Читать книгу: «Дармоеды»

Наконец-то

В одном из уголков безбрежной вселенной собрались представители времени на очередное собрание, посвящённое обсуждению назревших проблем. Инициаторы таких собраний всегда были одни и те же секунды. Секунды возмущались скоротечностью своего существования, требовали изменения существующего порядка, и, соответственно, искали виновных. А как же без них? Не обошлось даже без постоянного в таком случае транспаранта «Верхи не могут! Низы не хотят!», на который, впрочем, мало кто обращал внимания. Привыкли.

Собрались, как обычно, все. Отсутствие кого-либо, даже по причинам рождения и гибели вселенных, смут, природных катаклизмов, эпидемий и войн, не наблюдалось никогда. Все они были настолько неразрывно связаны друг с другом, что просто не могли существовать как-то отдельно. Секунды, минуты, часы, дни, недели, месяцы, юные года, возмужавшие десятилетия и седовласые века, связанные друг с другом невидимыми нитями, расположились в бесконечном ряду в терпеливом ожидании, чтобы выслушать и обсудить претензии и предложения вечно возмущённых секунд. Хотя, что тут было обсуждать? Все и так знали суть претензий и недовольства некоторых секунд. Заведётся, знаете ли, паршивая овца в стаде, и давай мутить воду. Ну, на то они и овцы! И что же в результате получалось? Наступили мутные времена. Да-да! Именно так всегда и происходило, но, удивительное дело, перенесённые потрясения никого ничему так и не научили, и всё повторялось вновь и вновь. Вот и сейчас, наперёд зная, кто и что будет говорить, отказаться их выслушать или, допустим, цыкнуть на них, мол, «тикайте и не рыпайтесь», не могли, потому как равноправие и демократия. Председателя, как это принято на собраниях у людей, не было, поэтому несколько секунд, которые называли себя почему-то «креативными», а иногда даже и «элитой», ввиду скоротечности своего существования, не стали, что называется «откладывать дела в долгий ящик», и принялись излагать суть своих претензий:

– До каких пор? – возмущённо трещали секунды. – До каких пор будет твориться это неравноправие? Почему ущемлены наши права? Почему мы не можем жить хотя бы столько, сколько живут минуты или часы? Почему те секунды, которые не хотят становиться минутами, обязательно должны ими становиться? Чем мы хуже? Мы требуем свободы! И, наконец, почему от нас скрывают, что существуют не просто часы, а долгие часы?

– Какие – какие? – спросили удивлённые часы.

– Долгие часы ожидания! – ещё более возмутились секунды. – И не смейте отрицать это! Почему мы ничего не знаем об этом? Почему от нас всё время что-то скрывают?

– Ах, это, – горестно вздохнули часы. – Кто же это скрывал? Никто и не скрывал. Ваша жизнь и так коротка, поэтому просто не хотели вас огорчать.

– А вы не решайте за нас! Не надо решать за нас! Мы сами хотим узнать, огорчит это нас или нет. Без вашей подсказки. Может мы, в отличие от вас, будем бесконечно рады?

– Вы уверены в этом? – удивились часы.

– Мы не уверены, но всё хотим испытать сами. Мы хотим свободы! Среди нас есть те, которые не хотят становиться минутами, а есть те, которые хотят быть десятилетиями, и они должны получить на это право.

– Мы не против, но как это сделать? – спросили всё те же часы.

– Мы придумали как! – гордо заявили секунды.

Эта новость вызвала некоторое замешательство среди собравшихся. Даже мирно дремавшие столетия удивлённо приподняли свои тяжёлые полузакрытые веки:

– Но так устроен мир, и, если вы нарушите существующий порядок, то мы все можем погибнуть.

– Не надо нас пугать! Никто не погибнет! Мы всё придумали! Всё! – закричали секунды.

– Что? Что? Что придумали? – посыпались вопросы со всех сторон. Не первый раз они выслушивали претензии и жалобы секунд на их несчастную жизнь, но впервые те заявили о какой-то идее. Интерес был такой неподдельный, что секунды возгордились на всю длину своей скоротечной жизни. Это чувство вызвало у них неописуемый восторг. Они даже замолчали, пытаясь сохранить в себе ощущение собственной значимости. Однако, через несколько поколений, это ощущение стало как-то теряться и стираться в памяти, и секунды, чтобы вообще не забыть о том, чего они хотят, были вынуждены вернуться к изложению своей идеи:

– Мы считаем, что виновниками нашего несчастья являются мгновения. Если бы не они, то вся наша жизнь могла бы сложиться по-другому, – заявили секунды.

Неоднозначность сказанного вызвала недоумение среди участников этого замечательного собрания. Обвинения были чрезвычайно серьёзны, но собравшихся смущал тот факт, что о мгновениях только слышали, причём все без исключения, но никто с ними никогда не сталкивался. А как можно призвать к ответу того, кого ты никогда не видел? И существуют ли они вообще? Может это просто чья-то фантазия? Вопросов было много, но, не найдя никакого рационального ответа, собрание обратилось к секундам, обосновано считая, что, если те заявили о проблеме, значит у них должен быть и какой-то конкретный план, как её решить. И они не ошиблись.

– Мы знаем, что люди научились определять мгновения.

– Люди? – удивилось сообщество. – С их бесконечными спорами о том, кто они такие на самом деле и как они появились на свет? Как же можно доверять тем, которые о самих себе толком ничего не знают?

– Они даже думают, что они – цари природы, – захихикали столетия. – Ну, разве это не безумие? Надо ж, выдумать такое!

– А вы не смейтесь! Сначала послушайте, а потом уже будете смеяться! – возмутились секунды.

Дармоеды

Моя неожиданная командировка во Всемирный Центр Информационных Коммуникаций нарушила размеренное течение жизни.

Я понимал, что вопросы, поставленные руководством далеки от тематики моих исследований, но протестовать не стал, поскольку творческое начало любой деятельности имеет всё-таки какие-то узконаправленные ограничительные рамки.

Хотелось не просто отвлечься, а хотя бы на время погрузиться во что-то новое, поэтому я с радостью откликнулся на поставленную задачу. Бурное развитие научных знаний в области исследований души и её возможностей привели к решению одной из давних задач, которые ставило перед собой человечество.

Выяснилось, что душа обладает такими свойствами и силами, что может самостоятельно телепортировать человеческое тело в любую точку вселенной без ущерба для самого тела. Это открытие настолько резко ускорило процесс развития, что его, скорее всего, можно сравнить с самой телепортацией.

Телепортироваться на другую планету никто не решался, так как способности души распространялись только на принадлежащее ей тело, а попытки использовать её силы в отношении любых других предметов заканчивались полным фиаско. Это открытие, а также отказ от денег, за какое-то десятилетие кардинально изменили мир.

Исчезли государства, кратно сократились средства передвижения и человечество вступило в новую эпоху своего развития, но немедленно избавиться от всех наследий прошлого, особенно в области человеческой психологии, было невозможно. Всемирное правительство уделяло этому вопросу огромное внимание, справедливо считая, что психологические установки прошлого значительно тормозят развитие человечества.

Именно по этому поводу меня и вызвали во Всемирный Центр Информационных Коммуникаций, не раскрывая конкретики проблемы. Мгновенное перемещение в пространстве экономит массу времени и сил. Я без всякой ностальгии вспоминаю о своих путешествиях на автомобилях, поездах и самолётах.

Было, конечно, в них много привлекательного, но всё-таки неудобства, доставляемые таким способом передвижения, были куда значительней всех вместе взятых положительных моментов таких путешествий. Феномен телепортации открыла группа российских учёных, поставивших своей целью реализацию этой давней мечты человечества.

Было понятно, что первым и необходимым условием для левитации и телепортации, если таковые вообще имели место, должна быть чистота души. Не было сомнения в том, что для этого требуются покаяние и молитва, но возникал естественный вопрос: можно ли как-то ускорить процесс очищения? Этой проблемой и занялась группа молодых учёных. Решение было найдено необычайно быстро. Оказалось, что для очищения души непременным условием служило искреннее желание самого человека. Причём само желание нельзя было вызвать каким-то искусственным путём. Ряд экспериментов, целью которых была попытка с помощью гипноза попытаться внушить человеку желание к самоочищению, окончились неудачей.

Учёные пришли к выводу, что это желание изначально должно было присутствовать в самом человеке. Исходя из достигнутых результатов, вытекал следующий вопрос: можно ли искреннее желание человека очистить душу усилить искусственным путём, а, следовательно, ускорить процесс очищения? Задачу решили неожиданно быстро и успешно. Был создан прибор УЖС, назначение которого можно понять, расшифровав аббревиатуру – усилитель желания самоочищения. Но для достижения нужного результата необходимо было также наличие такого же сильного желания к левитации и перемещению в пространстве. Небольшие изменения в конструкции привели к созданию прибора, который получил более общее название – УЖ (усилитель желаний). Неоднократное использование УЖ дало неожиданный эффект. О том, что душа может учиться было известно издавна, поэтому по прошествии какого-то количества времени люди, использовавшие Ужа, переставали в нём нуждаться, и силой ума могли помочь человеку вызывать усилия души, необходимые для левитации или перемещения в пространстве независимо от времени. Внешне прибор напоминал тюбетейку, которую просто надевали на голову. Тем не менее, успех учёных не привел к тому, что люди массово стали пользоваться изобретением, поскольку желание самоочищения присутствовало далеко не у всех. Прорыв наступил только тогда, когда человечество поняло, что источником множества пагубных наклонностей человека, иначе называемых страстями, являются деньги. Именно поэтому было принято болезненное для некоторой части населения Земли решение отказаться от них. Болезненное, потому что сама идея вызвала яростное сопротивление обладателей большого количества денег, поскольку они напрямую могли влиять на принятие решений общегосударственного масштаба, и совершенно не хотели лишаться своих преимуществ. Сам же процесс перехода на совершенно новую систему общественных отношений был куда более безболезненным, чем это могло представляться изначально.

Я телепортировался за пять минут до назначенного времени. Оказавшись в приёмной директора, уселся в кресло в ожидании вызова. Дверь кабинета открылась ровно в 14.00. Я вошёл в зал, одна стена которого представляла собой огромный монитор, разделённый на большое количество секций, каждая из которых демонстрировала независимое от других изображение. У противоположной стены от входа стоял большой стол, за которым сидел в кресле мой однокурсник Александр Смыслов, занимавший в настоящее время должность директора ВЦИК.

– И это всё? – с удивлением спросил я.

– Да, – ответил Александр, – но я прошу тебя отнестись со всей серьёзностью к поставленной задаче.

– А я и не собираюсь шутить, – отреагировал я. – Мне кажется, что можно довольно просто решить этот вопрос. Хочу напомнить тебе известные изречения «Революция пожирает своих детей» и «Разделяй и властвуй!». Мне кажется, надо сделать так, чтобы она «пожрала» их до её реализации.

– Как?

– Довольно просто. Насколько я понимаю, сейчас их снабжение питанием, одеждой и всеми необходимыми для человеческой жизни атрибутами происходит централизовано, и каждый выбирает сам, что ему кушать, как одеваться и так далее. Не так ли?

– Так, – подтвердил Александр.

– Надо передать функцию распределения в ведение руководства «дармоедов».

– И что это даст?

– Для людей со старым складом мышления, поскольку все они материалисты-атеисты, все эти земные блага являются приоритетом по отношению ко всему духовному, поэтому я не сомневаюсь в том, что очень скоро их ряды начнут сами собой редеть.

– Каким образом? – не понял Александр.

– Весьма простым, – с увлечением отреагировал я. – Их стремление к тому, чтобы каждый получал вознаграждение согласно заслугам, в общем-то понятно и привлекательно, но главное заблуждение состоит в том, что определение этих заслуг находится в ведении людей, которые руководят процессом, и очень часто бывает вымышленным. То есть, нет сомнения в том, что они, прежде всего, увеличат размер снабжения самим себе любимым и своим ближайшим клевретам, уменьшив снабжение несогласных с их идеологией, а такие, насколько я понял, в их среде, всё-таки, есть, и это вызовет первоначальный раскол в их сообществе. Конечно, это не произойдёт немедленно после передачи им функций распределения, но то, что это произойдёт обязательно, несомненно.

– Ну, и что же дальше?

– А дальше всё просто, Саша, – продолжил я. – Поскольку выделение питания, одежды и других, необходимых для жизни благ рассчитано на каждого отдельно взятого человека и ограничено какими-то пределами, количество этих благ не увеличивается, следовательно, начнётся расслоение этого сообщества по признакам богатый-бедный. И перед теми, кто оказался в разряде бедных, совершенно естественно, встанет вопрос, как избежать этой бедности. И выход перед ними будет только один – переучиваться и включаться в общемировой трудовой коллектив. Вот и всё! Как только кто-то из них выйдет из этого сообщества, автоматически уменьшиться количество выделяемых материальных благ, но сам принцип жизни организации не изменится, поэтому расслоение продолжиться. И так будет продолжаться до тех пор, пока не останутся самые непреклонные сторонники этого сообщества, то есть, руководители, но думать они теперь будут не о мировой революции, а о том, как подсидеть друг друга, и этот организм пожрёт сам себя. Что скажешь?

– Мы обращались ко многим людям с этой проблемой, но более безболезненного и, мне кажется, эффективного способа никто не предлагал. Спасибо, дружище!

Да здравствует революция, пожирающая своих детей!

Милый

Наконец-то распогодилось. Почти неделю бушевала метель, хотя календарная весна наступила больше месяца назад. Забыли, наверное, напомнить зиме, что пора на отдых, разгильдяи. А может и не забыли. Может она, по обычаю, своевольничать стала. Ей-то что до этого календаря? Не она придумала, не ей и исполнять. Ещё раз показала, кто в доме хозяин, да и успокоилась, сменив гнев на милость. Ближе к полудню распогодилось. Выглянуло тёплое солнышко, разогнало хмурые тучи, и забарабанила капель. Снег, с утра ослепительно белый и пушистый, стал сереть, рыхлеть, ноздреватиться, оседать, и после полудня заметно убавился в объёме. Запели ручейки, по-пластунски пробираясь под его толщей. Освобождались из-под плена, прорывались наружу, сливались в более мощные потоки, жонглировали солнечными лучами, шумно-радостно восклицая: «Жить! Жить! Жить!», и неслись, подпрыгивая и дрожа от нетерпения после вынужденной разлуки навстречу покрытой льдом Онеге: «Домой! К маме!». Ошалевшие от долгожданного тепла голуби купались в первых лужах, не обращая внимания на проходивших рядом людей. Не до них! «Весна наступила, а мы немытые! Гур-гур-гур! Непорядок!». Всё вокруг трепетало от радостного возбуждения. Всё, кроме вылезшего из-под деревянного пирса унылого исхудавшего пса. Шерсть местами свалялась, и болезненно слезились глаза. Он медленно поворачивал голову, принюхиваясь к новым запахам, всем своим видом показывая, что грустит, и до прихода весны ему нет никакого дела. Ну, а что удивительного? Какие могут быть радости у бездомного пса? Хотя, бездомным назвать его можно было весьма условно, поскольку всю свою жизнь он прожил под этим пирсом, который и стал его домом. И родился тут, под ним. Двух братьев и сестрёнку забрали домой работники судоремонтного завода, а он оказался никому не нужен. Даже мамке, которая, покормив его с месяц, ушла однажды и не вернулась. Тут бы ему и конец, но он не умер от голода и холода, и его не загрызли злые бродячие псы. А всё потому, что на горемыку обратили внимание работницы заводской столовой, пожалели и стали подкармливать, а злые бродячие псы на территории завода не водились. Так он и рос, не зная забот и печали, обретя, как говориться, и кров, и стол, там, где появился на свет.

Постояв какое-то время в раздумье, Пират медленно побрёл в сторону столовой, туда, где ему обычно оставляли большую железную миску с едой. Миска была пуста. Вот уже неделю, как столовую закрыли на ремонт, и его жизнь из сытой и беззаботной превратилась в сплошную голодную муку. За три года, что прожил на территории завода, такого не случалось и он растерялся, не зная, что делать. Первые два дня ещё как-то терпел, а потом обрушилась метель, и всё, на что он решался, так это добежать до миски, обнюхать её и, не солоно хлебавши, дрожа от холода, вернуться под пирс. И там, конечно, не Африка, но множество тряпья, которое притащила его подруга Найда, давало хоть какое-то тепло, а различные поперечные балки, доски и столбы, поддерживающие пирс, да наметённый сугроб, защищали от ветра.