Читать книгу: «Лермонтов от и до»

«ХОЛОДНОЙ БУКВОЙ ТРУДНО ОБЪЯСНИТЬ…»

…Арбузно пахло свежескошенной травой, а мы сидели в стогу и пили шампанское…

Я лежу в тёмной грязной халупе, но аромат разрезанного арбуза на столе возвращает меня в прошлое.

Ах, Михайло Юрьич, я внимательно прочёл Ваши повести обо мне. Вы сделали из меня героя, этакий пример для подражания. И, возможно, сочтёте моё послание к Вам проявлением чёрной неблагодарности. Однако по воле Божьей я стою на пороге смерти. Дни мои сочтены. И поэтому я хочу исповедаться, но не равнодушному и чуждому мне священнику, коий тоже позже получит свою часть моих излияний, а Вам – человеку, изучившему мои дневники, знающему меня лучше кого-либо, попытавшемуся «отмыть чёрного кобеля добела» в глазах света.

Я благодарен Вам за всё, что Вы сделали и продолжаете делать для восстановления моей репутации в свете. Я понимаю, что делаете это Вы вовсе не для меня, а исключительно из любви к моей сестре, Вареньке. И всё же, примите мою искреннюю благодарность.

Вы, конечно, не могли не заметить, что дневники мои, волей случая попавшие к Вам, весьма неполны? Возможно, Вас терзали мысли, что же было на вырванных страницах? Рассказы Вареньки, людей, знавших меня, а главное – Ваша необыкновенная фантазия заполнили пробелы, но я должен теперь открыть всю правду обо мне.

Как Вы знаете, мне было девятнадцать лет, когда я впервые влюбился в девушку, которую знал с самого детства – в Верочку Ростову. Сей факт довольно подробно описан в моём юношеском дневнике. Мы тогда жили в Москве. Наше сближение и тайные встречи мною подробно описаны, я не буду повторяться. Расскажу Вам лишь то, чего не посмел доверить дневнику.

В те сладостно-безумные дни я жил только любовью к Верочке. Забросил Университет, забыл не только про занятия, но и даже про экзамен и, как следствие, остался без аттестата. Но меня сей факт нисколько не озаботил, а на все вопросы матушки я отговаривался, что экзамен перенесён на несколько недель. Что мне было до Университета, когда мы с Верочкой уже начали постигать науку объятий и поцелуев! Однако обман вскоре вскрылся. Собравшийся консилиум дядюшек и тётушек завершился решением отправить меня в Петербург, в Юнкерскую школу. Там, говорили дядюшки, меня приучат к дисциплине.

Уехать в Петербург, расстаться с Верочкой – это было выше моих сил. Почти на коленях я вымолил у матушки позволение вступить в Н… гусарский полк, стоявший под Москвой. Мы с Верочкой продолжали встречаться, обмениваться признаниями и поцелуями.

И вдруг открылась Польская кампания! Наш полк должен был принять в ней самое активное участие. И вот, однажды, я приехал проститься. Верочка была очень бледна. Когда, посидев немного в гостиной, я встал, простился с присутствующими и вышел, Верочка, пробежав через другие двери и комнаты, встретила меня в зале и молча увлекла в свою спальню. Крепко сжимая мою руку, она произнесла неверным голосом:

– О, Жорж, я хочу быть твоею! Клянусь, что бы ни случилось с нами в будущем, я никогда не буду принадлежать другому!

Бедная, она дрожала всем телом. Я, впрочем, тоже. Предстоящее было ново для нас обоих. Именно этот момент и перевернул всю мою жизнь.

У меня ничего не получилось. Совершенно. Не буду вдаваться в подробности, да это и не требуется: Вы должны прекрасно догадаться сами, Михайло Юрьич, что именно я тогда испытал, и почему ничего не написал в дневнике. Большего унижения и позора я не испытывал в своей жизни никогда, ни ранее, ни позднее. Опрометью сбежав с лестницы, я вскочил на коня и поскакал домой. А вечером к матушке пришёл от Ростовых лакей просить склянку с какими-то каплями и спирту. Он сообщил, что «барышня очень нездорова и раза три была без памяти».

Произошедшее было страшным ударом для меня. Я целую ночь не спал, чем свет сел на коня и отправился в свой полк.

Говорят, я храбро дрался. Никто не знал, почему я так безрассудно рвусь в бой. Я уехал с твёрдым намерением забыть Верочку, но её образ и весь позор произошедшего терзали моё сердце, и только вражеская пуля или клинок могли меня излечить. Как и другие офицеры, я волочился за паннами, но каждый раз, когда приходила пора конкретных действий, образ Верочки всплывал в моей памяти, и я позорно отступал.

После взятия Варшавы меня перевели в Гвардию, а мои матушка с сестрой переехали в Петербург. Там я тоже вовсю волочился за барышнями. Но только волочился. Особенно усердно и публично я имитировал увлечение уже несколько перезревшей Лизаветой Николавной Негуровой. Ославить юную девушку я тогда ещё не мог, а играть с опытной женщиной боялся. Лиза была ни то и ни другое. Высокая самооценка, и как результат, отказ нескольким женихам, привели к тому, что свататься к ней уже никто не пытался. Так что перейти кому-либо дорогу в своих ухаживаниях за Лизой я не мог. И опытной женщиной она не была. Прекрасная ширма!

Проблема была в том, что долго так продолжаться не могло. По Петербургу поползли слухи о нашей скорой свадьбе. Скоро они дошли и до Москвы, до Верочки. Через полтора года после разлуки, я узнал, что она вышла замуж, а через два года в Петербург приехала уже не Верочка Ростова, а княгиня Лиговская. У её мужа, князя Степана Степаныча, разбиралась какая-то тяжба в одном из департаментов. Иначе, как говорил князь, он никогда бы не оставил Москвы и любезного его сердцу Англицкого клуба.

Приезд Верочки был весьма кстати. Я не мог жениться на Лизавете Николавне. В то же время наш разрыв должен был в глазах света иметь какую-либо достойную причину. Ставить на карту репутацию ещё одной барышни я не хотел. А вспыхнувшая с новой силой любовь к Верочке – прекрасное объяснение разрыва с Негуровой. К тому же Верочка, теперь – княгиня Лиговская, замужняя дама. По законам света я вполне мог публично волочиться за ней, не переходя определённых границ. Да и сами эти границы меня вполне устраивали.

Вы спрашиваете себя, зачем мне репутация ловеласа? Не проще ли мне было прослыть женоненавистником? Проще, конечно, тем более что даже не пришлось бы притворяться. Однако мне нужна была ширма, как я Вам уже писал ранее. Не знаю, как сейчас, но в то время, Михайло Юрьич, в свете не было ничего страшнее, чем попасть в «историю». Благородно или низко вы поступили, правы или нет, но раз ваше имя замешано в «историю», вы теряете всё: расположение общества, карьеру, друзей, уважение! Говорить о вас будут два дня, но страдать за это вы будете двадцать лет. Так вот, мне нужна была ширма, чтобы скрыть от глаз света мою «историю». А имя этой «истории» – Станислав Красинский.

Тут мне придётся вернуться назад, во времена Польской кампании. После одного жаркого боя наш эскадрон остановился на отдых в усадьбе Красинских. Сам пан был недавно убит в бою, и его вдова и сын Станислав носили траур. Однако это не помешало нашим офицерам устроить в их доме пирушку. В подвалах нашлось шампанское, в амбарах – закуска. Когда на коленях победителей стали повизгивать дворовые паненки, я вышел во двор.

Стояла тихая южная ночь. Не было слышно ни выстрелов, ни взрывов. Воздух был чист от пороховой гари и трупной вони. Я вышел за ворота усадьбы и пошёл в поле. Поступок, конечно, глупый, но жизнь, как Вы знаете, в то время мне была совсем не дорога. Я упал в стог свежескошенной травы и заплакал.

И тут появился он, Станислав Красинский. Я думал, он пришёл мстить за отца, порубленную шляхту, разорённые усадьбы, но это оказалось не так.

Мы проговорили почти до рассвета. Недалеко курился дымком плохо затушенный косарями костерок, а мы сидели, обнявшись, в стогу, окружённые запахами свежего сена, в котором почему-то отчётливо присутствовал аромат свежего арбуза, и пили шампанское прямо из горлышек бутылок. Я рассказал Станиславу всё – мне давно необходимо было выплеснуть из себя этот сгусток боли. Странно, я совершенно не помню, что мне отвечал Станислав. Помню только, что его слова действовали на меня исцеляюще, но смысл их совершенно стёрся из моей памяти.

Под утро выпитое шампанское стало искать выход. Помогая друг другу, мы выбрались из стога и отошли к серому пепелищу угасшего костра. Восходящее солнце осветило два журчащих ручейка, вспенивших холодный пепел. Наша моча смешалась, как и наши жизни. Мы посмотрели друг на друга и рассмеялись. Тяжесть ушла из моей души. Встретившись прошлым утром врагами, этот рассвет мы приветствовали самыми близкими друзьями.

Мы вернулись в стог, ставший нашим брачным ложем. В эту ночь я стал мужчиной. Вы прекрасно знаете, Михайло Юрьич, наши учителя: древние греки и римляне, не считали такую любовь за преступление или нечто постыдное. Однако наше общество, узнав правду, тут же отвергло бы «уродцев». Вот почему сей факт никогда не был отражён в моих дневниках.

Наш эскадрон простоял в усадьбе Красинских несколько дней, и каждую ночь «наш» стог становился единственным свидетелем родившейся любви.

Именно Станислав рассказал мне историю испанского ловеласа дона Хуана.

– Выбирай самую известную и неприступную красавицу, – говорил Станислав. – Чем известней и неприступней она будет, тем лучше. Пусть окружающие убедятся в твоей «любви» к ней. Если и когда крепость всё же падёт, ты просто выберешь себе новый объект «страсти». Все будут уверены, что ты проучил зазнавшуюся красотку. Вы даже можете говорить окружающим правду, что ничего меж вами не было. Всё равно никто не поверит. Ты получишь репутацию дона Хуана, а это отличная ширма для нас.

По окончании Польской кампании, Станислав с матерью перебрались в Петербург. Я помог им устроиться, через знакомых матушки сделал протекцию Станиславу в один из департаментов. Наши интимные встречи возобновились. Для их сокрытия мне и нужна была ширма, коей стала, сама не подозревая об этом, Лизавета Николавна Негурова.

И вот когда наши отношения с Лизой подошли к грани, за которой необходимо было решаться на брак либо разрыв, в Петербург приехали Лиговские. Наши отношения со Станиславом были настолько прочны и безоблачны, что он посоветовал мне убить двух зайцев одновременно: сменить ширму и имитировать возрождение старой страсти к Верочке. Роман с замужней дамой избавлял от каких-либо разговоров о грядущем браке.

Однако тут Станислав промахнулся. Не зря говорится, что первая любовь не ржавеет. Встреча с Верочкой вновь перевернула мне душу. И ранее меня самого это почувствовал Станислав. Его ревность была страшна. Она превращала этого красивого, как греческий бог Аполлон, юношу в сущего демона, уродливого Гефеста. Он почти забросил службу, преследуя меня по пятам. Красинский добился в департаменте передачи ему дела князя Лиговского и тем самым получил доступ в дом князя, где я бывал практически ежедневно. Он растратил почти все свои сбережения и деньги, вырученные от продажи усадьбы, лишь бы быть рядом со мною в Александринском или какой-либо ресторации. Его постоянное присутствие и безумные взгляды стали замечать окружающие. С таким трудом сотканная ширма грозила рухнуть. Наши всё более редкие встречи стали отравлять жаркие споры и глупые упрёки. Всё это постепенно убило мои чувства к нему. Я стал избегать Станислава, и даже однажды специально публично высмеял его в ресторации у Феникса, когда он, как обычно, попытался устроиться за соседним столиком. Я умышленно провоцировал дуэль, хоть это и грозило «историей». Всё же вляпаться в дуэль – гораздо меньшая история, чем если б открылась вся правда наших отношений.

Станислав, наконец, понял и поверил, что между нами всё кончено. Я ждал от него публичных истерик, подмётных писем, согласия на дуэль, но… Его любовь ко мне оказалась сильнее. Однажды вечером, когда, окрылённый вновь расцветшим чувством к Верочке, я летел к Лиговским, торопя кучера тычками в спину и обещанием «на водку», какая-то фигура вдруг бросилась под копыта рысака…

Смерть Станислава Красинского была долгой и мучительной. И все ужасные часы агонии я провёл у смертного ложа, держа его за руку и слушая хрипы раздавленной груди. После похорон я подал рапорт о переводе на Кавказ. Такова, Михайло Юрьич, моя тайна, которую Вам так хотелось узнать.

Мои кавказские приключения, столь увлекательно описанные Вами в «Герое нашего времени», весьма меня позабавили. Однако исповедь моя должна быть продолжена. И тут я могу, уже не вдаваясь в излишние подробности, просто поведать суть поступков, кои в основе своей имели весьма мало общего с описанными Вами.

Мой путь на Кавказ лежал через Тамань. Да, было всё: халупа на берегу, старуха с дочкой, Янко-контрабандист, слепой мальчишка, обокравший меня. Но дочка хозяйки вовсе не была красавицей. Тощая, чёрная от загара и грязи белобрысая девица с выступающими передними зубами и неразборчивой речью. Я никогда бы не смог увлечься подобной особой. И даже не удосужился узнать её имя. Причина нашего возможного сближения крылась в другом.

В полку и позднее в Петербурге я много покуролесил с друзьями, но никогда не участвовал в оргиях с девицами определённого сорта. Во-первых, я просто не знал, как вести себя с женщинами, а во-вторых, в среде гуляк было принято обсуждать подробности подобных развлечений, и я боялся, что, в случае повторения моего позора, сей факт сразу же станет достоянием всеобщего обсуждения и насмешек. Если Верочка Ростова никогда никому ничего не рассказывала о том роковом вечере, то общедоступные девицы вряд ли будут молчать.

Но в Тамани всё было по-другому. Я был там проездом, меня никто не знал, и к тому же наутро я уезжал и никогда больше не собирался туда возвращаться. Поэтому я решил сделать ещё одну попытку сближения с женщиной.

Идя на свидание с подружкой Янко, я дрожал, как и в тот первый роковой день у Ростовых. Однако меня ободряло то, что дочка хозяйки, в отличие от Верочки, явно не была неопытной целомудренной девушкой, и я решил предоставить ей всю инициативу действий. Это решение чуть не привело к моей гибели. Моё счастье, что Янко опоздал на наше свидание, и коварная девица не стала его дожидаться, попытавшись в одиночку меня утопить. Эти обстоятельства и моё напряжённое состояние (девица, по-видимому, считала, что я расслаблен и усыплён её примитивными ласками и бессвязным лепетом) спасли мне жизнь, но совершенно не прибавили мне уверенности и опыта в отношениях с женщинами.

Потом была Бела. Вы, Михайло Юрьич, красиво всё описали в своей повести. Но в основе похищения черкешенки была совсем не любовь, а всё то же моё желание «стать как все». Это была третья попытка. Бела идеально подходила для моих целей. Похищение оторвало её от родных и знакомых. Азамат – единственный человек, могший увидеть Белу у меня, сам вынужден был скрываться. Бедняжка общалась только со мной и Максим Максимычем, которому, конечно, не стала бы ничего рассказывать.

Я не буду описывать Вам подробности, но, в конце концов, третья попытка увенчалась успехом. У меня, ведь, было достаточно времени и желания для приобретения соответствующего опыта. Мои неуверенность и страх перед женщинами прошли. А так как у Белы не было никакого опыта в данной области отношений, а для меня она была лишь инструментом, то скоро рядом с нею я стал испытывать только скуку и чувство вины за содеянное. Наша общая неопытность внушила мне мысль, что я знаю отныне всё, что бывает меж женщиной и мужчиной. Между тем, внушив Беле привязанность ко мне, я не смог разбудить и развить в ней женщину. Но тогда я этого ещё не понимал. Трагический конец этой истории Вы прекрасно описали в своей повести.

И, наконец, мы подходим к ещё одному ключевому моменту, круто изменившему мою жизнь. Я говорю о нашей третьей встрече с Верой, столь интригующе описанной Вами. Это самая слабая часть Вашей повести обо мне, Михайло Юрьич. Но здесь нет Вашей вины, просто Вы не знали глубинных причин моих поступков. Трагедия в том, что в желании обелить меня Ваш талант писателя превратил прекраснейшего человека, Сашу Грушницкого, в дурака и подлеца. Увы, это так, и именно сия несправедливость, а вовсе не Ваши настойчивые просьбы, подвигла меня на эту исповедь.

Я любил Сашу Грушницкого. В нём смешались русская кровь с польскою, и, видимо, поэтому он сразу же по нашему знакомству напомнил мне Станислава Красинского. Грушницкий был столь же юн и красив внешне, и даже фигуры у них были одинаковы. Только первый был блондином, а второй – брюнетом.

Скоро я почувствовал, что влюблён в Грушницкого. Будучи его непосредственным командиром, я постарался стать в его глазах героем. Скоро Саша меня просто боготворил. Я был счастлив. Единственное, что вызывало у меня тревогу – это безрассудная храбрость молодого юнкера. Он так мечтал отличиться передо мною, что буквально лез под пули. Я стал его идеалом, другом и наставником во всех делах, как военных, так и личных.

В одной из стычек с горцами, Грушницкий закрыл меня от черкесской пули своим телом и был тяжело ранен. И уже мне теперь пришлось, рискуя жизнью вытаскивать его из боя. К счастью, всё окончилось хорошо. После госпиталя Грушницкому вручили за храбрость солдатский георгиевский крест. Не каждый офицер имеет сию награду. Мечта Грушницкого сбылась: он стал героем. Чтобы окончательно залечить ранение, его отправили на воды, в Пятигорск. Там лечились многие наши офицеры.

Я ужасно скучал по Грушницкому. Тут как раз пришёл приказ о присвоении ему офицерского звания, и я, отпросившись в отпуск, тоже отправился в Пятигорск, чтобы вновь соединиться с ним и сообщить радостную новость.

Наша встреча прошла не так, как я ожидал. Вот когда я вновь вспомнил Станислава Красинского! На сей раз уже мне пришлось побывать на его месте: Грушницкий влюбился в Мери, княжну Лиговскую, и в первые же минуты нашей встречи смущённо признался мне в этом.

– Ты поймёшь и простишь меня, как только её увидишь, – лепетал он.

А я, ещё не будучи знаком с княжной, уже яростно ненавидел её.

– Саша, опомнись, ни одна женщина не будет любить тебя так, как я!

Но он не желал слушать. Наконец, в отчаянии, я прокричал:

– Ладно, давай держать пари, что не пройдёт и двух недель, как твоя Мери влюбится в меня, человека не юного и внешне довольно неказистого, а с тобою даже разговаривать не захочет?

Грушницкий только рассмеялся и с жалостью посмотрел на меня.

Дальнейшие события описаны Вами, Михайло Юрьич, не слишком далеко уходя от внешней правды. А теперь я сообщу Вам внутреннюю.

Неожиданный приезд Веры перевернул все мои замыслы. Как всегда в её присутствии я совершенно забыл свои прошлые привязанности и планы. Грушницкий, княжна Мери, оказавшаяся родственницей Веры по первому мужу, глупое пари – всё это стало вдруг совершенно не важно для меня, превратилось в ширму, скрывшую от чужих глаз нас с Верой. Мы уже не были, как ранее, юными и неопытными. Вера была вторично замужем и столь же несчастно, как и в первый раз. Я тоже познал к тому времени женщин, страх перед близостью с ними давно покинул меня. Но ни с одной из них мне так и не удалось испытать счастия взаимной любви.

Я перестал волочиться за княжной и даже прямо сказал ей, что не люблю её. Однако было уже поздно. События тянули меня в бездну, я перестал их контролировать. И вот настала та ночь, когда Грушницкий с драгунским капитаном застигли меня, выходящим из дома Лиговских. Дуэль с Грушницким разрушила моё горькое счастье с Верой.

Я убил его! Хладнокровно и намеренно убил храброго честного юношу, у которого вся жизнь была впереди. И все вокруг это знали. Знал я сам, в первую очередь.

Дорогой, Михайло Юрьич, как же Вы с Вашим умом и талантом рассказчика могли так бездарно описать нашу с Грушницким дуэль? Ведь любому здравомыслящему читателю сразу бросится в глаза, что Грушницкий вовсе не лгун и не подлец, как Вы изволите уверять от моего лица. И он, и драгунский капитан говорили чистую правду: они были искренне уверены, что я на их глазах выходил ночью от княжны Мери. И, несмотря на все гадости, что я сделал Мери и Грушницкому, последний яро спорил с капитаном и долго не соглашался на дуэль со мною. И вовсе, как Вы понимаете, не из трусости. Это я настоял на поединке.

Даже перед самой дуэлью Грушницкий всё ещё готов был на примирение. Вы сами пишете, как на предложение доктора Вернера окончить поединок миром, Грушницкий отвечает:

– Объясните ваши условия, и всё, что я могу для вас сделать, то будьте уверены…

Это я отверг мир и выставил неприемлемые условия прекращения дуэли: потребовал от Грушницкого публичного признания во лжи, в то время как и он, и его соратники были полностью уверены в своей правоте!

Несмотря на всё то гадкое, что я сделал и продолжал делать Грушницкому, тот нашёл в себе силы не возненавидеть меня и выстрелить мимо. Вы сами офицер, Михайло Юрьич, и должны знать, что промахнуться в тех условиях было невозможно даже штатскому, впервые взявшему пистолет в руки. И уж тем более не мог дать промах боевой офицер, почти год проведший в стычках с черкесами, награждённый «георгием» за храбрость. Грушницкий пощадил меня, врага, разрушившего его счастье, предавшего былую дружбу, опозорившего его любимую. Грушницкий пощадил меня, а я его нет. Я просто убил его, сделав одновременно всех присутствующих соучастниками хладнокровного и подлого убийства, а не свидетелями благородной дуэли.

Зачем я это сделал? Я спасал Веру. Её имя никто не трепал, но, ведь, Мери тоже знала, что я в ту ночь выходил не от неё. Во всём доме никого, кроме Веры и княжны не было. Моё последнее объяснение с княжной и её матерью, отказ от брака, всё расставили по своим местам. Муж Веры был отнюдь не глуп и поспешил увезти её в неизвестность.

В одночасье я лишился всего, стал изгоем. Даже доктор Вернер избегал меня, а когда мы всё же случайно где-либо встречались, я читал ужас в его глазах. Все двери для меня были закрыты. Я вновь попал в «историю», причём в такую, из которой не было выхода.

Вскоре пришёл приказ о моём увольнении из армии, и я покинул Россию. Дальнейшая моя жизнь прошла в азиатских странах, где я не мог встретить никого из знакомых. Меня там никто не знал, и мои наклонности и пороки не могли никого погубить…

Прощайте, Михайло Юрьич, берегите Вареньку. Вряд ли моя исповедь поможет Вам в намерениях сделать из меня героя нашего времени.

Искренний Ваш почитатель, Георгий Александрович Печорин.

ВЕЧНЫЙ СЮЖЕТ, или ЗВЕРЬ ВНУТРИ НАС

Ужасный зверь дремлет внутри каждого из нас. Имя ему – Ревность. Все мы до поры до времени считаем, что ревность смешна, глупа и меня, любимого, никогда не коснётся. Но приходит время, и зверь внутри нас просыпается, открывает глаза, ищет и находит пищу, быстро растёт, набирается сил и, в конце концов, захватывает власть, разрушая всё лучшее и дорогое, что у нас есть – любовь и счастье.

Что лежит в основе любви? Что её порождает? Откуда она берётся? Куда уходит? Никто в точности не знает. Почему человек, на которого ещё вчера вы не обращали особого внимания, вдруг становится самым лучшим и желанным? А любовь с первого взгляда? Что это – простая химия, атака ферромонов? А пресловутое «стерпится – слюбится»? Много загадок у любви, много лиц. Ей посвящены миллионы томов мировой литературы. И всюду любовь сопровождает её отвратительное отражение – ревность. А много ли сюжетов, где главной действующей силой является именно ревность? Много! Но первенство среди них уже почти пятьсот лет прочно удерживает один.

В эпоху Возрождения Джамбаттиста Джиральди Чинтио написал сборник новелл «Гекатоммити». Вот сюжет одной из них.

В Венеции в былые времена жил некий мавр, отличившийся перед республикой в битвах с её врагами. За доблесть и личную храбрость власти Венеции сделали мавра генералом. Вскоре одна знатная девушка и мавр полюбили друг друга. Проигнорировав протесты родителей и окружающих, влюблённые поженились. Счастье их было безгранично. Но автор не зря дал девушке имя «Дисдемона», что в переводе с греческого значит «несчастная». Более того, значение имени усилено тем, что другие персонажи новеллы вообще не имеют имён. Даже любимого мужа Дисдемона называет просто «мой мавр»!

Но вот однажды власти Венеции направили генерала на Кипр. Его жена отправилась на остров вместе с мужем. В свите мавра были некий поручик, прятавший подлую натуру за добропорядочной внешностью, и красавец-капитан. Подлый поручик тоже влюбился в Дисдемону и стал всячески её домогаться. Но та не желала никого, кроме своего мавра. Поручик не верил в добродетель и решил, что Дисдемона отвергает его, потому что у неё связь с капитаном, часто бывающем в доме генерала.

Как говорится: от любви до ненависти один шаг. Поручик возненавидел Дисдемону. Он решил: раз та никогда не полюбит его, то и другим принадлежать не будет! Негодяй решил устранить обоих соперников: и мужа красавицы, и предполагаемого её любовника. Поручик сначала путём интриг заставил генерала разжаловать капитана, а потом начал исподволь внушать мавру мысль, что Дисдемона тому изменяет. С кем? Разумеется, с капитаном! Мавр изнывает от ревности, но требует доказательств.

Поручик украл у Дисдемоны носовой платок – свадебный подарок мавра. Он подбросил платок в дом капитана и сделал так, чтобы мавр увидел свой подарок в руках у живущей с капитаном женщины. И вот муж уже полностью во власти ревности. Шаг сделан, и любовь мавра к прекрасной Дисдемоне превратилась в ненависть. Как видите, Чинтио не балует читателей разнообразием. И мавр, и поручик охвачены одними и теми же чувствами и побуждениями. Взбешённый генерал решил отомстить «неверной» жене и её «любовнику». Он даёт большую сумму денег «верному» поручику, чтобы тот убил капитана. Но трусливый негодяй, напав из-за угла, только калечит того, отсекая бедняге ногу.

Убийство же Дисдемоны генерал и поручик уже совместно планируют более тщательно. Ночью поручик вошёл в спальню мавра и зверски убил несчастную женщину несколькими ударами мешочка с песком прямо на глазах у мужа. Подобный способ расправы в то время был в ходу у инквизиции, боровшейся с отступниками и еретиками. Потом злодеи обрушили потолок дома, выдав убийство женщины за несчастный случай.

Дальнейшее подробно пересказывать нет смысла. Мавра позднее убьют родственники Дисдемоны. Подлый поручик попадёт в лапы палача после совершения другого злодеяния. Пытки повредят ему все внутренности, и негодяй, вернувшись домой, погибнет жалкой смертью.

Через полвека эта новелла Чинтио вдохновила Вильяма Шекспира, и тот написал одну из величайших своих пьес – «Трагедию об Отелло, венецианском мавре». Шекспир дал имена всем персонажам этой вечной драмы, и имена эти с тех пор стали нарицательными. Ревнивец мавр – Отелло, оклеветанная жена – Дездемона, двуличный злодей хорунжий – Яго, доверчивый красавчик лейтенант – Кассио. Как видите, Шекспир несколько изменил имя жены мавра. Зачем он это сделал? Не знаю. Возможно, для того, чтобы убрать «рок имени». Люди всегда верили и верят до сих пор, что полученное имя влияет на судьбу человека. Шекспир, видимо, хотел показать, что любую женщину может постигнуть участь несчастной Дисдемоны.

Есть в пьесе и другие изменения. Туманный Альбион – это не солнечная Италия. Здесь правит золотой телец и карьеризм. Отсюда эти чудовища расползлись по всему миру. Любовь и прочие чувства в чопорной Англии убраны на задний план. Поэтому Шекспир меняет мотив злодеяний Яго. Шекспировский негодяй мстит не Дездемоне, а Отелло! Вот как Яго сам говорит об истоках своей ненависти:

 
«Трое знатных граждан
Меня к нему на лейтенантский пост
Усердно прочили; поверьте, цену
Себе я знаю, должности я стою;
Но он, в своём надменном самодурстве,
Пускается в напыщенные речи
Со множеством военных страшных слов,
И, в заключенье,
Ходатаям – отказ: «Я, – говорит, –
Себе уже назначил офицера».
А это кто?
Помилуйте, великий арифметик,
Микеле Кассио, некий флорентиец,
Сгубить готовый душу за красотку,
Вовеки взвода в поле не водивший
И смыслящий в баталиях не больше,
Чем пряха; начитавшийся теорий,
Которые любой советник в тоге
Изложит вам; он – не служилый воин,
А пустослов. Но предпочли его.
А мне, который показал себя
На Кипре, на Родосе, в басурманских
И христианских странах, застят ветер
Конторской книгой; этот счетовод
К нему назначен – видишь – лейтенантом,
А я – изволь! – хорунжий при Смуглейшем».
 

Как видите, мавр не оправдал карьерных притязаний Яго, чем и разбудил в том зверя ревности, который вне любовной сферы носит имя «Зависть». По сути, ревность и зависть – две стороны одной медали. Яго искусно дёргает за ниточки, пробуждая в мавре зверя, и, в конце концов, заставляет Отелло ревновать Дездемону к красавчику Кассио. В ход идёт всё: сначала намёки, потом явная клевета. Главное – зверя пробудить, а уж там он и сам будет искать и находить себе пищу!

Как и в новелле Чинтио, мавр требует вещественных доказательств, и в ход идёт украденный платок – подарок мавра Дездемоне. Яго подбрасывает платок Кассио. Доказательство состряпано! Но Шекспир и тут меняет сюжет своего итальянского предшественника. Яго только интригует, он остаётся в стороне, и Дездемону убивает обезумевший от ревности Отелло! Однако по законам жанра правда должна выплыть наружу. Яго разоблачён и схвачен.

Звери ревности и зависти насытились, они пожрали свои жертвы. Отелло и Дездемона погибли. Никчёмный красавчик Кассио искалечен. В чём же мораль, урок новеллы Чинтио и пьесы Шекспира? Неужели только в наказании злодея Яго и ревнивца мавра? Порок наказан, но где же торжество если не добра, то хотя бы справедливости? Неужели Отелло и Дездемона – только жертвы? Неужели их гибель призвана вызывать только жалость и сочувствие у зрителя, не более? Вовсе нет. Шекспир, как и Чинтио, противник межрасовых браков. По мнению средневековых авторов Дездемона совершила расовое преступление, став женой мавра (которого на сцене театра всегда изображали и изображают вовсе не мавром, а негром). Вот что говорит Брабанцио, отец Дездемоны, мавру Отелло:

 
«Ты, гнусный вор! Где дочь мою ты спрятал?
Проклятый, ты околдовал её!
Я вопрошаю здравый смысл: возможно ль, –
Когда здесь нет магических цепей, –
Чтоб нежная, красивая девица,
Что, из вражды к замужеству, чуждалась
Богатых баловней своей отчизны,
Покинув дом, на посмеянье людям,
Бежала в черномазые объятья
Страшилища, в котором мерзко всё?»
 

И позднее, уже у дожа Венеции, Брабанцио вновь обвиняет Отелло в колдовстве:

 
«Само смиренье;
Столь робкая, что собственные чувства
Краснели перед ней; и чтоб она,
Назло природе, крови, чести, летам,
Влюбилась в то, на что взглянуть страшилась!
Убога и несовершенна мысль,
Что совершенство может так нарушить
Закон природы; и рассудку ясно,
Что лишь коварством ада это можно
Осуществить. Я утверждаю вновь,
Что он каким-то ядом, кровь мутящим,
Или каким-то приворотным зельем
Привлек её».
 

Родные Дездемоны уверены, что Отелло только колдовством мог заставить знатную венецианку выйти за него замуж. Других вариантов они даже не допускают. Но к берегам Кипра, находящегося под властью Венеции, движется турецкий флот. Отважный генерал Отелло сейчас важнее для республики, чем осуждение мавра-колдуна! И дож отвергает обвинения Брабанцио как бездоказательные. Отец тут же, в присутствии дожа и других знатных венецианцев, отрекается от Дездемоны. В конце пьесы мы узнаём, что Брабанцио стал первой жертвой в этой трагедии. Старик вскоре умер от расстройства: брак дочери с мавром сразил его. И в этой преждевременной смерти своего отца виновата Дездемона! Так что, как сказал незабвенный Глеб Жеглов в культовом фильме «Место встречи изменить нельзя»: наказания без вины не бывает!

А в новелле Чинтио Дисдемона сама произносит знаменательную фразу:

«Как бы мне не сделаться устрашающим примером для девушек, которые выходят замуж против воли своих родителей, и как бы итальянские женщины не научились от меня не соединяться с человеком, от которого нас отделяет сама природа, небо и весь уклад жизни».

Вот она – невидимая нам, нынешним читателям и зрителям, средневековая мораль трагедии! Дисдемона-Дездемона виновна, и сама понимает это, а потому её закономерно ждёт гибель. Счастливый конец в этой драме невозможен! Справедливый есть. Он в том, что порок всё же наказан! Дездемона платит за преступный брак и смерть отца, Отелло и Яго – за убийство. Но победу торжествует только зверь, живущий внутри нас…

Шекспир изменил побуждения не только у Яго. Образ мавра тоже претерпел существенные изменения. В новелле Чинтио мавр – просто злобный дикарь, хладнокровно планирующий убийство жены и старающийся избежать заслуженного наказания. В пьесе Шекспира Отелло руководствуется таким понятием как честь. Мавр не пытается замаскировать убийство жены несчастным случаем. Он убивает Дездемону собственными руками на той постели, на которой, как он уверен, та ему изменяла. Отелло не пытается скрыться, прямо говорит всем о своём поступке и его причинах. О себе он судит так:

 
«…я – убийца честный:
Я действовал из чести, не из злобы».
 

И вот это понятие – честь – стало одним из ключевых рычагов в следующей интерпретации вечного сюжета. Через двести лет после Вильяма Шекспира в России молодой поэт Михаил Лермонтов пишет драму «Маскарад».

Сюжет ничуть не устарел. Русский «отелло» – Евгений Арбенин тоже не молод, тоже имеет бурное прошлое, тоже весьма влюблён в свою молодую красавицу жену. Но уже в самом начале пьесы один из персонажей раскрывает нам в Арбенине «мавра»:

 
«Женился и богат, стал человек солидный,
Глядит ягнёночком, – а право, тот же зверь…
Мне скажут: можно отучиться,
Натуру победить. Дурак, кто говорит;
Пусть ангелом и притворится,
Да чёрт-то всё в душе сидит».
 

Русская «дездемона» – Нина молода, красива, добродетельна и готова ради мужа на любые жертвы. Она согласна даже бросить столичный «свет», балы и приёмы и похоронить свою молодость в деревне, если только Арбенин этого захочет. Их брак столь благополучен, что Нина как-то шутливо пеняет мужу:

 
«Положим, ты меня и любишь, но так мало,
Что даже не ревнуешь ни к кому!
Арбенин
(улыбаясь)
Как быть? Я жить привык беспечно,
И ревновать смешно…».
 

Русский «яго» тоже имеется, но роль его весьма невелика: он в маскараде предсказывает Арбенину несчастье и в конце пьесы раскрывает зрителю порочное прошлое русского «отелло». Собственно, другой деятельности этого «яго» мы не видим. Он остался этаким атавизмом, уже ненужным придатком сюжета. Лермонтов пошёл дальше Чинтио и Шекспира, показав, что зверю по имени Ревность не нужна помощь «яго». Это чудовище само находит себе «пищу» и растёт не по дням, а по часам. Когда оно полностью завладевает человеком, тот уже не в силах укротить зверя и все вещи и события видит его глазами. Несчастный «отелло» отвергает любые оправдания и истолковывает все слова и поступки «дездемоны» в нужном Зверю смысле.

Итак, рассмотрим сюжет «Маскарада».

Некий молодой офицер, князь Звездич, проигрался в карты. Арбенин решает помочь молодому человеку, садиться за карточный стол и отыгрывает проигрыш князя, спасая того от дальнейших неприятностей. Чтобы развлечься и отойти от переживаний, связанных с карточным проигрышем Звездича, новоявленные друзья отправляются в маскарад. Там князь завязывает любовную интрижку с баронессой Штраль, скрывающей своё лицо под маской. Баронесса требует от Звездича клятвы, что тот не будет доискиваться, кто она, и никому не расскажет об их романе. И князь клянётся «землёй и небесами и честию моей». Вот это новое действующее лицо трагедии – Честь, о котором Шекспир упомянул вскользь, и которое Лермонтов выведет на первый план.

Маска убегает, оставив князю в качестве залога своей любви чужой браслет, случайно найденный ею на полу. Что ж делает князь? Немедленно нарушает клятву и рассказывает всё своё приключение Арбенину! Зверь внутри Арбенина насторожился. В душе счастливого мужа зазвенел тревожный колокольчик, так как показанный князем браслет весьма похож на тот, что Арбенин подарил своей жене! И уж совсем зверь пробуждается, когда Нина признаётся мужу, что где-то потеряла свой браслет. Как видите, здесь не нужен Яго. Случай и совпадение заменили его так же легко, как Лермонтов заменил шекспировский платок браслетом.

Вскоре князь встречает у баронессы Нину, «узнаёт» в ней по второму, парному, браслету Маску и решает теперь уже открыто завести любовную интрижку. Но Нина резко осаживает непрошенного ухажёра, и князь вторично нарушает клятву, рассказывая о своём маскарадном приключении баронессе. Баронесса в ужасе, и чтобы окончательно избежать разоблачения, тут же пускает в свет сплетню о любовной интрижке между князем Звездичем и Ниной Арбениной. И вот уже десятки добровольных «яго» окружают некогда счастливого мужа. Повсюду он видит смешки, намёки. И кто его поставил в такое положение? Человек, которого он спас от гибели!

Как и Отелло, Арбенин решает отомстить князю и неверной жене. К этому времени раскаявшаяся баронесса во всём открылась Звездичу. Кажется, теперь-то тот мог бы оставить Нину в покое, покаяться в ошибке и попросить прощения у её мужа. Но нет, негодяй не оставил намерений соблазнить жену благодетеля, даже зная, что та не давала ему для этого никаких поводов.

И Арбенин начинает свою месть: во время игры в карты, он публично называет Звездича шулером. По законам чести, подобное оскорбление может смыть только дуэль. Но Арбенин отказывает князю в этом, желая оставить того в глазах света бесчестным человеком. Князь умоляет Арбенина:

 
«О, где ты, честь моя?… отдайте это слово,
Отдайте мне его – и я у ваших ног…
 
 
Арбенин
Да, честь не возвратится.
Преграда рушена между добром и злом,
И от тебя весь свет с презреньем отвратится
Отныне ты пойдёшь отверженца путём,
Кровавых слёз познаешь сладость,
И счастье ближних будет в тягость
Твоей душе, и мыслить об одном
Ты будешь день и ночь, и постепенно чувства
Любви, прекрасного погаснут и умрут,
И счастья не отдаст тебе ничье искусство!
Все шумные друзья как листья отпадут
От сгнившей ветви; и, краснея,
Закрыв лицо, в толпе ты будешь проходить, –
И будет больше стыд тебя томить,
Чем преступление – злодея!»
 

Звездич никак не ожидал подобного конца. Ведь он, являясь типичным представителем высшего света Петербурга, всего лишь действовал «по светским правилам». Арбенин отомстил князю Звездичу, и тот вполне заслужил свою незавидную участь. Вспомним, как тот клялся Маске «землёй и небесами и честию моей». И дважды нарушил эту клятву. Плюс к этому и чёрная неблагодарность к человеку, ранее уже спасшему его честь и жизнь. Так что князю досталось по делам его.

А что же Нина? Вначале Арбенин пытается бороться со зверем ревности. Но чем дальше, тем сильнее становится грызущее его изнутри чудовище. Кроме того, в игру вступает и зверь по имени Честь. Если с ревностью Арбенин ещё пытается хоть как-то бороться («ревновать смешно»), то с поруганной честью он сделать ничего не может. Как смыть позор? На дуэль Нину вызвать невозможно. Жить же обесчещенным Арбенин не в силах. Он решает отравить себя и Нину. Когда на балу жена просит принести мороженое, Арбенин подмешивает к лакомству яд. Он и сам хотел отравиться, но Нина всё съела сама, не оставив мужу ни капли. И Арбенин понимает, что его ждут годы безрадостной жизни. Единственное, что его может хоть как-то утешить, это сознание собственной правоты. И в последние минуты жизни и даже в секунды агонии жены, он исступлённо продолжает допытываться от Нины подтверждения её измены и, соответственно, правоты своих действий.

Казалось бы, зачем Арбенину признание Нины? Зачем его требовали и мавр в новелле Чинтио, и шекспировский Отелло? Они же всё равно не верили своим дездемонам, как бы те ни оправдывались, какие бы доводы ни приводили! Ведь, уже поздно: дездемоны на пороге смерти. Однако, не смотря на все «улики» и «доказательства», червячок сомнения и надежды всё же грызёт ревнивых «мавров». Всё же не хочется верить, что тебя обманула та, кого полюбил всей душой, ради кого отринул всё своё прошлое, изменил себя, свой привычный образ жизни и мысли. Но тут, как говорится, куда ни кинь – всюду клин! Если жена не изменяла, то «мавр» – обыкновенный убийца и дурак, собственными руками разрушивший своё счастье. А если изменила – то ревность, обида и поруганная честь съедят душу и отравят жизнь, но зато останется чувство правоты совершённой мести. Какое зло – меньшее? Вот почему все «отеллы» столь усердно добиваются от «дездемон» признания в измене, отвергая любые возражения и оправдания. И вот почему, узнав правду, Отелло вонзает в себя меч, а Арбенин сходит с ума.

Итак, Нина Арбенина, русская Дездемона, убита безвинно? Она не нарушала ни расовых законов, ни дочерний долг. Нина всего лишь потеряла в маскараде браслет. Неужели в её случае капитан Жеглов ошибся? Но это для нас, сегодняшних, маскарад – невинное развлечение. А во времена Лермонтова посещение маскарада можно сравнить с нынешними развлечениями в борделе или стриптиз-клубе. Именно поэтому когда Звездич со смехом заявляет баронессе Штраль, что узнал на маскараде «иных из наших дам», то получает в ответ:

 
«Я объявить вам, князь, должна,
Что эта клевета нимало не смешна.
Как женщине порядочной решиться
Отправиться туда, где всякий сброд,
Где всякий ветреник обидит, осмеёт;
Рискнуть быть узнанной, – вам надобно стыдиться,
Отречься от подобных слов».
 

А мы знаем, что «порядочная» Нина тайком от мужа посещает маскарад. Баронесса Штраль ездит в маскарад с единственной целью: завести любовную интрижку с князем Звездичем, в которого она тайно влюблена. В реальной, не маскарадной жизни князь не видит в баронессе предмета любви. А в образе Маски той удаётся вскружить Звездичу голову. А Нина зачем ездит в маскарад? Что она там ищет? Так что прав незабвенный Глеб Жеглов, и наказания без вины не бывает! Да, мы знаем, что в данном случае наказание не соответствует вине, но ведь Арбенин убил жену вовсе не за посещение маскарада.

Шекспир заимствовал сюжет новеллы Чинтио почти без изменений. Он хотел просто развлечь театральную публику, пощекотать её чувства и эмоции. Не зря существует такое понятие, как «шекспировские страсти». Лермонтов пошёл гораздо дальше. Этот гениальный мальчик решил обличить порядки тогдашнего петербургского высшего света, раскрыть его пороки и нравы. И цензура это прекрасно поняла. Автор переделывает пьесу несколько раз, мечтая увидеть её на сцене театра, но неумолимая цензура запрещает все варианты. Зрители увидели «Маскарад» только через двадцать лет после смерти Лермонтова.

«Отелло» и «Маскарад» до сих пор не сходят со сцен театров. Это вечный сюжет, так как зверь внутри нас никуда не делся. Он дремлет, ожидая своего часа. И хватает жертву при первой же возможности. Вот и сейчас я открываю газету и читаю сухие строки криминальной хроники:

«Гражданин А пригласил в гости своего знакомого В, чтобы отметить день рождения своей сожительницы С. Во время застолья А приревновал С к В, схватил со стола нож и убил обоих».

Перевод стихов Шекспира М. Лозинского

МОЙ ЛЕРМОНТОВ

Вступление

Поздний вечер, в комнате темно, и только в дальнем от окна углу тускло светится жёлтым шкала большой радиолы, да тревожно пульсирует зелёным огонёк сетевого индикатора. Рядом с высокими паучьими ножками радиолы, прямо на полу, прислонившись спиной к двери в кладовку, сидит худенький стриженый под полубокс мальчик лет двенадцати. Все его друзья давно спят, а он, как обычно, ждёт маму. Та вынуждена вкалывать на двух работах, чтобы прокормить и обеспечить всем необходимым их маленькую семью. Телевизора в комнате нет, да и мало у кого он был в то время в захолустном советском городке дальнего Подмосковья. И мальчик каждый вечер зачарованно слушает радио. На жёлтой шкале чётко выделяются написанные чёрным фантастические слова: Лондон, Париж, Рио-де-Жанейро, Мадрид, Берлин… Но мальчик слушает Москву. Идёт спектакль по пьесе Михаила Лермонтова «Маскарад».

Этим одиноким мальчиком сорок с лишним лет назад был я. До того вечера и после него мне пришлось, вернее – посчастливилось, прослушать множество радиопостановок, но «Маскарад» Лермонтова захватил меня и не отпускает до сих пор. Казалось бы: ну что мне, советскому подростку, безотцовщине и хулигану, живущему в коммуналке, до интриг давно сгинувшего высшего света имперского Петербурга времён царя Николая I? Что значит для меня, пионера, дворянская честь? Это же был совершенно иной мир, другая планета, класс бездельников и дармоедов. Но я сидел, не чувствуя холод пола, не в силах вырваться, полностью там, вместе со страдающим Арбениным.

До сих пор, когда «Маскарад» показывают по телевидению, я бросаю всё и смотрю это бессмертное произведение, хоть и знаю его уже практически наизусть. А ведь Михаилу Лермонтову было всего девятнадцать лет, когда он написал «Маскарад»! И он ни разу так и не увидел свою пьесу не только на сцене театра, но и даже напечатанной в журнале. Цензура разрешила «Маскарад» только через двадцать лет после гибели поэта. Но в детстве я, конечно, этого странного обстоятельства не знал. А когда узнал, никак не мог понять: что же такого криминального нашла в пьесе цензура? «Отелло» же Вильяма Шекспира никто не запрещал! А там страсти кипят ничуть не меньшие.

Лишь сейчас, когда я стал вдвое старше Лермонтова, меня поразила мысль: сколь много успел сделать за свою короткую жизнь этот мальчик. И хорошего, и плохого. Он писал великолепные стихи и поэмы, что в глазах современников и потомков сделало Михаила Лермонтова преемником Александра Пушкина. Роман «Герой нашего времени» стал образцом прозы для Ивана Тургенева, Льва Толстого, Фёдора Достоевского и даже сейчас не потерял своей актуальности. Лермонтов был отличным математиком, музыкантом, художником, храбро воевал, он обладал просто фотографической памятью. Словом, природа наделила Лермонтова многими талантами.

Но в то же время этот гениальный мальчик сделал окружающим его людям и много зла. К огромному сожалению, волновавшая Александра Пушкина тема совместимости гения и злодейства в полной мере обрела наглядный пример в Михаиле Лермонтове. Можно, конечно, закрыть на сей неприятный факт глаза, даже отрицать его, как это делают многие почитатели Лермонтова и некоторые литературоведы. Более того, упорно делаются попытки обелить имя поэта, переложить вину за его гибель на окружающих и даже на царя Николая I. Мне понятно желание сделать из Лермонтова икону, но тогда почти все значимые произведения поэта утратят часть его личности, их невозможно будет понять в полной мере. Лермонтов вложил в стихи и прозу свои мысли и чувства, надежды и разочарования, огромный, несмотря на возраст, жизненный опыт.

Можно, конечно, заменить их толкованиями поклонников, отринуть всё неудобное для светлого образа поэта, «перевести стрелки» на врагов, недоброжелателей, завистников и тому подобное. Но это уже тогда будет не Лермонтов. Поэтому, если вы хотите увидеть не только внешнюю оболочку произведений Лермонтова, но и их внутреннее содержание, посыл автора, понятный его современникам, то надо не отмахиваться от неприятных фактов биографии автора, не замалчивать их, а принять Лермонтова таким, каким он был, со всеми его достоинствами и недостатками. И тогда вам откроются многие тайны и странности его произведений, например – почему прекрасную пьесу «Маскарад» не пропускала цензура. Лермонтов трижды переписывал и исправлял её, но так и не смог преодолеть барьер запрета. Что же на самом деле помешало поэту исправить пьесу? И что привело его, в конце концов, к гибели?

Лермонтов сам отлично понимал двойственность своей натуры. Он всю свою короткую жизнь описывал и в стихах, и в прозе того Демона, что сидел внутри него. Этот Демон оградил Лермонтова от окружающих, вверг в постоянное одиночество, лишил полноценной любви и дружбы.

Многие исследователи пытаются объяснять особенности характера Лермонтова ранней утратой родителей и деспотизмом бабушки. Конечно, эти факторы сыграли свою негативную роль. Но проблема в том, что сам Лермонтов не пытался побороть сидящего в нём Демона. Наоборот, он старательно и любовно взращивал его, гордился своей исключительностью, всегда считал себя выше окружающих. И не только считал, но и постоянно демонстрировал, что и оттолкнуло от него не только потенциальных друзей, но и ближайших товарищей. Вспомните хотя бы взаимоотношения Печорина, в образ которого Лермонтов вложил многие свои черты, и Максим Максимыча.

И нарождающуюся любовь к какой-либо женщине Лермонтов гасил в себе сам. Он говорил, что любовь не вечна, она всё равно пройдёт, так зачем же напрасно мучиться? А влюблялся Лермонтов постоянно! В первый раз это с ним случилось в десятилетнем возрасте, а в последний – перед дуэлью с Николаем Мартыновым. Мишель коллекционировал девичьи интимные предметы, и в кармане мундира мёртвого Лермонтова нашли окровавленное бандо Катеньки Быховец, его последней возлюбленной.

Но, не давая любви другим, сам Мишель страстно хотел быть любимым. Однако, природа, наградив Лермонтова многими талантами, при этом снабдила неказистой внешностью. Мишель рос, регулярно влюблялся, а в ответ получал от девушек только насмешки. Женщины не воспринимали Лермонтова как мужчину, тем более, что внутренний Демон его не дремал, побуждая Мишеля к язвительным шуточкам и эпиграммам в адрес окружающих, в том числе и девушек. Лермонтов не знал меры и не щадил никого. А ведь отец его пророчески предупреждал в своём завещании:

«Хотя ты ещё и в юных летах, но я вижу, что ты одарён способностями ума, – не пренебрегай ими и всего более страшись употреблять оные за что-либо вредное или бесполезное: это талант, в котором ты должен будешь некогда дать отчёт Богу!… Ты имеешь, любезнейший сын мой, доброе сердце, – не ожесточай его даже и самою несправедливостью и неблагодарностию людей, ибо с ожесточением ты сам впадёшь в презираемые тобою пороки. Верь, что истинная нелицемерная любовь к Богу и ближнему есть единственное средство жить и умереть покойно».

Жаль, что Лермонтов не последовал совету отца и направил свой талант на зло: оскорбительные выходки, шаржи, эпиграммы и карикатуры в адрес окружающих людей, что и привело его к гибели. Как это произошло? Постепенно, но неуклонно.