Читать книгу: «Попутчица Пречистой»

Попутчица Пречистой
На «Владимирскую»

Это случилось давно-давно, в ту страшную войну, которая четыре года гигантским магнитом стягивала к огненной линии фронта со всей огромной страны миллионы мужчин, парней, девушек. Из самых дальних мест, из всех медвежьих углов везли их на лошадях, автомобилях, пароходах к полосе железной дороги, пронизывающей страну с востока на запад. Затем под тревожный перестук колёс ехали они воевать, погибать, побеждать.

Тыл открыл свою мобилизацию – призывая деревенскую и городскую молодёжь на свои рубежи, коими были фабрики и заводы. На этом фронте жили по законам военного времени, работали по одиннадцать часов, без отпусков, зачастую без выходных. Екатерина Деревянченко трудилась швеёй в мастерской военторга города Омска. В августе 1943 года её с группой женщин отправили в район на сельхозработы. Катя обрадовалась, узнав, что повезут их в деревню Тамбовку Саргатского района. В двенадцати километрах от неё, в Новопокровке, жили родители Кати – Евфимия Захаровна и Тихон Максимович.

В то раннее утро побежит она в родную деревню и едва не угодит в руки злодеев, прятавшихся от войны в лесу. Есть свидетельства фронтовиков – в гибельные минуты боя приходила на помощь Царица Небесная. В нашем случае Пресвятая Богородица спустилась с Небес в глубоком тылу, отвести беду от Кати Деревянченко.

Три четверти века прошлого с того дня, я стою в Тамбовской церкви в честь Владимирской иконы Божией Матери. С иконостаса смотрит на молящихся Пресвятая Богородица. Отличительной особенностью этого образа является трогательная деталь – пяточка Богомладенца.

В 1395 году непобедимый Тимур Тамерлан вторгся в русские пределы, прошёлся огнём и мечом по земле Рязанской, направляясь к Москве. Численность его войска в разы превосходила русские дружины. Великий князь Василий Димитриевич, сын Димитрия Донского, вышел с войском к Коломне и остановился на берегу Оки. Надеяться можно было только на помощь Божию. Великий князь отправил во Владимир духовенство за чудотворной иконой. Крестным ходом при большом стечении народа образ Владимирской Божией Матери понесли к Москве. В тот самый час, когда москвичи встречали икону, Тамерлан дремал в своём шатре и увидел во сне в лучезарном сиянии Величавую Жену в окружении небесного войска, Она повелела ему оставить пределы России. Проснувшись, спросил о значении видения, и услышал, что сияющая Жена есть Матерь Божия, Защитница христиан. Тамерлан дал приказ полкам сниматься и идти восвояси. В память об этом событии восьмого сентября установлен праздник «Владимирской».

Шестого июля православная Русь чествует «Владимирскую» в ознаменование чуда, происшедшего в 1480 году, когда по молитвам москвичей перед чудотворным образом ордынский хан Ахмат не решился переправляться через Угру на битву с русской дружиной, повернул огромное войско обратно, не обрушил всю свою мощь на Москву. В 1521 году крымский хан Махмет-Гирей решил воевать Московию. И тоже повернул от стен Москвы, увидев небесное войско под предводительством Пресвятой Богородицы. В честь этого установлен праздник «Владимирской» третьего июня.

В каждый из этих трёх дней в Тамбовку съезжаются паломники. В праздник, о котором веду речь, было солнечно, ветрено, прохладно. Лето не торопилось с теплом. Собственно, если следовать Юлианскому календарю, по которому Русь жила более двух веков, ещё только двадцать первое мая, до лета десять дней, так что есть надежда – придёт к нам тепло. Небольшой бревенчатый храм был полон, на большом автобусе, маршрутках, приехали паломники из Омска, Саргатки, Крутинки. Литургию служил настоятель храма иеромонах Василий, а игумен Серафим, настоятель Саргатского Свято-Никольского монастыря, принимал исповедь. Ему было душно, то и дело вытирал лоб.

Я стоял в центре храма, пытаясь сосредоточиться на службе. Труднее молиться не со своим приходом – новые люди, другие иконы. Иконостас, не могу не отметить, написан тем же иконописцем, что и в храме в честь Ефрема Сирина, куда хожу постоянно. Архангелы Гавриил и Михаил один к одному и «Тайная вечеря» над Царскими вратами…

Боковым зрением увидел Лену. Мы на «вы», но зову Леной, так светлее звучит. Накануне вечером позвонила, предложила ехать с ней в Тамбовку, но я уже определился с транспортом, присоединился к группе паломников. Лена не появилась к началу службы, мысленно себе поаплодировал: выбрал правильный вариант поездки. Лена человек занятой, у неё могут в последний момент возникнуть непредвиденные обстоятельства, которые заставят изменить планы… Все же приехала. Потом скажет, не было ей пути. За городом на трассе навалился сон, буквально засыпала за рулём. В результате съехала на обочину и полчаса дремала за рулём.

Голова у Лены не покрыта, лёгкая косынка на шее, скорее, просто не замечает. В этом вся Лена – человек эмоциональный, экспрессивный, импульсивный. Она из женщин, рядом с которыми с первой минуты разговора понимаешь – перед тобой реактор. С таким энергетическим потенциалом бывают целительницы, экстрасенсы, маги, мошенницы всех мастей. В случае с Леной – реактор светлой энергии.

Наконец почувствовала непорядок в форме одежды, накинула на голову косынку. Поначалу стояла в южной части храма, рядом с иконой «Материнское Услышание», написанной в память о спасении Пресвятой Богородицей девушки Кати. В один момент переместилась на «женскую», северную половину. Повернул в её сторону голову и поймал взгляд Лены, энергично жестикулируя, она показывала мне в сторону алтаря. Царские врата были открыты, я не понимал, на что Лена пыталась обратить моё внимание. Пожал плечами. Лена что-то беззвучно сказала мне, стараясь движением губ донести какую-то информацию, снова я ничего не понял.

После «Отче наш», Лена обратилась к проходящему мимо неё служке, что-то сказала. Это был или послушник обители, или инок, чёрный подрясник, волосы резинкой собраны на затылке. Соглашаясь с Леной, он закивал головой, и заглянул в алтарь, приоткрыв южную дверь. Затем вернулся к Лене, пошептался с нею и снова отправился к алтарю. Зачем-то Лена снова и снова отправляла его в алтарь, самое интересное – он слушался. Занозка осуждения кольнула меня: вот-вот вынесут Святую Чашу, начнётся причащение, а Лена развела суету.

Служка вышел из алтаря, неся перед собой икону в киоте, вручил её Лене. Лена поцеловала образ, а проходя мимо меня, энергично позвала:

– Пойдёмте.

Я не причащался, можно было выйти.

Лена через церковный двор повела к своей машине.

– Помните, – начала энергично говорить по дороге, – рассказывала вам о чуде Николая Угодника, это и есть та икона, которую я в антикварном магазине купила, сплошь чёрная была…

Честно говоря, не помню.

Киот у иконы современный, сама старинная. Не могу назваться знатоком, а всё же разные типы икон Николая Чудотворца приходилось лицезреть. Подобного образа не видел ни разу. На Украине, в Николаеве, видел икону с двумя ликами Николая Мирликийского. Один иконописец, скорее, в XVIII веке, написал на доске Николая Чудотворца, через много лет второй богомаз, не мудрствуя лукаво, замалевал лик святого и нарисовал новый. Однако через десятилетия первый проявился сквозь краску. И получился один над другим.

Как оказалось, икону, постоянно хранящуюся в алтаре храма, Лена взяла не просто так, готовилась идти с ней крестным ходом. На «Владимирскую» после литургии в Тамбовке совершается традиционный крестный ход к месту, где Пресвятая Богородица в образе простой женщины явилась в 1943 году девице Екатерине, которая через полвека примет монашеский постриг с именем Евгения. К иконе Лена имеет прямое отношение. В антикварном магазине приобрела за приличные деньги практически чёрную доску. «Тебя никто не купит, – сказала Николаю Чудотворцу, – а я тебя спасу». Образ начнёт проявляться дома у Лены, после чего, в соответствии с обещанием, данным святому Николаю, Лена спешно отвезёт икону в Тамбовку, в часовню.

– Алтарная часть храма, – показывает рукой Лена, – это бывшая часовня, которую мы с матушкой Евгенией строили. Тоже Промысел Божий. И то, как я с матушкой Евгением познакомилась, чудо. Расскажу после крестного хода.

Грешен, часть пути еду с Леной в машине.

– Будете икону держать, – дала послушание.

По-хорошему, мог бы нести образ, шагая со всеми крестоходцами, но остался в машине. Мы доехали до асфальтированной дороги, ведущей в Преображеновку, дальше на автомобиле до Поклонного креста не добраться, просёлочная дорога ещё не просохла после весеннего таяния снегов, место низкое. Дальше движемся, как истинные крестоходцы, своими ногами.

Богородица в бордовом

Многие женщины трепетно относятся к снам. Лена из их числа. Из того сна, на всю жизнь крепко запавшего в память, и ставшего поворотным в жизни, вынесла наставление: иди в храм и купи икону Божией Матери в бордовом одеянии. С Богомладенцем на руках. На то время Лена была из тех верующих, которые категорично заявляют о себе: как это я не православный человек? Крещён – да, в церковь захожу – да, свечи ставлю – да, против Бога ничего не имею, аминь. Лена, увидев сон, о котором сказано выше, помчалась в церковь за иконой. Безоговорочно поверила: образ Богоматери «в бордовом одеянии» должен быть в её доме. Было тогда Лене чуть более двадцати, жила на набережной Иртыша, ближайшая церковь – Никольский Казачий собор.

О покупке иконы лучше самой Лены не расскажешь.

«Влетаю в собор, – с удовольствием начинает рисовать сцену в храме, – церковная лавка находилась прямо в притворе, – прошу:

– Дайте Богородицу в бордовом одеянии.

Продавец, женщина в возрасте, на меня смотрит с удивлением – откуда такая моторная взялась?

– У нас, – говорит строгим тоном, – все Пресвятые Богородицы в бордовом! Вы точнее можете сказать, какая нужна? Или вам всё равно?

Глаза поднимаю, сейчас в иконах Богородиц хорошо разбираюсь, отличаю «Знаменскую» от «Умиление» или «Путеводительницы» – тогда ни малейшего представления. Стоят на полках с десяток икон Богородиц, все как одна в бордовом одеянии.

Расстроилась. Казалось бы – бери любую, да и дело с концом. Но я понимаю, мне нужна не любая, мне нужна своя. Значит, должна каким-то образом распознать её среди всего многообразия. Продавец не просто стоит, начинает помогать мне, умеет работать с покупателем:

– Перед «Неупиваемой Чашей» молятся с просьбой избавить от страсти пьянства…

– При чём здесь пьянство? – я даже обиделась. – Я что, по-вашему, алкоголик?

– Или наркомании, – продолжает она, будто и не слышит меня. – Может, родственники ваши страдают этой пагубной страстью. Мало ли что бывает!

– Никто не страдает!

Меня задело, что начала с пьянства.

Начинаю нервничать, а она гнёт своё:

– Или вам нужна «Скорбящая о младенцах во чреве убиенных»?

– Это зачем? – спрашиваю с наездом. Жду подвоха.

– Аборт, к примеру, сделали, – с раздражением говорит, – покаяться хотите.

Её понять можно, ураганом налетела особа с квадратными глазами, мало того – губы накрашены, глаза подведены – ей вынь да положи Богородицу в бордовом одеянии, какую сама не знает.

– Да ничего я не делала, – грешу против истины…»

Эту картину Лена рисует с большой долей самоиронии. Вот, дескать, какая была непроходимо тёмная. Образ «Казанской» не могла отличить от «Владимирской», «Путеводительницу» от «Умиления» или «Знамения».

В процессе эмоционального диалога с продавцом церковной лавки Лене пришло вразумление: заглянуть в православный календарь.

– Простите, – сбавила накал эмоций, обращаясь к продавцу, – можно посмотреть православный календарь?

Продавец не принадлежала в полной мере к типу церковных женщин, любящих поучать, наставлять, одёргивать новоначальных, да и вообще всех, приходящих в храм, тем не менее экспрессивность Лены её коробила. Считала, и правильно делала, раз ты пришёл в храм, держи себя строго.

В толстой книге церковного календаря Лена быстро отыскала нужную страницу и хлопнула восторженно по ней ладонью:

– Вот смотрите: шестое июля – день празднования Владимирской иконы Божией Матери. Я родилась шестого июля. Значит, мне нужна эта самая икона!

Женщина молча достала образок величиной в два спичечных коробка.

– Больше нет? – разочарованно спросила Лена. – Карманная какая-то!

– Возьмите «Казанскую», – если вам надо в бордовом мафории и большая. Полуметровая есть! В красивом окладе. Но дорогая!

– Это не имеет значения, дело не в цене! Я же сказала, у меня шестого июля день рождения!

– Тогда, конечно, – не без иронии сказала продавец.

Так в доме у Лены появилась икона Владимирской Божией Матери. Но не более того, только и всего по данному факту – появилась. Лена выполнила наставление сна и тут же про образ забыла. Ни разу не помолилась перед ним. Да и не знала, что для этой иконы есть свои молитвы.

Вспомнила об иконе, когда совсем плохо стало.

Юность Лены совпала с воцарением свободы торговли, ураганный шквал которой наблюдался в последнее десятилетие XX века. Одним семейным боком Лена относилась к купеческому сословию – по материнской линии были в родове купцы из крестьян. Предпринимательские гены рано взыграли в крови Лены: в семнадцать лет встала за прилавок. А вскоре пришла к мысли: «И что это я на дядю горбачусь?» Сколько мы знаем бесплодных мечтателей, вздыхающих, сидя в мягком кресле, эх, кабы мне предоставили условия, я бы развернулся во всю ширь, показал, как вести дело! Лена рассиживаться не стала, сразу перешла к решительным действиям. Включились купеческие гены, доставшиеся от матери, пролетарская энергия, присущая папе-молотобойцу, и торговое дело пошло в гору. В девятнадцать лет Лена купила квартиру в центре города, пару земельных участков, приступила к строительству коттеджа. А потом начались пути тяжкие.

Народный афоризм «от тюрьмы да от сумы не зарекайся» Лена долго понимала наполовину. На ту, которая касалась тюрьмы. Про «суму» дошло, когда почувствовала её смысл на себе самой.

Если в двух словах – лишилась всего. Даже нижнее бельё вынесли из квартиры, той самой на престижной набережной, остались голые стены, потом и стены забрали. Квартиру, бизнес – всё пошло прахом.

– Перед этим ужасом я забеременела, – рассказывает о драматическом периоде жизни Лена. – Муж против ребёнка. Категорически. Я в растерянности. Всё разом навалилось – бандюганы наезжают по кредиту: плати. А с чего? Ещё и беременность. И врачи говорят: вам сейчас рожать нельзя. Ловлю себя на мысли: ненавижу ребёнка, без того плохо, ещё и он. Беременность тяжёлая, меня постоянно тошнит. А решение этой проблемы, вот оно, проще пареной репы. Дурная была. Думаю, если от кредита не отмахнёшься – надо платить, не то голову открутят, а тут всего ничего – сделала аборт и забудь. Плёвое дело. Ни тебе тошноты, ни других забот. Дура, иначе не скажешь!

Лена обзывает себя, вздыхает, вспоминая тот период своей жизни. И продолжает рассказ:

– Но всё же был какой-то ум. Думаю: ведь это мой ребёнок, мой, почему я его так невзлюбила? Он в чём виноват? С моста прыгать не побежала, а побежала в церковь на Тарскую. Встала посреди храма, прошу: Боже, дай мне любовь к этому ребёнку, помоги, всё вынесу с ним. И приходит состояние лёгкости и уверенности – надо рожать! В храм зашла с сумбуром в голове, вышла с твёрдым решением: буду рожать!

Недавно встретил Лену с сыном, рослый красивый парень, студент. А тогда вышла Лена из храма, идёт по Орджоникидзе, её догоняет муж.

– Лена, – сообщает радостно, – я договорился с врачом, завтра идёшь на операцию.

– Нет-нет, – отмела Лена тему аборта, – никаких операций, у нас будет сын, я его буду рожать!

– Откуда ты знаешь, что сын?

– Уверена!

И родила сына. Невзгоды продолжились. Всё до кучи: предательство друзей, с кем вела бизнес, разрыв с мужем, который со своей стороны добавил подлостей в копилку. Вот когда она отыскала образок «Владимирской». Начала ходить в церковь, исповедоваться, причащаться.

Мужа Лена простила.

– Бог дал любовь к нему, – говорит, – а потом дал силы простить за зло, которое нанёс. Простить – тоже счастье.

Нет, они не сошлись больше, но простила. Претерпела Лена все невзгоды. В один период крыши над головой не было, при монастыре с сыном жила. Батюшки деньгами помогали. Но со временем Лена выкарабкалась из ямы, начала подниматься и созрело решение: надо не только просить помощи у Бога, Богородицы, но и благодарить. И не так – свечку поставил, перекрестился и дальше пошёл с чувством выполненного долга. Сын растёт, пусть с крышей над головой туго, но кредиторы отстали… Всё по молитвам к Богородице. Просила, умоляла, и Она помогала, вразумляла… Пора благодарить. Реально. Хотя бы полы в храме помыть, шторы выстирать, ещё что-то… Не абстрактно, деньги дал и забыл… Что-то надо делать.

Лена, как говорилось выше, не из мечтателей, предающихся сладким грёзам на диване: если бы да кабы во рту выросли грибы, был бы не рот, а целый огород. Принимая решение, тут же бросается его выполнять.

К тому времени Лена стала ездить по святым местам. В тот раз надумала совершить паломничество к чудотворной иконе Божией Матери «Чимеевская». Взяла с собой сына, ему три года было, и племянника…

Приехала на вокзал минут за сорок до поезда, расположились в зале ожидания. И произошло маленькое чудо. В соседнем кресле расположился, значительных размеров дядька – крупная голова, выпирающий живот, обширная лысина. Габаритный экземпляр. Но не этим привлёк Лену. Мужчина, развернул газету и углубился в неё, шумно дыша.

Лена от нечего делать скосила глаза в газету и выхватила строки о строительстве часовни в честь иконы Божией Матери «Владимирская». В каком месте строится, не успела прочитать, мужчина начал переворачивать страницу, Лена зачастила:

– Не перелистывайте! Не перелистывайте!

Мужчина отпрянул от соседки, как от сумасшедшей. Мало того, беспардонно влезла в его газету, ещё и командует.

– Женщина, я вам что – стенд для газет или библиотека с ногами? – возмутился. – Купите да читайте сколько не лень!

Лена не смутилась от такой реакции, в голове было одно – возводится часовня в честь «Владимирской». Побежала в киоск, купила газету, из которой узнала про Тамбовку, монахиню Евгению, строительство часовни во славу Пресвятой Богородицы.

Лену охватил восторг, который испытывает человек, сделавший открытие. Вот ответ на её вопрос: как благодарить Богородицу. Самое что ни на есть реальное дело – часовню строить! И какую – в почитание «Владимирской». К восторгу тут же примешалась паника: она уедет в Чимеево, без неё всё сделают, гвоздя не успеет заколотить. Часовня не храм, могут в одночасье поставить. Газета пишет: сруб есть…

Лена готова была отложить Чимеево до лучших времён. Была бы одна, так и сделала, посчитала: нехорошо будет, мальчишкам наобещала. Сын, ладно, маленький, а племянник…

В Чимеево перед чудотворной иконой об одном просила: «Матерь Божия, помоги поучаствовать в строительстве часовни в Твою честь!» О здоровье сына просила и о часовне.

Вернулась домой, кого из православных знакомых не спросит, никто не знает Тамбовку и матушку Евгению. Принялась читать акафист Пресвятой Богородицы, и как вразумление: ведь в Никольском Казачьем соборе можно разузнать у священников.

В ближайшее воскресенье пошла на литургию, а в храме монахиня Евгения.

В газете было фото, Лена запомнила, и вот она матушка. Никогда раньше в Никольском не встречала её, а бывала здесь часто. Лена есть Лена, обрадовалась при виде матушки, подлетела:

– Ой, матушка Евгения, меня к вам Богородица прислала часовню строить.

Нетрудно представить реакцию монахини. Посмотрела на заполошную женщину и отошла. Молча. Дескать, человек возбуждён, пусть остынет для начала, придёт в себя.

«Стою, – описывала Лена ситуацию, – думаю: что дальше-то делать? Строительство часовни – это как наказ мне Богородицы, его надо выполнять. Про себя думаю: похоже, палку перегнула со своими эмоциями. Надо спокойнее себя вести, налетела бурей… Смотрю, матушка достаёт просфорницу. Из белой с серебристой нитью ткани, из такой шьют облачение священников. Смешно вспоминать, тогда не знала термин – просфорница. Меня опять подхватило, принесло к матушке:

– Ой, матушка, у вас такой красивый кисетик! Где вы его взяли?

– Монахини сшили, – ответила матушка.

– А подарите мне! Я давно мечтала о таком!»

Лена не только не разрядила ситуацию – усугубила. Матушка обеспокоенно посмотрела на неё, развернулась и пошла к клиросу.

«У меня мысль, – рассказывала Лена дальше, – насела на матушку, подумает, человек не в себе. И решила исповедаться, а там видно будет. Встала в очередь на исповедь. И не заметила, как матушка подошла ко мне, трогает за руку:

– Возьми, – протягивает просфорницу, – дарю. Ведь меня к тебе Богородица послала. Утром поднялась и почему-то пошла в этот храм, а не в Скорбященский, куда обычно хожу. Теперь понимаю, Богородица привела».

После службы матушка начала рассказывать Лене, что никакой часовни ещё нет.

– Ой, – обрадовалась Лена, – как хорошо! Буду с самого начала строить!

– Лена, чего хорошего! Благодетелей нет, денег нет, кирпича на фундамент нет. Батюшка Сергий помог со срубом, нашлись добрые люди, поспособствовали доставить брёвна, кроме этого ничего пока нет. Только что немного денег, совсем мало…

Лена, охваченная восторгом открывающейся перспективы, стала уверять монахиню:

– Матушка, построим, всё сделаем! Все будет хорошо! Для Богородицы ведь делаем! Она к вам на помощь спустилась с неба, значит и сейчас поможет!

– Дай-то Бог, Лена.

Встреча с незнакомкой

В то утро Катя Деревянченко решила сбегать в Новопокровку, проведать родителей. Больше года не удавалось вырваться из Омска домой. Работали в швейной мастерской по законам военного времени – почти без выходных. Но и в Тамбовке был тот же график – от зари до зари. Совхоз специализировался на крупном рогатом скоте, горожан – женщин и девушек – определили на ферму. «Всё для фронта – всё для победы!» – писали газеты, так было и на самом деле. Работа на ферме для Кати, выросшей в деревне, была привычной: доила коров, кормила бычков, не составляло труда при надобности запрячь лошадь в телегу и съездить за кормами. Небольшая ростом, даже маленькая, но крепко сбитая, ловко обращалась она с вилами и лопатой. Бригадир ценил безотказного и умелого работника, когда Катя подошла с просьбой отпустить на один день домой в Новопокровку, дал ей выходной.

– Я отработаю! – горячо заверила Катя.

– Куда ж ты денешься. Беги-беги повидай отца с матерью! Прямо сейчас пойдёшь?

– Нет, утром, как рассветает.

Они работали в Тамбовке вторую неделю, и всё это время Катя искала момент, как бы сходить домой. Путь неблизкий. Если идти через Преображеновку по накатанной дороге – шестнадцать километров. По просёлку, минуя Преображеновку, – двенадцать. Второй вариант осложнялся тем, что весной и в сырое лето на просёлке встречались болотистые, труднопроходимые участки, нынешний август дождливым не назовёшь, не должно быть воды. Можно срезать путь, махнуть через гриву. Пусть идти по лесу, без тропы, зато точно посуху, и дорога километра на полтора-два короче.

Она проснулась перед рассветом. Умыла лицо под чугунным рукомойником, в нетерпении стуча соском, – скорей-скорей бежать. Хотелось быстрее выйти на дорогу, вдруг бригадир передумает. На душе было светло – сегодня увидит маму, папу, выспится на своей кровати. В Тамбовке жили в бараке, спали на полу. Оно бы и ладно, и на полу можно выспаться, кабы не блохи – житья не давали. Барак сырой, низкий, строился без ума, пол близко к земле. Условия лучше не надо для земляных блох. Они жадно набросились на горожан. Кто-то посоветовал полынью гнать их. Женщины щедро нарвали травы, набросали в углах, под стенами, на пол в надежде – уйдут или хотя бы попрячутся. Нет, на тамбовских блох полынь тамбовская не действовала, только злее становились. А днём – мухи. Рядом со скотом их водилось предостаточно. Под осень надоедливые, кусучие. Когда садились за стол, они лезли в рот, садились на творог, который давали им каждый день. Кормили плохо. Триста граммов хлеба на день, обязательный творог, который быстро надоел. Супчик какой-никакой.

Любила Катя Новопокровку. Отец с матерью, бывало, начинали хвалить, как тот кулик болото, родные края. Отец, Тихон Максимович, был из Воронежской губернии, вместе с родителями в кругу переселенцев попал в Сибирь. Мать, Евфимия Захаровна, приехала со своими родителями из Курской губернии. Подростками покинули родину, и не забыли её. Для Кати краше Новопокровки не было места на земле. Леса, покосные луга и озеро Курема за огородами. Вечером ляжет на него закатный свет и горит вода золотом. Вот только купаться Катя не любила. Однажды нахлебалась, и с той поры боялась воды. В озере была рыба, не сказать, что много, но ловилась.

А какие березняки вокруг Новопокровки. Девчонками по весне ходили в них за цветами. Охапками приносили домой. Перед Троицей берёзовых веток наломают, цветов нарвут – домой и в церковь. Троицу она любила. Всё зелено, всё цветёт, в праздник утром проснёшься, в доме берёзовый дух, в окна заглядывает солнце. Троица всегда вспоминалась буйством зелени – сочная трава, сочная листва, и обязательно солнце! Отец рано уходил в церковь, помогал батюшке, отцу Василию, они с мамой шли позже. Ещё любила праздник Покрова Пресвятой Богородицы. Мало того, сама родилась на Покров, это одно, другое – Новопокровка, как ни в какой другой день преображалась, был съезжий праздник. Церковь у них освятили в честь святого Антипа, престольный праздник одиннадцатого апреля, но съезжий установился ещё до её постройки… На Покров село наполнялось гостями. В каждом доме родственники, кумовья, друзья. Приезжали из Тамбовки, Преображеновки, Аксёново, Коммуны, Михайловки, Николаевки.

Праздник начинался с обедни, это пока храм не закрыли. Церковь всех вместить не могла, двор тоже был полон нарядного люда. Начищенные сапоги мужиков и парней, яркие платки у женщин и девушек. Двери церкви нараспашку, оттуда долетают возгласы батюшки. Кто-то во дворе следит за службой, крестится в нужном месте, кто-то далёк от происходящего в храме. Парни разглядывают девушек, и те бросают любопытные взгляды на незнакомцев из других деревень. Вроде невзначай она посмотрела, а вот уже и второй-третий раз стрельнула глазами в ту же сторону. Когда наступал в службе момент земного поклона, священник выносил Святую Чашу, храм вставал на колени, весь церковный двор присоединялся. За этим строго следили старики. После обедни все шли Крестным ходом по селу. С иконами, хоругвями, молитвой…

В войну Новопокровка изменилась, осиротела, парни и мужчины ушли на фронт. Это сразу бросалось в глаза в каждый приезд из Омска. В каждом дворе только женщины, подростки да старики…

Она миновала последний дом Тамбовки, быстро пошла по тропинке, бегущей по широкому лугу, который простирался едва не до самой гривы. Дорогу она знала, не один раз ходила по ней с мамой и отцом в Тамбовку. Шла Катя быстро, вот и показалась впереди грива. Луг, упирающийся в лесок, а за ним вытянутый поросший густым березняком холм – грива. Оставалось метров двести до леска, когда Катя невольно подняла голову к небу и обомлела. К земле летел человек. Руки скрещены на груди, голова опущена, будто глазами подыскивал удобное место для приземления. Солнце ещё не взошло, лишь посветлел восток, но ясно было видно, как бесшумно опускался человек на лесок в конце луга. Катя видела в Омске парашютистов. Сердце всякий раз замирало, сжималось в тревоге, когда очередной смельчак выпадал из самолёта и камнем летел к земле, но вдруг раскрывался белый купол над головой, падение резко замедлялось… Катя хлопала в ладоши – всё хорошо… И вот человек летит к земле, словно над ним невидимый парашют…

Катя остановилась как вкопанная. Что это? Всё было как и минуту назад – тишина до звона в ушах, в небе редкие облачка, звука самолёта, из которого мог выпрыгнуть парашютист без парашюта, не слышно…

Человек опустился на лес, скрылся из виду. Всё произошло почти мгновенно.

«Цыгане колдуют!» – обожгло испугом. О цыганах не раз слышала в детстве: колдуют, воруют детей, обманывают. Взрослые предупреждали, нельзя с ними заговаривать, напустят на тебя колдовства, после что хотят, то сделают с тобой. А если у тебя есть деньги, обязательно выманят. Сам и отдашь, а потом будешь сокрушаться, как это получилось.

Катя перекрестилась: «Господи, спаси и помоги». Мама ей и маленькой и позже часто говорила, какая опасность, читай первым делом: «Господи, спаси и помоги». Коротенькая, всегда успеешь, призвать Господа на помощь.

Не прошёл первый испуг, как из леса вышла женщина и быстрым шагом направилась в её сторону.

«Цыганка», – ухнуло Катино сердце.

На женщине серая широкая юбка – до земли, серая жакетка с множеством пуговиц – рукав длинный, на голове чёрный платочек. В таких нарядах давно не ходили. Деревенские женщины носили длинные юбки, но не до самого пола. Женщина была босой.

«Цыганка заметила меня, – промелькнуло в голове у Кати, – и хочет поймать».

Подходя женщина сказала:

– А я пошла гривой, а там волки. Ты через гриву не вздумай идти – волки там.

Что сразу отметила Катя, говорила незнакомка на чистом русском языке, без цыганских интонаций, и в лице ничего цыганского. Красивое молодое лицо, а голос спокойный, ровный, как ручеёк журчит… В Омске не один раз видела цыган на Казачьем рынке, чаще цыганок с детьми. Шумные, громкие, навязчивые… Завидев их, даже одну цыганку, шептала: «Господи, помоги». И старалась быстрее уйти подальше, избегая приставаний, медовым голосом выпеваемых призывов: «Красавица, давай погадаю на счастье». По натуре Катя не из пугливых, среди подружек слыла смелой. В девчонках ничего не стоило в поздние сумерки первой войти в пугающе тёмный заброшенный сарай. Подружки жались друг к другу в нерешительности, она смело шла вперёд. И в девушках была не робкого десятка. Парни побаивались, спуску никому не давала.

– Что испугалась? – с доброй улыбкой спросила женщина.

– Да нет! – с вызовом, скрывая за ним смущение, ответила Катя и увидела, как улыбка сошла с лица незнакомки. Не понравился ей ответ.

Кате сделалось стыдно за свою неискренность. Заглаживая неловкость, сказала:

– Я пойду, мне быстрее надо! – и спросила: – Вы куда идёте?

– Пошли, – сказала женщина, оставив Катин вопрос без ответа, и зашагала рядом. – Через гриву не ходи, там волки.

Катя произнесла:

– А мой папа говорит, волк никогда не нападёт на человека, не тронет без разрешения с Неба.

Катя не решилась сказать «без благословения с Неба». «Благословение» – из словаря верующего человека, кто его знает, как незнакомка относится к вере.

– Может, вам на гриве попалась собака? – предположила Катя. – Бывает, собака такой масти, сходу не отличишь. У нас в деревне есть такая, её и зовут Волк. Только у настоящего волка шея не поворачивается. В этом отличие, голову вместе с туловищем поворачивает.

– Волк на гриве не один, – сказала попутчица и повторила своё предупреждение, – через гриву не ходи.

Повинуясь незнакомке, Катя пошла по тропе, что вела в обход гриве. Женщина, несмотря на босые ноги, ступала уверенно и легко. Катя быстро приноровилась к её шагу. Стоит сказать, что там на дороге, по которой они двигались ходко и слаженно, у Кати не вызовет удивления факт, не заострит на нём внимание: ноги попутчицы не походили на ноги человека, постоянно ходящего по земле босиком. Много позже Катя вспомнит ступни незнакомки, которые при каждом шаге выныривали из края длинной юбки. Катя сама всё детство сверкала летом голыми пятками, это было обычным делом, кожа грубела, темнела, и пемзой не ототрёшь… У незнакомки ступни были красивыми…

Большую часть пути шли молча, это не тяготило Катю. Хотя брало любопытно – откуда женщина? В лицо знала многих жителей округи: знала по церковному приходу, вбиравшему в себя несколько деревень, знала по съезжему празднику Новопокровки, доведись хоть раз увидеть такую женщину, обязательно запомнила. В последние годы в деревнях появилось немало тех, кто бежал от войны. Наверное, незнакомка из них. На их пути было три деревни – Коммуна, Преображеновка и Новопокровка.

– А вы откуда идёте, – поинтересовалась Катя, – и куда?

– В Коммуну, – сказала женщина, оставив без ответа первую часть вопроса.

Настаивать Катя постеснялась. Посчитает нужным – сама скажет. В Коммуне женщина, навряд ли, жила, если только недавно приехала. В Коммуну Катя не один раз ходила с отцом и матерью, бывало, и с подружками. Там жили родственники по отцу. Колхозное хозяйство под названием «Коммуна “Колос”» находилось у озера Рыбалово. От дороги, по которой они двигались, был свёрток на Преображеновку, от него ты сначала попадал в Коммуну, а за ней шла Преображеновка.

Близость странной, несовременно одетой, с красивым лицом спутницы смущала, оставляла в душе волнение, но в один момент Катя вдруг преодолела робость, начала откровенно делиться с незнакомкой своими невзгодами, рассказывать о жизни в Тамбовке, работе на ферме. Стала жаловаться, как близкому человеку, что работа тяжелая, кормят плохо. Они надеялись, отправляясь из Омска, что в деревне подкормятся, но хлеба дают триста граммов, да творог с мухами. Спят в бараке на полу, и всю ночь кусают блохи. Их полным-полно. И полынь бросают на пол – всё равно не дают всю ночь покоя. А идёт она в Новопокровку, там у неё мама и папа.

Около шести километров, Катя потом посчитает, они шли вместе. Подходя к свёртку на Преображеновку, женщина скажет:

– А мне сегодня надо вернуться.

Катя осмелела, волнение и робость отпустили. Радуясь, что остаётся одна, крикнула в спину уходящей попутчицы:

– Обратно из Коммуны пойдёте, не ходите гривой, не надо! Идите этой дорогой, она уже проверена.

– Что? – обернулась незнакомка.

Екатерина повторила свои слова, добавив:

– И вечером не ходите, лучше по свету или даже утром. Я завтра утром пойду, как только рассветает, так и побегу, обещала бригадиру быть вовремя…

Спутница лишь улыбнулась в ответ и пошла дальше.

У Кати само собой получилось – подняла руку и перекрестила женщину, так делала мама, провожая её. Попутчица будто почувствовала позади себя нарисованный рукой Кати крест, остановилась, повернула голову, и снова лицо её озарила улыбка.

Оставшись одна, Катя прибавила шагу и поймала себя на мысли: они с незнакомкой удивительно быстро дошли до поворота на Преображеновку, очень быстро.

Странная женщина, думала Катя, скорее всего, эвакуированная. Может, из Ленинграда? Убежала от войны без вещей, потому и ходит в старинной одежде, кто-то смилостивился, достал из бабушкиного сундука то, что уже сам не наденет, только если перешивать, перелицовывать. И босиком – обуть нечего. И какая красивая! Надень она красивое платье, киноактриса да и только! Катя, будь материал, сшила бы такое платье. В мастерской она кроила и шила лучше многих. У мамы была швейная машина «Зингер», на ней начинала, а в мастерской освоила крой мужской и женской одежды. Сразу после Нового года они ходили мастерской в драматический театр, ей очень понравилось платье на одной актрисе, темно-синее, шерстяное, приталенное, с отложным воротником, узеньким пояском. Такое бы подошло незнакомке. А на голову шляпку с короткими полями. И туфли на каблучке. На лето ей бы пошло платье из тёмно-синего с красными цветами крепдешина.

И всё же, откуда незнакомка? И почему её не тронули волки? Летом волки, конечно, не голодные. Это зимой с ними лучше не сталкиваться, особенно, когда свадьбы у них. Новопокровка знала не один случай – волки нападали на скотину, преследовали людей. Зимой мужики, собираясь в дорогу, обязательно брали в сани вилы, топор, у кого было – ружьё.

В войну, говорят, волков развелось очень много. Кто его знает, может, и летом нападают.

«А парашютист без парашюта это что?» – подумала, и холодок пробежал по спине. Или привиделось? «Да как привиделось? – сама себе возразила. – Явно было видно».

Завидев дома Новопокровки, Катя забыла про женщину, парашютиста, непроизвольно ускорила шаг. Готова была сорваться на бег, да не подобает взрослой девушке сломя голову нестись по селу. Вот и дом. Толкнула калитку, во дворе не сдержалась – бегом под радостный лай Утёса, не забыл, пролетела до крыльца. Открыла дверь сеней, в нос ударил запах свежего хлеба. Мама пекла сегодня хлеб. Как она истосковалась по маминому хлебу.

Увидев дочь, мать всплеснула руками:

– Боже мой, Катя, ты откуда?

Катя обняла мать, уткнулась ей в плечо!

– Мама, меня всего на один день отпустили Завтра рано утром, чтобы на работу успеть, обратно! Ты бы знала, как я соскучилась!

– А у меня сердце вдруг так заболело за тебя! Корову подоила, молоко принесла, и вдруг так заболело сердце! Бросила всё и давай молиться за тебя Пресвятой Богородице! Просить помощи Заступницы нашей! Откуда ты?

– Из Тамбовки… Я с женщиной шла от Тамбовки, она до Коммуны. Наказала мне, чтобы не ходила через гриву, там волки…

Катя хотела было сказать про парашютиста, но осеклась. Мать не заметила заминку дочери, услышав про гриву, изменилась в лице:

– Вот от чего сердце заболело, там, говорят, лихие люди обосновались!

И рассказала, что в округе объявились бандиты, недавно ограбили и убили парня.

Позже на гриве был обнаружен балаган, в нём прятался дезертир со своим братом, к ним прибился молодой мужчина из Новопокровки. Катя его хорошо знала, и он её.

«Меня бы точно убили, – говорила потом, – зачем бандитам свидетель. Хорошо, женщина предупредила не идти гривой».

День она провела в Новопокровке, а утром, как идти в Тамбовку, у Кати разболелось ухо. Просто невмоготу стало. Ночью ничего не чувствовала, крепко спала, сразу провалилось в сладкое забытье, коснувшись головой подушки, а проснулась с невыносимой болью. Отец взял в колхозе лошадь и повёз в Баженово, в больницу. Оттуда Катю отправили в Омск.

– Надо делать операцию! – сказал баженовский фельдшер. – Воспаление среднего уха, там гной!

Из Баженово шла в Омск грузовая машина, с ней отправили Катю. Ухо всю дорогу изматывающе болело. Но удивительное дело, в городской больнице перед кабинетом боль утихла сама собой. Будто что-то отключили в голове. Катя не пошла бы к врачу, да на руках направление.

– Вы знаете, – сказала доктору, боясь, сейчас напустится на неё, назовёт симулянткой, дезертиром, – с самого утра мочи не было, так болело, а сейчас как рукой сняло.

Доктор, старичок в очках с золотистой оправой, не рассердился, не стал ругаться, наоборот, заулыбался. Осмотрел ухо, сказал:

– И хорошо, что не болит! Очень хорошо. Если что, сразу ко мне приходите! И берегите, барышня, уши, берегите! Не переохлаждайтесь. Один раз ухо заболело, жди рецидива.

В мастерской удивились её приходу:

– Катя, ты откуда?

Она намеревалась отметиться в мастерской, поздороваться и снова ехать в Тамбовку. Начальник решил иначе:

– Оставайся. Если насядут на меня – поедешь, а раз причина уважительная, оставайся! У нас самих работы непочатый край.

Владыка Венедикт

Сразу после Победы Екатерина познакомилась с Василием Бороденко. Фронтовик, офицер, он остался в армии после войны. В пошивочную мастерскую военторга пришёл заказать новый китель. Работа была для Кати привычной. И полковникам шила, даже молодому форсистому генералу. Он долго крутился перед зеркалом в новом кителе, придирчиво оглядывая себя со всех сторон. Генерал был бравый, весёлый. Среднего роста, широкоплечий, со шрамом на щеке. Остался доволен работой мастера, вручил в благодарность кулёк дорогих шоколадных конфет.

– Теперь можно жениться! – подмигнул Кате. – В таком-то кителе!

– Разве генералы неженатые бывают? – прыснула Катя.

– А что генералы не люди? – хохотнул заказчик и не стал развивать деликатную тему, обратился к швеям: – Девушки-женщины, спасибо, впредь шью только у вас!

И будущему мужу понравился китель, сшитый Катей, и не только китель, заодно и мастер приглянулся. Василий пригласил Катю в кино, явился на свидание в новом кителе, а вскоре сделал предложение.

– Только с ногами у меня не полный комплект, – сказал, сжимая локоть девушки. – Ты подумай хорошо. Хожу на протезе, с палочкой. Инвалидом себя не считаю, а всё равно.

– Ну и что? – тряхнула головой Катя. – Нам и моих ног хватит!

Жить стали в военном городке, родилось у них два сына.

Катина мама, похоронив мужа, Катиного отца, перебралась в Омск, ближе к дочери. Жила отдельно от неё.

– Как хорошо, – повторяла, – хоть каждый день ходи в церковь. Отстою службу, помолюсь, причащусь и так светло на душе. Плохо без церкви жить, ой как плохо. Мы ведь когда переселились в Новопокровку, десять лет были без церкви. Ходили в Баженово. Не любили нас баженовские. Были они хозяевами всех угодий в округе, а тут чужаки понаехали. Косились на нас в церкви. А с отцом твоим по дороге из церкви сговорились. Пообещал чуть ли не на следующий день заслать сватов. А я возьми и скажи: «Засылай, там видно будет!» Долго мне вспоминал… Как только церковь у нас открылась, стал батюшке помогать… Его и звали в селе «церковный». Как я молилась, когда его в тридцать седьмом арестовали… Но вернулся мой Тихон Максимович, вернулся…

Вздыхая, говорила дочери, без храма жить нельзя, на что та всякий раз получала ответ:

– Некогда, мама.

– Так-то оно так, Катя, да ведь сама подумай, детки у тебя, муж здоровьем не блещет, потому и надо ходить в храм. Всю жизнь за вас молюсь. Ты в Омск уехала, особо молилась, а за отца, когда на японскую забрали в 1904-м. Одна женщина посоветовала в Киево-Печерскую лавру отправить деньги на постоянную монашескую молитву. Я как раз шитьём три рубля заработала, хорошие тогда деньги, подумала и отправила в Киев, а мне оттуда иконку Тихвинской Божией Матери прислали. Ту самую, что у меня. Живым отец вернулся. Как же без молитвы, Катя.

– Да я ещё молодая, вот на пенсию пойду.

– Такое не откладывается, – говорила, укоризненно качая головой, и в который раз наказывала дочери. – Умру я, батюшку отпеть пригласи, на девять дней закажи панихиду и на сорок обязательно. Помоги, доченька, душе моей грешной. И поминай меня с отцом. Записки подавай. В родительские дни панихиды заказывай. Ты теперь должна молиться. Отец умер, я после него одна за всех живых и упокоившихся молилась, после меня твоя пора. Возьми за правило, не от случая к случаю… Тебе уже без малого сорок, сыновья растут, Вася твой здоровьем не блещет… Как тут без Бога…

– Мама, живи, – дежурно говорила Екатерина, – что ты раньше времени заводишь такие разговоры.

– А «Тихвинскую», – доченька, – положи мне в гроб, как хоронить будешь.

Так наказывала мама. В Омске тогда служили всего в двух храмах – Николо-Казанской церкви да Крестовоздвиженском соборе. Евфимия Захаровна и в тот, и в другой ходила. В Крестовоздвиженский ездила на трамвае, а то и пешком.

– Мама, зачем пешком? – спросит, бывало, Екатерина. – Сама жалуешься на ноги.

– И ногами помолюсь, доченька. Куда мне спешить. У нас с Курском губернии люди ходили в паломничество аж в Киев. Бабушка моя ходила. Были такие, в Иерусалим ездили. А я час какой-то иду всего. Молитовки читаю по дороге.

Однажды мама принесла из церкви дочери иконку. Экономя на трамвае, подкопила денег и купила образок. Небольшой, в два спичечных коробка.

Екатерина взяла образок, поднесла к глазам и воскликнула:

– Мама, я эту женщину где-то видела.

– Спаси тебя Господь, доченька, это Матерь Божья. Заступница наша.

– Не знаю, Матерь Божья или кто, я видела это лицо.

– Упрямая ты у меня. Где ты могла Царицу Небесную видеть?

– Видела, видела!

– Спаси тебя Господи.

Иконку Екатерина принесла домой и положила в шкаф, в дальний угол под постельное бельё.

Евфимия Захаровна лелеяла надежду, дочь станет ходить в церковь, поэтому рассказывала ей о батюшках, своих знакомых, с кем общалась в храме. С восторгом поведала о новом епископе, владыке Венедикте. Нравилось в нём всё – и статность, и голос, и строгость. Круто взялся за дела в епархии. Поменял настоятелей и в одном, и в другом храме. Даже клирос в соборе стал петь лучше, тот же самый, но старается. Апостол и Евангелие читают на службе без спешки и скороговорки, как часто случалось в последнее время. И вся служба проходит торжественно, красиво.

– Ты знаешь, – говорила дочери, – у него и литургия длиннее, и всенощные, а я время не замечаю. Так бы молилась и молилась. Повезло нам, Катя, с епископом. Временно пока поставили, дай-то Бог, чтобы постоянно остался.

Три раза владыка Венедикт временно возглавлял Омскую и Тюменскую епархию, в тот свой первый раз дольше всего.

Да властям не потрафил. Им надо было, чтобы сидел архипастырь тихохонько в своём углу, носа лишний раз в епархии не казал, ублажал старушек службой по воскресеньям да и дело с концом, а он развил бурную деятельность. И храмы ему новые подавай, по епархии без конца ездит, а это ведь агитация и пропаганда, идущая вразрез с государственным атеизмом.

Местные власти в конечном итоге, добились, чтобы Священный Синод убрал его. Незадолго до смерти Евфимии Захаровны отправили владыку на покой. Родители епископа были из Омска, сам родился и до девятнадцати лет жил в Омске, в тридцатых годах, будучи иеромонахом, служил в омских церквях, и после войны служил, поэтому остался в родном городе.

Второй раз возглавит владыка Венедикт Омскую и Тюменскую кафедру в мае 1958 года, это уже после смерти Евфимии Захаровны. Тогда-то Екатерина впервые увидит своего будущего духовного отца. Наказ матери она помнила, после похорон стала заходить в церковь. Иной раз на минутку забежит, лишь записки подать, как обещала маме, иной – на службе постоит.

В тот год на Вознесение Господне пошла на литургию в Крестовоздвиженский собор и попала на архиерейскую службу. Владыка Венедикт торжественный, красивый прошёл с кадилом в полуметре от неё. Сердце в волнении забилось, буря чувств охватила, вспомнила мамины восторженные слова о владыке, и наставление новой знакомой Елизаветы: «Епископы – это апостолы Божьи». Плохо понимала, что такое апостолы. Вообще не понимала, но раз они Божьи, значит великие люди. И вот такой человек прошёл рядом. Когда после службы владыка выйдет из алтаря, направляясь к выходу, а прихожане встанут коридором, давая ему дорогу, Екатерина окажется в первом ряду. Владыка благословит её, коснувшись головы. И снова ухнет сердце в радостном волнении.

Не знала Екатерина, что пройдёт время, владыка будет приходить к ней в гости, пить чай, она сошьёт ему подрясник.

Незадолго до смерти мама познакомила Екатерину с Елизаветой, прихожанкой Крестовоздвиженского собора. Елизавета была старше Екатерины на десять лет.

– Я сколько помню себя, – говорила Елизавета, – столько в церковь хожу. С мамой, сёстрами. Как же нам без церкви?

Елизавета всегда тепло отзывалась о Евфимии Захаровне:

– Катичка, какой молитвенницей у тебя мама была! Мне далеко до неё! Думаю, шага без Бога не ступала!

Елизавета была человеком рассудительным, основательным.

Екатерина всякий раз любовалась, глядя ей вслед. Елизавета не сказать, что была высокой, но казалась таковой – статная, широкой кости, прямая спина, шаг уверенный. Она и в церкви стояла твёрдо, отрешённо от окружающего. Мужа давно похоронила, с войны вернулся израненным, недолго и пожил. Было у Елизаветы двое детей, сын и дочь. Любила повторять: «Христос посреди нас, Он хранит меня и вас».

Приходя в церковь на службу, Екатерина искала глазами Елизавету, если та была в храме, вставала подле. Рядом с Елизаветой чувствовала себя уверенней. Елизавета пресекала праздные разговоры в церкви, стояла молча, лишь после службы, по дороге домой, они могли вдоволь наговориться, и то, если в этот день Елизавета не причащалась.

Одевалась Елизавета в церковь строго и празднично.

– В лучшее надо одеваться, – говорила, – ты к Богу идёшь. Это, Катичка, не забывай. Ты у нас и в будничном красавица, но будничное не для церкви.

Екатерина, будучи швеёй, одевалась не абы как. Следила за нарядами. И всё же слова Елизаветы не пропустила мимо ушей. Как идти в церковь, тщательно подбирала наряд. Из дорогой английской шерсти сшила тёмно-синюю длинную юбку, к ней жакет с длинным рукавом. Она и Елизавете не один раз шила, когда сдружились.

Елизавета говорила:

– Нам надо молиться, чтобы владыку Венедикта оставили. А то такая чехарда. За полтора года три епископа сменились. К одному не успеешь привыкнуть, другой… Владыка Венедикт наш земляк, его отец в Знаменской церкви до войны был настоятелем. И сам владыка, будучи иеромонахом, служил до войны в Знаменской. А ещё в храмах во имя преподобного Михаила Клопского и Свято-Михайловском. Я его по тем временам помню. Хороший был батюшка, очень хороший. Слава Богу, жив остался, тоже в тридцать седьмом арестовали. Тогда многих священников забирали и расстреливали… В Омске, в Таре, по деревням… Его, слава Богу, перед войной освободили, а тут и война треклятая, на фронт призвали. С войны демобилизовался по ранению, его поставили настоятелем Николо-Казанского храма. Мой Витя ещё воевал. Как мы радовались, я рядом с храмом жила, на танковом заводе работала. С год игумен Венедикт был настоятелем, а потом забрали его, сделали благочинным по омским церквям, стал в Крестовоздвиженском служить. А в начале сорок шестого уехал на Дальний Восток, епископом стал.

Плохо ли хорошо молились омичи, да всего-то два месяца управлял делами епархии владыка Венедикт в тот раз, в июле 1958-го, после праздника Петра и Павла, его снова отправят на покой. Омские власти внесли его в чёрный список, как неугодного, несговорчивого, самочинного архиерея.

Тем не менее епископа Венедикта и в третий раз поставят на Омско-Тюменскую кафедру. Случиться это в памятное время, когда Юрий Алексеевич Гагарин в космос полетел. Буквально на третий день после этого. Страна бурлила, только и разговоров: Гагарин полетел! Гагарин в космосе побывал! Екатерина через несколько дней после полёта столкнулась с Елизаветой на улице Ленина, шла по мосту через Омку, тогда ещё железный мост стоял. День ясный, ближе к вечеру, солнце на другой берег Иртыша перевалило, ветер вдоль Омки втекает в город с запахами весны. Екатерина идёт в сторону Партизанской улицы, а навстречу Елизавета. Она с Крестовоздвиженского собора, со службы шла, была Великая Пятница.

Остановились, обнялись. Елизавета, сияя лицом, сообщила:

– Катичка, радость-то какая – владыку Венедикта снова нам поставили. Первым делом за настоятелей взялся. Знает наших священников, как облупленных, прости меня Господи. Ставит тех, кто службы не сокращает, служит по чину, а не так, лишь бы урок отвести. Радио и телевизор убрал из епархиального управления. Чтоб духу не было этой заразе. Ты в церковь-то ходишь, Катичка? Давно тебя не видела.

– На Благовещение была, на Вербное не получилось.

– На Пасху приходи в собор! Владыка будет служить. Приходи, Катичка! Выше этого праздника нет. Мама твоя говорила: «Ночную не отстоишь на Рождество Христово, Пасху Господню и праздник не праздник!» Так оно и есть. Приходи! Теперь владыка часто будет служить. В прошлые разы неделями служил. И в Крестовоздвиженском, и в Николо-Казанском.

За год до этого Екатерина сделала для себя открытие, о котором боялась кому-то сказать. Даже Елизавете. В будний день зашла в Крестовоздвиженский собор. Остановилось у иконы великомученика целителя Пантелеимона, перекрестилась и не успела прочитать молитву, которой ещё мама научила: «Святый угодник Божий, целитель Пантелимон, моли Бога о нас», – и приложиться к иконе, как услышала за спиной:

– Святые обязательно ходят по земле! Как же не ходят – спускаются с Неба и ходят!

Разговаривали две женщины.

– Никола Угодник скольким людям по молитвам являлся.

– Я думала, они только на небе Бога молятся за нас!

– Нет-нет. В Почаевской лавре есть мощи святого Иова Почаевского, у него каждые полгода тапочки меняют, изнашивает!

«Это была Богородица!» – жаром догадки обдало Екатерину.

Конечно, Богородица! Старинная одежда, красивое, очень красивое лицо… А босые ноги белые, словно шли не касаясь земли…

Открытие обрадовало и напугало. Она чуть было не повернулась к женщинам, не сказала: «И Богородица ходит по земле! Меня дезертиры должны были убить. Богородица отвела беду. Шла со мной от Тамбовки до свёртка на Преображеновку… Час ходьбы»

Едва сдержалась от нахлынувших эмоций. Скажи, подумают: сумасшедшая. Она и сама так бы решила, будь на месте этих женщин.

Дома открыла шкаф, сунула руку под стопку постельного белья, достала подаренный мамой образок «Владимирской». Конечно, это Она! В голову пришла мысль: «Скажу батюшке на исповеди!» Тут же перебила другая мысль: «Зачем? Кто поверит – Богородица запросто ходит по деревням».

Елизавете тоже не решилась сказать.

Третье и последнее управление владыкой Венедиктом Омской и Тюменской епархией совпала с новыми гонениями на церковь. Хрущёв после полёта Гагарина в космос стал козырять убийственным атеистическим аргументом: Гагарин-де в космос летал, Бога там не видал. Потрясая кулаком, обещал через десять лет показать по телевизору последнего попа. Остальных разгонит, упразднит, одного оставит для торжественной демонстрации миллионам телезрителей. Не возить его в клетке по городам и весям, когда можно разом всем в телевизоре показать: любуйтесь, граждане: вот она последняя обезвреженная порция дурмана и опиума. Неоднократно повторял с трибун о полёте Гагарина и отсутствии в космических пространствах Бога.

Говорят, однажды Гагарин обронит в узком кругу: Бога-то я не видел, зато Он меня видел. Это документально не зафиксировано, зато запротоколированы слова Гагарина, произнесённые на пленуме ЦК по воспитанию молодёжи, где он предложил восстановить храм Христа Спасителя, как памятник воинской славы. Молодые люди, которые идут защищать Родину, должны знать героическое прошлое страны.

Ещё имеются свидетельства, на торжественный приём в кремле, устроенном пламенным безбожником Хрущёвым по случаю триумфального полёта Гагарина, был приглашён и патриарх Алексий I. И вдруг в этом высшем атеистическом коллективе, к патриарху в поклоне подошла женщина под благословение. Кто? Что? Откуда просочилось мракобесие? Оказалось, мама Гагарина. Отлегло от сердца у партийных руководителей, перепуганных затесавшимся лазутчиком в их ряды. Если мать-старушка, это ладно, это ничего, что взять с тёмной женщины?

Через два месяца, после того как владыка Венедикт займёт кафедру Омско-Тюменской епархии, в июле «космического» 1961-го, на Священном Синоде под давлением власти, исполняющей, прежде всего, волю неистового Никиты Сергеевича, будет принято новое положение о приходском управлении. По нему священников вязали по рукам и ногам, лишали последних прав по экономическому управлению церкви, права передавались исполнительным тройкам, в составе коих были староста, его помощник и казначей. Дескать, духовенство должно отвечать только за духовную жизнь прихода. По логике вещей, главный в церкви кто? Тот, кто в ответе за всё. Значит, настоятель. А вот уже и не главный. Другие вместо него командуют в стенах храма.

Владыка Венедикт не слишком подчинился новому порядку, старался экономические вожжи епархии держать в своих руках, не отдавая всё на откуп исполнительным тройкам, чем вызывал бешеный гнев управляющего церквей области. В Москву летели реляции с жалобами и требованиями убрать самочинного епископа. Более того – вышли с предложением епархию Омско-Тюменскую расформировать, поделив её территорию между Новосибирской и Свердловской епархиями. Нет епархии – нет проблем. Атеистическая Москва не настолько была наивна, быстро раскусила омичей: какие вы, однако, сибирские валенки, хитромудрые! А кто будет выполнять волю вождя о попе с номером «последний» для показа по телевизору? Нет уж, нет уж – работайте в данном направлении, не перекладывайте на других.

Епархию не упразднили, но по епископу Венедикту заставили Священный Синод принять в июне 1962 года решение по окончательной отправке непокорного владыки на покой. Было тому всего шестьдесят два года.

Проживая в Омске, отставной архиерей мог богослужения совершать только по разрешению уполномоченного по церквям. Даже не правящего архиерея, а уполномоченного.

Екатерина постепенно стала своей в приходе Крестовоздвиженского собора. Кто-то из женщин, зная, что она отличная швея, посоветовал её в этом качестве диакону, тому надо было сшить подрясник. Екатерина никогда подрясники не шила, но непривычного для себя заказа не испугалась. Быстро скроила церковный наряд, наживулила, принесла на примерку диакону, разговор зашёл о владыке Венедикте, диакон его хорошо знал и тут же вспомнил случай из бытности владыки епископом Омским и Тюменским.

– Служим мы с ним всенощную, – начал оживлённо рассказывать, – час, другой, третий, я уже и счёт времени потерял, долго служим. Из алтаря зачем-то выходу, а церковь пустая. Никого. Вернулся в алтарь, на часы украдкой, чтобы владыка не увидел, глянул. Не любил он это. А уж посторонние разговоры в алтаре – ни-ни. Так отчитает, навсегда запомнишь. Глянул на часы, свят-свят-свят – дело к одиннадцати идёт. После полиелея начал расходиться народ, владыка помазание совершил, они и потянулись на выход – поздно. А тут и вовсе в храме ни души. Шутка ли, шестой час служба идёт. Я насмелился подойти к владыке… Мне что-то домой надо было, матушке своей обещал. «Владыка, – говорю, – а никого уже нет в храме». Не знаю, на что я надеялся, понимал прекрасно, не заторопится после моих слов, но сказал. «Они семейные, у них дети, заботы домашние, – владыка мне говорит, – а нам с тобой надо молиться Богу».

Никогда владыка службы не сокращал и не жаловал священников, которые грешили этим. В связи с этим однажды ввёл Екатерину в смущение. Здесь следует сказать, не один раз вспомнит Екатерина за долгую жизнь слова матери, которые та скажет девочке Кате, крутящей ручку швейной машинки:

– Ты, Катя, должна обязательно научиться шить и кроить. Для девушки, женщины это большое подспорье.

Разве познакомилась бы с владыкой, не будь искусной швеёй. Елизавета хорошо знала родную сестру владыки, Любовь Васильевну. Брат Елизаветы работал в артели рыбаков, снабжал сестру рыбой, она в свою очередь носила Любовь Васильевне. Принесла однажды, разговорилась, Любовь Васильевна и скажи, что подрясник у владыки поизносился. Елизавета тут же вспомнила Екатерину. Через пару дней Екатерина сняла мерку с владыки, а через неделю принесла готовое шитьё.

Вскоре после этого Екатерина идёт на вечернюю службу в Крестовоздвиженский собор. В руке авоська, в ней пирожки в большой миске, кухонным полотенцем укутанные. Слышит, кто-то окликнул её, повернулась, владыка Венедикт. Екатерина благословение взяла. Владыка аппетитный дух от свежих пирожков услышал и говорит: «Этому, поди, несёшь?» И называет иерея, которого не любил за короткие службы. На покое владыка на священников административно влиять не мог, но эмоции не скрывал в адрес нерадивых. Екатерина засмущалась и вправду несла стряпню названному священнику.

После смерти епископа Екатерина говорила:

– Бог сподобил радости быть духовным чадом владыки. Не ровня ему, малограмотная, а он – епископ. В тюрьме сидел, гонения за Господа Бога претерпел, а держался как с сестрой, письма писал, наставлял по-отечески.

В последние годы жизни владыка часто бывал у Екатерины дома. Жил он в затворе. В письме Екатерине напишет: «Как архиерей неукоснительно совершаю положенные службы дома. А под праздничные и воскресные дни келейно же совершаю уставные службы, и предаваться в такие дни мирским удовольствиям не позволяю, опасаясь гнева Божия». Жил он с Любовью Васильевной в частном доме. Екатерина в тот раз сшила в подарок владыке рубаху, принесла, владыка пригласил за стол, и за разговором гостья простодушно и от всего сердца пригласила владыку к себе:

– Владыка, приходите к нам, в ванной помыться, Любовь Васильевна постираться может. Вода горячая есть, стиральная машина есть. Приходите-приходите.

Надо сказать, в те годы шло бурное строительство новых жилмассивов, люди массово переселялись из частного сектора в благоустроенные дома, на фоне этого возник такой социальный феномен, повсеместно распространившийся. Новосёлы звали к себе родственников, друзей, дабы те самолично насладились цивилизацией – в ванной помылись, а то и постирушки устроили. Воды горячей-холодной не жалко для хороших людей. Тогда о счётчиках на воду слыхом не слыхивали, лей сколько душе угодно. И ведь запросто ходили в гости с мочалками и полотенцами, а то и с тюками грязного белья.

Владыка приглашение принял. В отношении стирки – нет, «в баньку», так он говорил, стал ходить. Банным днём у владыки обычно считался понедельник. Не каждый понедельник, но довольно часто вечером приезжал к Екатерине. Жила она с мужем в городке Нефтяников, на Проспекте Мира, рядом с парком Советского района. Ездил владыка «в баньку» с сестрой Любовью Васильевной на автобусе или троллейбусе.

Муренсинька

Владыке в то время пошёл восьмой десяток, выглядел бодро, но как оказалось, жизни ему оставалось совсем ничего оставалось. Муж Екатерины, совершенно далёкий от церкви, владыку уважал, как же – из настоящих фронтовиков, получил тяжелое ранение, инвалид. Но не лез с разговорами. Василий Иванович имел за собой грех, был из выпивающих. Однако в день прихода владыки – не позволял себе. Если друзья-товарищи предлагали, отказывался. Об истинной причине, почему компанию не поддерживает, не распространялся. Придумывал какую-нибудь отговорку. Конечно, жена Екатерина наказывала, но не только это. Мало ли что жена, если её слушать, вообще запах вина забудешь. В присутствии владыки и от курения воздерживался.

Василий Иванович плохо представлял, что такое епископ, но раз их всего несколько десятков в стране, значит, звание особенное. Сродни генералу, а то и маршалу. Любил читать письма владыки, во-первых, тот обращался к нему – «боголюбивейший», это раз, а два – всегда на первом месте в письме стоял «Василий Иванович», лишь следом шла «Екатерина Тихоновна».

– Вот видишь, – говорил Екатерине, – кто в доме хозяин!

– Это так в церкви положено, – не очень соглашалась Екатерина, – апостольское правило, на причастие первыми мужчины подходят, к кресту после проповеди. Так положено.

– А значит что? Значит – мужчина главный!

– Вам бы только главными быть.

Владыка как монах держал пост в понедельник, Екатерина в ожидании дорогих гостей старалась приготовить постное повкуснее. Брала рецепты у Елизаветы, та была мастерицей. И Любовь Васильевну расспрашивала, она знала много постных блюд.

Екатерина крайне удивилась в один из первых своих визитов в дом к владыке, когда шила подрясник, удивилась его обращению с кошкой. Самой что и на есть обыкновенной кошкой. Это было отношение старшего брата к младшей беззащитной сестрёнке, нуждающейся в постоянной опеке. С владыки слетала присущая ему сдержанность, преображался, светлел лицом, называл кошку ласковыми именами. Столько тепла появлялось в голосе, нежности. Екатерина выросла среди скотины. В двадцать с небольшим уехала из Новопокровки в Омск. А до этого всё время имела дело со скотиной. Родители держали корову, свиней, овец, конечно, курей. Наособицу стояла в этом перечне корова, как же – кормилица. Её, прежде всего, обихаживали хозяева – вовремя подоить, сена дать, в стайке убрать. Катя девчонкой-несмышлёнышем бежала за матерью, когда та брала подойник и направлялась к корове. Хотелось вот так же ласково разговаривать с Мартой, как делала мама, гладить по рыжей шее. Говорить: «Марта хорошая, Марта послушная». А потом садиться на низенькую табуреточку, ставить подойник… Какая радость, когда белые, туго свитые струи наперегонки устремятся в подойник, со звоном ударят о дно, следом за ними летят другие, вот уже дно закрыто, струи бьют в молоко, вспенивают его. Марта стоит смирно. Хвост мама предварительно привязывала верёвочкой к ноге коровы, иначе могла мотануть им, хлестнуть по лицу хозяйке.

– Мама, когда мне разрешишь доить? – спрашивала Катя.

– Подрасти, моя помощница, куда ты денешься, ещё надоест.

– Мне не надоест! – уверяла Катя.

Белые струйки вонзались в молоко. Катя завороженно смотрела за происходящим. Ещё недавно пустой и звонкий подойник наполнялся на глазах.

– Выйдешь замуж, будет своя коровка!

– Не пойду замуж, хочу Марту доить!

Мама поднималась с табуреточки, брала тяжелый подойник.

– Марта у нас умница, – ласково говорила, – видишь, сколько молока дала. Сейчас мы ей сена бросим. Молоко где у коровки, знаешь?

– Знаю-знаю, – весело смеялась Катя, – на язычке!

К корове относились бережно. А уж к новорождённому телку или тёлочке вдвойне. Ранней весной, когда он появлялся на свет, ещё стояли морозы, беспомощного, еле стоящего на ножках забирали в дом, поили молоком. С овцами обращались проще. Что с них глупых брать. Кошка была необходимым атрибутом в доме, иначе мыши покоя не дадут. Никто из взрослых не ахал, не охал над кошками. Могли и пнуть, окажись не вовремя под ногами. Носом запросто натыкать за провинность, тряпкой отхлестать, если попадалась на воровстве – со стола утащит, другую шкоду учинит. Котят чаще топили. Кто и мог возиться с котятами, кошкой – дети. Взрослые никогда не проявляли сантиментов.

Совсем другое – владыка. Неподдельная любовь. С такой нежностью обращался к кошке, с такой сердечностью. Поначалу это озадачивало Екатерину, потом привыкла.

Однажды владыка выделил котёнка Екатерине. Договорились заранее, у владыки жила в доме кошка Медведка. Родила в очередной раз котят, всех раздали, последнего Любовь Васильевна привезла в корзинке в один из понедельников. Владыка приболел в тот день, «в баньку» не поехал, но написал письмо следующего содержания:

«Боголюбивейшие Василий Иванович, Екатерина Тихоновна! С любовью примите нашу воспитанницу и храните ее как зеницу ока. Как я вам прежде писал, и теперь повторяю, велико превосходство человека над остальными тварями. Но это превосходство не только не освобождает человека от обязанности относиться к животным с милосердием, жалением, но даже обязывает нас к такому отношению. Немилосердие к животному умаляет наше превосходство над ними и препятствует нам иметь те же чувствования, то же настроение, что и во Христе. Жаление животных служит средством для душевного совершенствования человека. От великой и сильной жалости, объемлющей сердце, и от великого страдания сжимается сердце человека и не может оно вынести, или слышать, или видеть какого-либо вреда и малой печали, претерпеваемых тварью. В житиях пустынников и аскетов мы найдем немало примеров такого милующего отношения не только к прирученным животным, но и к диким тварям, которых укрощали своей добротой эти земные ангелы и небесные человеки. Такое чувство любви к твари имеет несомненную связь с любовью к Богу, как Истинному Хозяину живых Тварей. На разумном лежат и положительные обязанности по отношению к неразумным. Человек должен заботиться о чистоте, об удобстве помещения животных, об их здоровье, лечить их болезни, кормить их досыта, уменьшать их страдания при болезнях. Эти обязанности настолько важны, что несоблюдение их служит признаком нравственной распущенности, нечестия. Премудрый сказал: “Праведный печется о жизни скота своего, сердце же нечестивых жестоко”. Твёрдо помните, что наш Искупитель и Господь Иисус Христос искупил вместе с человеком всю тварь поднебесную, что наше Евангелие есть Евангелие всей твари. Жалеть и судить невольных соучастников нашего рабства тлению значит проповедовать Евангелие всей твари. “Блажен иже скоти милует”».

До евангельских высот поднялся владыка в этом письме-проповеди о Божиих тварях.

Кошечка, подаренная Екатерина звалась Мурочкой, владыка звал её исключительно Муренсинька. Ни одного письма к Бороденко он не заканчивал без поклона кошке. Примерно такого содержания: «Дорогой Муренсиньке кланяемся, здоровья, счастья желаем. Медведка – мама твоя – и я». И это делал совсем не сентиментальный пастырь, а более чем бескомпромиссный в принципиальных вопросах владыка, твёрдый, суровый, несговорчивый. Не зря был не угоден властям, которые всё сделали, дабы отправить в молодом для архиерея возрасте на покой. Слишком держался независимо, слишком ревностно окормлял паству своей епархии. Снова упрятать владыку в тюрьму, как сделали это в тридцатые годы, не упрятали, но и терпеть не захотели.

Надо сказать, к духовным чадам в принципиальных вопросах владыка тоже относился со всей строгостью, если те делали себе послабление в сторону мирского. Был случай, Екатерина взялась шить иеродиакону подрясник в Успенский пост. Делать это могла урывками, по вечерам, днём работала. Обещанный иеродиакону срок подходит, а она ещё не бралась за работу. То одно отвлекало, то другое. Кроме того причаститься надо было в пост. Успение выпадало на рабочий день, четверг, в сам праздник не получалось принять святых Христовых Таин. Оставались суббота и воскресенье перед Успением. А тут подрясник. Как всё успеть? Села за шитьё в пятницу вечером, в субботу до поздней ночи шила (ни на литургию, ни на всенощную не пошла) и в воскресенье на литургии не была, оверлок сломался, вручную швы обмётывала. Как результат, к причастию не ходила.

Владыка Венедикт узнал об этом факте и сразу сел за письмо духовному чаду. Выдержал послание в самом строгом тоне. Екатерина всегда ждала писем владыки, чаще всего это были поздравления к церковным праздникам. Всякий раз послания доставляли огромную радость. И потом до самой смерти она будет бережно хранить эти небольшие листочки, исписанные чётким убористым почерком. Каждая буковка читалась, каждая красиво выписана. Перечитывая слышала голос владыки.

– Владыка, вы так красиво пишите, – скажет однажды.

– Я гимназию с золотой медалью окончил, – улыбаясь, ответит он. – Учили нас хорошо.

То письмо в Успенский пост достала из почтового ящика, распечатала конверт, и обдало холодом. Письмо предназначалось только ей. Обращался владыка сугубо официально никаких «боголюбивейших». «Екатерина Тихоновна! – прочитала она и сразу навернулись слёзы. За первой строкой следовало: – Меня удивил Ваш последний поступок. В субботу Вы должны были причаститься Святых Тела и Крови Христовых, быть причастницей Святых Таин Христовых. А это для истинной христианки должно быть всегда важнее и драгоценнее всего земного, должно быть всегда на первом месте. Между тем Вы пренебрегли этим величайшим Таинством, и в угоду какому-то иеродиакону, предпочли Христу работу земную, сшить этому иеродиакону подрясник в первую очередь, а Христос-де подождет, чтобы приступить к Нему с исповедью и причащением Его Святых Таин. И после этого смеете себя называть христианкой?! Не страшитесь грозного Судию Христа, который вот таким неверным Его последователям, скажет на Страшном Суде: Я не знаю Вас, идите от Меня проклятые в огонь вечный, уготованный диаволу и ангелам его. Убойтесь сего приговора и если Вы, действительно, христианка, то, прежде всего и всех угождайте Господу, а никому из людей, хотя бы и священный сан носящих. Думаю, что больше такого предпочтения людей Христу Вы не повторите. А в этом грехе покайтесь немедленно чрез духовника Господу Богу».

При первой возможности Екатерина исповедалась и покаялась.

И вот этот строгий епископ вдруг с бесконечной любовью обращается с кошкой. Он помнил день рождения Муренсиньки, поздравил её следующим письмом: «Дорогая Муренсинька! 26 июля исполняется один год (первая годовщина) со дня твоего рождения. Твоя мама – Медведка и я сердечно поздравляем тебя с днём твоего рождения и от души желаем тебе крепкого здоровья, счастливой, радостной жизни на многие годы, твоих хозяев поздравляем с новорожденной. Веруем и уповаем, что хозяйка сварит тебе хека и иное приятное для тебя угощение, а хозяин за твое здоровье и благополучие поднимет заветную чарочку и выпьет с криками: Ура! Будь здорова. Кланяемся твоим хозяевам.

Твоя мама Медведка и искренний друг».

Это было именно письмо-поздравление кошке, хозяевам ничего в нём не приписано, лишь призыв подобающе отметить столь знаменательный для кошки день.

Муренсинька не была паинькой. Любила забираться на шкафы, гулять по верхотуре, как по бульвару. И вообще, относилась к высокогорным кошкам. Взлетела по ковру под самый потолок и прыгала оттуда на кровать, круша подушки, сбивая покрывало. А в юной поре смертельным номером (не столько для кошки, сколько для Екатерины) было катание на тюлевых занавесках. Закончилось это пристрастие тем, что однажды под весом четвероногой циркачки гардина обрушилась, ударила трюкачку по голове. После чего Муреньсинька исключила сей номер из репертуара.

Ничего не стоило ей заскочить на стол, если там было мясо или рыба. Пост Муреньсинька не соблюдала.

– Если бы не владыка, – грозилась всякий раз Екатерина, – ты бы у меня искала пятый угол!

Владыка, приходя, обязательно спрашивал:

– Ну что, Муренсинька, хозяева тебя не обижают?

– Её обидишь! – говорил Василий Иванович.

Муренсинька любила приходы владыки, бежала к нему в прихожую, тёрлась о ногу, а потом не слазила с колен.

– Вот так вот, – деланно обижалась Екатерина, – я её кормлю, а она от вас не отходит.

Накануне другого сверхважного события в жизни кошки – годовщины обретения нового жилища, владыка прислал следующее письмо: «Дорогая Муренсинька! 12/XI исполняется один год, первая годовщина, твоего жительства на проспекте Мира, 23В, кв. 56 у благочестивых супругов Бороденко. Поздравляем тебя я и твоя мама Медведка с сим твоим юбилеем и сердечно тебе желаем много лет жить в добром здоровье, мирно и спокойно, наслаждаясь любовию и расположением к тебе твоих хозяев. Будь здорова и счастлива. Любящие тебя Мама Медведка и искренний друг. Хозяевам твоим кланяемся. Надеемся, что хозяин в день твоего юбилея – 12 /XI поднимет за твое здоровье чарку, а хозяйка угостит вкусной рыбкой».

– Иди слушай, – позвала кошку Екатерина и зачитала письмо. – Поняла?

– Про хек точно поняла! – живо отреагировал Василий Иванович, видишь хвостом завиляла. – А про чарочку я понял! Наливай, мать! Сам владыка распорядился, ничего не попишешь!

– Тебе-то, конечно, только и надо что чарочка! – с неудовольствием бросила Екатерина.

– А я что? Владыка пишет!

Екатерина не зря остро реагировала на «чарочку». Василий Иванович страдал русской болезнью – выпивал. Мириться с этим Екатерина не хотела ни в тридцать лет, ни в сорок, ни в шестьдесят. Гневалась, ругалась, скандалы закатывала.

– Пьяницы Царствие Небесного не наследуют! – раз за разом повторяла.

Но Василия Ивановича это не пугало, говорил, что это ей надо Царствие Небесное, а он и без него как-нибудь.

– А ты знаешь, что владыка говорит: кто от чего страдает у того и будет такой ад! – бросала в запале. – Ты будешь вечно с похмелья маяться!

– Да ладно, – отвечал муж, – как-нибудь опохмелюсь. А в аду я уже побывал – на войне. Хуже не будет!

Екатерина после таких стычек каялась на исповеди в грехах осуждения, гневливости.

Сколько раз уговаривала себя не принимать близко к сердцу частые выпивки мужа, да стоило увидеть пьяного мужа, как всё в ней переворачивалось, куда девались зароки. Трезвый Василий Иванович мог послушно просфорку со святой водичкой съесть и даже час не курить после неё. Во многом соглашался с ней, но стоило выпить.

Если в период очередного срыва мужа, получала письмо от владыки, которое он как всегда начинал с обращения: «Боголюбивейшие Василий Иванович и Екатерина Тихоновна!..» – ей хотелось тут же написать ответ: «Да какой же он “боголюбивейший?”, он водколюбивейший!»

Василий Иванович утверждал, что до войны грамма не выпивал, вкуса вина не знал. На войне пристрастился. После войны несколько лет Победу праздновал, а потом уже по инерции.

Она просила владыку воздействовать на мужа.

– Ведь не с молоком матери он пить начал, – негодовала Екатерина, – мог до девятнадцати лет не знать эту водку. Значит, может бросить. Только не хочет! Помолитесь, владыка, за него!

– Молюсь за него, Екатерина, молюсь. И не такой уж он у тебя горький пьяница, под забором не валяется!

– Ещё бы он валялся! – возмущалась таким доводом Екатерина. – На порог бы после такого позора не пустила! И так если бы не дети, выгнала давно. Да и выгоняла.

– Нет, Екатерина, не гневи Бога. Муж – твой крест до гроба.

Если владыке Екатерина жаловалась на супруга осторожно, Елизавете – в открытую. Но та ей тоже не поддакивала, наоборот:

– Катя, да ты хоть разбей лоб в поклонах, хоть каждый день в церковь бегай, а доброго дела нет, всё это ни к чему. Вера без добрых дел мертва. А твоё, Катичка, дело, жить в мире с Василием Ивановичем и не скорбеть, что он выпивает.

Возражала подруге Екатерина. Горячилась, спорила. Не могла согласиться. Почему он для неё крест, а не она. Никто у них в роду не пил, отца в жизни пьяным не видела, почему же она должна терпеть пьяного мужа?

– Ну что в этом хорошего – напиваться. Болеть после этого, маяться. Зачем это?

– Знай, Катичка, нет совершенства, – говорила Елизавета. – Один картёжник неисправимый, другой за женщинами бегает, третьему бильярд подавай каждый вечер, на деньги играет. Даже святые, Катичка, не все святы с рожденья. Чтобы он где-то не пил, ты ему сама налей.

– Ух, я бы ему налила! Владыка тоже пишет, дескать, налей чарочку на день рожденья Муренсиньке! Он и говорит: «Видишь, что владыка пишет!» Вы как сговорились. Все хорошие, а я, выходит, совсем никудышная.

– И владыка правильно говорит. Болящий Василий Иванович. Он, конечно, слабохарактерный в отношении вина, но человек хороший. А ты свой характер усмири, Катичка, усмири. Его мужское достоинство не унижай. Муж до гроба муж и друг. И поругает, и пожалеет. Дети вырастут – разлетятся, а муж до смерти рядом. Это раньше мужик был главой семьи, а теперь бабы, но это не значит, он не мужчина в доме. Считаться с этим надо. Ты его не переделаешь, а сама гневишь Бога.

– И владыка говорит, Бога гневлю, и ты туда же!

Однажды, произойдёт это в первых числах сентября, Екатерина расскажет владыке встрече с Пресвятой Богородицей по дороге в Новопокровку. Они шли вдвоём с вечерней службы по Тарской улице. Владыка заговорил о наступающем празднике иконы Владимирской Божией Матери. И Екатерина, неожиданно для себя, начнет рассказывать о той встрече с Царицей Небесной, о фигуре, спустившейся на лес. Говорила сбивчиво, перескакивала с пятого на десятое.

– На цыганку похожа, я заробела – цыгане колдуют. Они бывали часто в наших краях. Вдруг человек спускается с неба. Парашютист, но без парашюта. Парашютистов я знала, видела в Омске…

А завершая рассказ, сказала, что женщина, проводившая мимо гривы, лицом походила на лик, который увидела много лет спустя на Владимирской иконе Божией Матери.

Владыка выслушал молча. Ни слова не сказал. При расставании долгим взглядом посмотрел на Екатерину, благословил её. Ответил через несколько дней, поздравляя с «Владимирской!».

«Боголюбивейшие Василий Иванович и Екатерина Тихоновна! – написал в письме-поздравлении. – Сердечно поздравляю Вас с праздником в честь иконы Божией Матери «Владимирская». Мы не видим Божией Матери, мы и недостойны Ее видеть. Она является святым, а мы – грешники. Но Ее образ пред нами. Прилежно к нему притекайте и молите Божию Матерь, да защитит Она Вас от видимых и невидимых врагов и избавит от временных и вечных зол. Господь да благословит и да хранит Вас в мире и здравии. С искренним уважением».

Больше Екатерина разговор о встрече с Богородицей не заводила с владыкой, и он ничего не спрашивал.

Много позже придёт ей мысль: а ведь владыка просто-напросто оберегал её и её семью, сын военный. Владыка знал, на неё заведено дело в КГБ, значит, под постоянным присмотром. Стоит Екатерине раз-другой сказать кому-то о встрече с Пресвятой Богородицей, в органы обязательно просочится эта информация. Екатерина без того на карандаше – дружбу с опальным владыкой ведёт, в церкви каждую неделю бывает, активная прихожанка, знается со священниками. И вдруг вдобавок к этому – она свидетель явления Пресвятой Богородицы на Омскую землю. Власти как огня боятся любого события, связанного с верой в Бога, которое может вызвать широкий интерес, ажиотаж. Ничего не стоит в психушку упрятать носителя мистической информации. Какой нормальный человек может с Матерью Божией по лесу рядом ходить?

Владыка по себе знал, что такое идти не в ногу с властью. В 1937-м был арестован, четыре года провёл в тюрьме в Тюмени. Подруга Елизавета, рассказывая об этом, не один раз повторяла: чудо, что не расстреляли. На самом деле чудо. Последний батюшка Новопокровской церкви отец Василий Рублёв, как церковь в селе закрыли, уехал в Омск. Церковную службу оставил, стал каменщиком. Жена у него умерла, а детей, сына и дочь, оставил в Преображеновке у надёжных людей. Зарабатывал на жизнь семьи каменщиком. Говорят, хорошим каменщиком был. Каменщиком и арестовали, после чего расстреляли в 1937-м. Владыку в сане игумена арестовали в это же время. В его биографии была служба у Колчака. Да не просто рядовым, его мобилизовали, отправили в артиллеристское училище, после него получил чин подпоручика… Было за что зацепиться, чтобы расстрелять. Но Бог хранил.

Получается, владыка, прежде всего, о ней беспокоился. Так думала Екатерина.

Вскоре после её рассказа о явлении Богородицы и письменного ответа владыки, завёл он разговор о её монашестве. Никогда ранее не затрагивал эту тему, тут говорит, дескать, когда станет она вдовой, должна принять монашеский подстриг.

– Владыка, какая из меня монахиня? – испугается Екатерина. – Я многогрешная! Лет мне много.

– Помнишь евангельскую притчу о работниках? Богу служить никогда не поздно. А что грешная, так монахи не святые. Будешь о спасении своей души молиться, ближним молитвенно поможешь. Я отойду ко Господу, глядишь в иное время обо мне, недостойном, вспомнишь.

– Как это вы умрёте? – растерянно произнесла Екатерина. – А как же я?

– Ты что, хочешь, чтобы я после тебя почил? – заулыбается владыка. – А кто будет за моей могилкой ухаживать? Ты это брось, Екатерина Тихоновна! Как и договаривались, рядом с родителями моими похороните на Старо-Восточном кладбище. Будешь к нам на могилку ездить. Литию прочитаешь, расскажешь о своём житье-бытье.

Могилу родителей владыки Екатерина знала. Не один раз бывала на кладбище с ним и Любовью Васильевной. Владыка рассказывал об отце, протоирее Василии, настоятеле «Знаменской» церкви в Омске, своей маме, тоже из духовного сословия, епископ Омский и Семипалатинский Григорий (Полетает) был её двоюродным дедом.

На могиле родителей владыка служил панихиду, Екатерина с Любовью Васильевной подпевали. В последний раз Катерина была на кладбище за месяц до смерти владыки. Во вторую родительскую субботу Великого поста владыка попросит съездить с ним на кладбище:

– Надо попроведовать папу с мамой.

Екатерина хотела спросить, почему не подождать до Радоницы, когда снег растает, земля просохнет, проще подойти к могилкам, пасха поздняя, на Радоницу хорошо будет, но сдержалась, владыке лучше знать, что и когда.

Поехали вдвоём, Любовь Васильевна накануне простыла, владыка велел ей остаться дома. Кладбище утопало в сверкающем под щедрым мартовским солнцем снегу. Но они легко подошли к могиле. Неподалёку чернела свежей землёй новое захоронение, к нему вела в глубоком снегу утоптанная многими ногами тропа. По ней и прошли. Вытоптали площадку у своей могилы. Владыка разжёг кадило, остро запахло ладаном, владыка начал служить панихиду… На кладбище было сверкающе бело и тихо-тихо, только глуховатый голос владыки плыл над могилами.

Владыка спел в полный голос «Вечную память», перекрестился, и они пошли к выходу. По дороге, владыка скажет Екатерине:

– Мужа ты, Екатерина Васильевна, береги. Василий Иванович – это твой крест, пронеси его достойно. Думаю так, умрёт он раньше тебя. Ты после этого принимай монашеский постриг, принимай монашеский крест.

Игумен Борис

В 1976 году на Благовещение Екатерина чуть запоздала на литургию, уже читали часы. Увидела Елизавету, встала рядом.

– Владыка Венедикт в алтаре, – прошептала подруга.

После литургии Екатерина дождалась владыку у храма, взяла благословение. Владыка улыбнулся ей, как улыбался только он. Выглядел уставшим. Как оказалось, это была их последняя встреча. Через неделю, накануне Вербного воскресенья его парализовало. Екатерина пришла с веточками вербы в храм, надеялась и на этот раз увидеть владыку, а ей сообщили – у него инсульт. Всю службу стояла со слезами на глазах, непрестанно повторяя: «Господи, помоги епископу Венедикту!»

Умер владыка в светлую пятницу. Екатерина корила себя, что не побыла рядом в последние часы, Елизавета звонила, звала, но ни в четверг, ни в пятницу Екатерина не могла, решила в субботу утром поехать.

Елизавета рассказывала:

– Умер тихо. А перед этим лицо просияло. Я, думала, мне показалось, нет, все заметили. Комната озарилась… Бывает, у лампочки накал плохой, еле тлеет, потом вдруг загорится в полную силу, и снова упадёт напряжение. Так и тут комната на короткое время посветлела. Потом смотрим, владыка отошёл ко Господу.

Хоронили на Радоницу. Гроб стоял в Крестовоздвиженском соборе. Пасхальным чином служили Божественную литургию, затем владыку отпели, обнесли гроб вокруг собора и повезли на кладбище. Похоронили рядом с родителями.

Опустело в душе Екатерины, близкого человека похоронила. Не хватало писем владыки, его приездов в «баньку». Оставаясь дома одна, брала на руки Муреньсиньку.

– Переселилась в Небесные обители душа нашего с тобой любимого владыки, – говорила со слезой. – Сироты мы горемычные.

В конце жизни Екатерина, уже матушка Евгения, будет говорить, в её духовной жизни было три незабываемых наставника. После владыки Венедикта таковым стал иеромонах Борис.

В тот раз на всенощную Екатерина пошла в Николо-Казанскую церковь. Потом и вспомнить не могла, почему туда, а не в Крестовоздвиженский собор. Скорее всего, по какой-то надобности поехала в Ленинский район, заодно решила службу отстоять в Николо-Казанской церкви. Да всё промыслительно. Народу стояло в церкви немного, в основном пожилые женщины. Почему-то клироса как такого не было. Как уж так получилось, куда все подевались, служил один священник, без дьякона, и на клиросе читал и пел один человек. С места, где стояла Екатерина, было не видно его. Пел он исключительно. Такого в церкви не слышала. Хрустальной чистоты высокий мужской голос выпевал молитвы легко, свободно.

«Кто это может быть?» – подумала. И тут же услышала за спиной восторженный шёпот, одна женщина другой сообщала:

– Это новый батюшка, иеромонах отец Борис. Сегодня он за весь клирос отдувается.

– Откуда он?

– Из Тобольска.

Позже Екатерина скажет игумену Борису:

– Батюшка, как вы тогда пели! Особенно «Свете тихий»! Услышала и сердце обомлело. И всю-то службу один на клиросе! Но какая служба! Никогда не забуду.

– Неполезное говоришь, Екатерина.

Не любил похвалу, смущался, что женщины вокруг него роятся. А как женщинам устоять – молодой красивый монах. Залюбуешься, когда шёл по церковному двору – высокий клобук, чёрная ряса, динамичная походка. Или он выходил с крестом из алтаря на проповедь. Стоял на амвоне в серебристо-белом облачении на Рождество Христово, в золотисто-красном – на Пасху Господню. Красивый энергичный, а уж когда начинал петь. Молодые иереи по тем временам – крайняя редкость, как же не будешь любоваться. Женщины есть женщины, как мух на мёд, тянуло к батюшке. Почитательниц прибавилось после тысячелетия Крещения Руси, государственный атеизм начал давать слабину, в церковь пришло много новоначальных, в основном женщины. После службы обступят батюшку. Ладно, если по делу спрашивают, а то лишь бы рядом постоять, стрекочут-стрекочут. Батюшка не гнал, не торопился отделаться. Говорил мягко, доходчиво, успокаивающе. Суетное уходило, души просветлялись, будто падал на них ангельский свет.

В тот раз, когда один заменял весь клирос в Николо-Казанской, «Свете Тихий» пел негромко, бережно выводя звуки, будто боясь расплескать молитвенное состояние, нарушить его неосторожным движением голоса. В храме повисла внемлющая тишина. Поющий мог набрать полную грудь воздуха, запеть во всю силу, но он благоговейным голосом благодарил Господа за прожитый день, за увиденный закат солнца и свет вечерний.

Через две недели Екатерина придёт причащаться и снова увидит отца Бориса, он принимал исповедь. Под епитрахилью она вдруг расплачется.

– Простите, батюшка, – начнёт хлюпать носом.

– Поплачьте-поплачьте. Не стесняйся, слёзы это хорошо!

Она плакала под епитрахилью, батюшка терпеливо стоял рядом. Что-то говорила, но больше плакала. А когда успокоилась, вытерла платочком слёзы, батюшка, ничего не спрашивая, сразу прочитал разрешительную молитву и допустил к причастию.

Почти десять лет Екатерина будет духовным чадом отца Бориса. Несла к нему, как к бесконечно близкому человеку, горести, печали. Он утешал, наставлял, как делать мог делать только он. Мягко, деликатно, переживая твои грехи, как свои собственные. Каждый раз после исповеди словно тяжёлый камень падал с души. Легко делалось, счастливо.

Елизавета тоже отмечала:

– Батюшка Борис что-то исключительное. Такие грехи вспоминаю на исповеди. Притаились, затерялась за давностью лет, рядом с ним вся грязь всплывает, проявляется.

После смерти мужа Екатерины, батюшка Борис скажет:

– Ну, теперь принимайте монашество, Екатерина Тихоновна.

Она не воспримет эти слова как волю Божью, считая себя недостойной монашеского подвига. Хотя сразу вспомнит владыку Венедикта, его слова о монашестве. Он предсказывал ей долгую жизнь после смерти мужа.

– Будете вы матушкой, – улыбнётся отец Борис. – Должны быть.

И засветятся его глаза.

– Понимаю, сын у вас военный, боитесь подвести его, но можно тайный постриг принять.

Пройдёт более десяти лет, прежде чем они встретятся как два монаха. В 1990 году отец Борис поедет в Москву на сессию, учился в духовной академии, да там и останется. Вступит в братство Троице-Сергиевой лавры. Дадут ему послушание – восстановить Черниговский скит, что располагался недалеко от лавры. Екатерина побывает там у батюшки. Это ещё до иноческого пострига. Сын у неё служил в Подмосковье, к нему в гости поехала, и, конечно, в Троице-Сергиеву лавру совершила паломничество поклониться Сергию Радонежскому и Черниговский скит разыскала. Сколько радости было увидеть отца Бориса. Пособоровалась у него. Он проводил ежедневные соборования, и каждый день было много народа. Перед каждым соборованием шла исповедь.

– Батюшка, как много народа к вам приезжает! – восклицала Екатерина.

– Земля, Екатерина Тихоновна, слухом полна. Столько лет люди жили без молитвы, покаяния, причастия, слава Богу, времена изменились. Поэтому нам с вами надо усиленно молиться.

В скиту Екатерина познакомится с москвичкой Верой, на обратной дороге в электричке, Вера расскажет, что часто бывает у батюшки, он взял её в духовные чада.

– И образованные к нему ездят на исповедь, соборование – учёные, офицеры, педагоги… Даже, говорят, министр был. Я совсем больная к нему приехала. По его молитвам исцелилась.

После того раза Екатерина сколько ни собиралась, не получалось снова съездить в Москву. Началась свистопляска в политике, экономике, деньги обесценились, пенсия без того небольшая, ещё и не получишь вовремя. Не до поездок. Сын Виктор и то не всегда мог к ней в Омск выбраться. С батюшкой Борисом изредка обменивались письмами, поздравляли друг друга с праздниками. Из Черниговского скита батюшка был отправлен на восстановление Троице-Сергиева Варницкого монастыря, близ Ростова, а оттуда вынужден был уехать в Ивановскую епархию. Только тогда, в конце девяностых, удалось матушке Евгении попасть к игумену Борису.

– Кабы не Таисия, – говорила матушка всем своим знакомым, – я бы никогда отца Бориса не увидела и на Святую землю не попала.

Таисия, сестра по приходу Скорбященской церкви, предложит однажды:

– Матушка, а давайте поедем в Иерусалим?

– Господь с тобою, Тая, откуда у меня такие деньги?

– Деньги у меня есть, оформляйте загранпаспорт.

– Спаси тебя Господь, конечно, хочу на Святую землю. Но как так – на твои деньги ехать. У меня есть немного…

– Я вам говорю, не берите в голову. Считаю, такой человек как Вы, просто обязан побывать в Иерусалиме!

– Без благословения владыки Феодосия нельзя. Надо у него благословение взять.

Таисия, молодая предприимчивая, зарабатывала на жизнь торговлей. В девяностые годы, вся страна превратилась в купи-продай базар, каждый второй стоял за прилавком или подгонял к нему товар. Таисия специализировалась на шубах. Возила изделия из мягкой рухляди из Европы. Получалось удачно.

С матушкой Евгенией они отправились по святым местам на круизном лайнере. Начинался маршрут в Одессе. Сибирские паломницы загодя прилетели к месту старта, один день провели в Свято-Успенском монастыре. Поклонились мощам святого преподобного Кукши Одесского, он года за четыре до этого был канонизирован. Взяли благословение у старца Ионы (Игнатенко). Принял он сибирячек в келье, помазал святым маслицем, а матушке вручил терновый венец. Матушка потом говорила:

– Прозорливый батюшка Иона, предвидел, что предстоят мне скорби. В мае у него были, а осенью мне операцию назначили.

Батюшка помазал омичек маслицем и вместе с ними вышел на свежий воздух. Воздух был вкусным, на морском просторе настоянный, весенним солнцем пронизанный.

– Коровкам раздолье начинается, – сказал батюшка, – травка пошла.

– У нас в Сибири ещё рано выгонять на пастбище, – подхватила тему матушка. – Нынче весна поздняя… Трава никак не проклюнется.

Оба из крестьян, они заговорили о коровах, сене, особенностях сибирского и украинского травостоя… Батюшка с улыбкой вспомнил своё послушание на коровнике. Заправляли там две монахини-скотницы, если что не по ним, могли не только настоятелю пожаловаться, ничего не стоило помоями облить. Расслабляться не давали.

– Я в девчонках любила корову доить? – сказала матушка Евгения. – А вы умеете доить!

– А как же, сестра. И доить, и косить, и тракторист, и моторист. Сельской, что называется, парень. В обитель взяли послушником, думал, наконец-то буду молиться с утра до вечера в тишине, а меня в дизельную. Дизелист понадобился, потому и взял настоятель. На послушников власть тогда строгий запрет наложила, душили обитель со всех сторон. Благодаря дизелю попал сюда. До этого не брали, жил в пещерке, что в берегу моря. В дизельную поселился, а мотор тарахтит денно и нощно. Вот тебе и молитвенная тишина.

Пройдёт время, в памяти Таисии всплывёт разговор двух монахов про коровок и сельскую жизнь. У обоих в молодости свершилось чудо встречи с Пречистой. Минует с год после их с матушкой паломничества в Иерусалим, и облетит прихожан Скорбященской церкви весть: монахиня Евгения, их матушка Евгения, сподобилась в военное время быть спасённой Божией Матерью. Поначалу Таисии показался сей факт неправдоподобным. С недоверием восприняла его. Торговля приучила, доверяй, да проверяй. Опять же сам митрополит Феодосий сказал об этом в своей проповеди. Владыке верила безоговорочно. От самой матушки услышит о чуде, когда с ней и группой паломников поедут в Тамбовку. Матушка поведёт к месту встречи с Богородицей. Начнёт рассказывать о раннем утре в последних числах августа того военного года, «цыганке» спустившейся с неба… И Таисия поверит окончательно.

– Вот здесь, – сказала матушка, стоя посреди луга, – Она подошла ко мне…

Луг, по которому шла когда-то к Екатерине «босоногая цыганка», покрывал ковёр шелковистой травы, кто-то из паломников озорно предложил:

– А давайте походим босиком!

Было их человек восемь, все, кроме матушки, проворно разулись, сначала осторожно ступали на траву, потом осмелели. Нашлись, кто пробежался, вспоминая давно забытые ощущения от прикосновения пяток, ступней с травой, землёй. Матушка смотрела, как на расшалившихся детей, и улыбалась.

Много позже Таисия прочтёт в интернете о случае из жизни тракториста Владимира Игнатенко (в будущем старца Ионы Одесского). Пахал он ночью зябь, и забылся, впал в дрёму. Тёмная, густая, хоть на хлеб мажь, осенняя темнота, монотонный гул двигателя… Проснулся, как от толчка, в свете фар в двух шагах перед капотом стояла женщина. Заглушил мотор, выскочил отогнать, отругать… А никого нет и трактор в метре от края оврага… Лишь много позже поймёт тракторист, Кто сберёг его в ту тёмную осеннюю ночь…

Жили паломники на теплоходе, переезжая с одного святого места на другое. Был в группе свой батюшка, он исповедовал, причащал. Матушке Евгении к тому времени восемьдесят исполнилось, но за всеми поспевала. Постоянно боялась, как бы не отстать, но случалось, сама вперёд убегала. При этом то и дело повторяла:

– Тая, не бросай меня, не бросай!

– Матушка, да кто кого бросает? Только что рядом были, гляжу – уже впереди всех.

Матушка сокрушалась, глядя на стоящий без крестов храм Святой Софии:

– И не перекрестишься. Столько лет в плену у мусульман! Неужели конца этому не будет?

И во Влахерне без креста церковь Пресвятой Богородицы. В небо пустая кровля смотрит. Внутри храм, снаружи, как молельный дом в советское время.

– Матушка, – заметила Таисия, – а ведь если подумать, ваша Новопокровка сродни Влахерну. В этом храме Богородица раскинув Покров, защитила Константинополь от сарацин. С той поры учредили праздник Покрова Пресвятой Богородицы. От него Новопокровка название берёт.

– А я, Тая, ещё и родилась на Покров.

– Это место для вас вдвойне святое! Представляете, здесь была Богородица! В этом храме во Христе юродивый Андрей увидел Её. Как горячо надо было молиться всем, чтобы молитва до неба дошла и Богородица спустилась оттуда на землю. И почему-то не всем было дано увидеть Её, только блаженному.

Таисия тоже помогала матушке часовню в Тамбовке строить. У неё была знакомая в Омском речном пароходстве, та по просьбе Таисии договорилась с капитаном судна, он бесплатно перевёз брёвна сруба из Усть-Ишима в Омск. А ещё Таисия несколько раз давала деньги матушке, когда той надо было рассчитываться с рабочими.

Однажды спросит матушку:

– Матушка, почему вы мне не сказали, что Богородица вас спасла? Во Влахерне вы, наверное, вспоминали вашу встречу с Царицей Небесной. А мне ни слова, ни полслова.

– Ты разве поверила бы? К простой деревенской девушке в глухом сибирском краю Пречистая Богородица спустилась? Скажи честно, поверила?

– Не знаю.

– То-то и оно! А за меня мама молилась. Во Влахерне вся церковь молилась, и Богородица спасла город, а за меня мама просила…

В Иерусалиме паломники молились на Божественной литургии в храме Гроба Господня. Служба там начинается в двенадцать часов ночи. С матушкой произошёл пассаж. «Отче наш» пропели, она Таисии громко шепчет:

– Тая, где батюшка?

И таким тоном, будто что-то стряслось.

– Зачем он вам?

– Тая, потом скажу. Давай искать!

Таисия и сама носом клевала на службе, хоть в два раза младше матушки. Разница во времени нешуточная: в Иерусалиме двенадцать ночи, в Омске четыре утра. Матушка на Евхаристическом каноне задремала, а придя в себя, пустилась в панику. Как с таким грехом к причастию идти? Поволновалась, разыскивая батюшку. Народу много, вот-вот вынесут Святую Чашу, она по церкви мечется, Таисия еле поспевала за ней. В последний момент наткнулись на своего батюшку.

– Слава Богу, – говорила матушка Евгения, возвратившись на теплоход, – покаялась, причастилась. Какой грех – монахиня спала на литургии. И где спала? Где? В храме Гроба Господня!

После паломничества они поедут в Иваново к батюшке Борису. Он обеих исповедовал и отправил на соборование. Этому таинству придавал большое значение. В отличие от батюшек и иерархов церкви, категорично утверждающих – в год можно собороваться один-два раза, был совершенно другого мнения. Мирянину, которого бесовщина подстерегает на каждом шагу – телевидение, реклама, экстрасенсы, маги, колдуны – собороваться можно и нужно как можно чаще, освобождаясь от пут тьмы. Сам мог соборовать каждый день.

– Захожу к батюшке, – рассказывала о том визите Таисия, – он сначала у матушки исповедь принял, потом у меня… Захожу к нему, ещё ничего о себе не рассказывала, ни в чём не каялась, он говорит: «Сейчас я прочитаю вам послеродовую очистительную молитву». По рождению сына не была прочитана. Он это сразу понял. Прозорливый был.

Матушка Евгения прожила долгую жизнь – непростую, нелёгкую, долго шла к монашескому служению. Задаю себе вопрос – что её вело? Молитва матери? Молитва отца? Той же Таисии рассказывала, в детстве играла, наденет платок, полюбуется на себя в зеркало: «Я – монашечка». Где она в Новопокровке могла монашек видеть? Никогда не встречала, а поди ж ты. Митрополит Омский и Тарский Феодосий дошколёнком забирался под стол, накрытый скатертью с длинными краями, и разворачивал «церковную службу». И владыка, и матушка Евгения росли в глубоко верующих семьях. Одно отличие, владыка из Западной Украины, куда атеистическая власть пришла только в 1939 году. Матушка родилась в Сибири при новой власти, воспитывалась в школе по советским заповедям. Стала ли определяющей приходу в монашество встреча с Божьей Матерью в ранее утро на исходе лета, когда Царица Небесная провела девушку мимо «волков»? Или всё могло пойти по другому пути, не случись встреч с епископом Венедиктом, игуменом Борисом, владыкой Феодосием?

Каждый из них редкий молитвенник, каждый исключительный исповедник веры Христовый. Каждого можно смело назвать – несвятой святой. В нужный момент они приходят со словом Божиим в мир, выдвигаются в первые ряды и ведут за собой паству.

Игумен Борис в двадцать с небольшим стал иеромонахом, служить начал в Покровском соборе Тобольска. Тут же на него ополчились безбожники. Как же примириться с фактом: власть проповедует атеизм, и вдруг молодой человек, полный сил, вместо того, чтобы строить тот же Тобольский нефтехимкомбинат, в церкви с кадилом прохаживается. Епископ Омский и Тюменский Максим, дабы новоначального иеромонаха не заклевали, отправил его Омск. Там прошли первые десять лет его служения Богу. В Омске праздновал Тысячелетие крещения Руси, в Омске встретил весну возрождения церкви. Однако и при новой власти придётся пережить отцу Борису клевету и наветы, на этот раз не от атеистов, а наоборот. Бес, как известно, рядится в разные одежды и одеяния. Мы уже говорили, сорока лет от роду игумен Борис был послан восстанавливать Троице-Сергиев Варницкий монастырь, что под Ростовом, на родине преподобного Сергия Радонежского. Советская власть не пожалела взрывчатку на монастырский собор с колокольней, игумен Борис начал восстанавливать его. Потянулись люди на благодатное место, к благодатному батюшке. Многие находили возле него приют и утешение. При монастыре стали работать православная школа, медпункт, библиотека. А ещё был создан странноприимный дом, а ещё на бывшей колхозной ферме организовали молочную ферму, конюшню для лошадей. Разрослось хозяйство – пастбища, поля покосы, огороды, сельхозтехника. Образовалась православная община, духовные чада отца Бориса приезжали из разных мест, покупали дома, селились возле Варниц. Жизнь вернулась в умирающую округу.

Как когда-то в Тобольске, так и в Варницах против отца Бориса началась кампания с жалобами, статьями в газетах, анонимками. Бес не дремал. Отца Бориса перевели из Варниц в Ивановскую епархию, на его место в монастырь пришли новые насельники, с энтузиазмом принялись наводить свои порядки. Коров – на бойню, болящих и бездомных – за ворота, нечего портить монастырский вид. Всё, что можно, распродали, всех, кого можно, разогнали. Дабы ничто не мешало сосредоточенной монашеской молитве. Когда, наконец-то этих «молитвенников» раскусили и турнули из Варниц, мало что осталось от прежней обители.

Батюшка Борис уехал в Ивановскую епархию. Старческий подвиг он начал ещё в Варницах. В обычном представлении кто такой старец? Человек, имеющий за спиной долгую жизнь, умудрённый житейским, а главное – духовным опытом. В сорок лет может быть старец? Конечно, нет. Да на каждое правило есть исключение. Игумена Бориса Бог призвал к старческому служению в неполные сорок, наделив сполна дарами любви, милосердия, сострадания, утешения, врачевания. А ещё даром прозорливости. К отцу Борису ехали со всей Руси с духовными и физическими недугами. Были среди них горькие пьяницы, наркоманы, люди, с душой, порченной магами и колдунами. Знатоки говорят, освободить наркомана от наркотической жути не по силам человеку. Будь хоть семи пядей во лбу, не побороть бесовскую одержимость. Богу возможно, человеку – нет. Но действует Господь через людей. Игумен Борис был наделён способностями вырывать наркоманов из цепких бесовских пут.

Такой духовной силы иеромонах десять лет был духовником у Екатерины Бороденко, до конца дней своих молился за своё чадо.

В Иваново при расставании с отцом Борисом матушке показалось, он прощался с нею так, будто видятся они в последний раз. Подумала в поезде, неужели предвидит скорую её кончину. Почувствовал – недолго ей осталось. На самом деле, последние годы силы оставляли её, всё чаще и чаще обращалась к врачам, одолевали болезни.

Однако первым умер батюшка. В 2001 году в сентябре она рано утром встала на молитву, не успела до «Царю Небесный» дойти, ожил телефон, звонила Таисия:

– Матушка, горе-то какое. Только что узнала – игумен Борис отошёл ко Господу. Ему всего-то сорок шесть лет. Упокой, Господи, его душу…

Матушка положила трубку, заплакала, опустившись на стул подле телефона.

А потом тяжело поднялась, вспомнила, где у неё молитвослов с литией, достала его…

Признание владыке Феодосию

Без малого десять лет пройдет после смерти мужа, прежде чем подойдёт Екатерина за благословением на иночество к архиепископу Омскому и Тарскому Феодосию. А через два года примет монашеский постриг с именем Евгения.

Но и тогда не решится открыть свою тайну.

Архиепископа Феодосия приняла всей душой. Они были разными с владыкой Венедиктом и походили в отношении к церковной службе – и тот, и другой готовы были служить каждый день. Епископу Венедикту это не позволялось на покое, служил только по разрешению уполномоченного по религии. Владыка Феодосий, возглавляя Омскую кафедру, был сам себе хозяин. По большим праздникам начинал службу в одном храме, продолжал в другом, заканчивал в третьем. Став инокиней, а затем, монахиней, матушка Евгения старалась чаще быть с владыкой. Он любил акафисты и до пяти дней в неделю служил их. Один день в Серафимо-Алексеевской часовне, другой – в часовне Иверской иконы Божией матери, в третий – в часовне Ильи Пророка, в четвёртый – у Поклонного креста, установленного в сквере, где когда-то стоял Свято-Успенский кафедральный собор. По субботам владыка с паломниками ездил в Ачаирский монастырь, только начинающий в девяностых годах, отстроили всего один храм, в честь Димитрия Салунского. Жила монахиня Евгения на улице Чапаева в однокомнатной квартирке на первом этаже. Квартиру на Мира разменяли. Матушка радовалась, живёт в таком месте, что всё рядом – Крестовоздвиженский собор в пяти минутах ходьбы, до Казачьего чуть дальше, но тоже ничего не стоит пешочком дойти, и госпитальную Скорбященскую церковь передали епархии. Везде за владыкой Феодосием успевала матушка.

Однажды митрополит расскажет за трапезой в епархиальном управлении о чудесном обретении мощей Серафима Саровского, возвращении их в Дивеево, возрождении Дивеевской обители, столько десятилетий бывшей в жутком запустении.

– Не может место, где сходила с неба Матерь Божья, навсегда остаться в забвении, – скажет владыка. – Не может!

После этих слов заболит душа у матушки. Ведь она, монахиня, воин Христов, скрывает явление Богородицы.

В ту ночь почти не спала, наутро пошла в епархиальное управление.

– Срочно надо к владыке, – скажет секретарю.

В кабинете митрополита заплачет с порога:

– Святый владыченька, простите, многогрешную.

И, страшно волнуясь, начнёт рассказывать о том, как в войну послали в Тамбовку на сельхозработы, как отпросилась домой в Новопокровку и встретилась по дороге с Пресвятой Богородицей. Сбивалась на скороговорку, боялась, владыка остановит, не успеет дорассказать. Чтобы правильно понял, надо всё изложить. Про то, что мама молилась, что боль в ухе прошла чудесным образом, не понадобилась операция.

Владыка слушал молча, потом спросил:

– На тебя страх не нападал?

– Заробела – да! Но сказать, запаниковала, нет. Приняла за цыганку. Совсем-то их не боялась, не бегала от них сломя голову даже в детстве, но обходила, приятного от встречи нос к носу не ждала, всегда сторонилась, в Омске в войну тоже попадались на базарах, вот и тут, увидела женщину, странно одетую, тревожно сделалось… Пред этим парашютист без парашюта. Подумала, цыгане колдовство напускают, гипнотизируют, норовя обмануть… Но страху, чтоб ноги немели, не было.

– Богородица – это любовь, а значит, страху быть не должно!

– Я ведь потом стала Ей о своих бедах рассказывать, как совсем родному, близкому человеку… Идём, а я говорю-говорю. О блохах, плохой кормёжке, мухах, как они нас донимали. Да злющие, осенние… И хотелось незнакомке рассказывать, чувствовалось, не просто слушает, сострадает всей душой… Утром ухо внезапно разболелось, да так, хоть на стенку лезь, невозможно терпеть, а в городе разом прошло, и в Тамбовку не отправили. Ведь Богородица устроила. Кто больше?

– Давай-ка мы отправим тебя в Тамбовку с отцом Николаем из Скорбященской. Покажешь ему, где ты Богородицу встретила. Заодно деревенских покрестите. Глава их администрации просит священника прислать, много желающих есть покреститься.

После долгого перерыва матушка оказалась на том месте, где увидела спускающегося с неба человека.

– Из того леска, – показывала матушка отцу Николаю, – вышла Пресвятая Богородица, а я Её за цыганку приняла. Пошла в мою сторону и вот здесь мы встретились.

– Здесь поставим поклонный крест, – сказал батюшка Николай. – Владыка распорядился поклонным крестом отметить место.

Вскоре на поляне, где стояла Катя, глядя на приближающуюся к ней в странном наряде незнакомку, будет водружён Поклонный крест, сваренный из стальных труб.

Матушка Евгения взяла у владыки благословение строить в Тамбовке часовню в честь иконы Божией Матери «Владимирская».

Вскоре появилась в газете статья о явлении Пречистой Девы девушке Екатерине. Та самая статья, которую прочитала на железнодорожном вокзале наша героиня Лена и вдохновилась помогать матушке в строительстве часовни.

Часовня во имя «Владимирской»

Взялась матушка Евгения за часовню с благословения владыки Феодосия. Благословить он благословил, да денег не дал. Матушка и не надеялась. Считала, часовню сама должна построить. Денег у матушки – одна пенсия. Были кой-какие сбережения, их тоже вложила. Но крохи для такого дела. Как уже говорилось, матушка Евгения жила на улице Чапаева, неподалёку от госпитального храма в честь иконы «Всех скорбящих радость». По благословению владыки Феодосия помогала настоятелю храма отцу Николаю. Приход вокруг него подобрался дружный. Была в этом и матушкина заслуга. Женщины любили эту маленького роста, старающуюся держаться незаметно монахиню, тянулись к ней. От неё исходили тепло, любовь. Было в ней то, о чём говорится в Евангелии – не от мира сего. Шло время церковного подъёма, приход Скорбященской в основном состоял из женщин, недавно обратившихся к Богу. Матушка для них была примером служения Богу, веру в Него несла из советского времени. А потом открылась история, от одного упоминания о которой мурашки бежали по коже – Пресвятая Богородица сошла с неба на помощь матушке…

Приход Скорбященской принялся активно собирать деньги на часовню и вложил свою лепту в строительство. И всё же денег катастрофически недоставало.

Лена сокрушалась:

– Почему, матушка, мы раньше с вами, когда я в силе была, не встретились? Построили бы часовню на раз!

– Значит, Лена, Богородице угодно миром строить. Каждому понемногу-понемногу поучаствовать, кому копеечкой, кому рубликом, а кто труд свой приложит. И не случайные люди, а свои. В Скорбященской сестры с такой радостью жертвуют. Я взяла благословение у владыки с кружкой у Иверской часовни собирать. Глядишь, люди что-то подадут.

– Матушка, я бы сама, нисколько не стыдно, встала рядом с вами с кружкой. Но милостыню просить – долгая история. Много ли подадут наши сограждане? То-то и оно, что нет. Длинная получится песня. Нам кирпич нужен, доски, железо на крышу, техника. Тот же кран даже на один день пригнать – приличная сумма потребуется. Кружкой не наберёшь, пойду-ка я по всем небедным знакомым просить. Это вернее будет. Пусть раскошеливаются на святое дело! Глядишь, зачтётся, когда придёт время держать ответ перед Богом.

Лена была преисполнена оптимизма – круг состоятельных знакомых имела большой. И просит не себе любимой, на Богоугодное дело собирает средства, каждый по чуть-чуть выделит (а их «чуть-чуть» совсем иное, чем «чуть-чуть», кто в церковную кружку денежку бросает) – и часовня готова.

Пожертвовал на неё раб Божий Никита. У него был мясокомбинат в районе. Материалами помог – дал кирпич и цемент. Одно в данной истории но – жена Никиты назвала Лену сумасшедшей. Прямо в лицо бросила обидное.

– Сегодня я бы только и всего рассмеялась, – делилась Лена своими воспоминаниями, – а тогда ком застрял в горле. Будто для себя клянчила. Жена Никиты бухгалтер в его фирме. Жадная, злая. В его кабинете находилась, когда я помощи попросила. Через губу бросила: «Если всяким сумасшедшим давать, сами по миру пойдём!» – развернулась демонстративно и ушла. Никита, как она ушла, махнул рукой: «Не бери, Лена, в голову! Тебя я давно знаю – помогу, чем могу, строй свою часовню!» Хороший мужик, жаль неверующий. Кроме всего прочего, машину дал материалы вывезти.

Вышла Лена от благодетеля и разрыдалась. Дело сделано, и какое – кирпич, цемент на фундамент заимели, а слёзы душат – «сумасшедшая» стоит в ушах. Хотела матушке поплакаться, потом осадила себя: «К чему малым дитём бегать к матушке, плакаться, грузить дурацкими эмоциями».

В голове у Лены постоянно крутилось: у кого, что можно попросить? Поначалу думала: да что там часовню крохотулечку поставить, это не Христорождественский собор, его к тому времени только-только освятили, губернаторские СМИ всё уши прожужжали по данному поводу. Вот это, на самом деле объёмы, а тут часовенка каких-то шесть на шесть по внешнему периметру. Однако никого из знакомых предпринимателей не смогла уговорить на это самое «чуть-чуть».

Неожиданно помог генеральный директор одного акционерного предприятия… Не будем делать рекламы, назовём просто ОАО. Лену пригласили на банкет, она оказалась в одной компании с генеральным директором этого ОАО. Увидела и сразу в голове: «Попытка – не пытка! Куй, Лена, железо, пока горячо!» Голова которую неделю была заточена под «ковку». Уловила момент и приступила к делу. Лена женщина яркая, привлекательная. Свой плюс при поиске меценатов… Начала гендиректору рассказывать о постройке часовни в Тамбовке. Речь успела к тому времени отточить, к кому только не обращалась с ней. Большой руководитель посмотрел снисходительно на красивую женщину и коротко бросил, не дослушав:

– Пиши заявление, денег не жди, что надо из материалов – изложи. Всё не обещаю, что-то выделю.

Лена, вернувшись из ресторана, быстренько заявление накатала, утром в ОАО занесла. Неделю выждала и отправилась за результатом. Предварительно пошла в Серафимо-Алексеевскую часовню, прочитала несколько раз «Взбранной Воеводе Победительная…» перед иконой Божией Матери…

– Помолилась я Богородице, – рассказывала Лена о походе в ОАО, – ко мне пришла уверенность – заявление уже подписано. Захожу в приемную к помощнику генерального директора, мы с ним давно были знакомы. К нему тоже обращалась: «Денис, – просила, – пожертвуй на часовню, ты человек небедный. Он захихикал: «Лет в семьдесят пойду в монахи, буду жертвовать, а пока у меня железный принцип: никакой благотворительности!» Не сужу Дениса. Много добра мне сделал. С нужными людьми познакомил, когда бизнес раскручивала. Разным был человеком. Успешно вёл адвокатские дела, но и тёмного много за ним. Кидал людей, мошенничал. Дверь открываю в кабинет к нему: «Денис, давай мою бумагу, должна быть подписана». Он в смех: «Шустрячка ты, Лена, покажи колено! Прямо электровеник! Генеральный такие прошения месяцами не подписывает. С ним нередко бывает, подловят в хорошем настроении такие с протянутой рукой, как ты, он пообещает, а потом тянет с умыслом, ждёт – просителю надоест клянчить, сам отвянет!» В этот момент приносят папку с бумагами от генерального директора, в ней моё заявление. Подписанное. «Ну, ничего себе! – удивился Днис. – Как ты ухитрилась?» «Богородица, – говорю, – помогла! Ты скупердяйничаешь пожертвовать на часовню, вот и не знаешь, что такое Её помощь». Он захихикал: «На Богородиц надейся, сам не плошай! Вот я и не плошаю!» Как ни бравировал, в главном оплошал. Сгорел от онкологии в пятьдесят с небольшим. Буквально за два месяца. И куда, спрашивается, после смерти попал? Сколько грязи, подлости, мути оставил после себя. С криминалом тесно знался. И денег ради заводил такие связи, и гордыню тешил – всё могу, всех сделаю, у меня крутые знакомые в Москве, Питере! Денис перед смертью не исповедался, не причастился. Умирал, сестра его рассказывала, озлобленным на весь белый свет, домашних извёл.

Фактически всего двое и откликнулись на просьбу Лены – директор мясокомбината Никита да гендиректор ОАО. Последний выделил краску, гипсокартон, пару кубометров деловой доски.

Лена в то лето часто ездила с матушкой в Тамбовку. И в каждый приезд отправлялись они к Поклонному кресту той самой дорогой, по которой матушка бежала в войну в Новопокровку, на которой явилась перед её взором Пресвятая Богородица. В первые разы Лена беспокоилась, как матушка дойдёт? А потом удивлялась:

– Матушка, мне двадцать восемь, а вам восемьдесят четыре на Покров будет, а я за вами угнаться не могу.

– Лена, я как на крыльях на этой дороге!

В тот раз подошли к Кресту, матушка говорит:

– Лена, здесь со временем будет храм стоять.

Лена задохнулась от этих слов.

– Матушка, – дерзновенно возразила, – да какой ещё храм в чистом поле? Мы в Тамбовке с часовней бьёмся-бьёмся и не можем окончить. А сюда дороги нормальной нет, чуть дожди – не проехать! И зачем здесь храм, зачем? В Тамбовке строим, а деревня разваливается. Со всей деревни одна учительница Маргарита Алексеевна нам помогает. Ни одного верующего кроме неё.

– Лена, – говорила матушка, – не может оставаться в забвении место, где ступала нога Богородицы. Вот увидишь, я-то не доживу, а ты увидишь, и храм будет, и источник святой будет, святое место не может быть без святого источника, и мира много будет. С разных мест будут люди приезжать. Даже из заграницы.

«Какая, думаю, заграница, – вспоминает Лена тот разговор, – местные хотя бы заходили свечку поставить. Не верилось, будет, как она говорит. Но прикушу язык, молчу, боялась матушку обидеть. А сейчас храм в Тамбовке, часовня у леса, из которого вышла Пресвятая Богородица стоит, святой источник есть. Обязательно паломники на праздник Владимирской иконы Божьей матери в Тамбовку приезжают».

У Поклонного креста, они читали акафист Пресвятой Богородице, отдыхали. Лена просила снова рассказать про явление Пресвятой Богородицы. Безоговорочно верила матушке, в то же время не вмещалось до конца, как это Пресвятая Богородица спустилась с неба. Вот поляна, поодаль берёзовый лес, купол небес, и человек летит на вершины берёз.

– Матушка, у меня бы сердце разорвалось от такой картины! Человек с без всякого парашюта в небе. Как такое может произойти? Будь ангел с крылами и то, а тут обычный с виду человек.

– Почему и подумала – цыгане колдуют. Ясно вижу – человек, руки на груди сложены, голова опущена, будто смотрит по ноги, куда приземлится. Исчез в лесу, ну и хорошо, думаю. Не испугалась, как ты говоришь – «сердце разорвалось». Бесстрашная была. Не по себе сделалось – да. Ведь никого вокруг, Тамбовка далеко…

Матушка рассказывала, а Лена пыталась нарисовать картину: человек бесшумно и плавно спускается с неба.

– Я в кино видела, как из самолёта прыгают парашютисты, – рассказывала матушка, – и наяву в Омске на аэродроме за Иртышём. Здесь без парашюта плавно вниз ногами летит человек и опускается на лес. В него мы дня за три-четыре до этого заходили с двумя женщинам из нашей бригады, грибы надумали проверить, вдруг есть. Я сейчас грибы люблю, а тогда подавно. Возвращались вечером с покоса на телеге и решили посмотреть. Березняк чистый, ни гнилья под берёзами, ни завалов, ни густой травы, но и грибов ни одного. Нам так хотелось с картошкой нажарить, поесть вволю. Надоел этот творог…

– Матушка, а чё вы не пошли к директору совхоза, не поругались, мало того, что блохи спать не дают и работаете с утра до ночи, ещё и кормёжка…

– Война ведь, Лена, была. Не доведись никому узнать войну. Не допусти Господь. И в городе мы впроголодь жили. У нас в мастерской женщина работала, трое детей, всё им отдавала, сама как придётся. Бывало, сидит за машинкой, вдруг раз и голодный обморок. Одна подружка даст ей какой кусочек подкормиться, другая… Мне проще было, я одна, да и молодая… А как с малыми детьми маялись женщины у кого родных никого, а мужья на фронте…

Они стояли у Поклонного креста. Матушка показывала рукой направление, куда пошла, ведомая Богородицей. Всякий раз говорила:

– Лена, надо будет нам как-нибудь поход совершить, дойти этой дорогой до Новопокровки. Или хотя бы до поворота на Преображеновку. «Коммуны «Колос» уже нет, от неё осталось одно кладбище, а Преображеновка, люди говорят, стоит, как и наша Новопокровка. Многие разъехались, но остались жители.

– Часовню построим и пойдём! – говорила Лена. – Я хочу знать дорогу, по которой шли вы с Богородицей!

– Какая, Лена, Богородица, красивая, – продолжала матушка. – И лицо, и голос, и ступни. Много позже вспомнила ножки Её, кожа, будто шла, не касаясь земли. Старомодной одеждой, широкой юбкой походила на цыганку, а больше ничем. Те-то наглые, шуму вечно напустят и норовят заговорить человека, запутать его словами, сбить с толку, тараторят-тараторят… А у Богородицы голос, будто ручеёк журчит… Успокаивающий. Маме я не решилась рассказать об этой встрече. Что-то удержало. Боялась, не поймёт – женщина с неба спустилась. Сейчас думаю, мама, как раз и поняла бы всё правильно… А тогда лицом потемнела после моих слов про гриву. Я с одним из тех дезертиров в детстве играла, через четыре дома от нас жил, на год старше меня… Наткнись я на них, не оставили бы в живых…

Вставая дома на молитву, Лена покрывает голову косынкой, которую матушка ей подарила. Собственными руками специально сшила. Они как-то вернулись из Тамбовки, матушка пригласила Лену к себе домой, достала косынку.

– Это тебе на молитвенную память, – вручила подарок. – Спасибо, Лена, без тебя не знаю, как бы я часовню строила.

– Матушка, как я благодарна Богу, что свёл меня с вами. Я, конечно, заполошная, налетела на вас тогда в храме: давайте часовню строить!

– За сумасшедшую тебя не приняла, – улыбнулась матушка, – кого только не приходилась в жизни и в церкви встречать. Но напором озадачила ты меня. А потом думаю: что-то ведь привело меня в Никольский собор сегодня.

– А часовню, матушка, мы обязательно построим.

– Надо, Лена. Жизни мне немного осталось. Хочу успеть помолиться в ней.

Помолилась. Часовню владыка Феодосий освятил за три месяца до упокоения матушки Евгении.

Чёрная доска

Всего ничего осталось по часовне – купол поставить, крест на него водрузить. Но дело застопорилось. Ни купола, ни креста, ни денег заказать и смонтировать. Лена обещала матушке к зиме кровлю закончить, купол поставить, а тут хоть расписывайся в собственном бессилии.

– Плохо мы, Лена, молимся! – говорила матушка.

Кто-то надоумил Лену поклониться Симеону Верхотурскому. Он-де для сибиряков такой же святой, как в Москве Сергий Радонежский, в Дивеево Серафим Саровский. И кроме всего прочего – помогает в строительстве храмов. Лене и сейчас ничего не стоит собраться и через всю страну куда-нибудь улететь, в двадцать восемь лет и подавно была легка на подъём. Сына в охапку и в Верхотурье. Там узнала о старце Сергии – схиархимандрите Сергии (Комарове). Достоялась к нему и начала плакаться:

– Строим часовню, средств не хватает, помощники поначалу были, да все вышли. Батюшка, что нам делать?

– А ты как хотела, чтобы всё как по маслу текло? – батюшка вопросом на вопрос. – Потрудиться надо, помолиться. Враг день и ночь норовит помешать твоей часовне. Ты думаешь что – он стоит в сторонке и любуется, как ты строишь дом Божий? Куда там, он из кожи вон лезет, старается навредить тебе. И ты старайся, читай каждый день акафист Николаю Угоднику, проси у Чудотворца помощи!

– Буду, – с жаром ответила Лена. – Буду!

Вернулась в Омск, купила акафист. Каким бы трудным день ни выдался, как бы поздно ни окончился, пусть глаза слипаются, ноги не держат – читает.

Неделя в таком ритме проходит, другая. Вдруг Лену пробило: а кому, собственно, она молится? Кому акафист читает? В доме ни одного образа святителя Николая Мирликийского.

На следующий день отправилась в антикварный магазин. Месяца за два до этого подруга затащила в антикварный, подсвечник искала, Лена обратила внимание – много старинных икон на витрине. Пришла в магазин, взгляд сразу выхватил чёрную икону. Другие иконы как иконы, эта чёрнущая, будто гудроном намазана, ничего не видать.

– А эта чернота зачем? – напрямую спросила Лена.

– Эка вы хватили, – сказала продавец, женщина в очках со стильной оправой, достала икону и подала Лене. – Посмотрите внимательно.

Лена повернулась к свету, поднесла икону к лицу и увидела глаза святого.

– Николай Чудотворец? – спросила Лена.

– Он самый.

Продавец, подогревая интерес покупателя, принялась рекламировать товар: икона старинная, скорее всего. Хозяйка образа давно умерла, перед смертью передала родственникам, у тех икона в кладовке стояла, в результате почернела.

– Полное ощущение, – сказала Лена, – гудроном облили!

И тут же попыталась подковырнуть ногтем «гудрон».

– Нет-нет, это обычная чернота икон, которая говорит о старинности образа, – пояснила продавец. – Вещь дорогая, но никто не решается купить из-за черноты. Я вам сделаю хорошую скидку. Поверьте мне, иконы со временем светлеют.

Икона небольшая, сантиметров двадцать или около того высотой. Без киота, одна доска. Лена подержала в руках, приложилась лбом к образу (губы накрашены) и обратилась к святому:

– Николай Чудотворец, я тебя спасу. Никто тебя не купит, а у меня тебе будет хорошо.

Не остановила цена, даже со скидкой сумма выходила приличной. А с деньгами у Лены дело в ту пору обстояло туго, много на часовню уходило.

Принесла образ домой, поставила рядом с другими на комод и обратилась к святителю:

– Николай Угодник, я тебе каждый день буду акафист читать, а ты проступай из черноты. Иконы просветляются, и ты давай светлей.

И позже запросто с Николаем Угодником разговаривала, но лишь до той поры, пока ни открыла для себя – слышит. Вот когда испугалась.

А поначалу дерзко – «давай светлей». Как с ровней. Только что не сказала «по рукам?»

– Я здесь буду молиться, а ты у себя на небе, чтобы мы с матушкой Евгенией часовню в Тамбовке достроили. Вроде немного осталось, да как обрубило. А просветлеешь ликом – отдам в часовню. Паломники будут приходить, а тут чудо: была доска чёрная, стала икона любимого нашего Николушки Чудотворца

Можно сказать, поставила условие – Николай Угодник, ты должен явить чудо для укрепления веры. Тебе ничего не стоит, а в часовню люди потянутся, местным в Тамбовке никому часовня не нужна, пальцем не пошевелят помочь. А так, глядишь, заглянут посмотреть на чудо.

Сфотографировала Лена икону, дабы предъявлять маловерам: вот на снимке икона в «чёрном» виде, а вот каким стал образ.

Читает Лена акафист месяц, читает второй… И вдруг, батюшки свет, на иконе лоб святителя начал обозначаться, щёки проступили, борода стала читаться.

Вот тут-то Лена заволновалась: получается, Николай Угодник слышит её. Старец Сергий в Верхотурье наказал Николаю Чудотворцу молиться, она и молилась. И вдруг образ начал светлеть. Лену страх обуял. Святой, который жил шестнадцать веков назад, даёт ответ. Он слышит её. Житие читаешь, многое сказкой звучит, а тут наяву…

Недолго думая, Лена схватила икону и повезла в Тамбовку. Раз обещала Николаю Угоднику отдать в часовню, тянуть нечего. Он просьбу услышал, надо слово держать, не то возьмёт и обидится.

К тому времени часовню окончательно достроили. Поставили купол, крест на него водрузили, полы настелили. Весной владыка Феодосий освятил. Всё как положено.

Смотрела за часовней Маргарита Алексеевна. В прошлом учительница, она одна из сельчан была настоящей помощницей при строительстве. Матушка Евгения и Лена, приезжая в Тамбовку, у неё останавливались.

Маргарита Алексеевна без особого восторга приняла образ Николая Чудотворца. Лена, передавая икону, взахлёб рассказывала о паломничестве к Симеону Верхотурскому, о наставлении схиархимандрита Сергия читать акафист Николаю Чудотворцу, дабы святой Никола помог преодолеть бесовские козни и достроить часовню. В своём эмоциональном ключе Лена поведала историю о походе в антикварный магазин и приобретении иконы «гудроном намазанной».

– Вы только посмотрите, Маргарита Сергеевна, чернота отступает, одни глаза были видны и вот… Он слышит нас! Слышит! Я обещала ему, что в часовню отдам, как построим с его помощью. Часовню мы построили, а он светлеть начал.

Маргарита Алексеевна посмотрела на икону, пожала плечами, но место образу определила.

На обратной дороге из Тамбовки Лена заехала в Казачий Никольский собор купила домой образ Николая Угодника. С этой поры перед ним продолжала читать акафист. С ещё большим рвением.

Время от времени звонила Маргарите Алексеевне, спрашивала про икону Николая Угодника. В надежде услышать – «светлеет».

– На месте твоя доска чёрная, – звучало каждый раз в ответ.

Лену задевала скептическая формулировка «доска чёрная», она еле сдерживалась, чтобы не сделать замечание Маргарите Алексеевне, непочтительно об иконе говорит.

С этой оценкой уже сталкивалась. Когда дома образ стоял, гости частенько спрашивали:

– Лена, что за чёрная доска среди икон? Или так надо сейчас?

Лена обижалась на «доску» и гвоздила дилетантов:

– Не знаете – не говорите! Не «доска», а Николай Чудотворец! Великий святой! Смотреть надо лучше – вон глаза его видать!

Прошло больше года, и Лена в конце концов перестала звонить в Тамбовку, к чему лишний раз расстраиваться – слышать «твоя чёрная доска».

Акафист читала ежедневно и терялась в догадках: почему образ перестал светлеть. Может, поспешила передать в часовню? Там никто акафист святому не читает… Да не будешь обратно икону забирать… Что сделано, то сделано…

Дальше Лена рассказывает так:

«Привозят в Омск святые мощи, к своему стыду, не скажу, забыла, какого святого. В Христорождественский собор их доставили, тогда ещё на месте Свято-Успенского собора Поклонный крест стоял, основные события происходили в Христорождественском. Я в самый первый день пришла к мощам, а священник говорит:

– У нас в Омской области, в Тамбовке, это Саргатский район, недавно чудо произошло!

Я ушки навострила, какое может быть чудо в Тамбовке, о котором я не знаю? Чудо там одно – явление Пресвятой Богородицы девушке Екатерине. Оно давным-давно случилось. А тут «недавно произошло».

– Женщина принесла в часовню икону, – продолжает священник, – образ был в жутком состоянии, просто чёрная доска, чуть-чуть глаза Николы Угодника проступают из черноты, борода. Больше ничего. Икона в часовне несколько месяцев в таком виде висела. И вдруг начала обновляться и сейчас полностью обновилась. Своими глазами видел фотографию, сделанную до просветления, и икону в сегодняшнем состоянии…

Я чуть не закричала: как обновилась?

Если бы услышала не от священника – не поверила.

Хотелось сказать во всеуслышание: подтверждаю – чёрная была, как гудроном залитая доска! Это я купила её в антикварном магазине, а потом отнесла в часовню!»

Разволновалась Лена от слов священника, приложилась к мощам, и бегом из храма на автовокзал, благо он в десяти минутах ходьбы. В голове одно: только бы какой-нибудь транспорт шёл в сторону Тамбовки. На её счастье успела на автобус в Саргатку. Вышла на повороте в Тамбовку, тут же попалась попутка. К Маргарите Алексеевне домой забежала. С таким лицом, что хозяйка подумала: плохое произошло.

– Что случилось, Лена? – обеспокоенно спросила.

– Где икона с чудом? – выпалила гостя с порога. – Почему не позвонили?

– Пыталась, но ты знаешь, какая здесь связь!

Образ просветлел, будто в помине черноты не существовало. Стали различимы все детали до самых мелких! Ни капельки «гудрона»! В нижней части краска в нескольких местах облуплена до светлой доски, саму доску видно. В левом верхнем углу Иисус Христос, в правом – Пресвятая Богородица. Их вообще не видно было. Нисколько не различались! В левой руке у Николая Чудотворца закрытое Евангелие, цветá обложки – коричневый с золотом и зелёный. Тоненькие золотистые лучики чётко прорисованы. Тоже не было! Пальцы правой руки святителя сложены для благословения, панагия на груди.

Лена расцеловала икону, и тут же возникла идея идти с образом к Поклонному кресту. Маргарита Алексеевна отказалась, нездоровилось ей, а Лена с Николаем Чудотворцем отправились к месту встречи девушки Екатерины с Пресвятой Богородицей. Солнце садилось за спину, в листве желтеющих берёз гулял ветер, просёлочная дорога была пустынной, Лена, делая широкие шаги, в полный голос запела тропарь:

Правило веры и образ кротости, воздержания учителя

яви тя стаду твоему яже вещей истина; сего ради

стяжал еси смирением высокая, нищетою

богатая, отче священноначальниче Николае,

моли Христа Бога спастися душам нашим.

Один раз пропела, второй…

Эх, думала Лена, как бы хорошо вот так на пару с матушкой идти. Сколько раз они ходили с молитвой этой дорогой. Сколько раз…

Но матушка Евгения молилась уже в небесных обителях.

Материнское Услышание

Во время строительства часовни скорби Лену не оставили. Квартиру забрали за долги, с мужем развелась, с двумя детьми мыкалась по чужим углам. Даже в монастыре с сыном жила, дочь к мужу отправила.

– Сынок бывало, – вспоминает весело Лена, – в монастыре на сундуке спал.

Матушка Евгения переживала все душой, нашла вариант – одинокая старушка, родственников никого, трёхкомнатная квартира.

– Ты, ведь не обманешь её, придёт срок, досмотришь, – говорила Лене. – Она перепишет на тебя квартиру.

Однако не выгорело.

– Не достойна была того варианта, – комментирует Лена, – слишком хорош был

– Значит, не твоё, – говорила матушка, – будет что-то другое. И молись Николаю Угоднику.

Потом владыка Феодосий пустил Лену в пустующий дом, принадлежавший епархии. Дом добротный, старинный, состоятельные люди ставили, но в запустении, электричество отключено. Лена одно лето месяца два жила в нём.

Выкарабкалась Лена из трудного положения, с нуля поднялась, во второй раз бурную предпринимательскую деятельность развернула. Не зря текла в ней купеческая кровь. Смеясь, рассказывает, как сокрушалась бабушка Августа: «Лена, какая ты непутёвая, умру, что ты без меня будешь делать?» «Непутёвая» в итоге оказалась самой «путёвой».

– Бабушка Августа умница была, – говорит Лена, – без дела, без работы не помню. Чтобы с соседками на лавочке лясы точить – никогда. Дом на Северных большой у нас был, забот много. И всё-то она толклась по дому. Я тоже не могу праздно сидеть.

Лена сначала квартиру купила, а потом и дом за городом построила. Считает, по молитвам матушки оказалась на том месте. Её отговаривали – ни воды, ни людей, ни подъезда нормального с трассы. Так-то природа лучше не надо – солёное озеро рядом, до Иртыша пешочком пройтись, в остальном никаких благоустройств. И всё же Лена решилась строиться именно там. Отличный дом поставила, веранда тридцать квадратных метров… Переселилась, года два миновало, однажды села у окошка, смотрит на юго-запад и делает открытие – если дома убрать и по прямой смотреть – будет часовня над могилкой матушки Евгении. Богатое воображение Лены нарисовало часовню. Открыла карту в интернете. Всё правильно. Пусть более десяти километров, а всё одно рядом для мысленного взора.

На второй или третий год после смерти матушки Лена поехала к ней. Часовню над могилой уже строили – ни крыши, ни оконных рам не было, но стены вывели до конца. Лена постояла у могилки, голову подняла, посмотрела в оконный проём. За ним Иртыш, лес, живописный обрыв, в небе облака беспечно гуляют…

– Матушка, – воскликнула Лена, – в каком месте ты лежишь! Какая красота вокруг! Бог удостоил тебя таким последним местом на земле! Заслужила, что там говорить. Я, конечно, ничего подобного не достойна!

А когда Лена, глядя в окно из своего дома, сделала открытие, она с матушкой почти рядом, покаялась:

– Матушка, прости меня – долго раздумывала, строиться или нет на этом участке. Это ведь по твоим молитвам я около тебя. А тогда мысли не было. Другим голова была забита.

Каждое лето Лена ездит в Тамбовку на празднование иконы Владимирской Божией Матери. В иное лето на все три праздника умудряется. Вернувшись домой, обращает взор в сторону Ачаирского монастыря и рассказывает матушке о празднике. Звучит примерно так:

– Матушка, дорогая моя, мира, как всегда, собралось много. Владыка Савватий служил литургию. Игумен Серафим и батюшка Василий сослужили ему. Батюшка Василий, это который служил при тебе в Никольском соборе. Он теперь настоятель храма в Тамбовке, где алтарём наша с тобой часовня. Крестный ход как всегда первую остановку сделал на чтение Евангелия на месте, с которого ты, матушка, Богородицу увидела, там ещё берёза искривлена, почти до земли согнулась. Следующая остановка у Поклонного креста. Новый недавно поставили вместо второго деревянного. Металлический, на века. Высоченный, на перекладине надпись золотистой краской: «Пресвятая Богородица, спаси нас». Издалека видать. Погода лучше не надо была, не жарко и солнечно, ветерок освежающий, хорошо. От Креста пошли к часовне на опушке леса. Помнишь, показывала мне место, куда Богородица из березняка вышла. На нём кирпичная часовня построена. В ней икона Божией Матери «Материнское Услышание». Большая икона. Пречистая в бордово-синем одеянии со скрещёнными на груди руками спускается с неба, ножки на маленьком облачке, голова слегка наклонена, взгляд устремлён на двух женщин, они на земле на коленях стоят. Обе с надеждой на Богородицу смотрят. Одна в левом нижнем углу, как бы твоя матушка, молитвенно руки подняла, в правом, как бы ты. Длинная очередь у часовни выстроилась, приложиться к иконе. Подождали, пока последний поклонится образу, а потом крестоходцы направились к святому источнику архангелов Гавриила и Михаила. Он недалеко от часовни. Владыка Савватий окропил нас святой водой. И хорошо так, капельки святые на лицо падают, рукой проведёшь и как омоешься. Владыка святую воду не жалел, щедро кропил. И так хорошо обратно в Тамбовку шагалось, так радостно!

Лена подробно опишет праздник и обязательно в конце скажет:

– Матушка, всё получилось, как ты говорила. Я не верила, а ты права – и храм, и часовня, и святой источник, и мира много на святое место, как всегда, приехало. Игумен Серафим рассказывал, одна женщина поведала ему историю: на закате в иной день видит из Тамбовки церковь в небе, купола сверкают. Игумен попросил нарисовать, она изобразила пятикупольный храм. Другая женщина сказала: по вечерам слышит колокольный звон оттуда. Не удивлюсь, матушка, если доживу до поры, когда поставят большой храм на месте, где ты встретилась с Пресвятой Владычицей. Храм, может, нескоро будет, а вот келейный корпус отец Василий построил, монашескую общину создаёт.

Первого июня, в день смерти матушки, Лена утро начинает с того, что садится в машину и едет к матушке в Ачаирский монастырь. Большой букет покупает накануне. И всякий раз по дороге пытается вспомнить, но никак не может, что помешало ей быть на погребении? Что оставило в городе?

Хоронили матушку на «Владимирскую» – третьего июня. Отпевали в Казачьем Никольском соборе. Отпевал владыка Феодосий и много-много батюшек. Лена хорошо запомнила момент, сын матушки, что в Подмосковье живёт, в последний момент, гроб уже собирались выносить, едва не с вокзала или с аэропорта приехал в храм. Как и подобает усопшим монахам, лицо у матушки было закрыто платом. Сын попросил открыть, попрощаться. Просьбу выполнили, Лена стояла у гроба и увидела, что щёки у матушки розовые.

И ещё хорошо запомнила, такого не забудешь – не было на сердце безутешного горя. Понимала разумом, окончилась земная дружба с матушкой. Год с небольшим пролетел, как один день. Начался с того, что в этом храме, в Никольском, она подлетела с квадратными глазами к матушке – «будем вместе часовню строить». Столько всего произошло хорошего после этого, и вот наступила пора навсегда прощаться. А на сердце светло. Светло и всё.

Собираясь в Никольский собор, Лена достала подобающий скорбному случаю чёрный платок, была у неё косынка, покупала подругу хоронить, накинула на голову и тут же сняла – нет, нет и нет. Покрутила в руках, что делать? На глаза попался белый лёгкий шарфик, набросила на голову. И никакого отторжения. Сменила на чёрную косынку – снова всё внутри воспротивилось. Позвонила знакомому батюшке, обрисовала ситуацию.

– Батюшка, как в белом идти на похороны? И кого хороню – бесконечно дорого человека. Траур ведь! А я не могу, во мне всё восстаёт против чёрного. Надеваю белый платок – мне хорошо! Что это, батюшка? Как быть?

– Лена, священники в каких облачениях отпевают усопших христианин? В белых, радостных. Вот тебе и весь сказ. Господь Бог призвал матушку в свои обители, твоя душа радуется!