Читать книгу: «Не учи меня препарировать»
Глава 1. Дурацкое исчезновение.
На столе оттаивал карандашный огрызок, медленно возвращая красный цвет. Вчера я пытался набросать давно заданную схему кроветворения человека и бросил на полдороге. Так случайно карандашик прилепился к начатой пельменной пачке и попал в морозильник, в сахарные объятия накопившейся «шубы».
Теперь я тупо смотрел на отпотевающие капельки и пытался стряхнуть собственное леденящее оцепенение.
Не получается.
Потому что Васька пропал – при обстоятельствах не более приятных, чем учебник анатомии.
А причём здесь анатомия?
Ах, да, на анатомии всё и произошло…
Думать о строении человеческого тела не хотелось. А о функциях? Я измерил свой голод и понял, что совершенно не хочу снова варить пельмени. Больше никогда от этого производителя ничего не возьму. Невкусно и непитательно. Забросил уже скособочившуюся пачку назад и только тогда спохватился. Где мои манеры?
Сейчас исправлюсь. Я Сева Горохов, студент-медик из клана «диких», то есть общежитский житель, да простит меня человек, придумавший слово «тавтология». Фамилия устраивает, попыток называть меня Горохом последнее время не так много, чтобы обращать на это внимание. Мама моя в девичестве была Огородниковой, а её сестра и вовсе соединила судьбу с дядей Морковкиным. Вращаясь все ранние годы в витаминных фамильных кругах, я выдумал себе девиз: «Я не овощ, я – тот ещё фрукт!» С таким боевым настроем подал документы на конкурс в солидный вуз моего первого в жизни большого города – и меня зачислили.
Повезло и с общежитием, потому что финансы родителей не слишком широко улыбались ценам на съём квартиры где-нибудь поближе к универу. Его сайт гордо называл стандартные комнаты пять на четыре «улучшенными номерами двухместного проживания», а остряки – «люксами двухместного сожительства». А само немолодое здание студенческой ночлежки – заезжим дурдомом, хотя там не было оргий, массовых драк, обязательного чата студсовета, общих собраний жильцов и прочих ненормальностей.
Зато нормальностей – хоть отбавляй. Вот и сейчас за дверью возник лёгкий шум, и невнятный голос проник сквозь тонкое полотно:
– Севка! Пожрать есть чего?
– Чайник с двумя тараканами, – ответил я не задумываясь. На нормальный вопрос – нормальный ответ, призывающий соискателя двигать куда-нибудь дальше.
Тот так и сделал. А я снова перевёл взгляд на стол. Карандаш теперь совсем оттаял, и оттого почему-то стал дико раздражать. Я схватил его и швырнул куда попало. Получилось – прямиком на Васькину кровать, не слишком аккуратно застеленную и пустующую со вчерашнего дня.
Потому что Васька Найдёнов, мой друг и постоянный сосед по комнате, вчера и пропал, буквально испарился. И ведь понимаю, что надо с этим что-то делать – но что? На собственные мозги и должную скорость их шевеления надежды маловато. Тут явно требуются когнитивные способности на порядок выше.
– Ты всё ещё досматриваешь?
Есть бог на свете! Точнее, ангел в женском обличье, визита которого я подсознательно ждал – и дождался. Не знаю, все ли ангелы игнорируют ритуальные шаблоны в общении, но моя невероятная подруга Малина Балабкина всегда делает так. Сейчас сразу намекает на мой вид грезящего наяву отшельника. Никогда не скажет: «доброе утро» или «привет», а вечно заменит фразой, соответствующей её пониманию текущего момента. И никто не осмеливается считать её невоспитанной. Она вне подобных стандартных определений из области этикета. И вообще разного рода стандартов.
Что раньше, что сейчас невозможно понять, каким бризом, мистралем или самумом занесло одухотворённую филологиню в логово законченных либо прикидывающихся законченными циников – будущих светил медицины. Но Малина с самого начала учёбы как вселилась в наш бедлам, так и продолжала тут царствовать. Не буквально, понятно. Но знаменитость она глобальная, другой такой в универе нет.
Раз уж речь коснулась университета, требуется указать на одну важную особенность. Учебных корпусов у нас много, они прилично разбросаны, зато святилище последователей Гиппократа расположено на редкость удобно, близко к центру, и вообще клёвое. Лишь одно омрачает суровые будни белохалатников – слишком тесное соседство с филологическим факультетом. С незапамятных времён беспардонные гуманитарии вцепились мёртвой хваткой в лакомое здание, отъели на свои никчёмные аудитории и лекционный зал целых полтора этажа. Оба медицинских декана беспрестанно строчили кляузы на конкурента ректору, доказывая бессмысленность сосуществования двух столь разных направлений высшего образования на жалких семидесяти тысячах квадратов. Ректор писульки читал и спокойно выкидывал. Студенты, в отличие от преподавательского состава, хоть и не братались, но относились к филологической инвазии ровно, без надрыва.
Словесники, к слову, не имели своего общежития, и отдельных счастливчиков из числа самых красноречивых раскидывали кукушатами куда придётся. В основном они футболились в недавно отстроенный кампус у чёрта на куличках, из-за чего им приходилось пилить оттуда на занятия часа полтора. Только Малина попала в элитные условия – наша общага в двух шагах от образовательного процесса.
– Рассказывай снова и максимально подробно, – велела упомянутая особа, усаживаясь в кресло чудовищной ширины – гордость двухместного интерьера.
Кресло тоже живо напомнило о Ваське. Как-то по осени он съездил на дачу к бабушке очередной своей пассии. Там привычный к сельскому труду Найдёнов лихо наколол поленницу дров и даже поправил съехавший водосток. За что был вознаграждён старушкиным благословением и расспросами о студенческом житье-бытье. С благословением бабуля сильно промахнулась, так как Васька вовсе не собирается в ближайшие годы устраивать другой быт, семейный. Зато итогом душевных разговоров последовало предложение взять награду материального плана.
Хорошо помню, как в восемь рук, восемь ног и четыре рта пробивали путь этому чудовищу. Рукастый Васька хотел сгоряча даже разобрать монаршее креслице, чтоб потом, возможно, никогда уже не собрать обратно. Однако вовремя произнесённый кем-то очередной шедевр из словаря неформальной лексики помог, и чудовище оказалось в комнате, где заняло законную тронную позицию. На следующее утро Васька, правда, спросонья навернулся через этот трон и больно ушибся. Но потом привык.
Приходя к нам в комнату, Малина с тех пор неизменно занимала престол и оттуда отдавала королевские распоряжения.
– Так я вроде и так уже…
– Снова. С мельчайшими деталями. Всё, что можешь вспомнить.
А что рассказывать? Пришли гурьбой на занятие по анатомии. Той, которую принято называть топографической, а переделывать в похожее название. Покидали сумки и рюкзачки, но рассаживаться не спешили, гадали, кто из преподов сегодня явится. Они зачем-то стали бессистемно чередоваться и тем самым вызывать разброд и шатание в наших головах из-за принципиально разных подходов. У крайне неприятного типа с фамилией Дечули манера держать всю группу на ногах вокруг «препарата» в сочетании с неожиданными индивидуальными заданиями. Есть от чего напрячься, а то и взорваться мозгу. Поэтому в ожидании сегодняшней судьбы мы стояли наизготовку и вяло переговаривались. О чём – убей, не помню. Кажется, модница Вика Марфушкина хвасталась фотками в новом образе. Но ситуация не располагала, и она быстро заткнулась.
Потом зашёл Дечули, как всегда, пакостно бодрый и готовый гнобить всех подряд. Капризное колесо судьбы повернулось, знаменуя всяческие лишения в течение двух ближайших академических часов. Мы покорно приняли геморройную судьбу, ответили на подозрительно любезное приветствие и двинулись к полноразмерному «препарату». Уж не знаю, какой эвфемизм лучше применить к постоянному объекту изучения на самом нелюбимом мною предмете. Ведь я не собираюсь становиться хирургом, хочу быть банальным участковым терапевтом, этаким земским доктором. Кудесники скальпеля и электроножа, надеюсь, не обидятся на моё отсутствие в их рядах.
Дальше мы с полчаса толпились возле… наглядного пособия. Тыкали в него пинцетами, постоянно промахиваясь и вызывая едкие насмешки преподавателя. Потом…
– А кто где стоял?
Да разве я вспомню? Мы ведь перемещались туда-сюда. Дечули выбирает очередную жертву, а той надо дотянуться до требуемого места на дистанции вытянутой руки. Мельтешение халатов, лиц и затылков над ними – сплошной хаос в воображении. И зачем теребить память? Пока мы так стояли – Васька был с нами, это точно. Один раз я его подтолкнул, другой раз – он меня. Вокруг препода – небольшая зона отчуждения. Я постоянно отстранялся от Марфушкиной – терпеть не могу её духи. От Пашки Толмачёва несёт табачищем – тоже сторонюсь, перехожу, немного сдвигая отвечающую старосту.
– Какие-нибудь странные, необычные фразы, взгляды?
Ничего такого не было. Марфушкина прошипела пару ласковых не латинских терминов, когда ей кто-то наступил на дорогую туфлю. Клянусь, не я. Мне тоже ногу разок отдавили. Но это настолько обычный сценарий во время плясок под предводительством Дечули, что не стоит и упоминать.
А вот дальше наступил самый интригующий момент. Во-первых, в коридоре прямо за дверью обстоятельно громыхнуло, так что взоры обратились в ту сторону. В двери появилась неизвестная девица, ойкнула и исчезла. Но мне запомнилось выражение её лица: напряжённое, если не сказать – озлобленное. И резкий хлопок закрытия.
Во-вторых, распорядитель плясок, возмущённый нарушением дисциплины, задумал новую казнь египетскую. Он велел старосте пройти в лаборантский закуток и принести оттуда приготовленную для экзекуции руку. Предполагалось подвергнуть экзекуции кого-нибудь из нас, живых и грешащих слабыми знаниями студентов, а не отпиленную конечность.
– Бондарева сразу кинулась исполнять?
Староста Светка Бондарева – идеальная студентка, символ дисциплины и исполнительности. Малина называет её Овчаркой. И правда, Светка часто напоминает активную служебную собаку. Умная девица, развитая, с сильным характером – но не чурающаяся служить, слепо выполняя приказы.
– Ну как сразу. Дёрнулась было, а потом решительно так говорит: «Найдёнов, иди за мной, поможешь». Палач (это так иногда мы Дечули называем) не возражал, вот Васька и поплёлся следом. Всё лучше, чем лишних пять минут кружком стоять.
– А потом? – Малина вытянула длинные ноги и в задумчивости слегка ими покачивала.
Потом вроде гонцы вернулись, хоть и не быстро. Светка водрузила серо-бурую конечность на подкатную тележку, и все сбились в ещё более плотную кучу. Дечули задал три-четыре вопроса, одарил отвечающих (мне тоже досталось) неудовлетворительными оценками, а дальше наступило время перерыва. Весьма уважающий вредную привычку Палач свято выдерживал паузу в пытках, спешно удаляясь в курительное помещение. Но тут ему пришлось придержать коней.
Дело в том, что я обернулся и нигде не обнаружил любезного дружка, дыхание которого, как мне казалось, до этого ощущал на своей макушке.
– Слушайте! А Вася-то где?
Это вырвалось непроизвольно, получилось неприлично громко. Дечули остановился, покрутил сигарету в тонких пальчиках, не подходящих заплечных дел мастеру, и осведомился:
– Получается, Найдёнов покинул занятие без разрешения? Я сообщу о нарушении в деканат. Передайте вашему товарищу, что при его безобразной успеваемости стипендии ему не видать. И вообще я могу поставить вопрос об отчислении.
Больше Палач задерживаться не стал. Мы высыпали в коридор, но там никого не было.
– А сумка его здесь? – спросила староста. Она быстро соображает. Но вопрос без толку. Васька на занятие с утра торбу не взял, так прибежал, прямо в халате. А телефон в кармане.
Мы с инициативной Светкой вернулись в аудиторию. Я дважды набрал Васькин номер. Что за дела? «Телефон абонента выключен или находится вне зоны обслуживания».
Что-то мне стало сразу не по себе. Вдобавок я не завтракал, а воздух в анатомке мало способствует хорошему самочувствию. Сейчас бы на улицу, кофе и пару пирожков, а лучше – беляшиков. Вместо этого я зачем-то приблизился к лаборантской комнатушке, за которой шёл коридор-переход со спуском в хранилище, и наглухо закрывающаяся дверь впереди по курсу. Вела она наружу, на участок хоздвора с мусорными баками и служебным въездом. Бывать там мне не приходилось, но представление имелось.
Щёлкнули замки, и знакомый мне кафедральный лаборант Лёха Басалаев важно повёл к цели двух хилых, но жилистых алкашей-санитаров. Они влачили носилки, груженные большим чёрным полиэтиленом на молнии – несомненно, свежий будущий экспонат.
– Лёха, привет! – выдавил я, стараясь пореже дышать. За лаборантской запахи уже демонстрируют красный сигнал семафора, и как к этому можно привыкнуть, я не имел ни малейшего представления. Басалаев точно имел. – Тут один из наших, Васька, недавно ходил, а теперь его нигде нет. Будь другом, глянь, может, он в хранилище спустился и там где-нибудь временно окочурился?
Лаборант небрежно кивнул. Он вообще всегда важный, хотя всем известно, что Лёха подавал документы на поступление уже раз шесть или семь, но безуспешно. Страна за эти годы, возможно, потеряла выдающегося патологоанатома или судебного медика, но зато Басалаев неизменно трудился на анатомической кафедре и стал на этом поприще настоящим профи.
Спустя полминутки Лёха крикнул:
– Живых тут нет! Да мне их и не надо. И ты отсюда выметайся, мне делом надо заниматься. Сейчас Деч придёт, ему всегда всё не так.
Деч, то есть Дечули, промурыжил группу положенное время и отпустил. Васька не появился. Его телефон в сети тоже не засветился. Я написал кучу вопросительных знаков в мессенджер, но они ожидаемо не были приняты абонентом.
Прошли сутки. Сегодня благостный студенческий выходной. Ночь, продлённую до одиннадцати утра, я проспал довольно спокойно, но с подъёмом головы душевная грызня вспыхнула как бензовоз. Ещё вечером я поделился с Малиной своими опасениями. Мол, что-то случилось, друг пропал и не оставил прощальной записки. Шутки шутками, но основания были. Раньше, внезапно исчезая и не ночуя в общежитии, Найдёнов всегда отзванивался или хотя бы набирал пару приветов-смайликов в сообщении.
Слегка температурящая Балабкина не имела желания разговаривать в поздний час. Но выслушала, не задавая вопросов, и выгнала. Утро вечера мудреней. Зато сейчас пришла в полной боевой готовности.
Настало время рассказать подробнее о моей замечательной филологической подруге. Вот сейчас я могу сколько угодно смотреть на неё. Нет, не с надеждой, но, скажем, с нежностью. С такой же, как когда-то вслух называл её Ягодкой. И теперь ничего удивительного, если ласковая ботаника где-нибудь да прорвётся на страницы моего повествования.
Только на гляделки Ягодка не купится. Кремень! Будто ничего никогда не было. А ведь было!
Своим примечательным именем Малина, судя по её скупым рассказам, обязана родительской фазенде соток этак в двадцать. Я её представлял сплошной малиновой плантацией с одуряющими ароматами и вечным жужжанием перепончатокрылых. Девочку заботливые родители, естественно, нашли среди усыпанных ягодами кустов, оттого в их честь и назвали. Далее до самого поступления в универ жизнь её протекала в малине. А сейчас количество поставляемого голодающей студентке варенья неопровержимо свидетельствовало, что дела на плантации в полном порядке.
Варенье ли оказалось мощнейшим катализатором, или случилось что-то ещё – но случилось. Ещё на первом курсе, в самом начале. Малознакомая девушка, поселившаяся в одной из соседних комнат, тащила по коридору тяжёлую сумку. А я в это время стоял там и чесал грудь, размышляя, куда податься на перекус. Джентльменская и пищевая мотивации заставили меня продемонстрировать силушку богатырскую и помочь дотащить груз этого самого варенья. В благодарность я был тут же приглашён и вдоволь посмаковал изумительное угощение.
Тут-то на нас и свалился увесистый роман. Свалился прямо с ненадёжных небес, пробив крышу и пару перекрытий. Амур не виноват. Он хотя бы целится. Скорей всего, попивая душистый чай в ещё не прибранной толком комнате, мы сидели слишком близко. Оттого по голове досталось обоим. Оглушило сильно, до состояния контузии, до недопонимания, что вообще происходит.
Так мы прожили почти как единое мало соображающее целое месяца три, умудряясь выходить на занятия и лекции. О нашем романе знали все. Хорошо, пальцами не показывали. Я даже учился неплохо, крепким середнячком. А Малина вообще прославилась, но об этом позже.
Если бы раны никогда не заживали, нам всё-таки вполне грозило пике с неизбежной катастрофой в виде вылета из университета и даже возможной свадьбы. Не знаю, как вторая сторона, а я был вроде не против. Перспектива жизни-малины заманчива.
Но контузии и сотрясения мозга нередко проходят, излечиваются. Постепенно пришло осознание, что мы до предела истощили друг друга, что ненасытное обожание вредно и разрушительно. У нас ведь не было предшествующего опыта, учащего разумному дозированию.
Получился тактический манёвр, что мы остались друзьями, но перестали быть парой. Словно супруги, прожившие в одном пространстве много лет. Вроде нормально всё. Ни намёков, ни ненужных воспоминаний. Роман рассыпался в прах и провалился в тартарары. Живём, учимся, общаемся без лишних голубиных эмоций. Даже варенье больше не действует. Но зато у меня на личном фронте с тех пор никого нет. У Малины – тоже. Может, мы однолюбы? Или какие-нибудь коротколюбы? Полюбили немного – и хватит.
А Васька Найдёнов – мой антипод. Я – правовращающий изомер из химии. Васька – вращающий налево. В том плане, что ходок «налево». Вообще-то он не женат, но, имея относительно постоянных подруг, умудряется им не менее постоянно изменять. Оттого жизнь у Найдёнова насыщенная, полная приключений, пощёчин и напряжённых игр в прятки.
Но я его не осуждаю. Он малый нормальный, не жмот, отзывчивый, дружить умеет. Да и не виноват, что уродился магнитным красавчиком, к которому женский пол липнет и липнет. Не все, конечно. Но стоит Ваське кому просто подмигнуть – активный шаг навстречу обеспечен чуть ли не в половине случаев.
Отсюда первейшее предположение – что Найдёнов срочно сбежал от очередной неприятности с какой-нибудь чересчур импульсивной девицей и будет какое-то время шифроваться. А телефон выключил, чтоб случайно не вычислили каким-нибудь хитрым способом. Мало ли сейчас слишком образованных блондинок и брюнеток, начитавшихся лайфхаков обо всём на свете!
Сомнения не беспочвенны. Ещё в конце первого курса в общежитие драконихой ворвалась некая Алиса и устроила переполох. Я эту Алису на всю жизнь запомнил, потому что она грохнула оземь мой ноут (чудом он остался жив) и разбила казённое зеркало. Найдёнов позорно бегал от неё по всем этажам под всеобщее веселье, пока не вернулся в комнату. Кажется, он готов был прыгнуть в окно хоть с пятого, но ангел его спас. Алиса в наклонной стойке бежала по коридору и врезалась Малине в живот. Взращённая на натуральной пище Балабкина сдюжила, поймала буянку за шиворот, сказала ей несколько слов и утащила к себе. Наступила бескрайняя и невероятно благостная тишина. Злые языки потом напевали, что Алису разрезали и растворили в знаменитом варенье. Глупости! Я сам видел, как утихомиренная дракониха прошла к лифту и больше в Васькиной (и моей, к счастью) жизни не появлялась.
– Ты уверен, что у Найдёнова в последнее время не было серьёзных проблем с конкубинами?
– С постоянными фаворитками? – уточнил я. Мне и дальше придётся комментировать некоторые словечки чрезвычайно подкованной подруги. А их у неё легион. – Нет, если что очень плохо, Васька обычно делится. Хотя… кто в таких делах даст гарантии?
– Не удалось узнать, что за девица заглядывала во время занятия? Ты сказал, она выглядела неврастенично?
– Она быстро скрылась, трудно сказать. Но лицо незнакомое, раньше не встречал. Бесформенная. В смысле – халата на ней не было.
– Придётся выяснить, кто она и зачем приходила.
– Что делать-то будем? – Наступило время задать многострадальный вопрос. – В полицию обращаться? Матери сообщать?
– Матери хорошо бы. А ты её номер знаешь?
В том-то и загвоздка. Нет у меня номеров Васькиной родни. В гости я к нему не ездил на каникулах, да Найдёнов и не приглашал. Мне вообще казалось, что он стесняется. Небогато там живут. Мать одна, отца нет давно. Село небольшое, хотя под боком у города-райцентра. Дом свой, забот полон рот. Какие гости, самим бы прокормиться!
На самом деле я тоже не в метрополиях вырос. Разве что мой родной населённый пункт побольше Васькиного райцентра будет. И квартира вполне городская, со всеми удобствами и неудобствами в виде шумных соседей. Ну и что? Чего меня стесняться? Но вольному – воля. Зато теперь, сколько ни пялься в собственный смартфон, нужный номер среди контактов не проклёвывается.
– Мне Бондарева недавно звонила, спрашивала, не появился ли пропащий. Если Найдёнов так и не объявится, она сама завтра в деканат сообщит, с занятий отпросится и заявление в полицию подаст. Ей декан справку какую-то может дать и сведения из личного дела.
– Да, Овчарка в своей служебной стихии, – задумчиво протянула Малина.
– За что ты её так не любишь? – осторожно спросил я. – Ей-то сподручнее с официальными органами контактировать. Она приметы толково расскажет. И обстоятельства пропажи – свидетель как-никак.
– Не люблю? Не сказала бы. Но она пару раз высказалась обо мне публично с крайним негативом. Балабкина – разрушительница дисциплинарных устоев в университете, каково? Конечно, я не могу испытывать к ней приязнь. Бондарева – натура сильная, но у таких, с виду правильных до тошноты, часто бывают жуткие скелеты в шкафу. Свидетель, говоришь? А тебя ничто в этом свидетеле не смущает?
– Не знаю. А что?
– Вспомни, несмышлёныш, – мягко кольнула Ягодка. – Старосте поручили конкретное дело. Она позвала с собой Найдёнова, но, как ты сказал, принесла культю и положила её на место сама, без посторонней помощи. Зачем ей Васька понадобился? Для моральной поддержки?
– Ага, – рассмеялся я. – Может, она побоялась близко к такому количеству неживых подходить?
– Кто? Овчарка? – Малина забавно подняла брови. – Не смеши меня.
Теперь я задумался. И правда – зачем? Светка всегда жутко самостоятельная, деловая колбаса, ей сателлиты обычно не требуются.
– Вот! – Причина вроде нашлась. – Возможно, Бондарева посчитала ниже своего достоинства таскаться с какой-то рукой, но приказ-то дали ей! Она вначале Ваську решила запрячь, а потом одумалась. Вдруг Деч её обвинит в… отлынивании от обязанностей?
– Возможно, – нехотя согласилась Малина. – Но Бондарева у меня первая под подозрением. Надо попробовать её осторожно допросить. Только она – крепкий орешек. И выходной сегодня некстати совсем.
Я немедленно обрадовался, даже подскочил:
– Допрашивать? Значит, ты в деле? Будем заниматься своим расследованием?
– Мы уже им занимаемся – разве ты не понял? Лучше напрягись и припомни: Найдёнов был там, возле столика, когда руку уже принесли?
– Был, – уверенно ответил я. – Его Яна Громыко видела, я её специально спрашивал. Она ещё буркнула тихо: «Не пихайся, Найдёнов». Я точно помню.
– Громыко тоже будем допрашивать.
Придётся сделать большое отступление, чтобы объяснить, почему меня так обрадовало согласие Ягодки выступить в роли главного следователя.
Возвеличение первокурсницы Балабкиной началось хмурым октябрьским днём, после одной из вводных лекций профессора Якоба Цейхгауза. Не берусь точно сказать, какой именно предмет читал уважаемый учёный зубр в золотых очках. Я до сих пор путаюсь в философии, филологии, лингвистике, семантике и прочей романтике. Для меня это тёмный лес и вообще одно и то же, только на разные лады. Вот Малина, напротив, неплохо разбирается в медицинских премудростях, иногда листает мои бумажные учебники и скачивает электронные. Любит осваивать новое. Но в тот день она оказалась сильно раздражена, подошла к своей старосте и ошарашила заявлением, что не станет посещать «эти гадкие лекции». Повернулась – и почти столкнулась с Цейхгаузом, который зачем-то к старосте тоже приблизился и всё слышал.
Немедленного скандала не было, но поджигательницу крамолы со следующей пары потащили прямиком к декану филологического, крупному седовласому волхву по кличке Камамбер.
Этому чародею гуманитарных наук ещё не приходилось пересекаться с Балабкиной, и они посмотрели друг на друга с интересом. В державно обширном кабинете они были вдвоём, если не считать застывшей в углу секретарши, Куклы Номер два. Будь та внимательнее, история бы не получила такой всемирной огласки.
Куклу Камамберу навязал ректор, и до него мы ещё доберёмся. Сам ректор обладал Куклой Номер один, за глаза окрещённой Барби. Вторую Куклу, менее яркую, но такую же гордую и неприступную, филологи называли Бетти. Я в игрушечных куклах не разбираюсь, но, по-моему, так именуют серийных штампованных красавиц, принёсших много денег находчивым производителям.
Камамбер, не обращая внимания на Бетти, долго разглядывал Малину и молчал. Студентка – тоже, давая понять, что инициатива речевого контакта принадлежит вызвавшей на разговор стороне.
Декан, человек невероятной в наши хамские времена и к тому же потомственной интеллигентности, явно не знал, с чего начать. Я его в чём-то понимаю. В подёрнутые уже дымкой десятилетий времена, едва став аспирантом, он сразу прослыл чудаком. Кому в голову может прийти, накрывая поляну для разношёрстного кафедрального коллектива, выставить в качестве угощения исключительно деликатесный сыр и сухое белое «Шардоне»? Так он и стал Камамбером, а вовсе не Александром Тислицким. Надо сказать, что чудаку прозвище очень понравилось, он его принял и только посмеивался, подслушав, как его в очередной раз таким образом честят студенты.
– Не могу передать, до какой степени вы обидели моего коллегу. Вам, как будущему филологу, должно быть прекрасно известно, насколько неосторожное и неточное слово может ранить человека, а порой даже уничтожить его. Помните это. Мне трудно понять, как вообще мог возникнуть подобный инцидент. Возможно, вы хотели сказать, что лекции… скучные?
– Я сказала именно то, что хотела, – немедленно отчеканила Малина. – Смею надеяться, что я хорошо представляю и дефиниции, и значения конкретных слов.
Тут Камамбера прорвало. Он занялся непривычным для себя делом – попытался отчитать студентку-смутьянку. А попутно задавить своим немалым интеллектом. Только декан явно промахнулся с намерением. Ему бы просто быстренько озвучить какую-нибудь кару или действенную угрозу, выпроводить Балабкину и больше с ней не встречаться. Но Камамбер полез на рожон, не зная ещё, что не на ту напал.
Бетти заслушалась, потеряла контроль над входом, где появились три сокурсницы Малины, желающие получить разрешение на пересдачу задолженностей. Все они потом взахлёб рассказывали, какие молнии вспыхивали от столкновения неведомых им научных терминов и определений в следующие четверть часа. Деканат буквально наэлектризовался, пропитался энергией флексий, окказионализмов и бог знает чего ещё. Стены сотрясались, не зная, куда девать избыток дерзновенных запредельных эманаций. Но оппоненты, поочерёдно пронзающие друг друга мастерски сочинёнными словами, оказались не равны. Малина явно побеждала, и ближе к концу стала держать противника в состоянии перманентного нокдауна.
За неимением секундантов Камамбер сам выбросил белое полотенце. Он замолчал, прикрыл на минуту лицо ладонью, а потом негромко спросил:
– Да, вижу, в чём-то вам можно верить. Но тогда, может быть, вы объясните диагноз, который поставили лекциям господина Цейхгауза?
– Я могу, конечно. Но лучше не сейчас. Скажите, вы сами как давно посещали, хотя бы из любопытства, выступления своего коллеги?
– Ну…
– Я так и думала, – печально вздохнула непокорная Балабкина. – А вы сходите, не пожалеете. Тогда и я приду.
И – свершилось! На следующий сольный концерт Цейхгауза Малина явилась, как ни в чём не бывало, а следом заплыл Камамбер и демонстративно уселся рядом с ней. Профессор на сцене заметно смутился, покашлял, сверкая золотыми очками, но постарался выдержать испытание как мог.
Говорят, потом Якоб и Камамбер имели длиннющую приватную и, судя по всему, весьма откровенную беседу. Малина мне потом как-то нехотя, но сказала, что декан угадал примерную последовательность формулировки диагноза. Лекции Цейхгауза были не просто скучными. Он застрял где-то в столпах учений шестидесятых-семидесятых годов прошлого века, не освещая их современных альтернатив. А ещё с годами маститый профессор напрочь забыл о риторике. Постоянно скатывался в невнятный бубнёж – без ярких примеров и выразительных фигур речи.
– Представляешь, Тислицкий сам вывел слово, которое мне хотелось сказать, а я только подтвердила. Видишь ли, когда материал подаётся скучно, невнятно, будучи устаревшим, а значит, заведомо вредным, у меня сработала ассоциация – «протухший». Но староста меня явно не поняла бы, оттого я выбрала другое слово. Сказала, что лекции гадкие.
После этой скандальной истории Цейхгауз не захотел оставаться гадким утёнком. Он подтянулся, встряхнулся, живо прокачал себя по библиотекам и многим Интернет-ресурсам. Малина стала посещать его лекции и даже кое-что там записывать. По первости однокурсники ещё дивились, когда профессор, закончив вещать, громко осведомлялся у госпожи Балабкиной, довольна ли она сегодняшним докладом. Когда госпожа благосклонно кивала, красные, хоть и немного пожухшие розы неизменно вспыхивали под золотыми очками. Если одобрения вдруг не случалось, Цейхгауз сильно озадачивался, подсаживался к придирчивой студентке, и они подолгу тихонько обсуждали, что вышло не так.
Столь эксцентричная ситуация обеспечила Малине широкую известность, а Камамбер её только подогревал. Кто-то слышал, как декан с ликующим видом разрисовывал другим преподам Балабкину, называя её самородком, способным в перспективе перевернуть всю современную филологию и смежные дисциплины.
Как по мне – она и сейчас их, если не переворачивала, то ощутимо сотрясала, выдавая порой такие словечки, что ум за разум заходит. Некоторые из них весьма заразны, и я изо всех сил, рассказывая эту историю, постараюсь наложить табу и не впускать их в текст. Только не думайте, что это жаргон или изощрённая скабрезность. Частенько вполне обычные слова, но они применены так тонко и в таком качестве, что иной недалёкий гражданин облысеет, пока до него дойдёт истинный смысл.
И Камамбер был тысячу раз прав, утверждая, что одним словом можно уничтожить человека. На закате малинных отношений я испытал это на своей шкуре. Мы уже стали отчуждаться, а мне это не нравилось. Хотелось, хоть и немного вяло, но выяснить, что стало не так. Тогда я очень вежливо (была половина первого ночи) постучался к Малине и вошёл. Она посмотрела на меня, выслушала пару вводных фраз и немедленно выгнала.
