот я и говорю, что знаю этот дом.

Почуяв приближение развязки, приор не мог сдержать радости.

– А, скажите, как нам добраться туда, ну, к дому метра Ванбрёкелена?

Оглядев набережную, фламандец указал пальцем на один из мостов, соединявших берега узкого канала.

– Видите вон тот мост? За ним канал поворачивает влево, вам нужно идти по набережной, вдоль канала…

– Постой, старина, ведь господин приор упомянул, что дом стоит на берегу канала, – прервал рыбака нетерпеливый толстяк.

– Ну, так и есть.

– Что, черт возьми, ну?! Так нельзя ли к дому, который мы ищем, подойти на лодке?!

– Отчего же нельзя, на лодке оно даже лучше. На лодке можно войти прямо во двор, через арку.

От невозмутимости крестьянина, капрал взбеленился:

– Так, что же, дьявол тебя разорви, ты пальцем тычешь! А ну, быстро на весла! Адмирал затопленной эскадры! За, что деньги плачены?!

Фламандец с безразличием, словно не было яростных упреков в его адрес, взялся за весла, направив ялик по пустынному каналу.

* * *

Обнаружив исчезновение из постоялого двора «Гусиная шейка» Буаробера и компании, таинственно ускользнувших прямо из-под носа, головорезы Черного графа бросились в погоню, не щадя лошадей. Пустив скакунов в неистовый галоп, разбойники остановились лишь у стен Брюгге, не в состоянии понять, куда же делся злосчастный экипаж. Рассвирепевшие от бессилия шестеро наемников, во главе с Ксавье, обшарили все улицы и подворотни города, обыскали таверны, трактиры и постоялые дворы, но их поиски не принесли результата, и, как вы понимаете, не могли увенчаться успехом. Ведь желтый рыдван, во избежание нападения следовавший окольными путями, не мог быть обнаруженным на большой дороге. К тому же он безнадежно отстал от быстрого отряда наездников, что исключало его появление в городе до прибытия преследователей.

Невзирая на неудачи, люди Черного графа не отчаивались, понимая, что не могли упустить экипаж, и лишь предчувствуя некую хитрость, на которую пошел Буаробер со своими спутниками, приготовились встречать беглецов в городе. Шансы добраться до парижан были велики, ведь каждый из разбойников за время продолжительного преследования не только запомнил, как выглядит желтый рыдван, но и теперь уже знал в лицо всех беглецов: приора, толстяка слугу и возницу. Используя сие преимущество, Ксавье расставил своих людей при въезде в город, у каждых ворот, в надежде, что при появлении знакомой кареты кто-то из них непременно заметит экипаж и, проследив за ним, выяснит, где же находится чертов дом. Вот тогда-то вся компания вместе с девкой и попадется в расставленную им ловушку. К великому сожалению Ксавье, Бакстон, присоединившийся к приспешникам Черного графа, подслушивая разговор аптекаря Альдервейдена с Буаробером, многого не расслышал. А главное он не разобрал имени человека, к которому направлялся приор. Англичанин лишь заметил, как выглядит гость аптекаря и запомнил слово «Брюгге», что собственно и позволило головорезам Ксавье добраться до фландрийского городка, устроив здесь засаду.

«У них нет другого пути, рано или поздно рыбка клюнет и тогда лишь нужно не упустить её», – повторял Ксавье словно заклинания, когда вместе с Бакстоном слонялся по городу, рассчитывая на удачу, счастливый случай или дьявол знает на что ещё.

* * *

Приблизившись к кирпичному дому, громоздившемуся над полукруглой аркой, прорубленной в почерневшем камне набережной, что вела в темный низкий тоннель, фламандец ткнул пальцем в ряд ровных деревянных цифр – «1512», приколоченных к поросшей мхом кладке.

– Это здесь, – мрачно произнес он, после чего лодка прошла под аркой, оказавшись в небольшом уютном дворике, причалив к позеленевшим от сырости ступеням, спускающимся прямо к воде.

Путешественники застали семью Ванбрёкелен за завтраком, напугав хозяев неожиданным ранним визитом. Их встретили с некоторой тревогой, но когда за дело взялся Буаробер, изысканный и обходительный парламентер, напряжение спало. Тихим вкрадчивым голосом, неспешно и обстоятельно приор объяснил кто они, откуда прибыли и кого имеют честь представлять, обращаясь к сударыне Марте и её многоуважаемому мужу. В подтверждение к сказанному, галантный гость вручил валлонке письмо мэтра Альдервейдена, приходившегося женщине любимым братом, что окончательно расположило гостеприимных хозяев к месье Буароберу и его спутнику, покрывших столь неблизкий путь в угоду их семье.

После непродолжительного завтрака в кругу родственников аптекаря, гости были вынуждены откланяться, и, пригласив с собой госпожу Камиллу, как было указано в письме, устроившись в ялике, отчалили от радушного фламандского берега.

Прощанье не прошло без слёз, появившихся как на щеках женщин, оставшихся на старых ступенях, провожая печальными взглядами удаляющуюся лодку, так и выступивших на глазах Камиллы, покинувшей родной дом и любимых родных, удаляясь в неведомую чужую страну с незнакомыми людьми. Помахав напоследок рукой, девушка вдохнула полной грудью прохладную неизвестность, оседающую густой тревогой на дне юной безмятежной души и будоражащую сознание неведением, непроницаемой пеленой заслонившим ускользающее будущее, ещё мгновение назад обозримое, но сейчас, уже столь далекое, оставшееся где-то там, на пороге старого теткиного дома.

Ялик, покачиваясь на волнах, продвигался в сторону реки, проплывая мимо пустынных набережных под старинными арками. Два призрачных силуэта появились на одном из мостов, оставшихся за кормой рыбацкого челнока, наблюдая удаляющиеся очертания лодки. Вдруг один из закутанных в плащи мужчин, переправляющихся через канал, схватился за металлические перила, подавшись вперед, будто намериваясь прыгнуть в воду, в погоню за лодкой.

– Эй, Ксавье, да ведь это Буаробер! – воскликнул человек, обращаясь к спутнику, пристально вглядывающийся в тех, кто находился в ялике.

Громкий возглас долетел до ушей Дордо, который в тот же миг обернулся, чем окончательно выдал себя. Ксавье выхватил пистолет, но выстрел, произведенный капралом, опередившим головореза, заставил пригнуться наемников, услышавших лишь как пуля ударилась в каменную кладку моста. Ответный выстрел Ксавье был продиктован в большей степени отчаянием, так как лодка уже удалилась на безопасное расстояние, оказавшись в недосягаемости для прицельной стрельбы.

– Чертовы трусы, они обманули нас! Мы не предусмотрели подходы с реки! Это Фландрия, дьявол её побери, здесь кругом одни каналы!

– Ничего, господин Ксавье, ещё не всё потеряно, – злобно прошипел англичанин, будто завороженный глядя вслед исчезнувшему ялику.

– Мы перехватим их на обратном пути. Они не смогут обогнуть Лилль, и на этот счет у меня появилась одна любопытная мысль…

* * *

С того момента как наши путники вернулись из Брюгге, на берег Рои, где ютилась маленькая деревушка, минула ночь, которую они провели в одной из рыбацких лачуг. Наутро, спешно позавтракав, в салоне желтого рыдвана разместились Буаробер и мадемуазель Камилла. Дордо же устроился на козлах, рядом с Люмье. После чего экипаж отправился в путь. Неповоротливая дорожная карета, на крыше которой громоздились притянутые кожаными ремнями несколько сундуков с вещами девушки, медленно, покачиваясь из стороны в сторону, поползла по ухабистой дороге. Дордо впервые за время путешествия, понимая, что ему удалось перехитрить людей Черного графа, чувствовал себя в безопасности, наслаждаясь спокойствием и прибывая в благодушном расположении духа. Откупорив бутылку розового шампанского, он, не умолкая, развлекал себя и малыша Люмье разными историями, то и дело заливаясь заразительным смехом. Возможно именно это обстоятельство – временная потеря бдительности капралом или быть может исключительное коварство Месафьеля позволило небольшому экипажу, запряженному четверкой чалых рысаков, незамеченным направиться вслед за желтым рыдваном, петляя по наезженной колее проселочных дорог.

Месафьель вместе с лихими ребятами, любезно предоставленными в его распоряжение стариком Живоглотом, в отличие от Ксавье и компании, не упустил путешественников в ту памятную ночь бегства из «Гусиной шейки». Их карета увязалась в погоню за желтым рыдваном, не выпуская его из вида до самой деревушки на берегу Рои. Лишь здесь, когда Буаробер и Дордо отправились на лодке в Брюгге, Месафьель дал возможность своим людям передохнуть. Он понимал, что добраться до Парижа без дорожного экипажа, оставленного путниками в деревушке, невозможно, поэтому, вооружившись терпением, стал дожидаться возвращения приора на берегу.

Выставив наблюдателя, не спускавшего глаз с рыдвана парижан, разбойники устроились прямо у реки, в густых зарослях осоки, поглощая запасы снеди и вина, хранившиеся в сундуках, прикрепленных к задку кареты. Однако беспокойство не покидало Месофьеля, и лишь когда на горизонте появился одинокий парус фламандского ялика, лукавая улыбка промелькнула на его лице. Узрев девицу, которая так интересовала его хозяина, барона д'Анжа, первой мыслью было напасть на приора и его людей, и перебив их, завладеть добычей. Но осторожность, которая была в крови у расчетливого карлика, взяла верх. Его заботила шестерка головорезов Черного графа, так же охотившаяся за девицей. Месафьель не ведал, где могут находиться эти люди, и оттого принял решение не торопиться со штурмом, отложив расправу до лучших времен. «Никуда они не денутся, следует выждать, а удобный момент непременно наступит, за время столь продолжительного путешествия» – подумал он, приказав Францисканцу Матье, занявшему место возницы, следовать за желтым рыдваном.

ГЛАВА 11 (70)
«Таинственное послание»

ПРОВИНЦИЯ РУССИЛЬОН (ТЕРРИТОРИЯ, ПРИНАДЛЕЖАЩАЯ ИСПАНСКОЙ КОРОНЕ). ГОРОД ПЕРПИНЬЯН.

Ранним утром в одну из бухт Руссильона вошел палубный, восьми пушечный бот «Santa Eulalia», на борту которого находился королевский посланник, дон Корлос дель Уртадес, прибывший из Барселоны, со своей немногочисленной свитой. Высадившись на берегу, колонна всадников, словно черная тигровая змея, поблескивая чешуей доспехов, заскользила по дороге, потянувшись к Перпиньяну. Сей славный город, раскинувшийся в живописной долине, что простирается от морского побережья до предгорья Пириней, являвшийся столицей провинции, безраздельно принадлежащей графу Руссильонскому, то есть королю Испании, Филиппу IV, обремененному непомерным количеством титулов и тяжестью многочисленных корон.

Как в любом другом городе, в утренние часы, на улицах Перпиньяна было людно. Шумная толпа наводнила переулки, тупики, площади и базары. Горожане и крестьяне, простолюдины и дворяне – кто важно неспешно шествуя, кто суетливо шныряя – сновали меж наполненных различными товарами телег, повозок и фургонов, съехавшихся в город с близлежащих деревень и заполонивших все мало-мальски пригодные для торговли места.

Надменные мясники, неторопливо и вальяжно, оголив до локтя руки и обхватив мозолистыми ладонями широкие ремни, поддерживающие кожаные фартуки, собирались группками, обсуждая свежие городские сплетни. Их откормленные свирепые псы, верно охраняющие хозяйские, нагруженные мясом тележки, прячась от солнечных лучей, распластавшись меж колес, не теряя бдительности, провожали подозрительным взглядом каждого чужака-прохожего. Запах парного молока безошибочно выводил горожан на торговцев, облаченных в короткие передники и вооруженных черпаками, которые шлепали деревянными башмаками по белоснежным лужам, громким криком зазывая покупателей. Ряды трухлявых столов, выстроенных меж громоздких крестьянских телег, были уставлены пузырьками, склянками, бутылками, сулейками и оплетенными лозой бутылями, наполненными всевозможными маслами, разнящимися оттенками, вязкостью, запахом и, конечно, ценой. Здесь же в клетях, сплетенных из прутьев, встревожено глазея на людские толпы, испуганно притаились многочисленные домашние птицы: куры, утки, голуби, гуси, наполняя затхлое пространство рынков звуками, вырывающимися из их прожорливых клювов. Свиньи, козы, коровы, овцы, телята, ягнята, поросята, и прочая живность, заключенная в наспех сооруженные загоны, клети и зарешеченные повозки, своим протяжным мычанием, блеянием, хрюканьем, топотом и зловонием заполонили площади, расположенные у городских ворот, превратив их в скотные дворы.

Всё это не удивляло и нисколько не смущало городских жителей, привыкших к подобным бесчинствам в базарные дни. Город продолжал жить своей жизнью. В лабиринтах узких улиц, как в любой другой день, можно было встретить жилистых грузчиков, согнувшихся под тяжестью ноши; крикливых торговок с розовыми, дряблыми щеками и крутыми, необъятными бедрами; захмелевших погонщиков скота, спешащих из трактира в трактир; и праздных зевак на любой вкус; и прохиндеев всех мастей – всё было как обычно, если не считать визита мадридского вельможи, о котором понятия не имела чернь, наводнившая город, и которого с содроганием ожидали городские власти.

Колонна кавалеристов, возглавляемая «Кастильским быком», миновав городские ворота, угодила в этот вязкий «Гермесов карнавал», просочившийся даже в кварталы Магребиан и Романи, с трудом протискиваясь сквозь толпу, разрезая её, как плуг землю. Добравшись до площади Лог, вдоль фасадов Ратуши и Лодж-де-Мер, кавалеристы направились в сторону форта Ла-Кастильет, где Уртадеса ожидал комендант города, граф дон Хавьер Пилиппо дель Ардегон.

Прибыв на место, дон Карлос устремил взгляд на колокольню собора Сен-Жан, не лишенного легкого прикосновения мавританского зодчества, откуда послышался приглушенный набат. Спешившись, в окружении двух сержантов кастильской дворянской гвардии, Уртадес направился к воротам, охраняемым дюжиной солдат. В этот миг из толпы зевак, наблюдавших за приездом важного гостя, вырвался невысокий человек, облаченный в рясу монаха цистерцианца. Он, протянув руки, на бегу обратился к Уртадесу.

– Сеньор граф, Ваше Сиятельство, соблаговолите выслушать меня!

Несколько солдат из отряда, что не позволял толпе подступиться ближе дозволенного к мадридскому вельможе, скрестили алебарды, преградив путь тщедушному святоше. Граф, на ходу, с пренебрежением взглянул на цистерцианца, взывавшего к нему из толпы, и, не замедлив шага, исчез за воротами форта. В крошечном, мрачном помещении, скорее напоминавшем каземат, чем комнату хоть сколько-нибудь пригодную для приема важных гостей, его встретил комендант. Сдержанно поприветствовав дона Хавьера, кастилец сухо произнес.

– У меня мало времени, сеньор Ардегон, поэтому приказываю, немедленно, всем вашим людям, явится во «Дворец королей Майорки».

* * *

В назначенное время весь командный состав гарнизона Перпеньяна, собрался во Дворце, венчающем холм, возвышающийся над южной частью города. В большой светлой комнате, за окнами которой открывался замечательный вид на ощетинившуюся гряду красноватых крыш, на фоне утонувших в полупрозрачной дымке горных вершин, собрались семь человек.

Вокруг огромного стола, покрытого картой, граф дон Уртадес созвал: коменданта города, граф дон Хавьер Пилиппо дель Ардегона; интенданта, дона Кристобаля Лусио дель Касареса; капитана гарнизона, дона Гильермо Альфредо Пуэрто дель Лорка-и-Каледо, командарма артиллерии, шевалье Шарля де Корзака, а так же двух лейтенантов – дона Артуньо и дона Варедо. Строго, будто с укором, оглядев собравшихся, гость вымолвил:

– Сеньоры, мой приезд вызван весьма серьезным положением, сложившимся в королевстве. В Каталонии наблюдаются очаги недовольства, которые впоследствии способны перерасти в мятеж, что не может не беспокоить Его Католическое Величество. В связи с этим, во все провинции, граничащие с Каталонией, направлены инспекции, целью которых является проверка боеспособности гарнизонов, ревизия арсеналов, складов с продовольствием и фуражом, а так же осмотр фортификаций. Мне выпала честь инспектировать Руссильон, что подтверждает предписание, выданное Его Светлостью, сеньором Оливаресом. Ровно через час я жду всех здесь же, мы сможем начать осмотр городского арсенала, а сейчас прошу оставить меня.

Распорядившись принести завтрак, дон Карлос склонился над картой. Скорее от вынужденного бездействия, чтобы разбавить томительное ожидание, он принялся, в который раз, внимательно рассматривать особенности местности довольно хорошо знакомой ему провинции.

Раздался стук в дверь. Граф, не сомневаясь, что это вернулись лакеи, отправленные на кухню, не отрываясь от карты, промолвил:

– Можете войти.

Но увидев на пороге одного из своих сержантов, удивленно произнес:

– Какого черта, Саладес?!

Саладес и Ортега, сержанты кастильской дворянской гвардии, явившиеся с графом в Руссильон, были безгранично верны дону Карлосу. За долгое время, находясь на королевской службе, они делили с неустрашимым кастильцем победы и поражения, подвергая свои жизни смертельной опасности во время множества рискованных предприятий. Эти люди, впрочем, как и большинство их собратьев, молчаливо предчувствовавших неумолимое ослабевание лап испанского льва, не переставали преданно служить короне, благородно оставляя на алтаре монаршего триумфа небрежно брошенные победы, добытые в тяжких сражения, не требуя ни почестей, ни наград, так великодушно, по-испански, довольствуясь лишь чувством собственной доблести, продолжая изумлять весь мир стойкостью и неустрашимостью, так как ни один народ на земле не способен на столь бескорыстную отвагу для прославления своей многострадальной и неблагодарной родины.

– Ваше Сиятельство, Вас просит об аудиенции какой-то монах цистерцианец. Говорит по важному делу.

– Откуда он узнал о моём приезде?! Проклятая страна, ничего нельзя удержать в тайне! Гоните его прочь!

Гвардеец уже отворил дверь, когда дон Карлос вспомнил монаха в потертой рясе, намеревавшегося у ворот форта Ла-Кастильет прорваться к нему сквозь шеренгу солдат.

– Погоди! – воскликнул граф, остановив сержанта.

– Приведите его.

В сопровождении Ортеги, положившего ладонь на костлявое плечо визитера, в комнату вошел маленький, щуплый человек в монашеской, мешковатой рясе. Он беззащитными круглыми серыми глазами встретил строгий взор кастильца, с нескрываемым раздражением задавшего вопрос.

– Кто Вы?

– О-о, монсеньор, я очень маленький человек, но имею к Вам важное поручение. Моё имя брат Иннокентий, что в переводе с латыни означает «невинный».

Уртадес с пренебрежением оглядел слугу Божьего.

– Как Вы попали в крепость?

– Монсеньор, Вы служите великому королю Испании, поэтому Вашу Милость можно встретить во всех уголках Старого Света, я же лишь жалкий слуга Господа нашего, чьё имя неустанно превозношу в молитвах под сводами благословенного монастыря Фонфруад, аббатства Пресвятой Девы Марии, здесь в Руссильоне, поэтому, возможно, именно мне поручили это деликатное дело. Мы с братьями привозим вино в цитадель Перпиньяна и сюда, во Дворец. Наш настоятель отец Бернар дружен с доном Ардегоном…

– Постойте! Не тараторьте! Откуда Вам известно моё имя, и кто Вам сообщил о моём приезде?! – Возмущенно прервал монотонный, елейно-молитвенный лепет монаха дон Карлос.

Цистерцианец снисходительно улыбнулся, будто услышал вопрос, переполненный детской наивностью, лукаво взглянув на дворянина. Приклонив лысеющую голову, он подхалимнически, нараспев произнес:

– О-о-о! Ну, кто же, кто же не знает такого славного сеньора…?

– Вы иезуит? – вновь прервал цистерцианца Уртадес.

Монах угоднически расплылся в приторной улыбке, смиренно потупив взор, казалось, у него над головой сейчас появится нимб.

– Ладно, хватит о пустом, что Вас привело ко мне?

Цистерцианец замешкался, слегка повернул голову назад, вскользь взглянув на гвардейцев, стоявших у него за спиной. Граф, не отводя пренебрежительного взгляда, с трудом совладав с нетерпением, произнес:

– Ну, хорошо, Саладес, Ортега оставьте нас.

Сержанты незамедлительно вышли. Монах неторопливо достал из просторного рукава рясы конверт, запечатанный сургучными печатями, и медленно положил его на стол перед испанцем. Дон Карлос сорвал печати и раскрыл письмо. Быстро прочитав его, он взглянул на жалкого святошу, явно продолжая размышлять о прочитанном. Наконец он, прервав раздумья, спросил:

– Вы знаете о содержании письма?

Источая благость, монах угоднически поклонился.

– Ну, что Вы, монсеньор, понятия не имею.

Окончательно упорядочив мысли и очевидно приняв решение, граф одарил цистерцианца хищной, презрительной улыбкой.

– Вы, фра Иннокентий, опасный человек, таких как Вы я предпочитаю держать на коротком поводке, настолько коротком, чтобы в любой момент можно было бы дотянуться кинжалом. Поэтому, пожалуй, я оставлю Вас у себя.

Лицо монаха окаменело от возмущения.

– Саладес!

В комнату вошел гвардеец.

– В подвал его.

Схватив за шиворот монаха, с перекошенным от негодования лицом, не встретивший сопротивления сержант, с легкостью выволок его из комнаты.

Оставшись один, дон Карлос ещё раз перечел письмо и, заложив руки за спину, в задумчивости, подошел к окну.

ГЛАВА 12 (71)
«Кто охотник, а кто добыча?»

ФРАНЦИЯ. ГАВРСКАЯ ДОРОГА.

По пути в Гавр мушкетеров короля постигла неудача: отъехав не более трёх лье от Лильбона, одна из лошадей захромала, что вынудило господ Арамиса и Атоса остановиться на первом попавшемся по дороге постоялом дворе. У дверей трактира «Серебряная шпора», так именовался сей захолустный кабачок, дворяне спешились, привязав скакунов под раскидистым вязом, рядом с парой ладных жеребцов, ожидавших своих седоков, очевидно решивших отобедать в гостеприимной харчевне. Переступив порог заведения Арамис, отыскав глазами хозяина, что сновал по залу, пиная попадавшихся под ноги домашних птиц, препятствовавших его резвому полугалопу, громогласно и повелительно произнес:

– Именем короля…

Этот возглас собрал взгляды многочисленных путников, выбравших «Серебряную шпору» для того, что бы отдохнуть и перекусить, после чего мушкетер достал из дорожной сумки свиток с большой печатью красного сургуча и предъявил его оторопевшему трактирщику.

– …нам нужна лошадь, да поскорей!

Хозяин харчевни, втянув голову в плечи, испуганно взглянул на покачивающийся, словно маятник, сургуч с отпечатанным на нем незнакомым гербом и молитвенно сложив на груди ладони, дрожащим голосом, робко произнес:

– Ваша милость, клянусь святым Аврелием, кроме клячи на которой бездельник Кутон возит воду, мне более нечего предложить.

Глаза, осанка и блеяние едва живого от страха трактирщика были бесспорным доказательством того, что несчастный говорит правду. Не растерявшись, мушкетер окинул строгим взглядом притихших посетителей, и повелительно, тоном герольда, провозглашавшего волю властелина, объявил:

– Приказ Его Величества не оставляет права медлить, поэтому я вынужден реквизировать одну из лошадей, что стоят у входа в таверну!

Голос Арамиса звучал так громко, что его требования имели возможность услышать все присутствовавшие под сводами трактира. Взгляд изнывающего от робости кабатчика устремился на двух господ, которые расположились за столом прямо у распахнутого окна.

Здесь мы имеем возможность лишний раз на примере убедиться в правдивости строк из Нового Завета, послания апостола Павла к Римлянам: «О, бездна богатства и премудрости и видения Божия! как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его!»

«Воистину, пути Господни неисповедимы» – шепотом, беззвучно произнес д'Анж, будучи одним из тех, кто трапезничал за упомянутым столиком, и на кого пал испуганный взор хозяина трактира, а затем и грозного мушкетера. Барон, натянуто улыбнувшись, под столом отдернул руку Поликена, что потянулась к эфесу. В его голове с быстротой стремительного броска ястреба, обрушившегося с небес на долгожданную добычу, созрел коварный план, к осуществлению которого безотлагательно приступил молодой дворянин.

Д'Анж поднялся, направившись к Арамису, несколько обескураженному нарочитой доброжелательностью хозяина лошадей.

– Мне, месье, как преданному слуге и истому стороннику Его Величества, делает честь Ваш выбор, павший на моих скакунов. Я безмерно рад, что мой скромный вклад сможет помочь людям короля достичь поставленной цели.

Арамис, не сводя глаз, где затаились недоверчивость и подозрительность, с любезного незнакомца, с благодарностью поклонившись, потянулся за кошельком.

– О, нет, нет! – воскликнул барон словно ошпаренный. – Это ни к чему. Вот только, если, разумеется, господа не против, я сам укажу коня, которого уступаю, и лично прослежу, чтобы трактирный слуга без промедления поменял седла. Господам же, чтобы скрасить ожидание, с дороги, полагаю, не помешает глоток анжуйского.

Вняв словам добродушного посетителя, что так любит и ратует за Его Величество Людовика Бурбона, трактирщик, опережая волю роялистов, уже примчался с кувшином белого шампанского, услужливо наполняя кружки. Мушкетеры переглянулись, и, не узрев ни опасности, ни подвоха в словах незнакомого молодого месье, что охотно согласился расстаться со своей лошадью, уселись за стол, распивая прохладное вино, предложенное хозяином.

После того, как скакуны были готовы к путешествию, д'Анж вернулся за свой столик, любезно поклонившись мушкетерам, которые, насладившись вином, поспешили незамедлительно отправиться в путь. Взгляд изумленного Поликена коснулся улыбающегося лица барона, проводившего глазами исчезнувших за дверями слуг короны. Дворянин же, откусив ломоть холодной говядины, самодовольно произнес:

– Ну, что ж, теперь мы наверняка знаем всех участников сего кровавого спектакля.

– Простите месье, будь я проклят, если хоть что-нибудь понял из произошедшего здесь представления.

– Всё не так сложно, Поликен.

Допив вино, барон, достал из кошелька несколько монет, бросив их на стол.

– Следы от подков моей лошади я узнаю из сотни других.

– И, что это нам даёт?

– Очень многое. По этим следам мы узнаем, где остановились господа мушкетеры. А в том, что в ближайшее время им придется остановиться, я могу Вас заверить.

– Остановиться?!

– Именно, именно остановиться. Ведь я подрезал подпругу мушкетерского седла, которое незадачливый конюх взгромоздил на хребет моей кобылы. Этим господам придется искать помощи шорника, что бы починить седло или купить новое.

– Но зачем нам всё это?

Улыбка, вызванная превосходством, заиграла на губах барона.

– Когда мы следовали по улицам Лильбона, мне на глаза попалась тюремная карета. Не заметили?

Поликен с глупым видом пожал плечами.

– Ну, мало ли тюремных карет, да и ни к чему мне всё это.

– Э-э нет, братец, тут ты ошибаешься, в таком деле не бывает случайностей, любая мелочь цениться на вес мышьяка. Быть может любая другая тюремная карета не вызвала бы моего интереса, но в Лильбоне возле экипажа я заметил господина Ла Удиньера – лейтенанта гвардии кардинала. Как ты полагаешь, что может делать в такой глуши, столь важная персона?

– Простите, хозяин, но я не понимаю, к чему Вы клоните?

– Вне всяких сомнений, двое наглецов, которые отобрали мою лошадь, так же как и Ла Удиньер со своими людьми, следуют в Гавр. Нам нужно избавиться как от роялистов, так и от кардиналистов, и я уже придумал, как это сделать. Вот только нужно раздобыть лошадь.

Оценивающий взгляд барона, скользнув по залу, остановился на изрядно подвыпившем бретонце, покачивающемся над недопитым кувшином.

– А вот и лошадь, – прищурив глаза, прошептал д'Анж.

– Этот господин, что ищет собственное отражение в кувшине с вином, перед нами подъехал к воротам «Серебряной шпоры», и его йоркширский жеребец вполне пригоден для нашего небезопасного вояжа, – негромко произнес он, подмигнув спутнику, и направился к дремлющему буржуа.

После непродолжительной беседы, если так можно назвать в большей степени монолог барона с человеком, который не в состоянии даже разомкнуть век, д'Анж приказал Поликену оттащить бретонца в одну из комнат таверны. Выудив у утомленного встречей с дарами Бахуса человека всё необходимое для объяснений с трактирщиком, д'Анж подозвал хозяина харчевни.

– Послушайте любезный, я совершенно случайно встретил старого приятеля, мэтра Кадудаля из Бреста, хозяина небольшой посудины, которую я имел несчастье однажды зафрахтовать.

Дворянин кивнул вслед Поликену, что тащил под руку тучного буржуа.

– Он по старой дружбе уступил мне своего каурого жеребца, которого я обязуюсь не позже чем завтра на рассвете вернуть. По всему видать, что самому Кадудалю до завтрашнего утра он не понадобится.

Собственная шутка, так развеселившая барона, будто вода в песок впиталась в сознание трактирщика, отразившись на его лице недоверием. Но вскоре недовольство уступило место расположению, что отобразилось в слащавой улыбке кабатчика, вызванной появлением набитого монетами кошелька.

– В этой груде экю, которые Вы, при возможности, передадите мэтру Кадудалю, если я запоздаю или, не приведи Господь, не вернусь, есть несколько лишних. И я не буду иметь ничего против, если завтрашним утром наш друг не досчитается нескольких щитов¹² в своей серебряной гвардии.

Услужливость хозяина таверны была словно брызги сока из спелой виноградины. Он, кланяясь, принял кожаный кошелек, приказав слуге вывести из конюшни жеребца метра Кадудаля.

Уже через несколько минут, д'Анж с Поликеном неслись, подгоняя лошадей, по направлению к Лильбону, что отдаляло их от цели – города-порта Гавр. Остановившись у развилки дорог, барон поднялся на стременах, вглядываясь вдаль.

– Здесь неподалеку есть подходящее место. Обе эти дороги разделяет глубокий овраг, нам следует поспешить затаиться на краю ложбины и дождаться тюремного экипажа.

Всадники устремились по краю оврага, не теряя из вида пролегавшую на противоположной стороне дорогу, которая несколько часов назад привела их в «Серебряную шпору». Наконец барон подал знак остановиться. Он, спрыгнув на землю, подошел к краю глубокой впадины, которая в этом месте сужалась и достигала не более двадцати туазов. Оглядев корягу, вросшую в землю на самом краю ложбины, д'Анж приказал Поликену спешиться.

– Вскоре тюремная карета с эскортом, проследует по той дороге, – он указал на параллельный тракт, что пролегал по ту сторону оврага. – Приготовь свой мушкет. Ты должен будешь выстрелить в одного из солдат. Если не сумеешь попасть – не беда, главное, что бы нас заметили.

Поликен заглянул в расщелину, где журчал шумный ручеёк.

– С такого то расстояния промахнуться?! Обижаете мессир, Вам ведь прекрасно известно какой я стрелок, и Вы не раз проверили меня в деле. Усомнись Вы в моей меткости, полагаю, взяли бы кого другого.

Отвязав от седла вытянутый сверток и разложив его на траве, он извлек из складок непромокаемой ткани чрезмерно длинный мушкет, граненый ствол которого значительно превышал обычные четыре с лишним пье и составлял более ста пятидесяти калибров. Опытный стрелок трепетно и нежно провел пальцем по зеркальной поверхности курка с зажатым в нём кусочком пирита, поглаживая сверкающий на солнце стальной ударно-кремневый замок, весьма редко встречающийся в те времена. Восторженность воцарилась на лице Поликена, надевшего на плечо кожаную подушку.

– Отменное оружие. Клянусь святым Домиником, что с двухсот шагов попаду в яблоко, насаженное на шип проклятого фламандского годендага.¹³

Д'Анж достал из дорожной сумки ярко-голубой плащ.

– Хватит болтать! На вот, надень.

– Что за чертов маскарад? Меня ведь в этом плаще за лье можно разглядеть!

– Делай, что велят! – грозно скомандовал барон.

Затаившемуся в зарослях кустарника стрелку, приготовившему заряженный мушкет, неподвижно застывший в стальной рогатине сошки, не пришлось долго томиться в ожидании. До того, как до его слуха донеслись топот лошадей и скрип колес зарешеченного экипажа, трижды прокричала пустушка. Её глухой гортанный крик, мастерски воспроизведенный бароном, служил условным знаком, посланным д'Анжем, притаившимся где-то неподалеку, в густой листве. Поликен взвёл подпружиненный курок, прильнув небритой щекой к деревянному прикладу. В скором времени появилась карета, медленно громыхая по ухабам дороги, сопровождаемая кавалькадой из двух десятков солдат, чьи доспехи лязгом и бряцаньем вторили скрипу колес.

Цепкий палец стрелка нажатием на курок привел механизм в действие: камень ударил по кресалу, вследствие чего прогремел выстрел. Удар свинцовой сферы весом в пять испанских кастельяно, выпущенной из черного жерла мушкета, глухим ударом, пробив кирасу, выбил из седла одного из всадников, опрокинув несчастного в дорожную пыль. Убитый стражник ехал бок о бок с офицером в дорогих доспехах, чей украшенный чеканкой миланский кабассет¹⁴ гордо венчал развевавшийся на ветру красно-синий султан. Сверкнувшие под стальными полями шлема зоркие глаза лейтенанта городской стражи месье де Лабордемона – отправленного капитаном Тестю в помощь лейтенанту кардинальской гвардии, господину Ла Удиньеру – молниеносно обнаружили стрелка, чей голубой плащ ярким пятном выделялся на фоне листвы и был хорошо заметен подвергшемуся нападению отряду.

– Вон он! Голубой плащ! Вон там, за оврагом! – закричали солдаты, указывая в сторону обратившегося в бегство стрелка.

– Лабордемон, за мной! – на скаку крикнул Ла Удиньер, пустив своего вороного рысака в галоп.

Около десятка солдат устремились вслед за офицерами, взяв курс на красно-синий султан Лабордемона. Преследователи некоторое время следовали параллельной дорогой, не имея возможности из-за разделявшего их оврага сблизиться с беглецом, ни на миг не выпуская его из поля зрения. Но вот незнакомец в голубом плаще свернул вправо, растворившись меж тонкими деревцами молодой рощи.

– Быстрее, нужно, во что бы то ни стало догнать негодяя! – закричал лейтенант, когда всадники достигли места, где заканчивался овраг и две дороги сливались в одну.

Солдаты разделились на два отряда, намереваясь окружить рощу. Их взмыленные рысаки неслись по поросшим травой кочкам, перепрыгивая поваленные деревья и рассекая густой кустарник подгрудками скакунов. Вдруг где-то вдали, слева, Ла Удиньер расслышал возглас Лабордемона:

– Сюда лейтенант, они здесь!

Кардиналист, натянув удела лошади, направил её на крик, увлекая за собой солдат. Настигнув офицера парижской стражи, увлеченного погоней, Ла Удиньер не увидел впереди голубого плаща беглеца, но услышал объяснения лейтенанта.

– Они свернули вправо, в сторону большой гаврской дороги, их двое, они далеко оторвались.

Д'Анж с Поликеном, разгоряченные скачкой, миновали холм, направив лошадей к лесу, где под сводами ветвей вековых деревьев исчезала желтая полоска гаврской дороги. Приблизившись к опушке, они приметили неподалеку от тракта возвышенность, за которой виднелись островерхие крыши крестьянских лачуг, раскинувшихся в стороне от дороги. Барон остановил коня на развилке, под большим каменным крестом, вглядываясь в покрытую немногочисленными отпечатками копыт песчаную узкую тропу, что вела в сторону селения.

– Так и есть, роялисты свернули в деревню, всё идёт по плану.

Барон снял одну из своих перчаток, бросив её на тропинку. Оглядев изуродованные временем и непогодой камни старого креста, он задумчиво произнес, слегка приклонив голову.

– Поклонение кресту сулит объятия Господни, перчатка же, оставленная мною на дороге, приведет наших друзей в лапы дьявола. Мне не подходит ни то, ни другое, я не служу ни одному из них, оставляя себе лишь надежду. В том числе надежду на то, что моя скромная помощь в виде перчатки, оставленной на дороге, будет оценена ищейками кардинала.

Пришпорив каурого жеребца, он направился в сторону чернеющих печных труб, торчащих из черепичных кровлей, среди зеленых шапок одиноких деревьев. Беглецы остановились под вывеской небольшого трактира, где у распахнутых ворот конюшни увидели двух скакунов, ожидавших хозяев. У одного из рысаков, серого в яблоках, которого совсем недавно д'Анж передал в руки едва знакомого дворянина, не наблюдалось седла, что заставило путников переглянуться.

– Вы сущий дьявол, мессир, – восторженно произнес слуга.

Д'Анж снял единственную перчатку, «сестра» которой обрела покой посреди песчаной тропы.

– Снимай плащ и вложи его в седельную сумку роялистов, да так, что бы торчал край. Туда же положи мою перчатку.

Спешившись, барон расседлал каурого рысака и накинул седло на серого коня. С невероятной быстротой и проворством, словно ловкий конюх, он справился со снаряжением, вскочив на старого знакомого. Сменил коня и Поликен, оставив усталого, в пене рысака под мушкетерским седлом, из сумки которого виднелся край голубого плаща.

– Теперь привяжи наших коней там, где оставили своих господа роялисты, да поживей!

Барон огляделся и, не заметив никого, кто бы мог впоследствии засвидетельствовать подмену лошадей, вонзил шпоры в бока своей кобылы.

– Теперь уходим! К лесу Поликен, к лесу!

Отряд из дюжины всадников, возглавляемых господами Ла Удиньером и Лабордемоном, поравнялись с каменным крестом.

– Куда они могли направиться? – произнес лейтенант кардинальской гвардии, вглядываясь вдаль, где чернели крыши упомянутых домов.

Резвая лошадь Лабордемона описала круг, в то время как седок сосредоточил внимание на следах копыт, покрывавших мягкую песчаную дорогу. Его взор остановился на предмете, лежавшем на тропе, удаляющейся в сторону пригорка, рассекая его пополам. Спрыгнув с лошади, стражник приблизился к заинтересовавшему его объекту.

– Сюда, лейтенант! – крикнул он, обращаясь к кардиналисту.

– Что это?

– Как видите, месье Ла Удиньер, перчатка, – произнес офицер, протягивая аксессуар барону.

– Полагаю, она принадлежит одному из беглецов.

Кардиналист поморщился.

– Даже если это так, то не думаете ли Вы, Лабордемон, что её обронили случайно? Больше похоже, что нас хотят сбить с толку, заставляя свернуть с тракта, тем самым избавиться от погони.

– А если Вы ошибаетесь?

После непродолжительного раздумья барон произнес:

– Сделаем так: возьмите половину солдат и скачите в селение, обыщите там каждый дом. Я же с остальными отправлюсь по гаврской дороге. Если вы обнаружите беглецов, доставьте их в аббатство Жюмьеж, где нас ожидает отец Жозеф. Если Ваши поиски не принесут результата, направляйтесь следом за нами в Гавр. Желаю удачи!

Произнеся последние слова, Ла Удиньер махнул рукой, ударив шпорами скакуна, и в окружении полдюжины стражников скрылся за кронами деревьев, на дороге, исчезающей в лесной чаще.

Сорокадвухлетний лейтенант Жан Гасьен де Ламбордемон был человеком въедливым и дотошным, других офицеров просто не признавал капитан парижской городской стражи, господин Тестю. Единственно, чем отличался сей бравый гевальдигер от своих сослуживцев – он был не так глуп, как хотелось бы его капитану, но всё же не настолько смышлен, чтобы избежать его настойчивой опеки и найти возможность поступить на службу в одно из элитных подразделений армии. Чтобы не потерять вполне доходного места, ему частенько приходилось утаивать свою сообразительность, пылавшую в глазах, под стальными полями кабассета, скрывая её от строгих взглядов начальника. И лишь когда лейтенант получал свободу действий, он преображался, тем более выезжая за городские стены, скрывавшие Ламбордемона от неусыпных глаз и докучливого покровительства капитана Тестю. Но бездушная скрупулезность и чёрствость, неминуемо завладевающие душами полицейских офицеров всех времен и народов, постепенно начинают преобладать над всеми остальными человеческими качествами, сих достойных господ, притупляя рассудительность, и не позволяя задумываться над сентиментальными глупостями – «которые делают нас лишь слабее».

Ла Удиньер, прекрасно понимая, кто определен ему в помощники, не стал ни спорить, ни разубеждать лейтенанта. Он счел нападение на лесной дороге весьма странным и необъяснимым, поэтому желал, во что бы то ни стало, схватить виновных, отчего с яростью раненного зверя бросился в погоню за коварным стрелком, конечной целью которого, несомненно, как он полагал, являлся Гавр. Расставание с лейтенантом нисколько не огорчило его, лишь натолкнув на мысль: «Деревушка, отданная на растерзание Ламбордемону, будет с величайшим усердием вывернута наизнанку и выпотрошена, как шкура, оказавшаяся в руках умелого и опытного таксидермиста. И уж если кто попадется безжалостному офицеру, вне всяких сомнений, будет с величайшей строгостью доставлен в аббатство Жюмьеж. Этот солдафон хоть и «медноголовый» болван, но дело своё знает превосходно».