Читать книгу: «Уральский Заслон»
01.
Патрульный дрон держал маршрут на уровне второго яруса между корпусами. Сентябрьское солнце уже поднималось над линией крыш и шло по стеклянным переходам, по гладким панелям, по чистым металлическим плоскостям. Уральский Заслон просыпался спокойно, уверенно и почти торжественно – как система, у которой всё работает идеально.
Между корпусами тянулись широкие дворы внутреннего движения, светлые, выверенные, размеченные сервисными линиями и зонами разворота. По ним ровно шли автономные платформы с контейнерами. В прозрачных транспортных рукавах двигались модули внутренней доставки. На верхних стёклах вспыхивали короткие солнечные блики и сразу гасли. Всё было новым, собранным, начищенным до той степени, когда порядок уже не утомляет, а начинает нравиться.
Уральский Заслон производил именно то впечатление, ради которого его строили. Не просто большой промышленный объект, а новый уровень жизни и работы. Чистота, точность, продуманность, уверенный ритм, в котором техника не спорит с человеком, а как будто заранее освобождает для него место. Здесь хотелось верить, что будущее уже наступило и оказалось удобным.
По тротуару от центральной проходной к корпусу лаборатории шла девушка.
Патрульный дрон просканировал объект и вывел служебную сводку:
24.09.2049
07:43:12
Организация: АО «ЗАСЛОН»
Объект: Уральский Заслон
Маршрут: внутренний
Сектор: лабораторно-испытательный
Субъект: Дарья Климова
Должность: инженер по верификации аварийных режимов
Статус допуска: подтверждён
Маршрут в норме
Тепловой профиль: норма
Поведенческий профиль: без отклонений
Фиксация завершена.
Дрон продолжил движение по маршруту.
Дарья шла вдоль корпуса, не поднимая головы. В правой руке у неё был бумажный стакан с кофе. От него шёл тёплый запах, почти домашний на фоне этого большого, чистого утра. Она неторопливо делала маленькие глотки, чтобы скорее проснуться.
На браслете коротко вспыхнуло служебное уведомление.
Медицинский счёт. Плановый платёж. Срок – 3 дня.
Дарья скользнула взглядом по строке и сразу смахнула её.
Солнечный блик с верхнего стекла скользнул ей прямо в глаза. Она невольно прищурилась, на секунду улыбнулась и пошла дальше.
Просыпалась обычная утренняя жизнь – ветер между корпусами, свежий воздух, открытое небо, свет на стекле и металле. Заслон не спорил с этой жизнью. Он как будто собирал её, выпрямлял и предлагал свою версию будущего – чище, точнее, надёжнее.
У входа в лабораторный корпус, где Дарья работала, панель узнала её раньше, чем пальцы коснулись поверхности. Индикатор мягко сменился. Дверь разошлась в стороны.
Внутри всё менялось сразу.
Воздух становился ровнее и суше. Температура – точной, собранной, без случайности. Свет – белым, чистым, не утренним, а рабочим. И тишина тоже была другой. Не обычной, а спроектированной. Ауральное поле снимало лишний фон, удерживало ритм, помогало сосредоточиться. Здесь действительно было удобно работать. Даже слишком удобно.
Коридор тянулся вперёд. За стеклом по обе стороны двигались рабочие зоны, панели, тихие внутренние маршруты. Дарья шла дальше и входила в ту среду, где живая утренняя случайность оставалась снаружи, а внутри начиналась выверенная норма.
Лабораторно-испытательный сектор встретил привычной тишиной. Не пустой, а сфокусированной и собранной. Здесь звук не исчезал совсем, но становился мягче, как будто сама среда удерживала всё лишнее за порогом. Прозрачные испытательные кубы, рабочие поверхности, моделирующие стойки, аккуратная разводка модулей – всё стояло на своих местах.
Дарья вошла в привычную общую рабочую зону лаборатории верификации.
И взгляд сразу поймал деталь, которая не вязалась ни с чем.
На краю лабораторного стола, где проводили испытания и сверяли сценарии, лежала аккуратно сложенная мужская рубашка. Сложенная почти квадратом. Её края были выровнены слишком точно – не только сами по себе, но и по отношению к столу: рубашка лежала ровно, параллельно его сторонам, чуть сдвинутая к одному углу, как будто её не просто сняли, а специально уложили.
Дарья замедлилась.
Что за чёрт?
Такого здесь быть не должно.
Она подняла взгляд.
В глубине рабочей зоны, у дальней поверхности, в кресле сидел мужчина.
Полулёжа. Чуть съехав вниз. Голова откинута. Руки опущены.
И голый торс.
Это ударило по глазам сразу, раньше всего остального. Голая грудь в белом, стерильном, инженерно-точном пространстве, где всё подчинено режиму, форме, последовательности действий.
Сонливость слетела с неё мгновенно.
И следующее, что она осознала, ударило ещё сильнее.
На голой груди мужчины был знак.
Чёрный круг. А внутри – чёрный квадрат.
Крупный. Чёткий. Слишком чёткий для случайности. Ровные края. Плотный чёрный след, нанесённый так аккуратно, будто на это ушло время.
Дарья застыла, не в силах отвести взгляд.
Потом взгляд сам поднялся выше.
Лицо мужчины было спокойным. Неподвижным.
Стакан выскользнул у неё из пальцев и ударился о пол. Крышка слетела. Кофе плеснул на светлую поверхность и быстро растёкся тёмным неровным пятном – единственным беспорядком в этом идеально собранном пространстве.
Мужчина был мёртв.
02.
Татьяна проснулась не от звука.
Сначала по внутренней стороне запястья прошёл короткий импульс – точный, глубокий, служебный. Через секунду браслет вспыхнул красным.
Особый приоритет.
Она открыла глаза сразу.
В квартире было темно. За стеклом Москва ещё держала ночь – редкие огни, тёмные вертикали соседних башен, провалы улиц далеко внизу. В комнате не было ничего лишнего – только тёмные плоскости, ровный воздух и та тишина, в которой хорошо слышно не город, а себя.
Татьяна села на постели.
Сон слетел мгновенно.
На левой руке ногти были красные, на правой – чёрные. Когда-то это началось как упрямство, потом стало привычкой, а потом превратилось в почти личный код. Красная левая – та, которой она входила в контакт, брала, удерживала, возвращала живое. Чёрная правая – та, которой ставят точку, фиксируют и отсекают лишнее. Даже в таких мелочах ей нужен был не внешний эффект, а внутренний порядок.
Она вообще плохо переносила хаос.
Не бытовой беспорядок – с ним как раз можно справиться за пять минут. Её раздражал другой хаос: человеческая распущенность, рыхлость решений, вялость, размазанность, те ситуации, где никто не хочет брать на себя форму и ответственность. В таких вещах у неё слишком быстро включался почти физический холод.
Это началось давно. Не на службе. Ещё раньше.
Она выросла в семье, где служба была не работой, а средой. Дед – старая школа МВД. Отец – человек такого уровня, рядом с которым слово «дисциплина» никогда не звучало как лозунг, потому что было просто устройством жизни. Мать – тоже из системы внутренних дел, тоже форма, тоже порядок. В таком доме быстро понимаешь главное: слабость не вызывает сочувствия, слабость создаёт риск. Ошибка допустима. Распад – нет.
И ещё в таком доме очень рано понимаешь другую вещь: любовь не даётся просто так.
Её надо заслужить.
Лучше всего – победой.
Татьяна встала с кровати и подошла к окну.
Высокая, тёмноволосая, с той редкой женской породой, в которой красота не смягчает опасность, а только делает её заметнее. Сильная шея. Чистый профиль. Спокойные, ещё сонные, но уже собранные глаза. Она была из тех женщин, рядом с которыми мужчины сначала отмечают внешность, а потом слишком быстро понимают, что лучше не ошибаться.
Не мягкая красота.
Геометрия.
Хищная точность.
Акулья.
Она подняла руку.
– Вектор.
– На связи.
– Сводку.
– Вывожу.
Над стеклом вспыхнул служебный слой. Не экран, а прозрачная развёртка прямо по чёрной плоскости окна.
Источник: федеральный служебный канал
Уровень: особый приоритет
Объект: Уральский Заслон
Сектор: лабораторно-испытательный
Событие: обнаружено тело
Погибший: подтверждение личности в работе
До правительственной приёмки: 5 суток
Татьяна прочитала всё один раз.
Потом ещё раз, уже быстрее.
Уральский Заслон.
Этого было достаточно, чтобы окончательно проснуться.
Она не любила стратегические объекты.
Слишком много на них всегда было не только железа и регламентов, но и большого административного страха. Там любая смерть сразу становилась не просто смертью, а чьей-то проблемой, чьей-то виной, чьей-то карьерой, чьим-то желанием быстрее придать происходящему удобную форму. А удобная форма всегда была первым врагом нормального следствия.
Она открыла следующий слой.
– Детализацию.
– Вывожу.
На стекле появились новые строки.
Время фиксации сигнала
Сектор изолирован
Первичный медицинский доступ подтверждён
Следственный уровень не подключён
Этого тоже хватило.
На месте уже успели перекрыть сектор и включить внутренний режим. Значит, там действовали быстро. Без растерянной беготни. Без общего шума. Это ей понравилось и не понравилось одновременно. Когда люди слишком быстро собираются вокруг смерти на режимном объекте, это может означать и профессионализм, и то, что кто-то уже начал приводить картину в порядок до приезда следствия.
Татьяна задержала взгляд на строке:
лабораторно-испытательный сектор
Потом открыла следующий слой.
– Вектор. Видеообзор.
– Вывожу.
На стекле появилось живое изображение.
Сначала общий план лаборатории. Белый свет. Перекрытый проход. Несколько фигур в светлой защитной одежде. Движение без суеты.
– Ближе.
– Увеличиваю.
Камера подалась вперёд.
Кресло.
Мужчина.
Голый торс.
И знак.
Чёрный круг. Внутри – чёрный квадрат.
Татьяна смотрела молча.
– Лицо.
– Увеличиваю.
Теперь лицо было видно отчётливо.
Спокойное. Неподвижное.
Этого было достаточно.
Она убрала изображение в сторону и на секунду увидела своё отражение в стекле.
Тёмные волосы. Изящная и одновременно сильная шея. Лицо человека, который уже вошёл в работу.
Больше пока ничего не требовалось. Ни версий, ни выводов.
Татьяна развернулась к гардеробному блоку. Дверца открылась без касания. Внутри уже горел ровный свет. Тёмная рубашка, костюм, пояс, кобура, часы, сапоги. Всё на своих местах.
Именно так ей и было нужно.
Не потому, что она любила контроль как красивое слово. А потому, что слишком хорошо знала, что бывает, когда в решающий момент что-то внутри или снаружи оказывается не собрано. Она не просила у мира места. Она привыкла брать его сама – точностью, скоростью, выносливостью, готовностью выдержать больше других.
Когда-то в детстве рядом с ней появился младший брат, и в доме очень быстро стало ясно, кто для отца естественный наследник. Не вслух. Не формально. Но достаточно ясно, чтобы она запомнила на всю жизнь: если рядом мужчина, тебя могут снова отодвинуть. Если ты не лучшая, тебя не выберут.
С тех пор проигрыш для неё был не просто ошибкой.
Почти личным уничтожением.
Через минуту она уже застёгивала манжету, когда браслет тихо повторил импульс.
Татьяна подняла связь.
– Да.
– Подтвердите принятие сигнала.
– Подтверждаю.
– Требуется состав первичной группы.
– Руководитель выезда – Ерина. Полевой сотрудник – Сенин. Линь – удалённая аналитика из Москвы. Подтвердить.
– Состав подтверждён. Уведомления отправлены.
– Борт.
– Подтверждён. Окно вылета – 57 минут.
Татьяна надела кобуру, взяла куртку и ещё раз посмотрела на стекло.
Кресло.
Тело.
Знак на груди.
Белый свет лаборатории.
– Вектор.
– На связи.
– Что по Сенину?
– Подъём подтверждён. Время прибытия на посадку – 38 минут.
– Хорошо.
Она застегнула куртку, мельком посмотрела в зеркало у выхода и поправила ворот. Не из тщеславия. Просто не любила входить в дело хоть в чём-то не собранной.
На выходе задержалась всего на миг.
Если ночью на стратегическом объекте в лаборатории находят мёртвого человека со знаком на груди, значит, день будет длинный.
И, возможно, не только длинный.
Такие дни иногда ломают чужую карьеру, чужую версию или чужую жизнь. Но Татьяна не думала сейчас ни о чьей карьере. Она думала только о первом шаге: приехать раньше, увидеть чище, забрать поле под контроль прежде, чем в нём начнут устраиваться другие.
Она вышла в коридор.
Дверь закрылась за ней тихо и плотно.
Ночь в городе ещё не кончилась. Но её рабочий день уже начался.
03.
Борт мягко коснулся полосы внутреннего аэродрома.
За иллюминатором промелькнули белые огни служебной разметки, низкие сигнальные стойки, длинная плоскость бетона, а дальше – стеклянные переходы, гладкие фасады, металлические рёбра корпусов и жёсткий дневной свет, уже лёгший на всё без остатка. К этому часу Уральский Заслон давно вошёл в рабочий ритм – жил в своём ровном, собранном ритме.
Татьяна поднялась первой.
На ней был тёмный костюм, собранный так же жёстко, как она сама. Волосы убраны. Лицо спокойное, холодное, без следа недосыпа. В движении не было ни одной лишней детали. Она не шла – как будто рассекала пространство, сразу забирая его под свой темп, как акула, которая не суетится, потому что и так знает, где здесь главное.
Елисей поднялся следом, на ходу поправляя ворот куртки. Молодой, живой, подвижный, с открытым лицом и внимательным взглядом. Уже у выхода он чуть задел плечом внутреннюю перегородку трапа, сам это заметил, улыбнулся, что-то шепнул себе под нос и пошёл дальше.
Трап лёг на бетон.
Снаружи встретил ветер – живой и колючий. Солнце слепило, но уже не грело, как летом, а сверкало на стекле и металле корпусов. Всё вокруг производило то самое впечатление, ради которого такие объекты и строят – не просто большое предприятие, а собранная система, в которой порядок давно стал средой.
У трапа их уже ждали.
Впереди стоял мужчина среднего роста в тёмной служебной куртке без лишних знаков. Короткая стрижка. Плотная шея. Прямая осанка. Лицо человека, который не любит повторять дважды и давно перестал что-либо доказывать внешне. За ним на полшага держались двое из внутренней безопасности. Не впереди, не в стороны – именно там, где положено стоять тем, кто работает рядом с сильным начальником и не мешает ему занимать центр.
Он двинулся только тогда, когда Татьяна сошла с трапа.
– Павел Ярец. Начальник режима и внутренней безопасности объекта.
Голос у него был ровный, негромкий, без нажима. Именно поэтому в нём сразу слышалась привычка к власти.
Татьяна остановилась напротив.
– Татьяна Ерина. Федеральная служба специальных расследований.
Елисей встал чуть левее и на полшага сзади.
– Елисей Сенин.
Ярец коротко кивнул.
– Сектор изолирован. Внутренний режим поднят. Доступ ограничен. Место сохранено.
– Короткую общую сводку, – сказала Татьяна.
Ярец ответил сразу, без паузы, как человек, который уже собрал в голове необходимый минимум.
– Обнаружение – 07:47 по местному времени. Тело нашла Дарья Климова, инженер по верификации аварийных режимов. После сигнала первым на место вошёл дежурный офицер внутренней безопасности. Затем дежурный медик. Потом начальник смены. Личность погибшего подтверждена. Олег Берестов. Главный архитектор объекта.
Татьяна кивнула.
– Что сделано к текущему моменту?
– Сектор перекрыт. Внутренний режим включён. Основной обзор лаборатории поднят. Архивы поднимаются. Первичный медицинский осмотр без вывода о причине смерти. Внешний следственный уровень до вашего входа не подключался.
– Хорошо. Ведите.
Ярец повернулся без лишнего жеста.
Они пошли от полосы к стеклянной галерее, ведущей во внутренний транспортный узел. Слева тянулся широкий двор внутреннего движения – белые сервисные линии, разворотные зоны, модули доставки, низкие технические корпуса, дальше – административный блок с затемнёнными стёклами. Всё было новым, чистым.
Елисей с интересом смотрел по сторонам. Не глазел, а впитывал. В таких местах многое видно не по центру, а по краям. Кто обернулся. Кто не обернулся. Кто замолчал слишком резко. Кто делает вид, что ничего не произошло. Он заметил, как у бокового рукава двое сотрудников прервали разговор именно в тот момент, когда увидели Ярца. Не Татьяну. Именно Ярца.
Это он запомнил.
Галерея пропустила их внутрь мягко. Воздух изменился сразу. Стал ровнее, суше, стабильнее. Свет – белее. Шаги приглушились. Здесь уже работала не просто архитектура, а специально собранная среда, в которой звук, температура и внимание человека давно стали частью одного режима.
Они вышли в узел внутреннего транспорта. В центре стояли две бесшумные платформы с прозрачными бортами. За стеклом дальше шли переходы, лестницы, белые коридоры, уходящие глубоко в объект. Всё работало без сбоев, без спешки, без лишнего человеческого присутствия.
Пока платформа готовилась к движению, Татьяна почти приказала:
– По дороге только факты. Без оценок.
– Принял, – ответил Ярец.
Они встали на платформу. Та мягко тронулась.
– Последний подтверждённый живой контакт с Берестовым? – спросила Татьяна.
– Пока по времени уточняем. Предварительно – поздний вечер и часть ночной рабочей зоны. Полные отметки даст архив.
– Что по внешнему проникновению?
– На текущий момент признаков нет.
– Что по допускам Берестова?
– Высший инженерный уровень сохранялся до момента смерти.
– Кто из руководителей уже знает?
– Верхний уровень объекта. Профильные кураторы. Военные уведомлены по своей линии, формально в дело не вошли.
Татьяна ничего не ответила.
Платформа шла между внутренними корпусами. За прозрачным бортом медленно уходили в сторону рабочие зоны, сервисные дворы, боковые стеклянные рукава. Вдали над одним из переходов скользнул световой индикатор допуска. Система жила сама, тихо и уверенно.
Платформа остановилась у входа в лабораторно-испытательный блок.
Дальше пошли пешком.
Здесь тишина была уже другой. Не просто отсутствие звука, а специально настроенная среда, которая снимала всё лишнее и оставляла только рабочее. Воздух стал ещё суше. Свет – белее. Коридор впереди тянулся прямой, как будто и для мыслей тоже.
Ярец приложил руку к панели доступа.
– Дальше лаборатория.
Татьяна остановилась на секунду, глядя на матовую поверхность двери.
Елисей чуть сдвинулся вправо.
За дверью уже было то, ради чего их подняли ночью.
Ярец коснулся панели.
Дверь открылась.
04.
Лаборатория встретила их белым светом и той тишиной, которая не бывает естественной.
Не тишина пустого помещения. Не тишина раннего часа. Здесь звук был как будто заранее собран, подрезан по краям и приведён к норме, чтобы ничто не мешало работе. Ауральное поле держало пространство в строгом режиме. Шаги звучали приглушённо. Голоса не разлетались. Даже воздух казался выровненным.
Татьяна вошла первой.
Не к телу. Сначала в пространство.
Это было её правилом, от которого она почти никогда не отступала. Сначала не мёртвый человек. Сначала то, что вокруг него. Кто где встал. Кто чего уже успел коснуться. Как дышит комната. Где в ней живой страх, а где уже началась служебная дисциплина.
У дальней стены стоял дежурный офицер внутренней безопасности. Чуть в стороне от кресла – медик в светлой куртке. Ещё дальше – двое сотрудников сектора, которых явно оставили здесь не как свидетелей, а как людей, не успевших вовремя исчезнуть. Ярец остался у входа. Не лез вперёд. Просто стоял так, будто вся сцена и без того уже находится внутри его порядка.
Елисей остановился у двери, не заходя глубже, чем нужно. Он успел заметить главное раньше, чем заставил себя смотреть на тело: один из сотрудников дрожал мелко и зло, будто старался удержать себя не от слёз, а от паники. Другой, наоборот, застыл слишком ровно, как будто решил, что легче переживёт этот день, если будет меньше дышать.
Татьяна остановилась посреди лаборатории.
– Никто не двигается. Никто не говорит без вопроса.
Сказала негромко.
И этого хватило. Все застыли. Но не от слов. А от тона голоса, которому подчиняются беспрекословно.
Она медленно повела взглядом по комнате.
Прозрачные испытательные кубы. Рабочие поверхности. Чистые стыки панелей. Кабельные линии, спрятанные так, будто проводка здесь считалась почти неприличием. Всё на своих местах. Всё собрано. Всё слишком хорошо держит форму.
Потом – кресло.
Мужчина.
Голый торс.
Знак на груди.
Чёрный круг. Внутри – чёрный квадрат.
Она подошла ближе, но не вплотную. Настолько, чтобы уже видеть лицо, положение рук, угол корпуса, линию шеи. Не трогая. Не вторгаясь. Просто принимая первое впечатление телом.
Лицо было спокойным.
Не сонным. Не измученным. Именно спокойным.
Татьяна перевела взгляд на кресло. Потом на пол рядом.
На полу, чуть правее кресла, лежал чёрный маркер.
Елисей тоже его увидел.
– Похоже, именно им и нарисован знак, – тихо сказал он.
Татьяна не ответила.
Сначала ещё раз посмотрела на грудь Берестова. Потом на маркер. Потом на руки. Потом на общий рисунок позы.
Елисей молчал. Он уже знал: пока Татьяна так смотрит, говорить бессмысленно.
Только после этого она повернула голову к медику.
– Докладывайте.
Женщина шагнула ближе. На вид около сорока, собранная, бледная, с тем усталым лицом, которое бывает у дежурных врачей после плохого начала дня.
– Дежурный медик сектора, Ирина Савельева. Смерть подтверждена. Первичный осмотр по месту проведён минимально, без нарушения общей картины.
– Причина смерти?
Медик задержалась на долю секунды.
– По месту не установлена.
– Конкретнее.
– Видимых признаков грубого насилия нет. Следов огнестрельного, ножевого, выраженной борьбы тоже нет. На естественную смерть по общей картине это не похоже. Но точный вывод без полного исследования я дать не могу.
Татьяна смотрела на неё не мигая.
– Почему не похоже на естественную?
– Общая картина тела. Положение. Состояние мышц. И сам знак.
Последние слова медик сказала тише.
Татьяна снова перевела взгляд на грудь Берестова.
Чёрный круг. Внутри – чёрный квадрат.
Плотный след. Нанесённый аккуратно. Не в ярости.
– Тело кто-нибудь сдвигал? – спросила она.
– Нет. Только проверка витальных признаков. Минимальный контакт.
– Время смерти?
– Только ориентировочно. Нужна полноценная экспертиза.
Татьяна кивнула.
– Хорошо. Полный медицинский пакет срочно. Всё, что можно поднять без потери качества. Кровь, ткани, внутренние реакции, сосудистый слой.
– Хорошо.
Она снова посмотрела на тело.
Потом на кресло.
Потом на расстояние между креслом и ближайшей рабочей поверхностью.
Потом на маркер на полу.
Потом на общий рисунок комнаты.
Что-то здесь не складывалось. Пока не в виде вывода. Просто как внутреннее сопротивление пространства. В комнате не было той случайности, которая обычно остаётся рядом со смертью, даже если смерть произошла тихо.
Слишком ровно.
Слишком собрано.
Татьяна шагнула в сторону.
– Кто первый вошёл после сигнала?
Ярец ответил от двери:
– Дежурный офицер внутренней безопасности.
– Офицер.
Мужчина сделал шаг вперёд.
– Да.
– Что увидели при входе?
– Тело в кресле. Сотрудницу Климову у входа в сектор. Она была в шоке. Медицинский канал уже был активирован.
– То есть сигнал и вызов медика дала Климова?
– Да.
Это Татьяна отметила сразу.
Дарья не рассыпалась полностью. Хватило разума дать правильный вызов.
– Кто ещё был в секторе на момент вашего входа?
– Дежурный сотрудник смежной линии. Потом подошёл начальник смены.
– Хорошо.
Елисей в этот момент посмотрел на оставшихся у стены работников. Тот, что дрожал, всё ещё держал руки у шва куртки так, будто не знал, куда их деть. Елисей шагнул к ближайшему столу, взял с него запечатанную бутылку воды, молча открыл и протянул ему.
Тот поднял на него глаза с таким растерянным облегчением, будто не ожидал, что здесь можно сделать что-то простое и человеческое, а не только служебное.
Елисей ничего не сказал. Просто вернулся на своё место.
Татьяна это заметила.
Ничего не сказала.
– Камеры сектора активны? – спросила она.
– Да, – ответил Ярец. – Основной обзор поднят. Архивы сейчас выгружаются.
– Сектор опечатать. До моего разрешения никого не впускать и ничего не выносить.
– Принято, – сказал Ярец.
Татьяна ещё раз посмотрела на пол рядом с креслом.
– Рубашку, маркер и всё, что лежит у кресла, упаковать отдельно как вещдоки. Без самодеятельности. Потом – в сейф.
– Принято, – ответил дежурный офицер.
– Тело в морг на полное исследование. Здесь всё закрыть. Ничего больше не трогать.
– Принято, – сказала Савельева.
Татьяна повернулась к Елисею.
– Через десять минут цифровая комната.
– Понял.
Он уже достал планшет, но пока не включал его. Сначала тоже ещё раз посмотрел на тело. Потом на знак. Потом на маркер на полу. Коротко кивнул самому себе, будто уже начал собирать внутри первый порядок.
Татьяна бросила последний взгляд на лабораторию.
Белый свет.
Прозрачные стены.
Мёртвый человек.
Знак на груди.
Маркер на полу.
И ни одной ясной причины, за которую можно сразу ухватиться.
– Всё, – сказала она. – Вышли.
И только когда они двинулись к двери, Елисей очень тихо спросил:
– Вам тоже не нравится, как здесь всё держится?
Татьяна не замедлила шага.
– Мне пока здесь ничего не нравится.
Они вышли в коридор.
Дверь за их спинами закрылась.
