Читать книгу: «Гоша Лютый»

Глава 1. Пепел вместо приветствия

Столица встретила его запахом горелого дерева, смешанным с терпким ароматом дегтя и привычным смрадом портовых свалок, над которыми, как всегда, с пронзительными криками кружили вечно голодные чайки, высматривающие в мусорных кучах хоть какую-нибудь поживу — выброшенную рыбу, обрезки требухи или полусгнившие фрукты, сброшенные торговцами в воду. Впрочем, сегодня к привычному зловонию города примешивался иной дым, гораздо более густой, черный, с едкой ноткой смолы и чего-то сладковатого, отдаленно напоминающего запах жженого сахара, который бывает, когда на кухне переваривают карамель. Этот дым валил от Западных ворот, поднимаясь высоко в небо и расползаясь по нему рваными клубами, словно растрепанная черная пряжа, и это был не просто пожар, это был самый настоящий автограф, оставленный человеком, который не привык утруждать себя лишними словами и объяснениями.

Гоша Лютый стоял посреди тракта, широко расставив ноги в тяжелых дорожных сапогах, покрытых коркой засохшей грязи и какими-то бурыми пятнами, происхождение которых он уже и сам не мог с точностью вспомнить, и смотрел, как пламя лижет каменные створы ворот, оставляя на них жирные языки копоти и медленно пожирая деревянные створки, которые трещали и осыпались углями. Его плащ — некогда алый, а теперь скорее цвета запекшейся крови, выцветший на плечах и прожженный в десятке мест — едва шевелился от слабого ветра, хотя, по логике, должен был бы трепетать и рваться от жара, что волнами накатывал от пылающих ворот. Но жар Гошу не беспокоил, потому что огонь признавал его своим, как старый верный пес признает хозяина, даже если тот не заходил домой три долгих месяца, пропадая где-то на краю света.

Три месяца. Именно столько длилось это проклятое задание, которое Гоша принял с молчаливым кивком, даже не удосужившись прочитать полный список условий и возможных рисков, потому что король умел просить так, что отказать ему было невозможно, а точнее — просто не имело смысла, ведь отказать королю значило либо вызвать его неудовольствие, либо переложить задачу на кого-то из отряда, кто справился бы хуже и, скорее всего, не вернулся бы вовсе. Гоша сбился со счета на тридцатый день, когда пришлось вырезать гнездо культистов в болотах под Лиховым, где они устроили себе подземный храм из человеческих костей и застоявшейся воды, в котором воняло так, что даже магический барьер не помогал от тошноты, а потом гнаться за их так называемым «помазанником», юрким и трусливым созданием с обожженным лицом и безумными глазами, через заснеженный перевал Мертвого Кабана, где ветер выл так, что заглушал собственные мысли. Там, на вершине, среди острых скал и вечной мерзлоты, он застал рассвет, залитый кровью больше, чем солнцем, и понял, что ничего удивительного в этом мире больше не осталось. Обычный вторник, если честно.

И вот теперь, спустя девяносто с лишним суток непрерывного бега, боев и выживания на грани, он наконец вернулся в столицу, чтобы сдать доклад, получить заслуженную неделю беспробудного пьянства и, может быть, впервые за долгое время выспаться на нормальной кровати с простынями, а не на мху, кишащем многоножками, или на холодных камнях, продуваемых всеми ветрами. Но, разумеется, не судьба. Потому что у ворот его остановили, как какого-то бродягу, как воришку, как подозрительного крестьянина, не имеющего права ступить на мостовую столицы без соответствующего разрешения.

— Стоять! — гаркнул один из стражников, выставив перед собой алебарду с такой неуклюжей решительностью, словно это был первый день его службы, а не боевое дежурство у главных ворот. Молодой парень, лет двадцати, с прыщавым подбородком, на котором только-только начала пробиваться редкая щетина, и кольчугой, что болталась на его тощем теле, как платье на пугале, явно снятая с какого-то другого, более крупного и упитанного предшественника. — Кто таков? Предъяви пропуск!

Гоша даже не сразу понял, что обращаются именно к нему, потому что мысль о том, что кто-то может требовать у него пропуск, казалась настолько абсурдной и нелепой, что мозг просто отказывался ее обрабатывать. Он склонил голову набок, разглядывая стражника так, как разглядывают редкую безмозглую тварь, выбравшуюся на свет после затяжного дождя, и в его глазах не было ни гнева, ни раздражения, только глубокая, всепоглощающая усталость, смешанная с искренним недоумением. Потом он вздохнул, и усталость навалилась разом, как мешок с камнями, брошенный на плечи, а пальцы занемели, и пламя внутри привычно заворочалось, словно просыпаясь от долгой спячки и недовольно ворочаясь в тесной клетке его собственного тела.

— Я — Гоша Лютый, — произнес он ровным, лишенным всякой угрозы голосом, просто констатируя факт, как констатируют очевидные вещи вроде того, что солнце встало на востоке или что в Мертвом лесу не стоит ночевать без веской причины. — Из отряда «Безумие».

— Ага, а я — архимаг Пылающих Пустошей, — хмыкнул второй стражник, постарше, с обветренным лицом, на котором глубокие морщины пересекались с крючковатым шрамом через левую бровь, придавая ему вид человека, повидавшего на своем веку больше драк, чем горячих обедов. Он нахально сплюнул под ноги, смерил Гошу презрительным взглядом с головы до пят и добавил: — Знаю я таких. Явились из леса, ободрали ворону, назвались героями. Пропуск, или катись обратно в кусты, откуда вышел, пока я не вызвал караул с собаками.

Гоша снова вздохнул, на этот раз глубже, с легким присвистом, который мог бы показаться смешным, если бы не исходил от человека, только что три месяца подряд убивавшего все, что двигалось в его сторону. Он поднял глаза к небу, где лениво плыли рваные облака, подсвеченные закатом в мрачные багрово-оранжевые тона, и на мгновение задумался, не послать ли все к демонам и не обойти ли вокруг стены, чтобы пробраться через Рыбные ворота, где охрана попроще и где его, вероятно, помнят по прошлому визиту, закончившемуся грандиозной дракой с контрабандистами. Может быть, так было бы разумнее. Может быть... Нет, поздно. Поезд ушел, как говорил один его старый приятель, который умер с ножом в спине где-то на восточных болотах, и теперь уже ничего не исправить.

Что-то щелкнуло в его груди. Едва слышно, как сучок в костре, который лопается от жара, разбрасывая вокруг себя снопы искр. Затем воздух вокруг дрогнул, наполнившись сухим, колючим жаром, каким веет от раскаленной печи, и тракт под ногами Гоши покрылся сеткой тонких трещин, словно сама земля испугалась того, что должно было произойти через мгновение. Стражники не успели даже испугаться, не успели поднять оружие или хотя бы открыть рты, чтобы закричать или позвать на помощь.

Первый — прыщавый — застыл с открытым ртом, когда Гоша вскинул руку. Простой жест, почти ленивый, как отмахиваются от назойливой мухи, прилетевшей в жаркий полдень и кружащей над ухом. С его ладони сорвался поток белого пламени, не похожего на обычный огонь, который горит в очагах и факелах. Это пламя было чистым, концентрированным, похожим на жидкий свет, и оно не летело — оно обрушилось, словно кузнечный молот, разбив ворота в щепы и вплавив их в камень так, что камень зашипел и потек, как воск на свече. Доски мгновенно занялись огнем, железные скобы закрутились от невыносимого жара, а над всем этим взметнулся столб искр, похожий на разъяренный рой светлячков, подхваченных безумным вихрем.

Второй стражник — со шрамом — успел вскрикнуть, но крик его мгновенно утонул в реве пламени, заглушившем все остальные звуки, от треска дерева до отдаленных криков горожан, почуявших неладное. Когда волна жара откатилась, он лежал на земле, прижатый ударной волной, и судорожно хватал ртом воздух, как выброшенная на берег рыба, не понимая, жив он или уже умер. Кольчуга на нем потемнела и дымилась, а кожа на лице, не защищенная шлемом, покрылась красными пятнами ожогов, которые будут болеть еще не одну неделю. Он поднял голову ровно настолько, чтобы увидеть, как Гоша Лютый перешагивает через обугленные обломки ворот, не удостоив их и взглядом, и уходит в город, который только что лишился одного из своих главных укреплений.

— Скажешь капитану, — бросил он, не оборачиваясь, и голос его звучал ровно, почти скучающе, словно он давал незначительное поручение слуге. — Скажешь: Лютый вернулся.

За воротами начиналась Нижняя улица — широкая, вытоптанная тысячами ног, застроенная домами из серого камня и почерневшего дерева, где жили те, кто не мог позволить себе особняки в верхней части города, но и не скатился до трущоб у самого порта. Жители, услышав грохот и почуяв запах гари, попрятались по домам, захлопнули ставни и заперли двери на все засовы, а редкие прохожие, не успевшие скрыться, жались к стенам, провожая его испуганными взглядами и торопливо крестясь, словно мимо проходил не человек, а сама смерть, на время принявшая человеческое обличье. Гоша шел медленно, тяжело, как человек, который несет на плечах невидимую ношу, и его плащ волочился по земле, поднимая за собой облачка пепла, уже начавшие кружить в воздухе.

Он знал: за дымом наблюдают. Король наверняка стоит у окна в своей башне, смотрит на черный столб, поднимающийся над Западными воротами, и усмехается, потому что этот старый лис всегда умел ценить эффектные появления и красивые жесты, даже если они стоили казне новых ворот и испорченной репутации его верного начальника стражи. «Гоша, — скажет он потом, на докладе, когда они останутся вдвоем в западной галерее, где пахнет вином и старой бумагой, — ты опять сжег казенное имущество. Мне нравится». И нальет вина в два кубка, не дожидаясь ответа, потому что король всегда знал, когда можно спрашивать, а когда лучше просто наполнить бокалы и сделать вид, что ничего не произошло.

Но до доклада еще нужно было дойти, а Гоша чувствовал, как внутри разгорается холодная ярость, та самая, которую он так долго учился сдерживать и которая все равно время от времени прорывалась наружу, как лава из трещины в земле. Пропуск. Они попросили у него пропуск. После всего, что он сделал для этого королевства. После того, как он, Гоша Лютый, маг огня легендарного уровня, вытащил их задницы из Гнилицкой топи, сжег колдуна-полуночника под Стеклянным мостом и развеял прах пятнадцати всадников Алого Ордена, которых боялись даже ветераны войны с Севером. После всего этого они попросили у него пропуск, как у какого-то бродячего торговца, у которого может не быть разрешения на въезд.

На ум пришла мысль, быстрая и острая, как клинок, выхваченный в темноте: а что, если развернуться и сжечь весь город? Просто, чтобы никто больше не задавал глупых вопросов, чтобы не приходилось больше выслушивать это бесконечное «предъяви пропуск», «остановись», «брось оружие». Гоша прикинул масштаб, как опытный стратег оценивает поле боя перед сражением. Нижний квартал выгорит быстро — дерево старое, сухое, хорошо займется, особенно в эту пору, когда дождей не было уже несколько недель и крыши высохли, как порох. Верхний город, с его каменными особняками, храмами и башнями магов, попотеет дольше, но тоже справится, если приложить усилие и не экономить силу. Дворцовая площадь... Там, пожалуй, придется постараться, потому что вокруг дворца стоят магические щиты, накопители, защитные амулеты, а в подвалах, насколько он помнил, спят боевые големы, которых не будили уже лет пятьдесят. Но он бы справился. Всегда справлялся.

Гоша тряхнул головой, отгоняя фантазию, как назойливую муху. Нет, это усталость говорит. Три месяца без нормального сна, без горячей еды, без единой минуты тишины, если не считать тех коротких мгновений между боями, когда он засыпал, привалившись спиной к дереву или камню, зная, что в любой момент может проснуться от прикосновения клинка к горлу. Он не хотел убивать. Пока.

Улица расширялась, упираясь в рыночную площадь, где, несмотря на суматоху и дым у ворот, все еще кипела торговля, потому что народ, как известно, не может жить без рынка, даже если небо рушится на голову. Зазывалы орали во всю глотку, расхваливая свой товар, кузнецы стучали молотами по наковальням, а в воздухе смешивались запахи гнилых овощей, свежей крови, дешевого пива и пота, создавая ту неповторимую атмосферу, ради которой люди либо любят, либо ненавидят столичный рынок. Когда Гоша появился на краю площади, шум постепенно затих, как затихает лес перед грозой, когда птицы вдруг перестают петь и все живое замирает в ожидании чего-то страшного. Сначала на него оборачивались ближайшие торговцы, затем волна тишины поползла дальше, захватывая все новые ряды, как круги по воде от брошенного камня.

Кто-то выронил мешок с яблоками, и красные плоды раскатились по брусчатке, разлетаясь в разные стороны, как испуганные мыши. Гоша наступил на одно из них, и оно хрустнуло под его сапогом, размазавшись по камню липким пятном. Он остановился, посмотрел на это пятно и почему-то вспомнил, как три дня назад раздавил голову человека, который пытался перерезать ему горло отравленным кинжалом. Тоже хрустнуло. У того человека был нож, смазанный сонной настойкой, и заказ от какого-то провинциального лорда, пожелавшего получить уши Гоши в качестве трофея. Гоша не запомнил его лица. Только звук.

— Это же... — раздался шепот откуда-то сбоку, такой тихий и испуганный, что Гоша едва его расслышал. — Лютый...

— Тише ты, дурак! Хочешь, чтобы он на тебя посмотрел?

— А я слышал, он на задании погиб. Говорят, в болотах...

— Врут, значит.

— Да уж... ворота... боги...

Гоша двинулся дальше, не удостоив шепчущихся и взглядом. Толпа расступалась перед ним, как море перед носом корабля, как вода, разрезаемая килем, и люди, еще минуту назад торговавшиеся и спорившие, теперь молча жались друг к другу, боясь даже дышать в его присутствии. Даже нищие на паперти храма — вечно блеющие о милостыне и протягивающие прохожим свои деревянные плошки — притихли, прижав к груди свои скудные пожитки. Гоша заметил, как один из них, старик с бельмом на глазу и трясущимися руками, торопливо чертит в воздухе охранный знак, который должен был защитить его от злых духов и нечистой силы. Бесполезная штука. Против огня она не помогает. Против Гоши — тем более.

На углу стояла стража. Четверо, может пятеро, трудно было сосчитать за их щитами и выставленными вперед копьями. Они видели его, видели дым над воротами, чувствовали запах гари, который принес ветер. Их капитан, грузный мужчина с усами, как у моржа, и красным лицом человека, злоупотребляющего дешевым вином, сделал шаг вперед, и его рука, сжимавшая рукоять меча, заметно дрожала. Гоша даже не замедлился.

— Стой! — рявкнул капитан, но голос его дрогнул, выдавая страх, который он так старался скрыть. — Ты арестован за порчу городского имущества и нападение на стражу! Брось оружие!

Оружия у Гоши при себе не было. Он мог бы сказать это. Мог бы показать пустые руки, медленно подняв их над головой, как делают, когда хотят показать, что не представляют угрозы. Но вместо этого он поднял правую ладонь, и на ней заплясал маленький язычок пламени — синий, почти прозрачный, как лепесток редкого цветка, который растет только на вершинах самых высоких гор и цветет раз в сто лет. Капитан побледнел так быстро, что его лицо стало похоже на несвежую простыню.

— Ты знаешь, кто я? — тихо спросил Гоша, и в его голосе не было ни угрозы, ни вызова, только бесконечная усталость человека, который уже сотню раз проходил через это.

— Знаю, — выдавил капитан, и его кадык дернулся, когда он судорожно сглотнул. — Но приказ...

— Забудь про приказ.

Синий язычок вырос до размеров футбольного мяча, и его свет стал ярче, но не теплее — наоборот, от него веяло холодом, как от свежего ночного ветра на кладбище. Пламя не обжигало, но его вид был каким-то неправильным, противоестественным, как будто сам огонь восстал против своей природы. Стражники, что стояли позади капитана, попятились, не сводя глаз с этого жуткого синего свечения. Кто-то уронил щит, и тот с гулким звоном покатился по мостовой, разгоняя голубей, которые с испуганным хлопаньем крыльев взмыли в небо.

— Доложи королю, что я иду, — сказал Гоша, и синий огонь погас, оставив в воздухе едкий запах озона, который еще долго будет витать над этим местом, напоминая о его появлении. — Доложи прямо. Пусть ждет.

Капитан открыл рот, но не издал ни звука, потому что язык его прилип к нёбу, а ноги стали ватными и непослушными, как у человека, разбуженного посреди кошмара. Когда Гоша прошел мимо, на него пахнуло гарью и чем-то сладковатым, как гниющие цветы, брошенные в костер, и этот запах врезался в память стражников, чтобы преследовать их потом во снах до конца жизни. Никто из них не двинулся с места, пока Лютый не скрылся за поворотом, и только тогда капитан позволил себе выдохнуть и прислониться к стене дома, потому что ноги отказывались держать его грузное тело.

Гоша углублялся в город, и мимо проплывали знакомые вывески, каждая из которых хранила свои воспоминания, свои истории, свои старые раны. «Утопленник и свеча» — таверна, где подавали лучшее пиво в Нижнем квартале, густое, темное, с пеной, способной выдержать медную монету, и где он когда-то проиграл в кости свой последний серебряный, а потом выиграл его обратно, переломав пальцы шулеру. Лавка старьевщика, у которого он однажды купил странный амулет с зеленым камнем, оказавшийся проклятым и едва не стоивший ему души, — старик, разумеется, клялся, что вещь абсолютно безопасна и приносит удачу. И переулок, где ему перерезали горло... ну, пытались. Здесь прошло много времени. Слишком много для одного человека, даже для такого, как он.

Он свернул к Кривой лестнице — длинному, извилистому подъему, соединявшему нижний и верхний город, по ступеням которого каждый день поднимались и спускались тысячи людей: торговцы, ремесленники, паломники, нищие, воры и стражи. Вдоль ступеней обычно стояли уличные торговцы, продававшие всякую мелочь — от глиняных свистулек до поддельных амулетов, — но сегодня их лотки пустовали, потому что слух о пожаре уже разлетелся по городу быстрее, чем дым. Только мальчишка-газетчик дрожал в тени, сжимая в худых руках стопку листков, и его глаза были такими большими, что казалось, будто они занимают половину его лица.

— Последние новости! — заверещал он, заметив приближающегося Гошу, но голос его сорвался, и последнее слово прозвучало как испуганный писк. — Лютый сжег Западные ворота! Погибших нет! Стража в бешенстве! Король...

Мальчишка осекся, когда понял, кто именно стоит перед ним, и его челюсть отвисла так низко, что стала видна щербатая дырка на месте переднего зуба. Гоша остановился и посмотрел на него сверху вниз, как смотрят на котенка, забравшегося на подоконник.

— Дай, — сказал он, протянув руку, и его голос прозвучал спокойно, даже устало.

Газетчик трясущимися пальцами выудил листок из стопки, едва не рассыпав все остальные, и протянул его Гоше. Тот взял листок, развернул и пробежал глазами по заголовку, который кричал: «ЛЮТЫЙ ВЕРНУЛСЯ: ГОРОД В ОГНЕ». Он хмыкнул, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на одобрение. Быстро же работают. Внизу шли строчки о том, что столица не видела подобного с прошлой осени, когда он «случайно» поджег конюшни посольства, приняв их за тренировочный лагерь наемников.

Гоша вернул листок и пошел дальше, а мальчишка еще долго смотрел ему вслед, потом сорвался с места и скрылся в переулке, как будто за ним гнались все демоны преисподней.

Кривая лестница петляла между домами, как пьяная змея, и здесь было тише, чем на рыночной площади. Слышалось только эхо его шагов, тяжелое и ритмичное, как удары сердца, и этот звук отдавался от стен, создавая странное ощущение, будто кто-то идет за ним следом. Гоша слышал эти шаги и не слышал одновременно, потому что его мысли были далеко — на болотах, на перевалах, в темных лесах, где остались тела его спутников. Он все еще перебирал в уме детали задания, словно пожелтевшие страницы дневника. Как они уходили — четверо из отряда «Безумие»: он, Вишня, Коготь и Шепот. Как возвращались — только он и Вишня, вся в крови, но целая, если не считать сломанных ребер и глубокого пореза на бедре. Остальные... Да к черту.

На полпути, у небольшой площадки с полуразрушенной статуей святого Пипина, стояла женщина в сером балахоне. Старуха. Она торговала вениками, и не первый год — Гоша помнил ее еще с тех времен, когда сам был сопливым учеником мага, таскавшимся за своим наставником по всем злачным местам столицы. Увидев Гошу, старуха не убежала, не вскрикнула, не стала прятаться. Она прищурилась, пожевала губами, и на ее морщинистом лице отразилось нечто среднее между любопытством и осуждением.

— А я-то думала, кому это неймется, — изрекла она, и голос ее скрипел, как несмазанная телега. — Опять ты, Лютый.

— Здравствуй, Марта, — ответил он, не останавливаясь, но слегка замедлив шаг.

— Куда прешь, баран безрогий? — крикнула она ему вслед, и в ее голосе не было ни капли страха, только старческая ворчливость человека, которому уже все равно, кого отчитывать. — Ворота сжег! А кто за них платить будет? Может, тебе король еще медаль даст?

— Даст, — Гоша позволил себе слабую улыбку, которая тут же исчезла, как иней под утренним солнцем. — И вина нальет.

— Тьфу, бесноватый! — старуха развернулась и заковыляла прочь, ворча что-то про «проклятых магов», «свою бедную капусту, которую теперь не продать» и «времена, когда такие, как он, знали свое место».

Королевский дворец вырос перед ним внезапно, как скала из тумана. Высокие шпили, заостренные арки, каменные горгульи, которые, по слухам, оживали ночью и охотились на неосторожных воров. Гоша знал: не по слухам. Ему доводилось видеть, как одна из них спрыгнула с крыши и разорвала шпиона, пробравшегося во дворец под покровом темноты. Красивое было зрелище, если не считать криков, которые потом еще долго стояли в ушах.

У главных ворот его ждали. Двенадцать гвардейцев в полном облачении, с секирами и щитами, выстроились полукругом, перекрывая проход. Их командир, сухой, как жердь, с лицом, изрезанным морщинами, стоял впереди, и его руки были скрещены на груди. Гоша узнал его: Леонард фон Криг, начальник дворцовой стражи. Он ненавидел Лютого лютой ненавистью, которая с годами превратилась в ритуал, в своего рода танец, который они исполняли при каждой встрече. Каждая встреча — поединок взглядов, каждый раз — скрежет зубов и едва скрываемая взаимная неприязнь.

— Лютый, — процедил Леонард, и это прозвучало как проклятие, как ругательство, как оскорбление, произнесенное с особым нажимом.

— Фон Криг, — вежливо кивнул Гоша, сохраняя на лице выражение скучающего безразличия.

— Ты арестован.

— Я устал.

— Мне плевать, что тебе. Ты сжег ворота, напал на стражу. Ты пойдешь в кандалах.

Гоша поднял бровь. Затем посмотрел на гвардейцев, которые стояли за спиной своего командира, как каменные изваяния. Они не выглядели уверенными. Под их шлемами стекал пот, а руки, сжимавшие древки секир, дрожали, как осиновые листья на ветру. Гоша мог бы поклясться, что слышит стук их сердец.

— Леонард, — Гоша вздохнул, и в этом вздохе было больше усталости, чем раздражения. — Я только что прошел через три болота, два горных перевала и одно кладбище, которое на самом деле было не кладбищем, а гнездом нежити. Я не спал четверо суток. Я сжег двенадцать культистов, одного полубога и сотню гнилых тварей, которые хотели сделать из моих кишок скакалку. И ты хочешь, чтобы я пошел в кандалах?

— Таков порядок, — но голос фон Крига уже не был таким твердым, и его правая рука незаметно опустилась к поясу, где висел меч.

Гоша сделал шаг. Гвардейцы отшатнулись, как один человек. Леонард не двинулся с места, но его рука сомкнулась на рукояти меча с такой силой, что костяшки пальцев побелели.

— Я пойду к королю, — сказал Гоша. — Прямо сейчас. Если хочешь — попробуй меня остановить. Но помни, чем закончилось в прошлый раз.

Фон Криг побледнел. В прошлый раз закончилось тем, что его лучший гвардеец месяц провел у лекарей, а сам Леонард лишился фамильного плаща, который Гоша поджег, неосторожно чихнув. Это был несчастный случай. Почти.

Наступила тишина. Такая, какая бывает в лесу перед грозой, когда замирает ветер, умолкают птицы, и даже листья перестают шелестеть, словно вся природа задерживает дыхание в ожидании удара молнии. Где-то далеко, на Нижней улице, все еще валил дым, поднимаясь над городом, как черный флаг. Вороны на крыше дворца раскаркались, словно подначивая кого-то сделать первый шаг, словно им не терпелось увидеть кровь. Гоша смотрел на фон Крига, а тот — на Гошу. По коже гвардейцев тек пот; один из них, самый молодой, едва не уронил секиру, и звон металла о камень прозвучал как выстрел.

— Пусть пройдет, — проскрипел кто-то сзади. Голос был старческий, надтреснутый, но властный, как у человека, привыкшего, что его приказы исполняются без обсуждений.

Гоша обернулся. К воротам, шаркая, приближался советник Марцелл, седой, как снег на вершинах, с посохом из черного дерева, на навершии которого сидел ворон с рубиновыми глазами. Он всегда появлялся в самые неприятные моменты, как напоминание о том, что у королевства есть не только кулаки, но и мозги, и что эти мозги могут быть опаснее любых клинков.

— Советник, — сквозь зубы процедил фон Криг, и в его голосе прозвучало раздражение человека, у которого отбирают добычу. — Но...

— Пусть пройдет, — повторил Марцелл, не повышая голоса, но в его тоне было столько спокойной силы, что даже Леонард не решился спорить. — Его ждут.

Гвардейцы расступились. Медленно, нехотя, словно размыкая кольцо, которое им так хотелось сомкнуть вокруг наглеца. Гоша прошел между ними, ощущая, как враждебные взгляды жгут спину, но это было даже приятно. Как глоток холодной воды в жаркий день. Он заметил, что у фон Крига на скуле дергается мышца. Забавно.

— Рад тебя видеть, Гоша, — негромко сказал Марцелл, когда они миновали ворота и вышли во внутренний двор, где росли аккуратно подстриженные кусты, в мраморном фонтане журчала вода, и пахло розами. Слишком умиротворенно для человека, только что сжегшего городские ворота.

— Взаимно, — отозвался Гоша.

— Король наверху, в западной галерее. Ты знаешь дорогу.

— Знаю.

— И, Гоша... — Марцелл остановился, опираясь на посох, и его ворон наклонил голову, разглядывая Лютого одним глазом. — В следующий раз, когда решишь что-то поджечь, предупреди меня. Я бы хоть шторы закрыл.

Лютый не ответил. Он вошел в прохладу дворца, где пахло лавандой и старой бумагой, где солнечный свет, проходя сквозь витражи, рисовал на полу разноцветные узоры, и где каждый звук отдавался эхом от высоких сводов. Здесь, в тени величественных залов, было тихо, несмотря на суматоху, которая наверняка царила за стенами. Придворные, прислуга, пажи — все провожали его взглядами, но не произносили ни слова, как будто боялись, что даже шепот может привлечь его внимание. Казалось, дворец затаил дыхание, как человек, который боится спугнуть опасного зверя, случайно забредшего в его жилище.

Гоша поднимался по лестницам, чувствуя, как тело начинает ломить, а усталость накатывает волнами, одна за другой, грозя утащить его в темноту прямо здесь, на мраморных ступенях. Ноги тяжелели с каждым шагом, в висках стучало, а перед глазами плыли черные пятна, которые он разгонял усилием воли. Но он шел. Оставалось немного. Сдать доклад. Получить неделю покоя. А потом... Он не знал, что потом. Может быть, напиться до беспамятства в «Утопленнике и свече» и сжечь какую-нибудь второстепенную деревню. Шутка.

Западная галерея встретила его светом — мягким, струящимся сквозь витражи, изображавшие битвы древних королей, где закованные в сталь воины рубили друг друга на фоне горящих городов и падающих башен. Красные, синие, золотые пятна плясали по полу, создавая причудливую мозаику, которая двигалась и менялась с каждым дуновением ветра. У окна, выходящего на город, стоял король. Он был высок, широкоплеч и слегка расплылся в талии после долгих лет мира, но в его осанке все еще чувствовалась былая мощь воина, который когда-то сам водил армии в бой. Корона лежала на подоконнике рядом с кубком вина, как будто король снял ее, чтобы не мешала смотреть. Король Эдельмунд Третий по прозвищу Терпеливый смотрел на столб дыма над Западными воротами и улыбался.

— С возвращением, — произнес он, не оборачиваясь.

— Ваше величество, — буркнул Гоша, останавливаясь в дверях.

— Ворота, значит.

— Ворота.

Король наконец повернулся. Его глаза — серые, как сталь перед ковкой, — прищурились в усмешке, а на губах играла та самая улыбка, которая появлялась у него, когда он задумывал очередную хитрую комбинацию. Он отпил вина, поморщился и поставил кубок на подоконник.

— Ну рассказывай. Мне уже сгореть от любопытства?

И Гоша начал говорить. О болотах, культистах, тварях, преследовании, ночевках под холодным дождем, о том, как они с Вишней потеряли остальных, и о том, как он спалил полбога, когда тот почти принял свою форму. Король слушал молча, иногда кивая, иногда перебивая уточняющим вопросом. А дым за окном медленно таял, растворяясь в сером небе, как напоминание о том, что не все приветствия начинаются со слов.

Когда доклад закончился, король налил вина во второй кубок и протянул Гоше.

— И все же, — сказал он с усмешкой, — почему ворота? Неужели нельзя было просто показать пропуск? У тебя же был пропуск.

Гоша взял кубок, посмотрел на темно-красную жидкость, а потом на короля.

— Они его не просили, — ответил он. — Они приказали. А приказов я не терплю.

Король рассмеялся. Смех его был низким, грудным, и разлетался по галерее, заставляя горгулий на карнизах недовольно шевелиться. Гоша сделал глоток. Вино было терпким, как и его слава.

— Охрана в бешенстве, — отсмеявшись, произнес король. — А мне, если честно, все равно. Ты — мой козырь, Лютый. А козыри не ходят по уставу.

— Так точно, — Гоша допил вино и поставил кубок на подоконник. — Я могу идти?

— Иди. Отдохни. И... Гоша?

— Да?

Король кивнул за окно, где на месте ворот уже работала команда водовозов.

— Следующий раз, когда будешь жечь ворота, сделай это с той стороны, чтобы они не орали на меня с утра. А то мне их жалобы слушать еще скучнее, чем твои отчеты.

Гоша позволил себе короткий смешок.

— Постараюсь, — сказал он и вышел, оставив короля наедине с дымом и смехом, который еще долго гулял под сводами дворца, как отголосок далекой войны.

Глава 2. Приказы для короля

Тронный зал встретил его тем особенным, почти осязаемым гулом множества голосов, который всегда предшествует появлению того, кого одновременно ждут и боятся, который мгновенно, словно по мановению невидимой дирижерской палочки, стих до звенящей, абсолютной тишины, едва только тяжелые, окованные потемневшей бронзой дубовые двери распахнулись настежь с тем глубоким, утробным стоном старых петель, который эхом прокатился под высокими сводчатыми потолками, пропуская внутрь высокую, облаченную в прожженный в нескольких местах алый плащ фигуру, от которой, казалось, даже на расстоянии веяло жаром, гарью и той особой, необъяснимой опасностью, какую источает лесной пожар, подступающий к деревне. Гоша Лютый переступил порог с той небрежной, почти ленивой грацией хищника, который знает, что все присутствующие в зале — лишь потенциальная добыча, и даже не взглянул на двух гвардейцев, стоящих по бокам входа и мгновенно напрягшихся, как сторожевые псы, почуявшие волка, потому что они ощутили не только исходящий от него запах дыма и чего-то горелого, но и ту невидимую, но оттого не менее реальную волну силы, которая заставила их замереть, боясь даже скосить глаза в его сторону, чтобы случайно не встретиться с ним взглядом и не навлечь на себя то, что скрывалось в этих глазах, похожих на два остывающих угля, в которых, однако, все еще тлел опасный, хищный огонек.

В зале собралось не меньше полусотни придворных, советников, мелких дворян и просителей, явившихся к королю со своими жалобами, прошениями, доносами и сплетнями, которые в этом рассаднике интриг ценились порой выше золота, и все они, как по команде, одновременно повернули головы к вошедшему, словно подсолнухи к солнцу, но их взгляды были далеки от восхищения или хотя бы простого уважения — в них плескался тот особый, липкий, животный страх, смешанный с брезгливым любопытством, какое испытывают люди, наблюдающие из безопасного укрытия за дрессированным медведем, который вот-вот может сорваться с цепи и начать рвать всех подряд, не разбирая, кто перед ним — виноватый или невиновный, и именно поэтому они инстинктивно подались назад, прижимаясь к колоннам, к стенам, к гобеленам, словно расстояние хотя бы на один шаг могло спасти их от того, что этот человек, по слухам, умел делать с теми, кто вставал у него на пути.

Он шел по длинной ковровой дорожке, расстеленной от входа до самого трона, и его шаги звучали глухо и мерно, как удары огромного кулака в запертую дверь, которая не желает открываться, но непременно откроется рано или поздно, потому что тот, кто стоит снаружи, не привык отступать, не привык ждать и не привык просить, а за спиной у него оставался слабый, едва уловимый запах дыма, который он принес с собой с улицы, словно напоминание о том, что утром столица лишилась Западных ворот и едва не лишилась части своих стен, и этот запах, смешиваясь с ароматом ладана и воска, создавал в зале ту особенную, тревожную атмосферу, которая бывает в доме, где только что случилось несчастье, но никто еще не осмелился спросить, что именно произошло. Придворные расступались перед ним, прижимаясь к колоннам и стенам, как будто боялись, что одно неосторожное движение может привлечь его внимание, и это было одновременно и смешно, и оскорбительно — Гоша не собирался никого убивать, по крайней мере прямо сейчас, но их страх был ему знаком и привычен, как старый плащ, который носишь так долго, что уже не замечаешь его тяжести, не помнишь, когда впервые надел его, и не представляешь, каково это — ходить без него.

Король Эдельмунд Третий восседал на высоком троне из потемневшего от времени дуба, украшенном золотыми накладками в виде львов и драконов, и его лицо, обращенное к дверям, выражало ту особенную смесь благосклонности и легкого недовольства, которую он так мастерски умел натягивать на себя, когда требовалось показать подданным, что их монарх строг, но справедлив, великодушен, но не потерпит своеволия, внимателен к нуждам своих подданных, но не позволит никому, даже самому опасному магу огня во всем королевстве, забыть о том, кто именно сидит на троне. Рядом с ним, чуть позади и справа, стоял канцлер Марцелл с неизменным посохом из черного дерева, и его ворон, устроившийся на навершии, провожал Гошу одним рубиновым глазом, вторя взгляду своего хозяина — спокойному, оценивающему и слегка насмешливому, как будто старый интриган уже просчитал все возможные сценарии развития событий и теперь ждал, какой именно из них разыграется перед ним в ближайшие минуты. А чуть ниже, на ступенях трона, расположился начальник королевской стражи Леонард фон Криг, который выглядел так, словно проглотил пчелу, — его и без того узкое, вытянутое лицо стало еще длиннее, а челюсти были сжаты с такой силой, что на скулах проступили бугры мышц, и весь его вид говорил о том, что он едва сдерживается, чтобы не броситься на вошедшего с мечом прямо сейчас, не дожидаясь приказа, не разбирая последствий и не думая о том, чем это может закончиться для него самого.

Гоша остановился в десяти шагах от трона, нарушая все мыслимые и немыслимые правила придворного этикета, которые предписывали останавливаться не ближе тридцати, опускаться на одно колено, склонять голову и ждать, пока король соизволит заговорить первым, потому что именно так было заведено испокон веков, именно так поступали все, от последнего просителя до самых высокородных герцогов, и именно так не поступал только он один, Гоша Лютый, человек, который, по мнению многих, был вообще не способен следовать каким бы то ни было правилам. Вместо этого он критически оглядел трон, затем перевел взгляд на короля, на канцлера, на фон Крига, и на его губах мелькнуло выражение человека, который видит перед собой не священный символ королевской власти, а всего лишь массивное кресло, которое можно было бы сделать удобнее, если бы обить его не золотом, а нормальным сукном, и не ставить на него те нелепые львиные головы, которые, по мнению Гоши, выглядели так, будто их вырезал пьяный подмастерье, ни разу в жизни не видевший живого льва. В зале повисла такая тишина, что было слышно, как потрескивают свечи в канделябрах, как где-то под потолком бьется о витражное стекло неосторожная муха, попавшая в ловушку, и как у кого-то из придворных, стоявших в задних рядах, тихо, но отчетливо стучат зубы — то ли от страха, то ли от нервного озноба, который распространялся по залу, как круги по воде от брошенного камня.

А потом Гоша сделал то, чего от него не ожидал никто, хотя, положа руку на сердце, ожидать от него следовало именно чего-то подобного, потому что этот человек за свою жизнь совершил столько возмутительных поступков, что удивить его выходками кого-либо было уже практически невозможно. Он подошел к трону, поднялся на возвышение, повернулся спиной к залу и, не произнося ни слова, уселся прямо на широкий подлокотник королевского трона, свесив ногу и опершись спиной о спинку, словно это было не место правителя всего королевства, а кривобокая лавка в портовой таверне, где можно сидеть, как душе угодно, класть ноги на стол, плевать на пол и разговаривать с трактирщиком так, как не стал бы разговаривать даже с последним погонщиком мулов. Затем он неторопливо запустил руку во внутренний карман плаща, извлек оттуда короткую глиняную трубку с обожженным мундштуком, кисет с табаком и крошечное огниво, с которым принялся возиться с таким сосредоточенным видом, будто в этом зале не было никого, кроме него самого и его трубки, будто король, канцлер, начальник стражи и полсотни придворных были всего лишь декорациями, нарисованными на стенах, и их присутствие значило для него не больше, чем присутствие мухи, бьющейся о витраж.

По рядам придворных пронесся вздох ужаса, смешанный с приглушенными возгласами, кто-то из дам, стоявших у восточной колонны, пошатнулся и был вынужден опереться на руку своего спутника, а какой-то молодой паж, не выдержав напряжения, выронил из рук поднос с кубками, и звон упавшего серебра прокатился по залу, как набат, как сигнал тревоги, который, казалось, должен был разбудить даже мертвых, но не произвел на Гошу ровно никакого впечатления. Леонард фон Криг, чье лицо за последние несколько мгновений успело пройти все оттенки от багрового до мертвенно-бледного, сделал резкий шаг вперед, выхватывая меч из ножен, и сталь запела в воздухе тем высоким, чистым, почти радостным звоном, который привычен для любого военного человека и который для Гоши был, пожалуй, самым приятным звуком в мире, но этот звук не заставил его даже пошевелиться — он продолжал набивать трубку табаком, словно был занят делом куда более важным, чем сохранение собственной головы, словно его жизнь не висела сейчас на волоске, а меч фон Крига был не более чем детской игрушкой, которой размахивает обиженный ребенок.

— Да я тебя... — прохрипел фон Криг, и в его голосе было столько ненависти, что она могла бы расплавить камень, могла бы испарить воду в фонтане, могла бы, казалось, поджечь сам воздух вокруг него, но король поднял руку, и этот жест, простой и небрежный, словно он отгонял от себя назойливого шмеля, заставил начальника стражи замереть на полушаге, с мечом, наполовину извлеченным из ножен, и со звериным выражением на лице человека, которому не позволили убить врага в самый удобный момент, когда тот, казалось бы, сам дал для этого все основания.

— Леонард, — произнес король, и его голос, мягкий и ленивый, как у кота, развалившегося на солнце, прозвучал странным контрастом к напряжению, висевшему в зале, — убери оружие. Ты же знаешь, что Лютый не признает формальностей. А ты, Гоша, — он повернул голову к наглецу, сидевшему на подлокотнике его трона, и в его серых глазах мелькнуло что-то, отдаленно напоминающее веселье, — закуривай уже, раз пришел. Только не подожги зал, а то у меня сегодня было запланировано скучное утро, и ты уже изрядно его разнообразил.

Гоша, не удостоив фон Крига даже взглядом, наконец высек искру, поджег трубочный табак и сделал глубокую, медленную затяжку, задержав дым в легких на несколько секунд, прежде чем выпустить его через ноздри двумя тонкими струйками, которые поднялись к сводчатому потолку и растворились в полумраке, словно два серых призрака, исчезающих в тени. Запах табака — крепкого, с нотками сушеной вишни и карамели — поплыл по залу, смешиваясь с ароматом ладана и воска, и почему-то этот запах, такой неуместный в тронном зале, подействовал на собравшихся успокаивающе, словно сигнал о том, что убивать здесь сейчас никого не будут, словно человек, сидящий на подлокотнике трона с трубкой в зубах, не собирается сегодня развязывать войну, по крайней мере не прямо в этих стенах, не в присутствии короля и не до обеда.

— Ну? — произнес король, когда тишина затянулась достаточно, чтобы стать невыносимой для всех, кроме двух людей, сидевших на троне и подлокотнике, и его голос, разбивший эту тишину, прозвучал почти буднично, как будто он спрашивал у старого приятеля о погоде или о вчерашнем ужине. — Ты, я так понимаю, не только ради того, чтобы подымить на мой трон, сюда пришел? Или я ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — отозвался Гоша, вынимая трубку изо рта и глядя куда-то вдаль, на витраж с изображением битвы при Красном Броде, где королевские войска ломали строй северных варваров, и его взгляд, задержавшийся на этом красочном изображении насилия, стал на мгновение задумчивым, словно он сравнивал ту давнюю битву с тем, что сам устроил сегодня у Западных ворот. — Доклад я уже сдал. Вчера. В галерее. Но потом я подумал, что забыл упомянуть пару деталей, которые тебе, наверное, будет интересно узнать.

— И что же это за детали? — король слегка подался вперед, и в его серых глазах зажегся тот самый огонек любопытства, который всегда появлялся, когда дело касалось подробностей чужих неудач и успехов, предпочтительно сдобренных кровью и огнем, потому что Эдельмунд Третий, при всей своей внешней ленивости и показном благодушии, был человеком, который любил знать все, что происходит в его королевстве, особенно если это касалось насилия, магии и чужих смертей.

— Концовка была скучная, — Гоша сделал еще одну затяжку, и дым вылетел из его рта вместе со словами, окутывая их сизой пеленой, которая на мгновение скрыла его лицо, а затем медленно растаяла, открыв все то же выражение скучающего недовольства. — Полубог оказался так себе. Полутораметровый, вонял дохлыми жабами, и пафоса было больше, чем силы. Я его поджег. Он сначала кричал, потом побежал, потом упал и лежал, как кучка мокрого белья. Даже смотреть было противно.

В зале снова пронесся шепот, похожий на шорох сухих листьев, гонимых ветром по мостовой, и этот шепот был полон ужаса, изумления и того особого, нездорового восторга, который всегда вызывают рассказы о чужих страданиях, если эти страдания случились с кем-то, кого ты никогда не видел и не увидишь. Кто-то из молодых дворян, стоявших у западной стены, не сдержался и тихо рассмеялся, но тут же осекся, поймав на себе ледяной взгляд фон Крига, который все еще стоял с мечом в руке и, кажется, мечтал пустить его в ход, невзирая на королевский запрет, невзирая на последствия, невзирая на то, что сам король только что велел ему убрать оружие.

— Скучная концовка, — повторил король, и по его губам скользнула улыбка, которую он не смог скрыть, хотя явно старался сохранить строгое выражение лица, подобающее монарху, выслушивающему доклад о государственном преступлении, совершенном его подданным. — И что же ты сделал, чтобы исправить это упущение?

— Сжег замок заказчика, — ответил Гоша так буднично, словно сообщал о том, что на улице пошел дождь, словно речь шла о каком-то пустяке, о сломанной загородке или опрокинутом кувшине, а не о поджоге родового гнезда одного из самых влиятельных людей королевства. — Для симметрии.

Король замер. На его лице отразилась сложная гамма чувств: сначала изумление, чистое, детское, почти искреннее, затем что-то похожее на восхищение, которое он постарался быстро спрятать, потом быстрая тень озабоченности, которую он тут же стер, и наконец — та самая королевская маска строгости, которая появлялась на его лице, когда он собирался делать вид, что недоволен. Но Гоша, сидящий на подлокотнике трона, видел, как в уголках его губ дергается усмешка, как подрагивают крылья носа, как в серых глазах пляшут бесенята, и понимал, что старый лис едва удерживается от хохота, что ему стоит огромных усилий не расхохотаться прямо в зале, перед всеми этими придворными, которые смотрят на него с таким напряжением, словно ждут, что он вот-вот взорвется.

— Ты понимаешь, что ты сделал? — спросил король, и его голос стал на полтона ниже, словно он обращался не к одному человеку, а ко всему залу, желая, чтобы каждый придворный и каждый гвардеец слышал и запомнил каждое слово, чтобы потом, через годы, они могли рассказать своим детям о том, как король Эдельмунд Третий говорил с Гошей Лютым после того, как тот сжег замок барона фон Шлиссена. — Замок барона фон Шлиссена. Ты сжег замок барона фон Шлиссена. Члена Совета пэров. Ты понимаешь, чем это грозит?

— Понимаю, — кивнул Гоша, и трубка в его зубах качнулась вверх-вниз, как кивает голова человека, который соглашается с очевидным, но не собирается из-за этого менять свое поведение. — Казенный интерес. Но ты сам сказал, что козыри не ходят по уставу. А барон... — он на мгновение замолчал, вынул трубку изо рта и постучал ею о подлокотник, выбивая пепел, который осыпался на пол и разлетелся по нему мелкими серыми хлопьями, оставив на полированном дереве подлокотника крошечную выбоину, словно отметина, напоминание о том, кто именно здесь сидел, — барон, по-моему, был не сильно против. Он успел выпрыгнуть из окна второго этажа. В фонтан. Обошлось. Правда, ковер персидский сгорел. Ну и гобелен с его прабабкой. Но бабка тоже успела.

В зале раздался приглушенный смех, который тут же оборвался, когда фон Криг сделал резкий разворот и обвел собравшихся таким взглядом, что самые робкие из придворных попятились, прижимаясь к стенам, словно их обдало ледяным ветром. Леонард все еще стоял с обнаженным мечом, и его грудь тяжело вздымалась, как у человека, который только что пробежал несколько лестничных пролетов и едва успел перевести дыхание, хотя на самом деле он не сделал и десяти шагов, — настолько сильна была ярость, бурлившая в его крови и не находившая выхода.

— Ваше величество, — процедил он, не поворачиваясь к королю, и его голос дрожал от сдерживаемой ярости, как натянутая до предела струна, которая вот-вот лопнет, — этот человек... Он не просто нарушил порядок. Он оскорбил ваш трон. Он курит в вашем присутствии. Он сидит на подлокотнике, как на скамейке в кабаке. И теперь он признается в поджоге замка вашего вассала. Даже если вы закроете глаза на все остальное, поджог замка пэра — это государственное преступление. Это война между домами. Это...

— Леонард, — перебил его король, и в его голосе прозвучала сталь, которая мгновенно заставила начальника стражи замолчать, словно ему заткнули рот, словно кто-то невидимый сжал его горло железной рукой, — я знаю, что такое государственное преступление. Я также знаю, что такое козырь, у которого хватает смелости сидеть на моем подлокотнике. И я знаю, что если бы ты, вместо того чтобы размахивать мечом, сумел вчера остановить его у ворот, сегодня нам не пришлось бы обсуждать сгоревший ковер персидский. Так что убери оружие, выйди из зала и пришли сюда писца. И да, — король слегка повысил голос, — пусть принесут вина. Мне нужно вино.

Фон Криг постоял еще несколько мгновений, глядя то на короля, то на Гошу, который смотрел на него с выражением скучающего человека, взирающего на муху, ползающую по подоконнику, затем с нарочито громким стуком вложил меч в ножны, развернулся на каблуках и вышел из зала, печатая шаг так, словно хотел оставить на каменном полу вмятины, словно хотел, чтобы каждый шаг отдавался в ушах Гоши, как пощечина, как вызов, как обещание того, что однажды они встретятся в другом месте, где не будет короля, который может приказать убрать оружие. Двери закрылись за ним с гулким хлопком, который прокатился по залу и замер под высокими сводами, как отголосок выстрела, и в наступившей тишине было слышно, как где-то в дальнем конце зала кто-то тихо, с облегчением выдохнул.

— Ты играешь с огнем, Лютый, — произнес король, когда тишина вернулась в зал, но в его голосе не было упрека, скорее что-то похожее на усталую привязанность, как у человека, который давно махнул рукой на выходки своего любимого, но совершенно неуправляемого пса, который то приносит хозяину дичь, то рвет его же туфли, и невозможно предсказать, что именно он сделает в следующий момент.

— Я и есть огонь, — отозвался Гоша, и в его словах не было ни пафоса, ни иронии, только констатация факта, настолько очевидного, что спорить с ним было бессмысленно, настолько простого, что любые возражения выглядели бы нелепо, и настолько пугающего, что никто в зале не осмелился даже шепотом усомниться в его правоте.

Король вздохнул, провел ладонью по лицу и на мгновение позволил себе сбросить маску монарха, явив миру усталого человека, который тащит на своих плечах королевство, полное идиотов, интриганов и одного совершенно неуправляемого мага огня, который только что сжег замок члена Совета пэров и теперь сидит на подлокотнике трона, как на своей собственной мебели. Затем он наклонился, взял с маленького столика у трона серебряный кубок, осушил его одним глотком и снова посмотрел на Гошу, и в его взгляде появилось что-то новое, что-то, чего не было раньше, — расчет, холодный и острый, как лезвие ножа, спрятанного в рукаве.

— Барон фон Шлиссен, — произнес он задумчиво, словно пробуя имя на вкус, словно взвешивая его на языке, как монету, которую нужно определить на подлинность. — Он был в Совете пэров, верно?

— Был, — подтвердил Гоша, выпуская в потолок тонкое колечко дыма, которое медленно поплыло вверх, расширяясь и растворяясь в воздухе, пока не исчезло окончательно, оставив после себя лишь слабый запах табака. — Теперь будет сидеть на пепелище и думать, что делать с ковром.

— И что он тебе сделал?

— Он не мне сделал. Он заказал ту тварь, которая сожрала половину деревни в Подлипках. Ну, из-за которой вы меня и отправили на болота. Он хотел принести клятву тьме и получить силу. А получил, — Гоша сделал паузу и выпустил еще одно кольцо дыма, которое вышло чуть более неровным, чем первое, но все же достаточно правильным, чтобы на него засмотрелись бы даже самые взыскательные ценители, — тепло в дом.

Король уставился на него, потом медленно покачал головой, и на его лице появилась улыбка, которая на этот раз уже не скрывалась за маской строгости. Она была широкой, искренней и немного опасной, как у человека, который только что понял, что может использовать чужое безумие в своих целях, что этот неуправляемый маг огня, сидящий на подлокотнике его трона, — не только проблема, но и решение многих других проблем, о которых король предпочитал не говорить вслух.

— Ты невозможен, — сказал он, и в его голосе прозвучало нечто похожее на отцовскую гордость, которую он испытывал по отношению к Гоше, хотя тот не был ему ни сыном, ни даже дальним родственником, а был, по сути, всего лишь наемником, которого когда-то наняли для одной опасной работы и который каким-то образом умудрился стать незаменимым. — Но у меня для тебя новое задание.

— Уже? — Гоша поднял бровь, и трубка в его руке замерла на полпути ко рту, словно он ожидал чего угодно, но только не этого, словно он рассчитывал на несколько дней передышки, на возможность выспаться, выпить и забыть о том, что вчера ему пришлось сжечь полубога, а сегодня — замок барона. — Я только вчера вернулся.

— А мне нужен человек, который не умеет скучать, — король подался вперед и посмотрел на Гошу в упор, и в его серых глазах зажегся тот самый недобрый огонек, который не предвещал ничего хорошего, тот самый огонек, который обычно загорался перед тем, как король отправлял кого-нибудь на задание, с которого не возвращались. — Задание невыполнимое. Такое, о котором я не могу просить никого, кроме тебя.

— И в чем оно состоит? — спросил Гоша, делая вид, что не замечает, как по залу снова проносится взволнованный шепот, как придворные, забыв о страхе, подались вперед, чтобы лучше слышать, как даже канцлер Марцелл, стоявший у трона, чуть наклонил голову, словно хотел не упустить ни одного слова.

— На востоке, за Серой грядой, объявился некто, кто называет себя Истинным Пламенем, — король говорил медленно, словно наслаждаясь каждым словом, и его взгляд не отпускал Гошу, следя за каждым движением его лица, за каждой тенью, которая пробегала по нему. — Он сжигает деревни, обращает людей в пепел и утверждает, что он — новый бог огня. Его культ растет, как зараза. И он объявил, что его цель — дойти до столицы и бросить вызов самому Гоше Лютому.

Трубка в руке Гоши замерла. Он медленно повернулся к королю, и в его глазах, впервые за этот день, появилось что-то похожее на интерес — слабое, едва заметное, как искра, упавшая на сухой порох, но уже способное разгореться в пожар, который сожжет все на своем пути. В зале стало так тихо, что можно было услышать, как бьется сердце у самого робкого из пажей, стоявшего у дальней стены.

— Продолжай, — сказал он, и голос его прозвучал тихо, но в этой тишине было больше угрозы, чем в крике, больше опасности, чем в обнаженном мече, больше силы, чем в целой армии, стоящей у ворот.

— Его армия — пять тысяч фанатиков, которые верят, что он неуязвим, — король откинулся на спинку трона и сложил пальцы домиком, наблюдая за реакцией Гоши с тем вниманием, с каким ученый наблюдает за редким явлением природы. — Он движется через горы, и по пути его сила только растет. Если он дойдет до столицы, нам придется туго. А если не дойдет... — король сделал паузу, и эта пауза повисла в воздухе, как дамоклов меч, — то это будет означать, что его остановил ты. В одиночку. Потому что армию я тебе дать не могу — Совет откажет, а соваться туда с отрядом — значит обречь их на смерть.

— То есть ты предлагаешь мне пойти на восток и убить самозваного бога огня? — Гоша вернул трубку в зубы и втянул дым, но на этот раз выдохнул его резко, как пар из кипящего котла, и этот выдох прозвучал в тишине зала, как шипение змеи, готовой к броску.

— Именно, — кивнул король, и его улыбка стала еще шире, еще опаснее, как у игрока, который только что сделал ставку на самую рискованную карту и теперь ждет, что принесет ему судьба. — И сделать это так, чтобы его культ умер вместе с ним. Невыполнимо? Возможно. Но я знаю, что ты любишь такие задачи.

— Сколько у меня времени?

— Его пророки говорят, что через месяц он будет у ворот. Значит, у тебя три недели.

Гоша вынул трубку изо рта, посмотрел на тлеющий в ней табак, затем на короля, затем снова на трубку, и в этом движении было что-то такое, что заставило нескольких придворных в задних рядах отступить еще на шаг назад, хотя они и так уже стояли вплотную к стенам. В зале было так тихо, что можно было услышать, как догорает уголь в каминах у стен, как потрескивает воск в канделябрах, как где-то за окнами кричит далекая птица, не подозревающая о том, что происходит сейчас в тронном зале.

— И что я получу, если вернусь? — спросил он наконец, и его голос прозвучал лениво, как у человека, который спрашивает не из корысти, а просто чтобы поддержать разговор, чтобы заполнить паузу, которая слишком затянулась.

— Все, что захочешь, — ответил король, и его улыбка стала шире, а в голосе появилась та особая, почти отеческая теплота, которая появлялась у него только в разговорах с Гошей. — В пределах разумного, разумеется.

— Разумное — это скучно, — фыркнул Гоша, спрыгнув с подлокотника и оказавшись на ногах одним плавным движением, которое заставило половину гвардейцев в зале вздрогнуть и схватиться за оружие, словно они ожидали, что он сейчас бросится на короля. — Но я подумаю. Дай мне день. И вина. Ты обещал вино.

Король рассмеялся, на этот раз открыто и громко, и его смех, разлетевшийся по залу, подхватили несколько смельчаков из придворных, которые все еще не могли поверить в то, что только что видели, в то, что человек, сидевший на подлокотнике трона и куривший трубку, только что признался в поджоге замка пэра, получил предложение о невыполнимом задании и теперь требует вина, как будто все происходящее было для него не более чем забавным эпизодом долгого дня. Гоша повернулся спиной к трону, сунул трубку в карман и направился к выходу, не оглядываясь и не прощаясь, а за его спиной король произнес, негромко, но так, чтобы слова долетели до уходящей спины, чтобы впились в нее, как стрелы, пущенные вдогонку:

— Не задерживайся, Лютый. У тебя три недели.

Но Гоша уже не слышал. Он вышел в коридор, где его ждали прохлада, полумрак и шепот слуг, разносившийся по дворцу быстрее, чем любая новость, и впервые за долгое время на его лице появилось выражение, которое можно было бы назвать предвкушением. Самозваный бог огня. Пять тысяч фанатиков. Невыполнимое задание. Что ж, возможно, эта концовка будет не такой скучной. Возможно, на этот раз ему удастся размяться по-настоящему, без дураков, без скидок, без необходимости сдерживаться из-за того, что рядом могут оказаться невинные. Там, за Серой грядой, его ждали пять тысяч человек, которые верили в то, что их лидер неуязвим, — и это означало, что ему, Гоше Лютому, придется разубедить их самым наглядным из возможных способов.

Глава 3. Отряд Безумие

Штаб отряда «Безумие», о котором в городе ходило множество самых противоречивых и пугающих слухов, располагался в старом, давно заброшенном пакгаузе у восточной крепостной стены, в том самом районе, который городские картографы с упрямством, достойным лучшего применения, продолжали именовать Складским кварталом, хотя местные жители, знавшие эти места куда лучше, называли его просто и не без оснований «Крысиной норой», потому что здесь всегда стоял густой, тяжелый запах гниющего дерева, дешевого табака и мокрой шерсти, а по ночам между ржавыми тюками и рассохшимися бочками шныряли не только обнаглевшие от безнаказанности крысы, но и личности куда более опасные, способные перерезать горло за горсть медяков. Выбор именно этого места не был случайным или продиктованным бедностью: отряд «Безумие» не нуждался в парадных залах, мраморных лестницах и позолоченных канделябрах, им требовалась прежде всего тишина, полная изолированность и возможность в любой момент незаметно исчезнуть, раствориться в запутанном лабиринте кривых переулков и проходных дворов, чтобы вынырнуть уже на другом конце города, оставив преследователей с носом и в полном недоумении относительно того, куда же подевались их подопечные. Пакгауз был старым, приземистым, с облупившейся до основания штукатуркой и выцветшей вывеской, которую давно уже никто не мог прочитать, потому что буквы либо стерлись, либо были заляпаны грязью настолько, что слились в бессмысленную череду пятен, — и именно это делало здание идеальным местом для тех, чья работа не терпела лишних глаз и ушей, а требовала абсолютной скрытности и отсутствия свидетелей.

Внутри, впрочем, все выглядело куда уютнее и обитаемее, чем можно было предположить снаружи, глядя на мрачный, полуразрушенный фасад, который, казалось, вот-вот рухнет под собственной тяжестью. Огромное помещение, бывшее когда-то единым складским пространством, теперь было разделено на несколько зон самодельными перегородками из грубо сколоченных досок и старой мебели, притащенной сюда, вероятно, с ближайшей свалки или выменянной у старьевщика за пару медных монет. Вся эта конструкция освещалась парой дюжин масляных ламп, подвешенных на толстых цепях к почерневшим от времени потолочным балкам, и их неровный, желтоватый, колеблющийся от малейшего сквозняка свет создавал островки тепла и видимого уюта в холодном полумраке, который, казалось, навсегда поселился в этом месте, пропитав собой стены, пол и даже сам воздух, став его неотъемлемой частью. В дальнем углу, за занавеской из выцветшего гобелена, изображавшего какую-то неведомую битву с участием фантастических зверей, стояла бочка с пивом, привезенная откуда-то с севера, где умели варить этот напиток лучше, чем где бы то ни было в королевстве, а рядом с ней расположился массивный деревянный стол, исчерченный ножами настолько густо и беспорядочно, что его столешница напоминала карту причудливых рун, вырезанных безумцем, — здесь были имена, проклятия, непристойные рисунки и какие-то символы, значение которых знали только те, кто их оставил. Вдоль стен тянулись полки, заставленные всевозможным хламом, который только мог понадобиться в их ремесле: от стеклянных колб с мутными жидкостями всех оттенков — от болезненно-зеленого до темно-фиолетового, — до связок сушеных летучих мышей, подвешенных на бечевках, как гирлянды для чудовищного праздника, от книг в кожаных переплетах, пахнущих плесенью и старой кровью, до подозрительных свертков, перевязанных бечевкой, к которым лучше было не прикасаться без крайней необходимости, если только вы не хотели лишиться руки или, что хуже, рассудка.

Гоша вошел без стука, толкнув дверь плечом, и она отозвалась протяжным, жалобным скрипом, который эхом прокатился по всему помещению, заставив лампы качнуться, а тени заплясать по стенам, как испуганные духи, потревоженные появлением незваного гостя. Он сделал несколько широких шагов внутрь, стараясь ступать тихо, но старые половицы все равно предательски поскрипывали под его сапогами, и остановился у края освещенного круга, на несколько мгновений замер, привыкая к полумраку после яркого дневного света, который остался за порогом и от которого у него до сих пор плыли перед глазами цветные пятна. В штабе пахло железом, какой-то едкой мазью от ожогов, которую Вишня всегда готовила сама, и чем-то неуловимо сладким, приторным, — вероятно, теми самыми травами, которые артефактор вечно жгла в своей горелке, утверждая, что они помогают ей сосредоточиться и отогнать лишние мысли, хотя на деле их единственным практическим эффектом было то, что они выкуривали из помещения всех комаров, моль и половину здравого смысла.

Первым его заметил Коготь. Точнее, не заметил, а почувствовал, как чувствует приближение человека зверь, притаившийся в засаде, — он лежал на узкой койке, закинув ноги в высоких, изрядно поношенных сапогах на спинку, и, казалось, дремал, но стоило Гоше переступить порог, как убийца приоткрыл один глаз, тот самый, в котором не было ни зрачка, ни белка, только сплошная бледная, мутная поволока, делавшая его взгляд жутким и совершенно нечеловеческим, взглядом твари, пришедшей не из мира людей. Коготь был худ, жилист и высок, как жердь, с неестественно длинными руками, которые заканчивались необычайно тонкими, почти паучьими пальцами, — идеальный инструмент для той работы, которую он выполнял лучше всех в королевстве, а возможно, и за его пределами, где за его голову уже назначили цену несколько гильдий и дюжина обманутых заказчиков. Он не пошевелился, не поздоровался, не издал ни звука, только едва заметно кивнул, и Гоша ответил ему таким же молчаливым, скупым кивком, потому что между ними уже давно не было нужды в словах: убийца понимал мага с полувзгляда, а маг — убийцу с полужеста, и эта способность объясняться без слов не раз спасала им жизнь.

За столом, заваленным бумагами, инструментами, обломками каких-то механизмов и высушенными тушками жуков, сидела Вишня. Ее настоящее имя знали только король и, возможно, канцлер Марцелл, который ведал слишком многим, чтобы чего-то не знать, а все остальные звали ее просто Вишней — за цвет волос, которые она красила в тёмно-красный, и за маленький шрам над верхней губой, похожий на след от вишневой косточки, случайно прикушенной в раннем детстве. Она была артефактором, лучшей в своем деле, и именно благодаря ей отряд «Безумие» всегда имел при себе то, чего не было больше ни у кого в этом городе, ни у одного другого отряда, ни у одной гильдии: амулеты, способные гасить магию, перчатки, выдерживающие жар открытого пламени, зелья, заживляющие раны за считанные часы, и множество других полезных вещей, о существовании которых обычные люди даже не подозревали. Сейчас она сидела, склонившись над каким-то замысловатым устройством, напоминающим помесь компаса с астролябией, и сосредоточенно крутила крошечным ключом, время от времени тихо, сквозь зубы, ругаясь такими словами, за которые в приличном обществе могли бы вызвать на дуэль. Она не подняла головы, когда Гоша вошел, но ее спина напряглась, и он понял, что она знает о его присутствии, просто не считает нужным тратить время на приветствия, пока не закончит настройку своего прибора.

Третий член отряда обнаружился не сразу, и Гоше потребовалось несколько секунд, чтобы найти его глазами в этом хаосе теней и света. Гром спал — а спать этот человек умел где угодно и как угодно, хоть стоя, хоть вниз головой, хоть на гвоздях, хоть под проливным дождем, — в углу, за грудой пустых ящиков, подложив под голову сложенный плащ и обхватив руками топор, как любовник обнимает возлюбленную в последнюю ночь перед разлукой. Он был огромен, широк, как дубовый шкаф, и весь покрыт шрамами, которые складывались на его теле в причудливый узор, напоминающий карту боевых действий, где каждое увечье было отдельной страной, а каждое ранение — границей между ними. Гром был берсерком, и в этом заключалась вся его суть, вся его жизнь и вся его философия: в бою он впадал в такое неистовство, что переставал различать своих и чужих, превращаясь в бурю из стали, крови и нечеловеческого вопля, и именно поэтому отряд «Безумие» предпочитал отправлять его в атаку первым, чтобы он успел выплеснуть ярость до того, как на поле боя появятся союзники, которые в противном случае могли бы пострадать от его топора не меньше, чем от вражеских мечей. Сейчас он похрапывал с такой силой, что пламя ламп над его головой колебалась в такт его дыханию, а пыль, лежавшая на балках, медленно осыпалась вниз, как серый снег, беззвучно устилая пол и его собственные волосы.

Гоша прошел к столу, не торопясь и не стараясь производить лишнего шума, снял перчатку с правой руки и бросил ее на столешницу, рядом с разложенными инструментами Вишни, и этот негромкий, но отчетливый звук, похожий на мягкий удар, заставил ее наконец поднять голову и оторваться от работы. Она посмотрела на него снизу вверх, и в ее зеленых глазах мелькнуло что-то быстрое, как тень облака на летнем поле: то ли радость, то ли тревога, то ли сложная смесь того и другого, которую она не собиралась ни показывать, ни объяснять, ни обсуждать.

— Вернулся, — сказала она, и это прозвучало не как вопрос, а как констатация факта, за которой могло скрываться что угодно — от облегчения до упрека, от безразличия до затаенной нежности.

— Вернулся, — подтвердил Гоша, стянул вторую перчатку и положил ее рядом с первой, аккуратно расправив пальцы, чтобы кожа не пошла складками. — И уже получил новое задание.

— Кто бы сомневался, — хмыкнула Вишня, откладывая ключ, выпрямляясь и разминая затекшую шею, которая отозвалась на движение тихим хрустом, как будто внутри у нее ломались крошечные веточки. — Король тебя не отпустит надолго. Ты его любимая игрушка, которую он достает из шкафа каждый раз, когда ему становится скучно или когда его одолевает страх за собственную шкуру.

— Он достает меня, когда королевству грозит опасность, — поправил Гоша, но в его голосе не было ни обиды, ни возражения, только усталая покорность человека, который давно принял свою роль и не видит смысла спорить с очевидным, тем более что очевидное, к сожалению, было именно таким, каким его описывала Вишня.

— А когда королевству не грозит опасность, ты сам ее создаешь, — подал голос Коготь, не открывая глаз, и его губы искривились в подобии улыбки, жутковатой и лишенной всякого тепла, улыбке человека, который давно разучился улыбаться по-настоящему. — Ворота, кстати, неплохо сжег. Мне понравилось. Особенно то, как они рухнули.

— Спасибо, — отозвался Гоша, не оборачиваясь и не поворачивая головы, продолжая смотреть на Вишню, которая теперь стояла, скрестив руки на груди и изучающе разглядывая его лицо, словно искала на нем следы усталости или, наоборот, признаки того, что он снова скрывает что-то важное. — Я старался.

— Ты всегда стараешься, — заметила Вишня, вставая со стула и направляясь к грубому буфету, где стояли кружки разной степени чистоты и оплетенная лозой бутыль с чем-то мутным, напоминающим по цвету болотную воду, но пахнущим, на удивление, вполне сносно. — Но в этот раз, кажется, перестарался. В городе болтают, что ты сидел на подлокотнике трона и курил в лицо королю, как будто он был простым трактирщиком, а не правителем этого королевства.

— Было дело, — Гоша принял из ее рук кружку, осторожно понюхал содержимое, оценивая, стоит ли это пить, и сделал маленький глоток, который обжег горло, но приятно согрел внутренности. Напиток оказался крепким, с горьковатым послевкусием и каким-то травянистым оттенком, но пить было можно, особенно после долгого дня, проведенного в бесконечных разговорах и спорах с королем и его советниками. — Король не возражал. Или, по крайней мере, не решался возразить.

— Король никогда не возражает, когда дело касается тебя, — Вишня налила себе такой же порции и уселась на край стола, скрестив ноги так, как это делают женщины, привыкшие к седлу, и поднеся кружку к губам, но не торопясь пить. — Но Леонард, говорят, едва не лопнул от злости. Я бы заплатила, чтобы посмотреть на его лицо в тот момент. Это, наверное, было зрелище, достойное того, чтобы его запечатлели на картине и повесили в королевской галерее.

— Это было жалко, — признался Гоша, делая еще один глоток и чувствуя, как тепло разливается по телу, прогоняя накопившуюся за день усталость. — Он как петух, которому наступили на гребешок. Кудахчет, машет крыльями, топорщит перья, а клюнуть боится, потому что знает, что за такой удар можно и головы лишиться.

С грохотом упавших ящиков, заставившим лампы снова качнуться, а Когтя поморщиться, проснулся Гром. Он сел, потирая заспанное лицо огромной ладонью, способной, казалось, с легкостью раздавить человеческий череп, и некоторое время бессмысленно озирался по сторонам, пытаясь понять, где он находится и что происходит, пока его мутный взгляд не сфокусировался на Гоше, стоявшем у стола. Тогда его широкая физиономия, покрытая щетиной, которую он никогда не брил, а только подстригал время от времени ножом, расплылась в улыбке, которая обнажила неровный ряд зубов, среди которых не хватало трех, выбитых в разное время разными противниками, чьи имена он уже и не помнил. Он произнес голосом, похожим на грохот камней в пустой бочке, скатывающихся по склону:

— А, Лютый! Я думал, тебя там убили. Или что тебя разорвали на части прямо в тронном зале, а нам не сказали, чтобы не пугать.

— Разочарован? — поинтересовался Гоша, приподняв бровь с легким оттенком иронии, которая, впрочем, не отразилась в его голосе.

— Немного, — честно признался Гром, поднимаясь на ноги и потягиваясь с такой силой, что его суставы захрустели, как сухие ветки под ногами, а мышцы на руках вздулись буграми, натягивая кожу, испещренную шрамами. — Мне тогда бы достался твой плащ. Красивый. И сапоги у тебя неплохие, только на мою ногу, наверное, не налезут.

— Он прожжен в четырнадцати местах, — заметил Гоша, бросив короткий взгляд на свой плащ, висевший у входа.

— Поэтому и красивый, — возразил Гром, подходя к буфету, снимая с полки самую большую кружку, какая там была, и наливая себе из бутыли, не разбавляя, одним щедрым движением, от которого треть жидкости выплеснулась на пол. — А о чем речь? О новом задании? Опять кого-то убивать, жечь или и то и другое сразу?

— О новом задании, — подтвердил Гоша, поставив кружку на стол и обведя взглядом всех троих, которые теперь собрались вокруг него полукругом, как собираются члены семьи вокруг старшего, чтобы выслушать важные новости. Вишня стояла у стола, скрестив руки и наклонив голову набок, Коготь так и не поднялся с койки, но явно слушал каждое слово с той остротой внимания, на которую способен только тот, кто всю жизнь привык доверять слуху больше, чем зрению, а Гром стоял, расставив ноги и сложив руки на груди, как древний идол, высеченный из гранита, от которого исходила почти осязаемая угроза. — На востоке объявился некто, кто называет себя Истинным Пламенем.

— Истинное Пламя, — повторила Вишня, и в ее голосе прозвучала откровенная, почти театральная скука, словно она услышала шутку, которую ей рассказывали уже сотню раз. — Громкое имя. Пафосное. И что он делает?

— Жжет деревни, собирает культ, обещает сжечь столицу и бросить вызов мне, — Гоша говорил ровно, не повышая тона, но его глаза сузились, и в них заплясал отблеск ламп, как будто внутри его зрачков вспыхнул крошечный огонек, лишь на мгновение выдавший его истинные чувства. — Пять тысяч фанатиков. Движется через Серую гряду. Через месяц будет у ворот.

— Через месяц — у ворот, — задумчиво повторил Коготь, и его бледный глаз блеснул в полумраке, как монета, упавшая на дно глубокого колодца, где ее уже никто не достанет. — А у нас три недели, надо понимать. Если не меньше, учитывая, что время в дороге — не то же самое, что время в кабинете.

— Три недели, — согласился Гоша, не споря и не уточняя, потому что Коготь был прав.

— И армии нам, конечно, не дадут, — добавила Вишня, и это был не вопрос, а утверждение, произнесенное с горькой усмешкой человека, который слишком хорошо знает, как работает королевская власть и сколько бюрократической волокиты нужно, чтобы сдвинуть с места хотя бы один полк.

— Не дадут, — подтвердил Гоша, и его челюсть едва заметно напряглась. — Совет откажет. Скажут, что сначала нужно собрать ополчение, укрепить стены, провести переговоры, отправить послов. А потом будет поздно. И тогда уже никто не сможет остановить орду, которая сожжет все на своем пути.

— Значит, идем вчетвером, — Гром допил свою кружку одним махом, вытер губы тыльной стороной ладони и посмотрел на Гошу с таким выражением, словно предстоящая перспектива его не пугала, а, наоборот, бодрила, словно он только и ждал повода, чтобы наконец размяться после долгого безделья. — Пять тысяч на четверых. Нормально. Я так и знал, что эта неделя будет скучной.

— Вообще-то, нас трое, — поправил Коготь, не открывая глаза и не меняя позы, но его голос прозвучал отчетливо и ясно. — Лютый — отдельно. Мы с тобой и Вишня — это три. А он — просто козырь, который должен убить их лже-бога, пока мы отвлекаем орду и делаем вид, что пытаемся с ней справиться.

— Три, четыре, какая разница, — отмахнулся Гром, чей топор уже лежал рядом с ним, на расстоянии вытянутой руки. — Главное, чтобы было кого рубить. Остальное не важно.

— Ты, как всегда, мыслишь примитивно, — Вишня поморщилась, отставила кружку и принялась ходить взад-вперед, заложив руки за спину, как делала всегда, когда начинала обдумывать план действий. — Против пяти тысяч фанатиков, среди которых, вероятно, есть и маги, и какие-нибудь порождения тьмы, призванные из самых глубоких бездн, рубить — это последнее, что нужно делать. Тут нужна подготовка. Амулеты, зелья, ловушки, обманные маневры. Мне нужно знать, что это за Истинное Пламя, откуда у него сила, как она действует и как ее можно погасить, прежде чем она сожжет нас всех дотла.

— Ты выяснишь, — спокойно сказал Гоша, и в его голосе было столько уверенности, что Вишня даже не подумала возражать, хотя в любой другой ситуации она обязательно нашла бы повод для спора. — У тебя есть связи среди скупщиков артефактов, среди контрабандистов, среди тех, кто торгует древними знаниями. Потряси их. Пусть расскажут, кто такой этот новоявленный бог и на чем он держится. Любая информация может оказаться полезной.

— А я? — спросил Коготь, по-прежнему не открывая глаз, но теперь его рука лениво поглаживала рукоять ножа, лежавшего у него на поясе.

— Ты пойдешь на восток, разведаешь обстановку. Мне нужно знать, как движется их армия, где их слабые места, кто их командиры, кроме самого Пламени, и сколько у них магов. Если встретишь кого-то из их пророков или предводителей — убей тихо, без шума, чтобы не подняли тревогу и не поняли, что за ними следят.

— А если встречу само Пламя? — Коготь наконец открыл глаза, и его бледный зрачок уставился на Гошу с выражением, которое можно было принять за любопытство, если бы оно не было таким жутким, как взгляд змеи, выжидающей момент для удара.

— Не встретишь, — отрезал Гоша, и в его голосе прозвучала железная уверенность. — Он ждет меня. А тебя он просто сожжет. Ты не сможешь подобраться к нему достаточно близко, и у тебя не будет ни единого шанса нанести удар.

— Это мы еще посмотрим, — хмыкнул Коготь, и его тонкие пальцы пробежались по поясу, на котором висели метательные ножи разной длины, как будто он проверял их наличие и остроту.

— А ты, Гром, — Гоша повернулся к берсерку, который уже успел налить себе вторую кружку и теперь стоял, привалившись спиной к колонне, — будешь ждать здесь. Но не потому, что я не хочу тебя брать и не потому, что не доверяю твоей силе, а потому, что нам нужен кто-то, кто прикроет тыл. Если Истинное Пламя пошлет своих людей в столицу раньше, чем мы вернемся, ты должен будешь их встретить и задержать любой ценой.

— Ты хочешь, чтобы я сидел здесь, пока вы там будете рубиться с пятитысячной ордой? — Гром нахмурился, и его лицо стало похоже на грозовую тучу, готовую разразиться молниями. — Это нечестно. Ты забираешь самых слабых, а меня оставляешь здесь, как сторожевого пса.

— Это приказ, — сказал Гоша, и его голос не изменился ни на йоту, но в нем появилась та самая нотка, которую Гром хорошо знал и не решался оспаривать, потому что уже имел однажды глупость это сделать и потом долго жалел. — Король сказал, что армии не даст. Но он не сказал, что мы не можем защитить город своими силами. Ты останешься здесь и подготовишь все к нашей возможной задержке. Проверишь стены, соберешь людей, организуешь оборону. Если мы не вернемся, ты будешь последней линией защиты.

Гром постоял несколько секунд, переваривая услышанное, затем мрачно кивнул и допил вторую кружку, уже без всякого удовольствия, словно напиток вдруг стал горьким. Вишня смотрела на Гошу с выражением, в котором читались одновременно уважение и легкая настороженность, — она всегда так смотрела, когда понимала, что он уже принял решение и спорить с ним бессмысленно, потому что любые аргументы разобьются о его упрямство, как волны о скалу. Коготь, казалось, вообще потерял интерес к разговору и снова закрыл глаза, погрузившись в то состояние, которое он называл «полудрема», хотя на самом деле это было просто его обычное состояние человека, который привык отдыхать только тогда, когда не нужно убивать.

— Выходим на рассвете, — сказал Гоша, поднимаясь из-за стола и поправляя ремень, на котором висели ножны. — Вишня — ты по своим каналам, не затягивай. Коготь — на восток, сразу же. Гром — здесь, начни с осмотра ворот и закупки провизии. Я пойду к королю за деталями и, возможно, выбью из него хоть какое-то снаряжение. Если повезет, он расщедрится на пару амулетов из королевской сокровищницы.

— А если не повезет? — спросила Вишня, остановившись у стола и уперев руки в бока.

— Тогда возьмем то, что есть, — ответил Гоша, и в его голосе прозвучала усталость человека, который давно привык к тому, что рассчитывать можно только на себя и на тех, кто сидит с ним в одной комнате. — А если не хватит — придумаем что-нибудь по пути. Мы и раньше справлялись. Справлялись, когда нас было двое, справлялись, когда не было ни оружия, ни денег, ни поддержки. Справимся и теперь.

— Мы всегда справлялись, — тихо произнес Коготь, не открывая глаз, и в его словах было что-то похожее на верность, хотя он никогда не говорил о таких вещах вслух, считая, что чувства — это слабость, а слабость — это смерть. — Но однажды удача отвернется. Отвернется от каждого из нас, и тогда никакая магия не поможет.

— Возможно, — Гоша направился к двери, но остановился на пороге и обернулся, бросив последний взгляд на своих товарищей, которые оставались в полумраке, окруженные колеблющимся светом ламп. — Но это будет не сегодня. И не завтра. А когда-нибудь потом, когда мы уже сделаем все, что должны.

Он вышел в темноту Складского квартала, где его ждали холодный ветер, пробирающий до костей, запах гниющих досок и далекий лай бездомных собак, доносящийся откуда-то из глубины трущоб. Гоша зашагал в сторону дворца, оставив за спиной штаб, в котором еще долго не гасли лампы и не стихали голоса: Вишня уже рисовала на обрывке пергамента схемы будущих амулетов, бормоча себе под нос заклинания, Гром точил топор с таким остервенением, что искры летели во все стороны и потрескивали в воздухе, а Коготь лежал на койке и смотрел в потолок бледным глазом, думая о том, как найти армию, которая движется через горы, и не быть при этом замеченным, как проскользнуть мимо дозоров и лазутчиков, как остаться невидимым в этом мире, где каждое движение может стать последним. Каждый из них по-своему готовился к тому, что должно было случиться, и каждый знал, что это задание может оказаться последним. Но никто не сказал этого вслух, потому что в отряде «Безумие» не принято было говорить о таких вещах, о смерти и страхе, о том, что ждет их за гранью, — там, куда им, возможно, скоро предстоит отправиться всем вместе, оставив после себя только пепел и воспоминания.

Гоша шел через ночной город, и его шаги гулко отдавались от стен домов, а над головой, в черном небе, затянутом облаками, не было ни одной звезды, как будто даже небо знало, что надвигается нечто страшное, и предпочло спрятать свои огни, чтобы не быть свидетелем грядущей беды. Но Гошу это не беспокоило. Звезды ему были не нужны. У него был свой собственный огонь, который горел внутри, не угасая ни на мгновение, и именно этот огонь должен был встретиться с огнем самозваного бога, чтобы решить, чей пепел останется лежать на земле после этой войны, а чье имя будут проклинать или, наоборот, забывать в веках.

Глава 4. Тропа выжженной земли

Рассвет застал их на восточной окраине города, там, где древние, увитые плющом и покрытые трещинами каменные стены сходились с давно оплывшим земляным валом, густо поросшим сухой колючей травой и каким-то невероятно живучим кустарником, который даже в разгар унылой, пропитанной сыростью осени умудрялся сохранять свой вызывающе яркий, ядовито-зеленый цвет, словно бросая вызов умирающей природе. Утро выдалось на редкость промозглым и неприветливым: низкое серое небо нависало над головой, как тяжелая, насквозь промокшая мешковина, грозящая в любой момент рухнуть на землю, и время от времени из этой бесконечной серой хмари начинало сеяться нечто среднее между мелким дождем и вездесущей водяной пылью, которая оседала на плащах, оружии и конской сбруе тонким блестящим слоем, заставляя металл тускло поблескивать в рассеянном утреннем свете.

Гоша стоял у самой обочины, затянутый в свой бессменный алый плащ, который при свете зарождающегося дня выглядел еще более потрепанным, выцветшим и обожженным по краям, чем в полумраке тронного зала, и пристально, не мигая, смотрел на восток, туда, где за чередой невысоких, словно приплюснутых холмов начинались по-настоящему дикие земли, на которых не было ни больших городов, ни маленьких деревушек, ни даже относительно приличных дорог — только бесконечные каменистые пустоши, густые, непролазные леса да изредка попадающиеся на пути подозрительные трактиры, в которых одинокого путника скорее встретили бы заточенным ножом под ребро, чем добрым словом и тарелкой горячей похлебки.

Вишня в это время сосредоточенно возилась с подпругой своей низкорослой, но на удивление выносливой кобылы по кличке Пыль, и лошадь, словно чувствуя смутное беспокойство хозяйки, нервно переступала с ноги на ногу и косилась на Гошу огромным лиловым глазом, в глубине которого читалось безошибочное, почти звериное понимание того, что этот мрачный человек с обожженными рукавами и недобрым прищуром не сулит им ничего хорошего в предстоящем путешествии. Коготь, как обычно, был готов раньше всех, хотя со стороны могло показаться, что он вообще не готовился к выходу: он стоял, небрежно прислонившись к стволу кривой, изогнутой ветром сосны, закутавшись в свой бесформенный серый дорожный плащ, больше похожий на мешок с прорезями для рук, и рассеянно вертел в пальцах тонкий метательный нож, который то исчезал, то появлялся в его длинных бледных кистях с той неуловимой быстротой, что обычный человек не смог бы уследить за этими манипуляциями, даже не моргая. Гром, который оставался в городе, вышел проводить их до самых ворот и теперь мрачно топтался у кострища, где еще лениво тлели последние угли, и его исполинская, громоздкая фигура на фоне медленно светлеющего неба выглядела как скалистый утес, который кто-то по нелепой ошибке поставил посреди этой унылой равнины.

— Ну что, — произнес наконец Гоша, не оборачиваясь к своим спутникам и продолжая сверлить взглядом далекую линию горизонта, — все готовы? Тогда выдвигаемся без промедления.

— Подожди, — Вишня затянула последний, самый неподатливый ремешок и распрямилась, откинув с лица влажную от мороси прядь тёмно-красных волос, которая упорно выбивалась из-под капюшона, — ты так и не сказал, каким именно маршрутом мы пойдем. Через Южный тракт? Или через Старую восточную дорогу, которая, насколько я знаю, уже лет десять как считается заброшенной? Или, может быть, ты решил протоптать какую-нибудь свою собственную тропу, о которой не знает никто, кроме тебя?

— Я решил, что мы пойдем напрямик, — ответил Гоша, и в его голосе прозвучала та ленивая, непоколебимая уверенность человека, который уже давно и окончательно всё для себя решил и не видит ни малейшего смысла тратить время на обсуждение очевидных вещей. — Через лес, через холмы, через всё, что попадётся нам на пути. Прямо на восток, без всяких крюков и объездов.

— Напрямик, — медленно повторила Вишня, и в её тоне явственно промелькнуло сомнение, смешанное с плохо скрываемым беспокойством. — Через Дикий лес? Ты ведь знаешь, что там, по слухам, бродят не только обычные звери, но и кое-что значительно хуже? И что тропы там заросли настолько, что мы будем продираться через бурелом целую неделю, а то и больше, тратя последние силы?

— Ты, кажется, забыла, с кем именно идёшь, — Гоша наконец соизволил повернуться к ней, и его глаза — серые, холодные, как утренний туман, стелющийся над спящей рекой, — блеснули тем опасным светом, от которого у многих людей, знавших его репутацию, начинали подгибаться колени. — Если тропы заросли, я их просто выжгу дотла. Если звери выйдут из чащи, я их поджарю живьём. А если на нашем пути появится кое-что похуже — пусть это существо сто раз подумает, стоит ли ему вообще выходить на свет.

Вишня не нашлась, что ответить на столь категоричное заявление, лишь сдержанно покачала головой, пряча улыбку в уголках губ, и ловко вскочила в седло, поправив полы своего дорожного плаща. Коготь, не произнеся ни единого слова, оторвался от дерева и двинулся вперёд первым, легко и абсолютно бесшумно, словно тень, скользящая по земле в предрассветных сумерках, и его серая фигура вскоре почти полностью растворилась в клубах плотного тумана, который уходил от города на восток, стелясь по низинам. Гоша постоял ещё несколько долгих мгновений, бросил короткий, почти незаметный взгляд на Грома, который в ответ молча поднял свою огромную руку в прощальном жесте, и зашагал следом за убийцей, не оглядываясь больше и не говоря ни слова. Вишня легонько тронула кобылу с места, и та послушно пошла вперёд, мерно постукивая копытами по сухой, потрескавшейся земле.

Первые несколько вёрст прошли в полном, гнетущем молчании. Дорога — если это жалкое подобие дороги вообще можно было так назвать — вилась между невысокими холмами, то взбираясь на их плоские гребни, с которых открывался вид на серую, подёрнутую туманом равнину, уходящую к самому горизонту, то спускаясь в глубокие лощины, где под ногами отвратительно чавкала грязь и пахло прелой листвой и гнилью. Коготь шёл впереди, ни разу не обернувшись и ни разу не сбившись со своего ровного, почти механического ритма, и его фигура, то появляющаяся, то исчезающая за крутыми поворотами, казалась призраком, который вёл их куда-то в самую неизвестность. Вишня молчала, погружённая в свои невесёлые мысли, и лишь изредка понукала Пыль, когда та начинала упрямиться перед особенно крутыми спусками или проявляла беспокойство при виде теней, скользивших между холмами. Гоша замыкал их небольшую процессию, и его взгляд был устремлён вперёд, туда, где над горизонтом медленно разгоралась тусклая полоса мутного рассвета, но мысли его при этом были далеко впереди — в диких землях, где его с нетерпением ждал самозваный бог, окружённый своей армией фанатиков.

К полудню, когда солнце так и не смогло пробиться сквозь плотную пелену облаков, они наконец добрались до опушки Дикого леса. Это был тот самый лес, о котором в столице слагали мрачные легенды, передаваемые из поколения в поколение: говорили, что его вековые деревья выросли на костях древних воинов, павших в незапамятной битве, что в его непроглядной чаще обитают твари, не имеющие названий ни на одном человеческом языке, и что путники, рискнувшие сунуться туда без опытного проводника, возвращаются обратно либо безумцами, либо не возвращаются вовсе. Лес встречал их внушительной стеной из замшелых, искривлённых стволов, переплетённых между собой так плотно, что между ними не смог бы протиснуться даже худой ребёнок, и из глубины этой мрачной чащи тянуло холодом, сыростью и тяжёлым запахом прелой листвы, смешанным с чем-то приторно-гнилостным, отчего у Вишни по спине пробежал холодок, а Пыль тревожно заржала и попыталась попятиться.

— Ну и как ты собираешься идти «напрямик»? — спросила она, натягивая поводья и разглядывая непролазную чащу с откровенным скептицизмом. — Я, конечно, всё понимаю, ты великий маг огня и всё такое, но даже тебе, наверное, не под силу спалить весь этот бесконечный лес до самой Серой гряды.

— Зачем же спаливать весь? — Гоша недобро усмехнулся, и его усмешка вышла такой, что у Вишни на мгновение перехватило дыхание. — Мне нужно всего лишь проложить дорогу, по которой мы пройдём.

Он подошёл к самой опушке, остановился в паре шагов от первого ряда деревьев и медленно, словно нехотя, поднял руки. На его раскрытых ладонях, обращённых к лесу, заплясали язычки пламени — сначала слабые, синеватые, едва различимые в дневном свете, но с каждым мгновением они росли, набирая силу и меняя свой цвет, пока не превратились в два плотных бело-золотых шара, от которых исходил такой нестерпимый жар, что воздух вокруг задрожал и поплыл, как над раскалённой докрасна сковородой. Вишня инстинктивно подалась назад, прикрывая лицо рукой, а Пыль всхрапнула и попятилась, роняя с губ хлопья пены и дико вращая своими лиловыми глазами. Коготь, стоявший чуть поодаль, наблюдал за происходящим с выражением человека, который видел это уже много раз и давно перестал удивляться подобным зрелищам, но в его единственном бледном глазу всё же мелькнула едва заметная тень чего-то, отдалённо похожего на восхищение.

Гоша резко свёл руки вместе, и два огненных шара слились в один, который вытянулся, зашипел, словно рассерженный змей, и вдруг рванулся вперёд — не как обычные языки пламени, а как тугая, концентрированная струя жидкого огня, похожая на раскалённую лаву, выброшенную из жерла вулкана. Эта струя ударила в стену леса и прошла сквозь неё, как раскалённый докрасна нож сквозь кусок мягкого масла, оставляя за собой широкий просек, по краям которого вековые деревья вспыхивали, как сухие спички, и рассыпались ворохами оранжевых углей. Земля под ногами заметно вздрогнула, и от глухого грохота, прокатившегося по лесу на многие мили, с деревьев сорвались огромные стаи птиц, которые с пронзительными криками взмыли в небо, застилая его живым чёрным облаком. Огонь уходил всё дальше и дальше, прорубая в чаще прямую, как стрела, дорогу, и там, где он проходил, не оставалось абсолютно ничего: ни подлеска, ни поваленных стволов, ни даже обугленных пней — только идеально ровная полоса спекшейся, дымящейся и потрескивающей земли.

— Вперёд, — сказал Гоша, опуская руки, и его голос прозвучал настолько буднично, словно он не только что прорезал в древнем лесу дорогу, а просто открыл перед спутниками ворота, которые кто-то забыл запереть.

Вишня не сразу пришла в себя. Она потрясённо посмотрела на дымящийся просек, потом перевела взгляд на Гошу, потом снова на просек, и в её глазах читалась та самая смесь ужаса и восхищения, которая появляется у людей, впервые увидевших, на что способна магия такого уровня. Коготь, напротив, не выказал никаких видимых эмоций и первым бесстрашно ступил на выжженную землю, которая всё ещё источала нестерпимый жар, но его сапоги, сшитые из кожи какой-то пустынной твари, выдерживали и не такое. Гоша двинулся следом, и его алый плащ, развевающийся за спиной, на фоне дымящегося просека выглядел как боевое знамя, поднятое над только что завоёванной землёй. Вишне ничего не оставалось, кроме как пришпорить кобылу и поехать за ними, стараясь держаться середины прожжённой полосы, где жар был слабее всего, но даже там воздух оставался горячим и сухим, как в печи.

Они шли так несколько часов, пока не начало ощутимо темнеть. Дорога, проложенная огнём, была идеально прямой и на удивление ровной, как будто по ней прошло не человек, а какое-то гигантское мифическое существо, оставившее за собой след из пепла и спекшегося камня. По сторонам от неё стояли обугленные остовы деревьев, некоторые из которых всё ещё лениво дымились, а некоторые уже остыли и превратились в чёрные скелеты, торчащие из земли, как руки утопленников, взывающие к небу о помощи. Вокруг стояла странная, неестественная тишина: ни пения птиц, ни шороха зверей, ни даже дуновения ветра, который, казалось, боялся залетать в этот мёртвый, выжженный коридор. Только звук их шагов, хрустящий и шуршащий по толстому слою пепла, да редкое нервное фырканье Пыли, которой, судя по всему, эта гнетущая тишина не нравилась даже больше, чем непролазная лесная чаща.

К вечеру, когда сумерки уже начали сгущаться, они вышли к небольшой извилистой реке, которая лениво змеилась по дну неглубокой долины, и здесь Гоша остановился, внимательно огляделся по сторонам и коротко произнёс:

— Ночуем здесь.

Коготь, не высказав ни малейшего возражения, тут же бесшумно исчез в густых кустах на берегу, чтобы тщательно проверить местность на предмет возможных угроз, а Вишня спешилась, подвела кобылу к воде и принялась методично распрягать её, тихонько разговаривая с лошадью, чтобы успокоить её после долгого дня. Гоша же отошёл чуть в сторону, тяжело опустился на плоский камень, торчащий из земли у самой кромки воды, и раскурил свою неизменную трубку, пуская ароматный дым в стремительно темнеющее небо, где уже начали робко появляться первые звёзды. Он смотрел на восток, за реку, где в сгущающейся темноте едва угадывались контуры далёких холмов, и думал о том, что их путь только начинается, а он уже израсходовал больше силы, чем следовало бы, и что впереди его ждёт враг, который осмелился называть себя богом огня, не понимая, какую чудовищную ошибку он совершил.

Ночью они разбили небольшой лагерь на берегу, но костёр разводить не стали — незачем было привлекать к себе лишнее внимание, тем более что Гоша и так мог согреть их одним своим присутствием, не прибегая к открытому огню, который было бы видно за несколько вёрст. Вишня поплотнее завернулась в свой дорожный плащ и легла у воды, но долго не могла уснуть, прислушиваясь к звукам ночи, которые здесь, на границе выжженного просека и живой земли, казались особенно громкими, резкими и откровенно враждебными. Коготь занял пост на страже у самой кромки лагеря, хотя никакого источника света не было, и его единственный бледный глаз неподвижно смотрел в темноту, как у ночной хищной птицы, которая видит то, чего не дано увидеть другим. А Гоша не спал вовсе: он продолжал сидеть на своём камне, курить и смотреть на восток, туда, где где-то за тёмными холмами и бесконечными дикими землями его ждал самозваный бог, окружённый пятью тысячами фанатиков, и это ожидание было похоже на тлеющий уголь, который медленно, но неотвратимо разгорался у него в груди.

На рассвете они двинулись дальше, и снова Гоша выжег перед собой дорогу, и снова лес расступался перед ним, как живое существо, признающее своего повелителя. К полудню они миновали остатки какой-то древней стены, о которой в этих краях ходили противоречивые легенды, и вышли на обширную каменистую пустошь, где ветер гулял совершенно свободно и где не было ни деревьев, ни кустов, ни даже пучка травы, только серый растрескавшийся камень и редкие огромные валуны, разбросанные по равнине, как кости гигантских доисторических зверей. И именно здесь, на этой унылой и безжизненной пустоши, они впервые встретили людей, которые явно не были настроены на дружелюбный разговор.

Сначала это были двое всадников, вынырнувших из-за дальнего холма и замерших на его гребне, как будто они не верили своим собственным глазам. Потом — ещё трое, появившихся с другой стороны, и ещё десяток, высыпавших из неглубокой лощины, где, как выяснилось позже, у них был оборудован постоянный лагерь. Все они были оборванными, бородатыми, с оружием, которое выглядело так, словно его собрали по частям после какого-то затяжного сражения, и смотрели они на путников так, как смотрят голодные волки на ослабевшую добычу. Разбойники. Или банда, выдающая себя за свободных людей, что в этих диких краях было практически одним и тем же.

— Смотри-ка, — хрипло произнёс один из них, по всей видимости, старший, — какие гости к нам пожаловали. И баба с ними. Это хорошо. Нам как раз скучно было.

Остальные загоготали, заулюлюкали и начали медленно рассредоточиваться, охватывая путников полукругом, явно намереваясь отрезать им все пути к отступлению, но их смех оборвался, когда Гоша решительно вышел вперёд, скинул с плеч плащ, оставшись в одной рубахе с закатанными до локтей рукавами, и медленно, словно нехотя, поднял правую руку.

— Ну что, — сказал он, и его голос, спокойный и ровный, прокатился по пустоши, как гром, — покажем им, кто идёт?

Разбойники не успели ничего ответить. С его ладони сорвался огненный шар, но не такой, как вчера, а компактный, плотный, с ярким ядром белого пламени, и он врезался в землю перед передними всадниками, взметнув столб огня высотой в два человеческих роста. Лошади, обезумев от ужаса, встали на дыбы и понесли, сбрасывая седоков, а те, кто остался в сёдлах, развернулись и помчались прочь, не помня себя от страха. Пешие разбойники бросились врассыпную, как тараканы, и их крики, полные животного ужаса, ещё долго звенели в воздухе, когда вокруг уже не было ни одного из них.

— Кажется, они нас поняли, — заметил Коготь, и в его голосе послышалось что-то похожее на удовлетворение.

— Ещё бы, — фыркнула Вишня, которая всё это время крепко держала лошадь под уздцы, не давая ей понести вслед за остальными. — Ты посмотрел, как они побежали? Я думала, они штаны порвут.

— Штаны — это меньшее, что они порвут, если попадутся мне на пути ещё раз, — мрачно произнёс Гоша, поднимая плащ с земли и накидывая его на плечи. — Идём. До заката нужно пройти ещё вёрст десять.

И они пошли дальше, через каменистую пустошь, где ветер разносил пепел, оставшийся от их огненной дороги, и эта дорога, чёрная и мёртвая, тянулась за ними, как траурная лента, отмечая путь, по которому прошёл человек, не терпящий медленного темпа и не признающий никаких преград, кроме тех, которые можно сжечь. Местные жители, если они и были в этих краях, попрятались по норам и оврагам, понимая, что по этим землям идёт сила, с которой лучше не встречаться, и шёпот об этом, передаваемый из уст в уста, бежал впереди отряда, как невидимый, но вездесущий гонец, неся весть о том, что на восток движется сам Гоша Лютый, и горе тому, кто встанет у него на пути.