Читать книгу: «Ассасин»

Глава 1: Цена контракта

Ночь в Эшфорде никогда не была по-настоящему тихой, она лишь меняла свою тональность, перестраивая симфонию городского шума с дневного грохота кузнечных молотов и пронзительных криков уличных торговцев на приглушенное ворчание пьяных матросов, отдаленный лай бродячих псов, шорох крысиных лап в забитых нечистотами сточных канавах и едва уловимое, но от того не менее зловещее шуршание чьих-то осторожных шагов в глубине темных переулков. Однако на уровне шпилей, там, где белоснежные мраморные башни древних аристократических родов пронзали тяжелое, набухшее дождем свинцовое небо, царила совершенно иная, почти противоестественная для этого города тишина, тишина, купленная за непомерное золото, оплаченная потом и кровью сотен поколений слуг и охраняемая неусыпной бдительностью наемных мечей и зачарованных амулетов.

Кэл никогда не испытывал ничего, кроме глухого, с трудом подавляемого отвращения к верхнему городу, потому что здесь было слишком чисто, слишком просторно и слишком светло даже глубокой ночью из-за бесчисленных магических фонарей, развешанных вдоль идеально вымощенных улиц, и от этой стерильной, искусственной красоты он чувствовал себя совершенно голым, лишенным привычного укрытия, словно хищник, которого выгнали из его естественной среды обитания на открытое, хорошо освещенное пространство. Его родной стихией были Ямы — тот самый лабиринт из гниющих деревянных балок, протекающих прогнивших крыш, покосившихся лачуг и настолько узких переулков, что в них едва могли разойтись два человека, где тень была гуще самой черной смолы, где смрад от разлагающихся отбросов смешивался с запахом дешевого табака и вареной требухи, а человеческая жизнь стоила дешевле черствой краюхи хлеба, и именно там, в этом хаотичном переплетении нищеты и отчаяния, Кэл был невидимкой, бесплотным духом, хищником, идеально вписанным в жестокую экосистему трущоб, частью которой он стал задолго до того, как впервые переступил порог Гильдии.

Здесь же, наверху, среди величественных колоннад, ажурных арочных мостов, перекинутых между роскошными особняками на высоте птичьего полета, и бесконечных рядов декоративных балюстрад, украшенных каменными горгульями, каждый его шаг, каждое движение, каждый вздох, казалось, отдавались гулким эхом на весь аристократический квартал, и это ощущение постоянной, невидимой слежки заставляло его нервы натягиваться до предела, обостряя все чувства до болезненной ясности.

Он сидел на корточках за широкой дымовой трубой, щедро украшенной вычурной лепниной в виде переплетающихся грифонов и виноградных лоз, и его плащ, сшитый из многослойной ткани цвета разбавленных чернил, делал его силуэт похожим на бесформенный выступ крыши или на груду тряпья, случайно оставленную здесь нерадивым трубочистом, а низко надвинутый капюшон оставлял в непроницаемой темноте лишь узкую полоску лица, пересеченную старым шрамом на правой скуле и холодным, ничего не выражающим блеском серых глаз, которые в данный момент неотрывно следили за окнами особняка, расположенного на противоположной стороне улицы. Дыхание его было ровным, замедленным до ритма глубоко спящего человека, потому что он провел на этом продуваемом всеми ветрами карнизе уже почти два часа, и за это время его тело успело окоченеть от холода, но многолетняя привычка и железная дисциплина не позволяли ему даже пошевелиться, чтобы размять затекшие конечности, поскольку он знал, что любое неосторожное движение может привлечь внимание бдительной стражи, патрулирующей улицы верхнего города.

Его цель — Гилиан Ротт, сборщик податей Его Королевского Величества для Нижних кварталов, официально числившийся образцовым государственным служащим, исправно посещавшим все обязательные церемонии в храме Единого и регулярно жертвовавшим немалые суммы на содержание городских приютов, но неофициально представлявший собой не что иное, как жирного, отвратительного паука, раскинувшего свою липкую паутину над самыми бедными и беззащитными районами Эшфорда и методично, год за годом, высасывавшего последние жизненные соки из тех, у кого и так не оставалось ничего, кроме собственной кожи да костей, и Кэл прекрасно знал этот тип людей, потому что за пятнадцать лет службы в Гильдии ему не раз приходилось устранять подобных кровопийц, которые не носили оружия, но чьи острые, словно бритва, перья были опаснее любого клинка, а их пухлые бухгалтерские книги, заполненные убористым почерком, были не просто колонками цифр, а настоящими реками выжатой из бедняков крови.

Сегодня Ротт устроил небольшой банкет для своих прихлебателей, и из распахнутых настежь окон его особняка доносились звон хрустальных бокалов, приторный аромат жареного мяса с пряностями, смешанный с дорогими благовониями, и обрывки громкого, самодовольного смеха, который эхом разлетался по пустынной улице, заставляя Кэла инстинктивно сжимать челюсти от едва сдерживаемого презрения.

Контракт был до безобразия простым и не предполагал никаких сложностей: никаких жертв среди охраны, никакого шума, никаких следов, никаких свидетелей, Гилиан Ротт должен был просто не проснуться следующим утром, и тогда его смерть списали бы на сердечный приступ или на несварение желудка, что для человека его комплекции было бы вполне естественным объяснением, и эта работа была идеальной для «Шепота», ассасина, специализирующегося на тихих, незаметных устранениях без лишней крови и без ненужной жестокости. Кэл поправил манжету на левом запястье, проверяя надежность крепления тонкого, как игла, стилета, спрятанного в специальном кожаном чехле, и продолжил терпеливо ждать того момента, когда жертва наконец отпустит всех слуг, закончит свои дела и останется в одиночестве в своей спальне.

Заказ поступил этим утром через старого, проверенного временем посредника, и это само по себе было довольно необычно, потому что Гильдия, при всей своей репутации безжалостной организации, редко брала заказы на устранение государственных служащих без крайне веских на то оснований и, как правило, запрашивала за подобные контракты цену, втрое, а то и впятеро превышавшую стандартную ставку, однако дело было даже не в деньгах, а в том, что платил не кто-то из конкурентов Ротта по торговым или финансовым делам, не обманутый им купец и не доведенный до отчаяния должник, а неизвестный представитель высшей знати, из тех могущественных аристократов, которые предпочитали оставаться в глубокой тени и действовать исключительно через цепочку доверенных лиц, никогда не показываясь на глаза исполнителям.

Ассасины Гильдии, разумеется, не задавали лишних вопросов и не интересовались мотивами заказчика, но Кэл, проработавший в «Шепотах» более пятнадцати лет и прошедший путь от безвестного новичка до одного из самых востребованных и высокооплачиваемых мастеров своего дела, за эти годы научился интуитивно чувствовать, когда за обычным, рутинным убийством скрывается нечто гораздо более масштабное и опасное, некая скрытая игра, в которой исполнителю отводится роль расходного материала, и сейчас это самое чутье, этот внутренний голос, который никогда не подводил его раньше, настойчиво подсказывал ему, что заказ на устранение жирного сборщика податей — это не просто очередной контракт, а первый ход в некой сложной, многоходовой партии, правил которой он пока не понимал.

Скрипнула тяжелая входная дверь особняка, и на улицу, пошатываясь и громко, невпопад, прощаясь друг с другом заплетающимися языками, вывалились последние гости Гилиана Ротта, чьи громкие голоса и неуверенные движения выдавали в них людей, изрядно перебравших дорогого вина за хозяйским столом; пара наемных экипажей с гербами второстепенных дворянских домов подкатила к крыльцу, цоканье копыт по мостовой смешалось с прощальными возгласами, и вскоре улица опустела, погрузившись в ту самую неестественную тишину, которая так раздражала Кэла.

Еще через полчаса, показавшиеся ему вечностью, свет в просторной гостиной на втором этаже наконец погас, и вместо него зажегся теплый, маслянистый свет в спальне, расположенной в южном крыле особняка, и Кэл, дождавшись этого сигнала, бесшумно поднялся с корточек, ощущая, как затекшее от долгой неподвижности тело отзывается тупой, ноющей болью в коленях и пояснице, на которую он, впрочем, не обратил ни малейшего внимания, потому что все его мысли уже были сосредоточены на предстоящей работе.

Плащ мягко стек с его плеч и остался лежать на холодном камне крыши, словно сброшенная змеиная кожа, а под ним обнаружился обтягивающий костюм из матовой черной кожи, обработанной специальным составом, который поглощал свет и делал его владельца практически невидимым в темноте, и, оставшись в этом облачении, Кэл почувствовал себя значительно увереннее, потому что именно так, без лишних слоев ткани, которые могли зацепиться за выступ или замедлить движение, он привык работать.

Перемещение по крышам Эшфорда было для Кэла сродни дыханию или биению сердца, это был навык, доведенный до автоматизма за годы тренировок и сотни выполненных контрактов, поэтому он преодолел расстояние между домами по узкому декоративному карнизу шириной едва ли в полторы ладони, даже не взглянув вниз, в темную пропасть мостовой, простиравшуюся на высоте четырех этажей, а его пальцы в тонких перчатках из кожи нерожденного ягненка безошибочно находили малейшие выступы и трещины в мраморной кладке, позволяя ему двигаться с плавностью и уверенностью, недоступной обычному человеку.

Добравшись до стены особняка Ротта, он на несколько мгновений прижался к холодному, влажному от ночной росы камню, сливаясь с ним настолько органично, что даже внимательный наблюдатель, окажись он сейчас на улице, не заметил бы ничего подозрительного, а затем, убедившись, что вокруг по-прежнему царит тишина, начал медленно и осторожно подниматься по декоративным пилястрам, украшавшим фасад здания, пока не поравнялся с окном спальни, которое, как он и предполагал, было приоткрыто, поскольку Ротт, будучи человеком тучным и постоянно страдавшим от жары, даже в прохладные ночи предпочитал спать с доступом свежего воздуха.

Изнутри доносился монотонный, недовольный голос самого Ротта, который, судя по всему, отчитывал кого-то из прислуги за какую-то мелкую провинность, и Кэл, не желая рисковать, терпеливо дождался, пока этот разговор закончится, пока хлопнет тяжелая дверь, выпуская провинившегося слугу, и пока в комнате воцарится та особенная, вязкая тишина, которая обычно предшествует отходу человека ко сну.

Затем, ухватившись за декоративный выступ над окном, он одним плавным, текучим движением подтянулся и заглянул внутрь, и его глазам предстала картина, которую он уже мысленно нарисовал себе заранее: Гилиан Ротт, облаченный в длинную ночную рубашку из дорогого шелка, доходившую ему до самых пят, стоял перед высоким напольным зеркалом в резной золоченой раме и с выражением глубокой, бессильной печали разглядывал свою лысеющую голову, пытаясь пригладить остатки жидких волос таким образом, чтобы прикрыть блестящую розовую плешь, и это зрелище было настолько жалким и одновременно отвратительным, что Кэл на мгновение даже испытал нечто похожее на брезгливое сочувствие к этому человеку, который, несмотря на всё своё богатство и положение, в глубине души, вероятно, оставался глубоко несчастным существом.

В комнате, помимо самого Ротта, никого не было, и Кэл, убедившись в этом, скользнул внутрь через приоткрытую створку окна с грацией и бесшумностью ночного призрака, и порыв холодного сквозняка, ворвавшийся вместе с ним, заставил тяжелые бархатные портьеры колыхнуться, а пламя масляной лампы, стоявшей на прикроватном столике, нервно заметалось из стороны в сторону, отбрасывая на стены пляшущие, искаженные тени.

Ротт обернулся на это движение воздуха, и в его заплывших жиром, покрасневших от выпитого глазках мелькнуло сначала непонимание, затем удивление, а затем, когда его взгляд остановился на темной фигуре, материализовавшейся посреди его спальни, — леденящий, парализующий ужас, который, впрочем, так и не успел вырваться наружу в виде крика, потому что Кэл оказался рядом с ним быстрее, чем человек успевает моргнуть, и его движение было скупым, выверенным до миллиметра, лишенным каких-либо лишних деталей: левая рука, затянутая в черную перчатку, намертво зажала рот жертвы, заглушая любой возможный звук, а правая рука вонзила тонкий, как игла, стилет под нижнее ребро, целясь точно в сердце, под тем самым углом, который был отработан до совершенства на сотнях тренировочных манекенов и десятках живых целей.

Гилиан Ротт дернулся всем своим грузным телом, из его горла вырвался сдавленный, булькающий хрип, похожий на звук лопающегося пузыря, глаза выпучились до предела, налившись кровью, а затем его тело обмякло, превратившись в безвольный, тяжелый мешок с костями и плотью, и Кэл, удерживая этот немалый вес, аккуратно, стараясь не создавать лишнего шума, опустил тушу на широкую кровать с балдахином, после чего вытащил стилет, вытер лезвие о простыню и вернул оружие в потайной чехол на запястье.

Смерть наступила почти мгновенно, сердце остановилось, не успев сделать и двух ударов, а на лице Ротта застыло выражение крайнего удивления, смешанного с ужасом, и Кэл, глядя на это лицо, не испытывал ни удовлетворения, ни сожаления, ни каких-либо других эмоций, потому что эмоции были непозволительной роскошью в его профессии, и он давно научился отключать их в момент выполнения работы, оставляя лишь холодный, расчетливый профессионализм.

Однако контракт на этом не заканчивался, поскольку Кэл знал, что у таких людей, как Ротт, обязательно имеется личный сейф, спрятанный где-то в спальне или в примыкающем к ней кабинете, и что в этом сейфе, помимо денег и драгоценностей, могут храниться документы, представляющие интерес либо для заказчика, либо, что было гораздо более вероятно, представляющие опасность для самого исполнителя, если они вдруг попадут не в те руки, поэтому его задачей было не просто убить, но и убедиться в том, что никаких компрометирующих следов не останется.

Сейф обнаружился довольно быстро — он был спрятан за большой картиной в тяжелой золоченой раме, изображавшей сцену королевской охоты на кабана, и Кэл, мысленно усмехнувшись банальности этого укрытия, опустился на колени перед массивной стальной дверцей, доставая из внутреннего кармана набор тонких отмычек, изготовленных специально для него одним из лучших мастеров Гильдии, и приступил к работе, требующей невероятной концентрации и чувствительности пальцев.

Работа с замком заняла около минуты, потому что механизм был хоть и сложным, но отнюдь не уникальным, и Кэлу уже неоднократно приходилось вскрывать подобные системы, поэтому, когда дверца наконец мягко отошла в сторону, он даже не испытал особого удовлетворения, лишь отметив про себя, что пора бы уже начать повышать ставки за контракты, связанные с сейфами, поскольку они добавляли лишнюю работу и лишний риск.

Внутри, как он и предполагал, лежало несколько тугих кожаных кошельков, доверху набитых золотыми монетами, — это была та самая подать, собранная с нищих обитателей Ям, и при виде этих денег в груди Кэла на мгновение всколыхнулось глухое, застарелое отвращение к тем, кто наживается на чужой нищете, но он подавил это чувство, напомнив себе, что его дело — не вершить справедливость, а выполнять контракты, и что золото, которое он сейчас видит, скорее всего, достанется заказчику или останется в сейфе на радость наследникам покойного.

Помимо кошельков, в сейфе лежала стопка пергаментных документов, перевязанных выцветшей лентой, и Кэл, достав эту стопку, начал быстро просматривать ее содержимое при свете масляной лампы, стоявшей на прикроватном столике, и сначала это были обычные долговые расписки, списки недоимок и прочая рутинная бюрократическая писанина, не представлявшая особого интереса, но затем его взгляд наткнулся на письмо, написанное на необычайно дорогой бумаге с золотым обрезом и украшенное сложным геральдическим вензелем, которое разительно отличалось от всех остальных документов.

Печать на письме была уже сломана, что говорило о том, что адресат его прочитал, и Кэл, не колеблясь ни секунды, развернул плотный лист и поднес его ближе к свету, чтобы разобрать витиеватый, каллиграфический почерк.

«Ротт, — гласило письмо, — Ваши действия в Ямах в последнее время привлекают слишком много нежелательного внимания, и Совет выражает крайнюю обеспокоенность тем фактом, что Ваши, скажем так, чрезмерные аппетиты могут в конечном итоге привести к открытому бунту среди черни, последствия которого будет крайне сложно предсказать и еще сложнее удержать под контролем. Лорд Креган настоятельно требует предоставить полный и исчерпывающий отчет о всех собранных средствах не позднее конца текущего месяца. Все средства должны быть переданы лично Магистру Финансов в руки, без каких-либо посредников и без каких-либо утаиваний. Не пытайтесь утаить хотя бы часть, поскольку Вы прекрасно осведомлены о том, чем это грозит лично Вам и Вашей семье. Сожгите это письмо немедленно после прочтения».

Подписи под письмом не было, но Кэлу она и не требовалась, поскольку вензель, украшавший верхнюю часть листа, был ему хорошо знаком: он принадлежал дому Белфорт, одной из самых древних, самых могущественных и самых влиятельных семей Королевского Совета Вельгарда, чьи представители на протяжении нескольких поколений занимали ключевые посты в государственном аппарате и чьи интриги плелись на самых верхних этажах власти.

Это письмо не было простым предупреждением или рутинным напоминанием о сроках сдачи отчетности, это была улика, связывающая обычного, на первый взгляд, сборщика податей с самым верхом политической элиты королевства, и Кэл, осознав всю ценность и всю опасность этого документа, который сейчас держал в руках, почувствовал, как по его спине пробежал неприятный холодок, тот самый, который обычно предшествовал серьезным неприятностям.

Ротт был не просто вором-одиночкой, действовавшим на свой страх и риск, он был частью сложной, разветвленной системы, частью механизма, отмывавшего колоссальные суммы денег для представителей высшей знати, и Кэл только что собственноручно уничтожил один из важных винтиков этого механизма, что неизбежно должно было вызвать цепную реакцию, последствия которой было невозможно предсказать заранее.

Он аккуратно сложил письмо и сунул его за пазуху, под кожаный костюм, туда, где оно будет надежно защищено от влаги и случайных взглядов, и на мгновение в его сознании мелькнул образ: лица заказчика он не знал, поскольку Гильдия строго соблюдала анонимность обеих сторон сделки, но он чувствовал холодок опасности, исходивший от этого контракта, чувствовал, что где-то за кулисами этой маленькой драмы стоят силы, о которых он не имеет ни малейшего представления.

Если заказчиком был не конкурент Ротта по финансовым делам и не обманутый им купец, а кто-то из высшей знати, то зачем этому человеку понадобилось устранять сборщика податей, который, судя по письму, был всего лишь послушной марионеткой в руках лорда Крегана Белфорта? Возможно, Ротт стал слишком болтлив, слишком жаден или слишком неосторожен в своих действиях, и его покровители решили избавиться от него, пока он не навлек на них беду? Или, возможно, заказчик был личным врагом лорда Крегана, и убийство Ротта должно было стать ударом по его финансовым потокам, по тем самым невидимым нитям, которые связывали советника с самыми грязными доходами столицы?

В любом случае, независимо от истинных мотивов заказчика, Кэл оказался втянут в большую политическую игру, в которой пешки начинали осознавать, что доска, на которой их расставили, наклонена под крайне опасным углом, и что любой неверный шаг может привести к падению в пропасть, из которой не возвращаются.

Он вернул сейф на место, тщательно вытер все поверхности, к которым прикасался, обрывком дорогой шелковой простыни, чтобы не оставить отпечатков пальцев, затем поправил картину, скрывавшую тайник, и, бросив последний взгляд на мертвое тело Гилиана Ротта, которое уже начало остывать, выскользнул тем же путем, через приоткрытое окно, оставив позади только остывающий труп, аромат дорогих благовоний, смешанный с едва уловимым запахом крови, и неразгаданную загадку, которая, он чувствовал это, еще вернется к нему самым неприятным образом.

Когда он наконец спустился в Ямы по известному только ему и еще паре доверенных людей пути — через старую дренажную решетку у Восточных ворот, которая выходила в заброшенный коллектор, ведущий прямиком в самое сердце трущоб, — город встретил его привычной вонью гниющих отбросов, гомоном ночных завсегдатаев дешевых кабаков и той особенной, нервной, никогда не затихающей энергией, которая была неотъемлемой частью жизни в Нижних кварталах Эшфорда.

Ночь в Ямах кипела жизнью, несмотря на поздний час: мимо Кэла то и дело пробегали полуодетые, босоногие дети, промышлявшие карманными кражами или выполнявшие мелкие поручения местных бандитов, из темных подворотен доносились обрывки воровского жаргона, приглушенные споры о дележе добычи и иногда — короткие, сдавленные вскрики, свидетельствовавшие о том, что не все переговоры заканчивались мирным соглашением, а в грязных лужах, покрытых радужной пленкой нечистот, отражался тусклый, дрожащий свет редких масляных фонарей, которые городская стража не удосуживалась зажигать уже много лет, предоставив обитателям Ям самим заботиться о своем освещении.

Кэл двигался быстро, но не бежал, оставаясь невидимой тенью среди других теней, его фигура сливалась с мраком переулков настолько органично, что даже опытные обитатели трущоб, привыкшие замечать любую опасность, не обращали на него ни малейшего внимания, принимая за обычного ночного прохожего, спешащего по своим делам, или вовсе не замечая его присутствия.

Его путь лежал в «Хромую Гарпию» — трактир, пользовавшийся дурной славой даже по меркам Ям, место, где собирались самые отбросы общества: беглые каторжники, наемные убийцы, контрабандисты, торговцы краденым и прочие личности, для которых закон был пустым звуком, и именно этот трактир служил одной из многочисленных явок Гильдии «Шепотов», где ассасины могли получить новые контракты, передать отчет о выполненной работе или просто залечь на дно, если ситуация становилась слишком опасной.

«Хромая Гарпия» располагалась на самой границе между Ямами и Купеческим кварталом, в том самом месте, где сходились все дороги и все слухи, где можно было купить информацию о чем угодно и о ком угодно, где за несколько серебряных монет можно было узнать расписание движения караванов или список гостей на балу у того или иного аристократа, и именно это стратегическое расположение делало трактир настолько ценным для Гильдии, что она готова была мириться с его сомнительной репутацией и вечной вонью прокисшего пива.

Внутри было накурено до такой степени, что воздух казался густым, как кисель, и Кэл, войдя в общий зал, на мгновение даже пожалел, что не захватил с собой платок, чтобы прикрыть нос от этого удушающего смрада, состоявшего из смеси дешевого табака, перегара, немытых тел и еще бог весть каких ароматов, но, как обычно, подавил это желание, понимая, что любые проявления брезгливости могут привлечь к нему ненужное внимание.

Он прошел через общий зал, лавируя между пьяными матросами, горланившими непристойные песни, дешевыми шлюхами, навязчиво предлагавшими свои услуги, и мрачными личностями, игравшими в кости на последние медяки, стараясь не смотреть никому в глаза и не задерживаться ни на одном месте дольше, чем это было необходимо, пока наконец не добрался до неприметной двери в дальнем углу, которая вела в задние комнаты, куда посторонним вход был строго воспрещен.

Там его уже ждал Гримальд — старый, высохший, как осенняя мумия, посредник с ядовито-зелеными глазами, которые, казалось, светились в полумраке комнаты, словно у хищного зверя, и который сидел за шатким деревянным столом, покрытым пятнами от пролитого вина и воска, и неторопливо перебирал в костлявых пальцах четки из черного камня, каждая бусина которых была размером с ноготь большого пальца.

— Сделано? — спросил он, не поднимая головы, и его голос, сухой и шелестящий, как осенние листья под ногами, прозвучал в тишине комнаты неожиданно громко.

— Сделано, — коротко ответил Кэл, опускаясь на скрипучий стул напротив, и положил на стол кошель с авансом, который ему выдали утром и который он теперь возвращал, поскольку предпочитал получать оплату только после завершения работы, и это правило он не нарушал ни разу за всю свою карьеру. — Мне нужно знать имя заказчика.

Гримальд поднял на него свои жутковатые зеленые глаза, в которых на мгновение мелькнуло удивление, смешанное с любопытством, и его тонкие, потрескавшиеся губы растянулись в усмешке, обнажившей ряд желтых, гнилых зубов, которые, казалось, вот-вот готовы были выпасть из его рта.

— С каких это пор, скажи на милость, ассасины «Шепотов» интересуются именами заказчиков? — произнес он с нескрываемой иронией. — Ты получил плату, мы получили свою долю, контракт закрыт, и не задавай лишних вопросов, если хочешь продолжать работать на Гильдию. Это правило, Кэл, и ты прекрасно его знаешь.

Вместо ответа Кэл молча вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо лист дорогой бумаги и положил его на стол перед Гримальдом, и старик, бросив на документ короткий, недоверчивый взгляд, взял его и поднес ближе к тусклому свету масляной лампы, стоявшей на столе, и в его зеленых глазах, внимательно изучавших вензель на бумаге, сначала отразилось узнавание, а затем — нечто похожее на тревогу, которую он, впрочем, тут же постарался скрыть за маской привычного безразличия.

— Прочитай, — тихо, но отчетливо произнес Кэл, не отрывая взгляда от лица старика. — Ротт работал на Совет. На лорда Крегана Белфорта. Он был не просто вором, он был их казначеем, их жирным кошельком, который выжимал золото из Ям.

Гримальд медленно развернул письмо и, пробежав глазами по витиеватым строкам, на мгновение замер, и Кэл заметил, как пальцы старика, державшие лист, едва заметно дрогнули, что для человека, привыкшего за свою долгую жизнь к любым неожиданностям и редко проявлявшего хоть какие-то эмоции, было равносильно паническому крику.

— Если я передам это Магистру, — продолжил Кэл, внимательно наблюдая за реакцией посредника, — нам придется либо сидеть тихо, затаившись, пока буря не уляжется, либо ждать, что Совет начнет искать виновного и в конечном итоге выйдет на нас, поскольку Ротт был не последним человеком в их финансовой империи. Наш заказчик — из знати, и он явно знал, на кого мы работаем. Мне нужно знать, кто он, чтобы понять, что нас не подставят, что мы не станем следующим звеном в этой цепочке, от которого избавятся, как только мы выполним свою роль.

Гримальд отложил письмо на стол и сложил сухие, пергаментные пальцы домиком, уставившись на Кэла долгим, изучающим, пронизывающим взглядом, который, казалось, пытался проникнуть в самые потаенные уголки его сознания, и в этом взгляде не было ни тени той привычной иронии или пренебрежения, с которыми он обычно общался с ассасинами.

— Заказ пришел от миледи Арианны Белфорт, — наконец произнес он медленно, словно каждое слово давалось ему с трудом. — Да, Кэл, ты правильно понимаешь. Младшей сестры лорда Крегана. Той самой, которую в народе называют Благодетельницей за ее щедрые пожертвования приютам и храмам.

Кэл молчал, переваривая полученную информацию, и имя это ударило ему в голову, как глоток дешевого кислого вина, которое обжигает горло и заставляет сознание на мгновение проясниться, выхватив из темноты все те детали, которые он раньше отказывался замечать.

— Ты знаешь, чем это пахнет? — спросил Гримальд, нарушив затянувшуюся паузу, и его голос прозвучал на удивление серьезно и даже как-то устало. — Это не просто драка за власть внутри Совета, не просто очередная грызня аристократов за теплое место у трона. Это самая настоящая чистка, Кэл. Арианна убирает финансовые связи своего брата, одного за другим, чтобы подставить его перед остальными советниками или перед самим королем, и Ротт был одним из ключевых звеньев в цепи, по которой деньги из Ям текли прямиком в сундуки лорда Крегана. Или же, что не менее вероятно, сам Креган начал избавляться от слишком много знающих исполнителей, а сестра лишь прикрывает его, действуя из собственных, пока неясных нам мотивов.

— И меня использовали как инструмент в семейной войне, — закончил Кэл, и голос его был ровным, но в глубине серых глаз зажегся опасный, холодный огонь, тот самый, который появлялся у него только в моменты крайнего раздражения или перед тем, как он собирался сделать нечто, о чем впоследствии могли слагать легенды.

— Ты ассасин, Кэл, — напомнил Гримальд, и в его словах прозвучала усталая обреченность человека, который уже не первый десяток лет наблюдает за тем, как молодые и полные амбиций убийцы сгорают в пламени чужих интриг. — Твое дело — убивать, а не разбираться в политике. Ты — клинок, а не рука, направляющая этот клинок. Советую тебе забыть об этом письме, отдать его мне, и я уничтожу его, чтобы никто и никогда не узнал о твоей причастности к этому делу.

— Нет, — Кэл медленно покачал головой и потянул письмо обратно через стол, забирая его из-под костлявых пальцев Гримальда, — если меня втянули в эту игру, я должен знать правила. Я должен понимать, кто расставил фигуры и какую роль отвели мне.

Гримальд долго молчал, перебирая свои четки и глядя куда-то в темный угол комнаты, где, казалось, сгустились тени, и в этом молчании было столько невысказанного, столько предупреждений и дурных предчувствий, что Кэл на мгновение почти пожалел, что вообще начал этот разговор.

— Гильдия не защитит тебя, если Совет решит, что ты стал слишком опасен, — наконец произнес старик, и слова его прозвучали как приговор. — Ты это понимаешь? Ты останешься один, Кэл, с этой бумажкой в кармане, и все клинки Шепотов будут направлены на тебя, если Магистр узнает, что ты влез в дела, которые тебя не касаются.

— Я всегда это знал, — ответил Кэл, поднимаясь со скрипучего стула, и в его голосе не было ни бравады, ни страха, лишь спокойная, ледяная уверенность человека, который давно принял все возможные последствия своих решений.

Он вышел из «Хромой Гарпии» в предрассветную мглу, когда небо над Эшфордом только начало сереть, окрашиваясь в болезненно-бледные тона, предвещавшие скорый рассвет, и густой, липкий туман стелился по мостовым, делая очертания домов зыбкими, призрачными, нереальными, словно весь город погрузился в какое-то странное, сюрреалистичное забытье.

В голове Кэла постепенно складывалась картинка, но она была полна дыр, как старое, изъеденное молью одеяло, и каждая новая деталь, которую он получал, лишь добавляла новые вопросы, не приближая его к пониманию общей картины: миледи Арианна Белфорт, младшая сестра советника, известная своей красотой, холодностью и показной набожностью, которую в народе любили за ее благотворительность, за ее посещения приютов и щедрые пожертвования на ремонт храмов, — эта женщина, этот образец добродетели и сострадания, нанимала ассасинов, чтобы убивать людей своего собственного брата, и этот диссонанс между публичным образом и тайными действиями был настолько вопиющим, что Кэл поначалу даже не мог в это поверить.

Но он слишком хорошо знал, что у знати всегда было два лица, что за красивыми улыбками и изящными жестами скрывались порой такие чудовища, по сравнению с которыми обитатели Ям казались невинными детьми, и что благотворительность для аристократов часто была лишь дымовой завесой, прикрывавшей куда более темные и грязные делишки.

Он поплотнее запахнул плащ, хотя утренняя прохлада была не настолько сильной, чтобы причинять дискомфорт, и медленно двинулся по пустынной улице, направляясь в сторону своего временного убежища — маленькой, ничем не примечательной квартиры на четвертом этаже доходного дома, расположенного в самом сердце Ям, где его никто не знал и где он мог позволить себе на несколько часов стать обычным человеком, не связанным с Гильдией и ее кровавыми контрактами.

Цена контракта оказалась выше, чем он ожидал, и дело было не в золоте, которое ему заплатили, а в том, что по-настоящему он получил билет в мир, где каждый шаг мог стать последним, где за каждым углом могла поджидать смерть, и где доверять нельзя было никому, даже тем, кто называл себя союзниками.

В Гильдии учили не оставлять следов, учили быть невидимым, учили растворяться в тени, но теперь его след был оставлен на трупе человека, слишком глубоко связанного с троном, и тот, кто отдал приказ, несомненно, знал, что Кэл увидит это письмо, что он прочитает его и сложит все кусочки головоломки в единую картину, и это означало, что вся эта операция была ловушкой, расставленной заранее, с целью использовать его не только как инструмент устранения, но и как фигуру в гораздо более сложной и опасной игре.

Он остановился на углу какого-то обшарпанного здания и посмотрел на восток, туда, где над величественными шпилями Эшфордского замка, резиденции короля и всего его двора, начинало заниматься алое зарево, напоминавшее разлившееся по небу вино или отблеск далекого пожара, и в этом кровавом свете восходящего солнца столица Вельгарда выглядела особенно зловеще, словно предупреждая его о том, что новый день принесет с собой новые опасности и новые испытания.

День только начинался, а цена ошибки уже выросла до размеров всего королевства, и Кэл, осознав это с холодной, отрезвляющей ясностью, вдруг почувствовал нечто, чего не испытывал уже очень давно, — не страх, не тревогу, не сомнение, а то самое, почти забытое, будоражащее кровь предвкушение большой игры, в которую он оказался втянут против своей воли, но из которой теперь не было пути назад.

Миледи Арианна Белфорт заплатила ему за то, чтобы он стал её пешкой, её орудием в борьбе против собственного брата, но Кэл был ассасином Гильдии «Шепотов», и за пятнадцать лет безупречной службы он слишком хорошо усвоил главный урок этой профессии: пешка, которая осознала свое положение и научилась думать самостоятельно, становится самой опасной фигурой на доске.

И впервые за долгие годы ему захотелось не просто выжить, не просто замести следы и залечь на дно, пережидая бурю, а лично навестить заказчицу и спросить ее, глядя прямо в эти холодные, прекрасные, лживые глаза: какова цена её собственного контракта, и кто, в конце концов, заплатит за то, что Кэл узнал слишком много?

Глава 2: Яд и Позолота

Бальный зал особняка лорда Вэнса сиял, переливался и искрился тысячами огней, которые, многократно отражаясь в хрустальных подвесках массивных люстр, в отполированных до зеркального блеска мраморных полах и в драгоценных камнях, украшавших шеи, запястья и прически представительниц древнейших аристократических родов королевства Вельгард, создавали настолько ослепительное, почти болезненное для глаз сияние, что у неподготовленного наблюдателя вполне могло сложиться впечатление, будто он попал в некое волшебное царство, где не существует ни забот, ни тревог, ни печалей; этот блеск, по замыслу хозяина приема, должен был символизировать незыблемость, процветание и непоколебимую мощь высшего света Эшфорда, однако любой, кто обладал хотя бы малой толикой наблюдательности и способностью смотреть не только на поверхность вещей, но и в их суть, мог без особого труда разглядеть за этой кричащей, нарочитой роскошью признаки чего-то совершенно иного, чего-то глубоко тревожного и пугающего, что пряталось в слишком напряженных, застывших улыбках гостей, в слишком громком, натужном смехе, звучавшем фальшиво и неестественно, и в той особенной, лихорадочной поспешности, с которой аристократы опустошали бокалы с дорогим вином, словно пытаясь заглушить внутреннее беспокойство, которое, подобно невидимому червю, неустанно точило их сердца и души.

Леди Серена Вэнс, единственная дочь хозяина этого роскошного приема, стояла у высокого стрельчатого окна, выходившего в залитый призрачным лунным светом сад, и рассеянно наблюдала за тем, как по идеально подстриженным живым изгородям и мраморным фонтанам, украшавшим центральную аллею, скользят причудливые, изломанные тени, отбрасываемые масляными факелами, которые были расставлены с равными промежутками вдоль гравийных дорожек, и в этот момент она чувствовала себя настолько чужой всему этому блеску, всей этой показной пышности, что ей стоило поистине титанических усилий сохранять на своем лице ту вежливую, ничего не выражающую улыбку, которая, согласно неписаным правилам этикета, полагалась каждой незамужней девушке из благородного семейства, достигшей брачного возраста и обязанной демонстрировать окружающим полное удовлетворение своим положением.

Ей едва исполнилось девятнадцать лет, но она уже в полной мере осознавала, что мир, в котором она родилась, выросла и получила воспитание, был не просто соткан из шелка и бархата, не просто украшен золотом и драгоценными каменьями, но был насквозь, до самого основания, пропитан ядом — тем самым медленно действующим, незаметным, коварным ядом, который отравлял души людей исподволь, год за годом, превращая их в пустые, блестящие снаружи, но гнилые изнутри оболочки, лишенные подлинных чувств, искренних порывов и способности к состраданию, и именно поэтому всеобщее восхищение, которое она неизменно вызывала у гостей, вся эта слащавая лесть, расточаемая ей направо и налево придворными льстецами и искателями выгодных браков, не доставляла ей ни малейшего удовольствия, а лишь усиливала то чувство глухой, бессильной тоски, которое она давно привыкла скрывать за непроницаемой маской светской любезности.

— Леди Серена, вы сегодня ослепительны, как никогда, — произнес чей-то вкрадчивый, маслянистый голос совсем рядом, и она, вздрогнув от неожиданности, поскольку была настолько погружена в свои мрачные размышления, что не заметила приближения собеседника, обернулась, чтобы увидеть перед собой лорда Винсента Марлоу, одного из самых настойчивых, самых назойливых и, надо признать, самых неприятных своих поклонников, чье лицо, густо покрытое слоем белой пудры, напоминало безжизненную гипсовую маску, а глаза, маленькие, бегающие, постоянно шныряющие по сторонам в поисках выгоды, вызывали у нее инстинктивное, почти физическое отвращение, которое она с трудом подавляла усилием воли.

— Вы слишком добры, милорд, — ответила она с той холодной, отточенной годами учтивостью, которая была выработана у нее долгими часами обучения этикету под руководством строгих наставниц и которая, как она искренне надеялась, должна была дать понять собеседнику, что его внимание ей нежелательно и даже тягостно, но лорд Марлоу, судя по всему, был либо слишком глуп, чтобы улавливать столь тонкие намеки, либо слишком самоуверен и самовлюблен, чтобы принимать их во внимание.

— О нет, я не добр, я всего лишь честен, — возразил он с улыбкой, которая, вероятно, должна была казаться обаятельной и располагающей, но на деле выглядела как хищный оскал голодного зверя, почуявшего близкую и беззащитную добычу, — и я надеюсь, что сегодняшний вечер подарит мне возможность хотя бы на один танец с вами, если, конечно, ваш строгий отец не заставит вас весь вечер изображать статую у окна, лишая всех присутствующих удовольствия лицезреть вашу красоту в движении.

Серена с трудом подавила в себе жгучее желание резко ответить этому наглецу, поставить его на место и указать на всю неуместность его фамильярного тона, однако многолетнее воспитание взяло верх, и она, изобразив на лице нечто среднее между вежливой улыбкой и гримасой сожаления, произнесла с той степенью холодности, которая граничила с ледяным презрением:

— Боюсь, что мой отец действительно нуждается в моем присутствии сегодня, поскольку я исполняю роль хозяйки приема, а это, как вы понимаете, накладывает определенные обязательства, которые, увы, не оставляют времени на развлечения и танцы.

Марлоу, явно не ожидавший столь решительного, хоть и завуалированного, отказа, хотел было возразить и продолжить свои настойчивые ухаживания, но в этот момент к ним приблизился высокий, статный мужчина в строгом камзоле из темно-синего бархата, расшитом затейливыми узорами из серебряной нити, в котором Серена с огромным облегчением узнала лорда Даррена Вэнса, своего отца, и от одного его властного присутствия навязчивый лорд Марлоу тут же ретировался, рассыпавшись в торопливых любезностях и многозначительных поклонах, которые, впрочем, не смогли скрыть промелькнувшей в его глазах злобной досады.

— Я вижу, Марлоу снова осаждает тебя, — произнес отец негромко, наклонившись к ней, и в его голосе, обычно таком ровном, спокойном и уверенном, Серене послышалась едва уловимая, но от того не менее тревожная нотка усталости и раздражения, — этот юноша слишком самонадеян для того положения, которое занимает его семья, и мне не нравится, что он позволяет себе вольности, на которые не имеет никакого права. Тебе следует держаться от него подальше.

— Я и держусь, отец, — ответила Серена, поднимая на него взгляд, и только теперь, при ближайшем рассмотрении, она заметила, что отец выглядит непривычно бледным, что под его глазами залегли глубокие, темные тени, свидетельствовавшие о бессонных ночах, а уголки губ, обычно уверенно приподнятые в выражении спокойного достоинства, сейчас были едва заметно опущены, придавая всему его лицу выражение глубокой, тщательно скрываемой, но от того не менее очевидной для дочери тревоги.

Она хотела спросить его, все ли в порядке, не случилось ли чего-нибудь, что могло бы объяснить его подавленное состояние, но сдержалась, прекрасно понимая, что здесь, в этом огромном зале, полном любопытных ушей и зорких глаз, подобные вопросы задавать не следует, что любой приватный разговор между отцом и дочерью может быть подслушан, пересказан, искажен и в конечном итоге использован против них, и это понимание, это вечное, изматывающее осознание того, что даже в собственном доме они не могут позволить себе роскошь быть самими собой, в очередной раз заставило ее сердце сжаться от глухой, беспомощной злости на весь этот мир, в котором она была вынуждена существовать.

— Присмотри за гостями, дорогая, — сказал лорд Вэнс, наклоняясь к ней чуть ближе и понижая голос до едва различимого шепота, который был слышен только ей одной, — мне нужно ненадолго отлучиться по одному важному делу. Это не займет много времени, но я рассчитываю на то, что ты сумеешь занять гостей и не дать им повода для лишних вопросов.

И он ушел, растворившись в пестрой, постоянно движущейся, гудящей толпе гостей, оставив Серену одну с ее мыслями, которые с каждой минутой становились все более мрачными, тяжелыми и тревожными, словно грозовые тучи, постепенно затягивающие ясное небо.

Она вновь повернулась к окну, но теперь ее внимание было приковано не к залитому призрачным лунным светом саду, а к отражению зала, которое, словно в гигантском зеркале, представало перед ней в темном стекле, и в этом отражении она видела весь этот блеск, всю эту роскошь, все эти разряженные в пух и прах фигуры, кружившиеся в бесконечном, головокружительном вальсе, но видела она также и нечто иное, нечто, что ускользало от поверхностного, невнимательного взгляда: видела напряжение, сквозившее в каждом жесте, слышала фальшь, звучавшую в каждом слове, чувствовала страх, притаившийся за каждой натянутой улыбкой.

В зале действительно царила показная роскошь, но за спинами гостей, склонившихся друг к другу в доверительных, на первый взгляд, беседах, шептались, и этот шепот, напоминавший шипение потревоженных змей, был наполнен тревогой, неуверенностью и плохо скрываемым страхом перед будущим, и Серена, обладавшая острым слухом и не менее острым, проницательным умом, то и дело ловила обрывки этих шепотков, которые, словно ядовитые испарения с болота, поднимались над толпой: «Казна пуста... Корона должна Гильдии... Налоги... Принц... Совет расколот... Герцог... Отравили...»

Последнее слово, словно удар хлыста, заставило ее вздрогнуть и прислушаться внимательнее, но разговор, из которого оно донеслось, уже ускользнул, растворился в общем гуле сотен голосов, и Серена, как ни старалась, не могла понять, о ком именно шла речь, однако само упоминание об отравлении, произнесенное приглушенным, испуганным шепотом в этом зале, полном фальшивого веселья, заставило ее сердце забиться быстрее, а ладони предательски похолодеть, словно от внезапного порыва ледяного ветра.

Она отвернулась от окна и медленно, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания, двинулась вдоль стены, держась в глубокой тени массивных мраморных колонн, поддерживавших сводчатый потолок зала, и по мере того, как она продвигалась по периметру этого огромного пространства, ее уши ловили все новые и новые обрывки разговоров, которые, подобно кусочкам мозаики, постепенно складывались в пугающую, зловещую картину.

— Вы слышали? Говорят, герцог Олдридж был найден в своих покоях с явными признаками отравления...

— ...но разве это удивительно? В наше время даже собственная еда может стать оружием, а собственный кубок — сосудом смерти...

— ...и ведь никто не возьмет на себя смелость обвинить открыто, потому что все знают, откуда дует ветер...

— ...а принц тем временем требует, чтобы Совет одобрил новые налоги, которые разорят половину королевства...

— ...он утверждает, что это необходимо для погашения долга перед Гильдией, но кто поверит, что эти деньги пойдут именно туда, а не осядут в карманах его приближенных...

— ...а может, герцог просто слишком много знал, и именно поэтому ему заткнули рот самым надежным способом...

Сердце Серены колотилось где-то в горле, когда она, наконец, добралась до массивных двустворчатых дверей, ведущих в смежную комнату, где гости, уставшие от танцев и духоты главного зала, могли освежиться прохладительными напитками и фруктами, и, войдя туда, она с огромным облегчением вздохнула, оказавшись в относительной тишине, нарушаемой лишь негромким, успокаивающим журчанием декоративного фонтанчика, установленного в центре комнаты.

Здесь было значительно меньше народу, и она, опустившись на мягкий бархатный диванчик, позволила себе на мгновение закрыть глаза, пытаясь унять нервную дрожь, которая все сильнее охватывала ее тело, и в голове ее, словно назойливое насекомое, билась одна и та же мысль: герцог Олдридж отравлен, и все шепчутся об этом, но никто не говорит открыто, потому что все боятся, и этот страх был небеспочвенным, ведь если герцога действительно отравили, значит, тот, кто это сделал, обладал достаточной властью и достаточным влиянием, чтобы остаться безнаказанным.

Она не знала герцога Олдриджа лично, встречала его лишь несколько раз на официальных приемах и церемониях, и он всегда казался ей человеком замкнутым, немногословным, погруженным в свои мысли, но отнюдь не глупым, и именно поэтому его возможное отравление казалось ей особенно зловещим, поскольку такие люди, как он, редко становятся случайными жертвами, и если уж кто-то решился на столь радикальный шаг, значит, герцог представлял для него серьезную угрозу, значит, он знал нечто такое, что могло разрушить чьи-то далеко идущие планы.

— Серена! — раздался вдруг знакомый голос, и она, открыв глаза, увидела перед собой свою ближайшую подругу, леди Элизабет Харрингтон, которая, раскрасневшаяся и запыхавшаяся после танцев, опустилась на диванчик рядом с ней, — я искала тебя по всему залу. Почему ты сидишь здесь одна? Ты выглядишь так, будто увидела привидение.

— Я просто устала, Лиззи, — ответила Серена, стараясь придать своему голосу беззаботность, но слова прозвучали неубедительно даже для ее собственных ушей, — слишком много шума, слишком много людей, слишком много... всего.

Леди Элизабет внимательно посмотрела на нее своими большими карими глазами, в которых читалась искренняя, неподдельная тревога за подругу, и, наклонившись ближе, прошептала так тихо, что Серена едва расслышала:

— Ты слышала про герцога Олдриджа? Об этом только и говорят в зале. Говорят, его отравили, но никто не знает, кто и зачем. А еще говорят, что принц Дариус сегодня должен объявить что-то важное, что-то насчет налогов или вроде того. Люди в панике, Серена. Даже лорд Фэрчайлд, который обычно не проявляет никаких эмоций, выглядел встревоженным, когда я проходила мимо него.

Серена покачала головой, не зная, что ответить, и в этот момент откуда-то из глубины дома донеслись приглушенные голоса, звучавшие напряженно и взволнованно, и среди этих голосов она, как ей показалось, различила голос своего отца, но слов разобрать не смогла, а лишь уловила общий тон, который был настолько серьезным и тревожным, что ее сердце вновь предательски сжалось от дурного предчувствия.

Она встала с диванчика, игнорируя вопросительный взгляд Элизабет, и направилась в сторону, откуда доносились голоса, но не успела она сделать и нескольких шагов, как двери, ведущие в глубину дома, распахнулись, и в комнату быстрым шагом вошел ее отец, а за ним — двое мужчин, которых она узнала не сразу, но, приглядевшись внимательнее, поняла, что это были члены Королевского Совета, лорд Астор и лорд Блэквуд, известные своей осторожностью и нежеланием вмешиваться в придворные интриги.

Лицо отца было белым как мел, и Серена, увидев его, почувствовала, как ледяная волна ужаса прокатывается по всему ее телу, лишая способности двигаться и дышать, потому что она никогда раньше не видела своего отца в таком состоянии, даже в те моменты, когда их семья сталкивалась с самыми серьезными трудностями и казалось, что весь мир ополчился против них.

— Серена, — произнес он, и голос его прозвучал глухо, словно из-под толщи воды, — подойди ко мне. Немедленно.

Она повиновалась, чувствуя, как ноги становятся ватными и непослушными, и, подойдя к отцу, заглянула ему в глаза, пытаясь прочитать в них ответ на тот вопрос, который она боялась задать вслух, и то, что она увидела в его взгляде, заставило ее похолодеть до мозга костей: в глазах отца был страх, самый настоящий, животный страх, который он тщетно пытался скрыть за маской привычного самообладания.

— Мы должны немедленно уехать, — произнес он тихо, но отчетливо, наклонившись к самому ее уху, — не задавай вопросов. Просто следуй за мной.

И Серена, сглотнув комок, подступивший к горлу, молча кивнула, чувствуя, как мир вокруг нее начинает стремительно рушиться, как вся та иллюзия безопасности и стабильности, в которой она прожила свои девятнадцать лет, рассыпается в прах под тяжестью невысказанных, но от того не менее страшных откровений, которые, она чувствовала это всем своим существом, вот-вот должны были обрушиться на ее голову.

Они вышли из комнаты через боковую дверь, стараясь не привлекать к себе внимания, но Серена, оглянувшись через плечо, успела заметить, что несколько пар глаз проводили их пристальными, цепкими взглядами, и в этих взглядах она прочитала то самое любопытство, смешанное со злорадством, которое обычно испытывают люди, наблюдающие за падением тех, кто еще вчера казался неприкасаемым.

Они шли по длинному, слабо освещенному коридору, и звук их шагов по холодному мраморному полу отдавался в ушах Серены барабанной дробью, а в висках стучала одна-единственная мысль: «Что-то случилось. Что-то ужасное. И отец знает, что именно. Знает, но боится сказать».

Наконец, они оказались в небольшом, уединенном кабинете, расположенном в самой дальней части особняка, куда гостям вход был строго воспрещен, и лорд Вэнс, закрыв за собой тяжелую дубовую дверь и заперев ее на засов, опустился в кресло, стоявшее у камина, в котором едва тлели угли, и жестом пригласил дочь сесть напротив.

— Отец, что происходит? — спросила Серена, и голос ее, вопреки ее воле, дрогнул, выдавая то смятение и ужас, которые она испытывала, — пожалуйста, скажи мне. Я имею право знать.

Лорд Вэнс поднял на нее глаза, и в их глубине Серена увидела такую муку, такую безысходность, что у нее перехватило дыхание, потому что никогда прежде ее отец, всегда такой сильный, такой уверенный, такой непоколебимый, не выглядел настолько сломленным и настолько беззащитным.

— Герцог Олдридж, — начал он медленно, с трудом выталкивая слова из пересохшего горла, — он был отравлен, Серена. Сегодня утром. Врачи борются за его жизнь, но шансов почти нет.

— Но какое это имеет отношение к нам? — спросила она, хотя в глубине души уже знала ответ, уже чувствовала его, этот ответ, который, словно ядовитый змей, притаился в самом ее сердце, готовый ужалить в любой момент.

— Отношение, — произнес лорд Вэнс, и его голос прозвучал так тихо, что Серене пришлось наклониться вперед, чтобы расслышать, — самое прямое. Яд, которым был отравлен герцог, называется «Слезы Айзель». Это редкий, очень редкий яд, который невозможно достать обычным путем. И я... Серена, я последний, кто покупал этот яд.

В комнате повисла такая гнетущая, звенящая тишина, что Серене казалось, будто она слышит, как потрескивают угли в камине, как где-то за стенами особняка продолжается беспечный праздник, как бьется ее собственное сердце, и в этой тишине слова отца прозвучали как приговор, как смертный приговор, от которого невозможно было скрыться или убежать.

— Но зачем? — выдохнула она, чувствуя, как слезы обжигают глаза, но не давая им пролиться, — зачем тебе был нужен этот яд? Ты не мог... Ты не мог отравить герцога!

— Конечно, не мог, — ответил отец, и в его голосе прозвучала такая горечь, что у Серены защемило сердце, — но это не важно. Важно лишь то, что я — единственный, кто покупал этот яд, и что кто-то, кто знал об этом, использовал его, чтобы убить герцога и подставить меня. Кто-то, Серена, кто желает нашей семье зла. И теперь, когда герцог умрет, а он умрет, поверь мне, все улики укажут на меня.

Серена сидела, оцепенев, не в силах пошевелиться или произнести хоть слово, и в ее голове, словно в кошмарном сне, проносились обрывки услышанных в зале разговоров: «Казна пуста... Принц... Налоги... Гильдия... Герцог отравлен... Никто не возьмет на себя смелость обвинить...» И теперь все эти обрывки, словно кусочки мозаики, начали складываться в единую, пугающую картину, из которой следовало одно: их семья обречена.

— Но кто? — прошептала она наконец, — кто мог это сделать? Кто мог желать нам настолько зла?

Лорд Вэнс покачал головой, и в этом жесте было столько усталости и бессилия, что Серена почувствовала, как последняя надежда покидает ее сердце.

— Я не знаю, — ответил он, — но я знаю одно: принц Дариус сегодня объявит о введении новых налогов, налогов, которые должны покрыть долги короны перед Гильдией. И я знаю, что герцог Олдридж был единственным в Совете, кто открыто выступал против этих налогов, кто называл их грабительскими и губительными для народа. Его устранение выгодно слишком многим, Серена. Слишком многим.

Он замолчал, и в наступившей тишине Серена услышала, как вдалеке, в главном зале особняка, оркестр заиграл новую мелодию, и эта мелодия, веселая и беспечная, звучала сейчас как злая насмешка над всей их трагедией.

— А теперь, — продолжил лорд Вэнс, и голос его окреп, приобретя ту стальную решимость, которую Серена привыкла слышать в нем всегда, — теперь слушай меня внимательно. Ты должна уехать из Эшфорда. Сегодня же. Немедленно. Я отправлю с тобой верных людей, и они доставят тебя в безопасное место, где ты сможешь укрыться, пока я не разберусь во всем этом.

— Я не оставлю тебя, отец! — воскликнула Серена, вскакивая со своего места, и в ее голосе прозвучала такая горячая, такая отчаянная решимость, что лорд Вэнс на мгновение даже растерялся, — я не брошу тебя одного в такой момент!

— Ты должна, — ответил он твердо, поднимаясь с кресла и беря ее за руки, — ты должна, потому что ты — единственное, что у меня осталось. Потому что если они доберутся до тебя, если они используют тебя против меня, я... я этого не переживу. Пожалуйста, Серена. Сделай это ради меня.

Она смотрела в его глаза, полные боли и решимости, и чувствовала, как внутри нее рушится что-то очень важное, что-то, что составляло саму основу ее существования, и в этот момент она поняла, что прежней жизни больше никогда не будет, что тот мир, в котором она жила, был всего лишь хрупкой, тонкой скорлупой, под которой скрывалась бездна, и что теперь эта бездна разверзлась под ее ногами, готовая поглотить ее целиком.

— Хорошо, — прошептала она, опуская глаза, — хорошо, я сделаю это.

И в этот самый момент, словно в подтверждение всех их страхов, где-то вдалеке, в главном зале особняка, раздался звук фанфар, а затем — громкий, зычный голос, который она узнала бы из тысячи других голосов, потому что он принадлежал наследному принцу Дариусу, и голос этот провозгласил:

— Лорды и леди королевства Вельгард! Я, наследный принц Дариус, объявляю вам волю короны!

Лорд Вэнс и Серена замерли, прислушиваясь, и даже сквозь толстые стены кабинета до них отчетливо доносились слова принца, которые, словно удары молота, вбивались в их сознание:

— В связи с тяжелым финансовым положением, в котором оказалась корона, и в целях обеспечения безопасности и процветания нашего королевства, я объявляю о введении нового налога, который будет взиматься со всех сословий, включая, к сожалению, и благородные дома. Эти средства будут направлены на погашение долга перед... определенными организациями, чья поддержка является необходимым условием стабильности в нашем государстве...

В зале поднялся возмущенный шум, но принц, повысив голос почти до крика, продолжил:

— Я понимаю ваше недовольство, но прошу отнестись с пониманием к этой вынужденной мере. Корона не должна быть должником. Корона должна быть сильной. И она будет сильной, если мы все объединимся ради общей цели!

Голос принца потонул в гулком хоре возмущенных и одобрительных возгласов, и лорд Вэнс, повернувшись к дочери, произнес с горькой усмешкой:

— Вот видишь. Яд и позолота. Одно без другого не существует. Принц покрывает долги перед Гильдией, убивая своих врагов и выдавливая золото из тех, кто еще не разорен. А мы с тобой — всего лишь пешки в этой игре.

И, взяв дочь за руку, он повел ее через потайной ход, ведущий из кабинета на задний двор, где их уже ждала неприметная карета, запряженная парой лошадей, и верные люди, которым было поручено доставить леди Серену в безопасное место.

Ночь за стенами особняка была прохладной и ясной, и луна, висевшая высоко в небе, заливала своим серебристым светом весь этот огромный, спящий, ничего не подозревающий город, и Серена, усаживаясь в карету, в последний раз обернулась, чтобы взглянуть на ярко освещенные окна отцовского дома, из которых все еще доносились звуки музыки и веселый гомон гостей, и в этот момент она вдруг остро, до боли осознала, что эта карета увозит ее из прежней жизни навсегда, что пути назад нет, и что теперь ей предстоит научиться жить в мире, где яд и позолота — две стороны одной медали, где за каждой улыбкой может скрываться нож, а за каждым бокалом вина — отрава.

И пока ее карета растворялась в лабиринте ночных улиц Эшфорда, в главном зале особняка лорда Вэнса наследный принц Дариус, подняв бокал с вином, провозглашал тост за процветание королевства, не подозревая о том, что его собственный план уже начал давать трещины, что в самом сердце его замысла уже была заложена мина замедленного действия, имя которой было — правда.

Глава 3: Долг крови

Каменные своды цитадели Гильдии «Шепотов» нависали над Кэлом, словно окаменевшие волны какого-то древнего, давно исчезнувшего и забытого всеми моря, которое когда-то, бесчисленные столетия назад, бушевало на этом самом месте, оставляя после себя лишь эти мрачные, холодные и пропитанные вечной сыростью лабиринты, и в их тяжелой, давящей толще, испещренной бесчисленными трещинами, глубокими выбоинами и покрытой белесыми пятнами селитры, которая, словно проказа, разъедала древнюю кладку, звук его шагов отдавался глухим, многократно усиленным эхом, которое, казалось, преследовало его по пятам, металось между стен, отражалось от потолка и пола, создавая жуткое ощущение, будто за ним следует невидимый, бесплотный страж, неотступно наблюдающий за каждым его движением и докладывающий кому-то незримому, затаившемуся в тенях, о каждом его шаге, каждом вздохе, каждом ударе сердца.

Он шел по узкому, извилистому коридору, стены которого были сложены из гигантских, грубо отесанных каменных блоков, пригнанных друг к другу с той первобытной, почти варварской точностью, которая была характерна для архитектуры давно минувших эпох, когда строители не полагались на известь и раствор, а лишь на собственное мастерство и тяжесть самого камня, и этот коридор, освещенный редкими, чадящими масляными лампами, заправленными, судя по запаху, самым дешевым и вонючим жиром, какой только можно было найти в трущобах Эшфорда, казался бесконечным, как дорога в преисподнюю, и каждый новый поворот, каждый новый пролет уводил Кэла все глубже и глубже в недра этого каменного лабиринта, где, по слухам, находились не только кабинеты и тренировочные залы, но и пыточные камеры, и темницы, и залы, предназначенные для ритуалов, о которых не принято было говорить вслух даже среди самих ассасинов.

Дрожащие, неверные огоньки ламп, едва справлявшиеся с окружавшей их тьмой, отбрасывали на неровные, покрытые глубокими тенями стены причудливые, извивающиеся и постоянно меняющиеся тени, которые, сливаясь друг с другом, перетекая одна в другую и распадаясь на части, образовывали зловещие, нечеловеческие фигуры, и эти фигуры, казалось, жили своей собственной, тайной жизнью, наблюдая за одиноким путником с молчаливым, недобрым, почти хищным любопытством, словно предчувствуя, что этот визит, этот вызов, это путешествие в самое сердце цитадели не предвещает для него ничего хорошего, ничего, кроме новых неприятностей, новых угроз и новых смертей, которые, как он уже начинал подозревать, стали неотъемлемой, проклятой частью его жизни с того самого рокового момента, как он принял заказ на устранение сборщика податей Гилиана Ротта.

Кэл получил вызов от Мастера Гильдии сегодня на рассвете, когда серый, промозглый, пропитанный влагой туман, поднимавшийся от реки, еще не успел рассеяться над островерхими, покрытыми копотью крышами Эшфорда, и сам факт того, что его вызвали в цитадель лично, а не передали распоряжение через обычного посредника, через Гримальда или кого-то из его людей, говорил о том, что дело, которое ему предстоит услышать, выходит далеко за рамки рядового, обыденного контракта, какие ему приходилось получать десятки, если не сотни раз за все пятнадцать лет его службы в рядах «Шепотов», и это осознание, это тревожное, холодное предчувствие, зародившееся в его груди еще в тот момент, когда мальчишка-посыльный, запыхавшись, постучал в дверь его убогой комнатушки, не сулило ему ничего, кроме новых неприятностей, новых опасностей и новых испытаний, которые, как он уже начинал с горечью осознавать, стали неотъемлемой, неизбежной частью его существования с того самого проклятого дня, когда он согласился взяться за это, казавшееся поначалу таким простым, таким обычным, таким рутинным, дело.

Старый Гримальд, встретивший его у входа в цитадель и проводивший до самой резиденции Мастера, всю дорогу молчал, не проронив ни единого слова, ни единого звука, и это молчание, столь нехарактерное для обычно словоохотливого, болтливого, любящего почесать языком старика, который знал, казалось, все сплетни и секреты Гильдии, пугало Кэла сильнее любых слов, сильнее любых угроз и предостережений, потому что оно означало, что даже Гримальд, этот прожженный, видавший виды посредник, знающий все тайные ходы и выходы, все подводные камни и все ловушки, расставленные в лабиринтах интриг, не решается произнести вслух то, что ждет его, Кэла, в кабинете Мастера, и это молчаливое, красноречивое свидетельство надвигающейся беды было страшнее любого, самого мрачного пророчества.

Старик лишь изредка бросал на него косые, быстрые, полные тревоги и плохо скрываемого сочувствия взгляды, и в этих взглядах, в этих коротких, почти неуловимых мгновениях, Кэл читал то, что Гримальд не осмеливался сказать вслух: что его, Кэла, вызвали не для того, чтобы наградить или повысить, не для того, чтобы поручить новый, выгодный контракт, а для того, чтобы сообщить нечто такое, что может сломать его, уничтожить, раздавить, как раздавливают надоевшее насекомое, и это понимание, это горькое, ядовитое осознание, просачивалось в его душу, словно холодная, липкая вода сквозь трещины в старом, рассохшемся корпусе корабля.

Наконец, бесконечный, извилистый, петляющий, словно змея, коридор закончился, и Кэл оказался перед массивной, тяжелой дубовой дверью, которая была украшена искусной, изысканной, но при этом какой-то пугающей, отталкивающей резьбой, изображавшей переплетающиеся, сплетающиеся в единый, неразрывный клубок фигуры змей, воронов, пауков и каких-то неведомых, порожденных больным воображением древних мастеров чудовищ, чьи искаженные, перекошенные гримасами лица, казалось, безмолвно кричали от боли и ужаса, навечно застыв в дереве, и, толкнув эту дверь, которая поддалась с тяжелым, протяжным скрипом, Кэл шагнул в обширное, залитое холодным, мертвенным светом помещение, которое служило Мастеру Гильдии одновременно кабинетом, залом для приема посетителей и, как поговаривали шепотом в коридорах цитадели, местом исполнения тайных приговоров над теми, кто осмелился нарушить неписаные, но от этого не менее жестокие и неумолимые законы «Шепотов».

Помещение, в котором он оказался, поражало своими размерами и той суровой, аскетичной, почти спартанской обстановкой, которая, казалось, была призвана не столько украсить, сколько подчеркнуть суровость и безжалостность человека, занимавшего этот кабинет, и в этом огромном, холодном, продуваемом невидимыми сквозняками зале, где каждый звук, каждый шорох, каждый вздох отдавался гулким, раскатистым эхом, Мастер Гильдии, сидевший за огромным, массивным столом, вырезанным из цельного куска черного, почти чернильного дерева, казался не человеком, не живым, дышащим существом из плоти и крови, а скорее изваянием, высеченным из камня, статуей, изображавшей какое-то древнее, забытое божество, настолько неподвижным, бесстрастным и лишенным каких-либо человеческих эмоций было его лицо, обращенное к вошедшему.

Его настоящее имя, данное ему при рождении, было известно лишь немногим, возможно, лишь ему самому да еще паре самых доверенных, самых приближенных людей, и Кэл, хоть и прослужил в Гильдии пятнадцать долгих, полных смертей и предательств лет, знал его только по титулу, только по этому пустому, но внушавшему ужас званию, которое заставляло трепетать сердца даже самых отчаянных, самых безрассудных, самых потерявших страх перед смертью ассасинов, и одно лишь упоминание этого титула, произнесенное шепотом в темном переулке или в прокуренной таверне, могло заставить замолчать любого, кто его слышал.

Мастер был стар, невероятно, непостижимо стар, и его возраст, казалось, насчитывал не десятилетия, а целые столетия, но время, этот безжалостный, неумолимый палач, не имело над ним полной власти: его лицо, изрезанное глубокими, резкими морщинами, было подобно древней карте, на которой были отмечены все дороги, все тропы, все пути, ведущие к смерти, и его глаза, темные, как сама бездна, как сама вечная ночь, как сама пустота, из которой нет возврата, смотрели на вошедшего с тем особым, пронизывающим, всепроникающим вниманием, которое заставляло собеседника чувствовать себя полностью обнаженным, лишенным всех своих секретов, всех своих тайн, всех своих уловок и хитростей, выставленным на всеобщее обозрение, беззащитным и уязвимым.

— Кэл, — произнес Мастер, и его голос, низкий, глухой, рокочущий, прозвучал в гулкой, вибрирующей тишине помещения как раскат далекого, еще не приблизившегося, но уже предвещающего бурю грома, и это простое, короткое имя, произнесенное им, показалось Кэлу не обращением, а приговором, окончательным и бесповоротным. — Подойди ближе. Садись.

Кэл повиновался, безмолвно подчиняясь этому приказу, и, опускаясь на жесткий, неудобный деревянный стул, стоявший напротив огромного стола, он чувствовал, как его тело, привыкшее к постоянной готовности, к постоянному напряжению, к постоянной готовности в любой момент нанести удар или отразить атаку, наливается тяжестью, словно невидимые путы сковывали его движения, и его взгляд, пустой, холодный, не выражавший никаких эмоций, встретился с взглядом Мастера, и в этом безмолвном, напряженном противостоянии двух людей, двух хищников, привыкших скрывать свои истинные мысли и чувства, прошло несколько долгих, томительных, наполненных невысказанным, но ощутимым напряжением мгновений.

— Ты знаешь, зачем я тебя вызвал, — сказал Мастер, и это был не вопрос, не предположение, не догадка, а утверждение, произнесенное с той спокойной, ледяной, не допускающей возражений уверенностью человека, который привык, что его слова всегда являются истиной в последней инстанции, что его мнение — закон, а его желание — приказ, не подлежащий обсуждению.

— Догадываюсь, — ответил Кэл, и его голос, ровный, бесстрастный, лишенный каких-либо интонаций, прозвучал так же спокойно и отчужденно, как и голос его собеседника, хотя в груди его, под этой ледяной, непроницаемой маской, уже начинало зарождаться то самое холодное, липкое, противное чувство тревоги, которое он научился распознавать за годы службы и которое никогда, никогда за все эти пятнадцать лет не предвещало ему ничего хорошего.

Мастер медленно, тяжело поднялся со своего кресла, и это движение, казалось, стоило ему огромных усилий, словно его старое, изношенное тело было наполнено не кровью и плотью, а расплавленным свинцом, и прошел к окну, за которым, скрытый за цветными, искажающими свет витражами, раскинулся Эшфорд, огромный, равнодушный, живущий своей собственной, тайной жизнью город, и Кэл, наблюдая за его сгорбленным, но все еще величественным силуэтом, отчетливо видел, как напряжены плечи старика, как неестественно прямо он держит спину, словно на его плечах лежит невидимая, но от того не менее реальная, не менее тяжелая, не менее сокрушительная тяжесть, и эта тяжесть, казалось, пригибала его к земле, несмотря на все его усилия держаться прямо.

— Заказ на устранение сборщика податей, Гилиана Ротта, — начал Мастер, не оборачиваясь, не поворачиваясь к Кэлу лицом, и его голос, приглушенный расстоянием и какой-то странной, необъяснимой усталостью, звучал как-то глухо, отстраненно, словно он говорил не с Кэлом, а сам с собой, словно он проговаривал вслух свои собственные, тягостные мысли, — должен был остаться тайным. Не просто тайным, не просто незаметным, а несуществующим. Призрачным. Таким, о котором никто и никогда не должен был узнать. Никто не должен был даже предположить, даже догадаться, что к этому делу причастны «Шепоты». Таково было условие заказчика, и таково было условие, которое я, по своей глупости, по своей самонадеянности, принял.

Он замолчал на мгновение, на одно короткое, но невыносимо долгое мгновение, и в этой паузе, в этой звенящей, наполненной невысказанным тишине Кэл услышал то, что не было сказано вслух, но что висело в воздухе кабинета, словно ядовитый туман, словно невидимый, но смертоносный газ, медленно заполняющий все помещение: Мастер знал о том, что контракт был подставным, знал с самого начала, с того самого момента, как принял его, но все равно согласился, все равно отдал приказ, все равно послал Кэла на это дело, и теперь эта ошибка, эта роковая, непростительная ошибка грозила обернуться катастрофой для всей Гильдии, для всех «Шепотов», для каждого ассасина, носившего этот знак.

— Однако, — продолжил Мастер, резко, почти резким, порывистым движением поворачиваясь к Кэлу лицом, и в его темных, бездонных глазах вспыхнул опасный, хищный, не предвещающий ничего хорошего огонь, — как оказалось, наш заказчик, миледи Арианна Белфорт, эта благородная дама, эта столп общества, эта благотворительница и покровительница искусств, использовала нас не для того, чтобы просто устранить неугодного ей человека, не для того, чтобы просто убрать с дороги надоевшего ей сборщика податей. Она использовала нас, чтобы подставить конкурирующий клан. Клан, который, по ее коварному, тщательно продуманному замыслу, должен был быть обвинен в убийстве Ротта, поскольку все следы, все улики, все намеки, которые ты, по ее расчету, должен был оставить на месте преступления, указывали на их методы, на их стиль, на их узнаваемый, характерный почерк.

Кэл почувствовал, как внутри него все сжимается в тугой, ледяной, невыносимо болезненный узел, и это чувство было сродни тому, которое испытывает человек, осознавший, осознавший с ужасающей, леденящей кровь ясностью, что земля под его ногами — не что иное, как тонкая, хрупкая корка, под которой скрывается бездонная, поглощающая все живое пропасть, и что он уже сделал шаг, который обрекает его на падение в эту бездну.

— Но ты, — произнес Мастер, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на мрачную, горькую усмешку, на злую, бессильную иронию, — ты все испортил. Ты, со своим проклятым, дурацким, никому не нужным профессионализмом, со своим дотошным вниманием к деталям, со своим нелепым стремлением докопаться до истины. Ты забрал письмо. Ты не оставил тех следов, которые должен был оставить. И теперь клан, который должен был быть подставлен, клан, который должен был стать козлом отпущения, узнал о том, что «Шепоты» пытались подставить их. Они узнали, Кэл. Они уже знают, что за убийством Ротта стоим мы, и они не успокоятся, пока не отомстят.

В кабинете воцарилась такая глубокая, такая абсолютная, такая звенящая тишина, что Кэлу казалось, будто он слышит, как бьется сердце Мастера, как пульсирует кровь в его висках, как скрипит под его ногами старый, рассохшийся деревянный пол, как где-то далеко, за толстыми каменными стенами цитадели, за окнами, забранными витражами, кричит одинокая ворона, предвещающая беду, и этот крик, этот хриплый, пронзительный звук, доносившийся снаружи, казался зловещим предзнаменованием, подтверждением того, что все, что он только что услышал, — правда, и что пути назад больше нет.

— И теперь, — продолжил Мастер, медленно, тяжело подходя к столу и упираясь в него костяшками пальцев, так, что побелели суставы, — на тебя объявлена охота. Самая настоящая охота, со всеми ее правилами и последствиями. Клан, о котором идет речь, — это клан Сломанного Клинка. Ты слышал о них. О них все слышали. Они не прощают ничего. Они не забывают ничего. Они не знают пощады и сострадания. И они не остановятся, они никогда, никогда не остановятся, пока не отомстят, пока не утолят свою жажду крови, пока не уничтожат всех, кто осмелился встать у них на пути.

Кэл молчал, переваривая услышанное, и в его голове, словно в лихорадочном, безумном бреду, проносились все те события, все те решения, все те поступки, которые привели его в этот кабинет, к этому разговору, к этому приговору: письмо с вензелем дома Белфорт, найденное в потайном сейфе покойного Ротта, визит к Гримальду, возвращение аванса, требование узнать имя заказчика, и вот теперь — этот вызов, этот разговор, который окончательно подтвердил его самые худшие, самые мрачные, самые ужасные опасения: его использовали, использовали вслепую, использовали как инструмент, как орудие, как бездушную вещь, которую после использования, после того как она выполнит свою функцию, просто выбрасывают за ненадобностью, как выбрасывают сломанный нож или отслуживший свое башмак.