Читать книгу: «Кровь и гордость»

КРОВЬ И ГОРДОСТЬ

Глава 1

Солнце встало с утра, и к полудню село будто вымерло. Собаки ушли под навесы, куры забились в тень у плетня, на улице не было ни души, и только в садах, за каменными оградами, изредка перекликались женщины, звавшие детей обедать. Воздух над дорогой дрожал, и пыль, поднятая чьей-то арбой, висела долго, не садясь.

Аза вышла со двора с медным тазом на бедре. Бельё в нём отяжелело от воды, и она держала таз обеими руками, чуть отставив локоть. Мать осталась дома у печи: тесто подходило, младшая капризничала, и на реку пошла Аза, хотя солнце уже жгло затылок сквозь платок.

Тропа спускалась за домами, между ореховым деревом и старой стеной, которой давно перестали класть камни. Здесь было тенисто и пахло нагретым камнем и полынью. Аза шла быстро, привычно ставя ногу на выбитые ступени, и думала о том, что после полоскания надо набрать ещё воды на вечер: колодец у них обмелел.

Река внизу обмелела тоже. Вода шла между камней узко и быстро, обнажая серые плиты, вылизанные до блеска, на которых удобно было разложить бельё. Аза выбрала место у плоского камня, поставила сверху таз, закатала рукава и наклонилась. Вода оказалась ледяной, какой была всегда, даже в такую жару.

Она полоскала и не слышала ничего, кроме собственных рук, поэтому, когда за спиной всхрапнула лошадь, вздрогнула и выпрямилась слишком резко, разбрызгав воду по подолу.

На тропе над берегом стоял незнакомый парень, а рядом с ним, опустив голову к воде, перебирал камнями гнедой конь. Парень придержал повод, шагнул ниже и сказал:

— Воды у вас мало нынче. Там, где стали, скользко.

— Знаю, — ответила Аза.

— Не спорю, что знаешь. Просто говорю.

Он не подходил ближе, стоял на камне и смотрел, как пьёт конь. Аза снова наклонилась к белью, но движения у неё выходили неловкими, и она поймала себя на том, что прислушивается: не скажет ли он ещё что-нибудь.

Он сказал:

— Ты чья будешь?

— А тебе зачем?

— Затем, что раньше тебя здесь не видел.

— Может, ты здесь всех видел.

— Думал, что всех.

Аза выжала рубаху, положила её в таз и посмотрела на него. Он был старше её, пожалуй, на несколько лет: высокий, загорелый до черноты, с рукавами, закатанными выше локтя, и с ссадиной на костяшках. Смотрел он прямо, без ухмылки, и от этого взгляда ей стало не по себе: как-то слишком близко, будто он уже перешёл ей дорогу.

— Меня Заур зовут, — сказал он.

— Аза.

— Аза, — повторил он, будто пробуя слово на вес. — Красиво.

— Обычное имя.

— Как знаешь.

Конь поднял голову, отфыркнулся, вода потекла с губ. Заур потянул за повод, и конь нехотя отступил, звякнув удилами.

Аза домыла остатки, сложила всё в таз и подняла его. Таз оказался тяжелее, чем был, или руки у неё ослабли от холодной воды. Она сделала шаг на подъём, где тропа шла по камням и осыпи, и остановилась перевести дух.

— Давай, — сказал Заур за спиной.

— Сама донесу.

— Донесёшь. Но пустой, если уронишь.

Он не стал выхватывать у неё таз. Подождал. И тогда Аза, проклиная себя, отдала. Он зажал медь под локоть и пошёл вверх легко, будто нёс корзину с абрикосами; конь двинулся за ним.

Так они и поднялись: впереди Заур с тазом, за ним конь, за конём Аза, которой оставалось смотреть на его спину и на то, как между лопаток проступает тёмное пятно пота.

Наверху тропа раздваивалась. Направо к их двору, налево в конец улицы. Там он остановился и вернул ей таз. Их пальцы встретились на краю, и Аза отняла руки слишком быстро. Медь блеснула на солнце.

— Увидимся, Аза.

— Здесь редко кого встретишь.

— Значит, встретимся не здесь.

Он пошёл налево, ведя коня в поводу. Аза постояла, глядя ему в спину, потом подняла таз и пошла домой. Мать спросила, чего она так долго, и она ответила, что вода низкая и бельё не отмывается. Соврала и сама смутилась от такой ерунды.

У своего плетня, перед тем как толкнуть калитку, она всё-таки обернулась.

Он стоял у поворота и смотрел.

Аза вошла во двор, поставила таз на лавку и долго мыла руки, погружая их в нагретую воду. Сердце билось, как после бега, хотя бежать было некуда, и она злилась на себя за это, и на него, и на всё село, где за один полдень можно встретить человека, о котором потом придётся думать весь вечер.

За ужином она ела мало и отвечала невпопад. Мать посмотрела на неё, но ничего не сказала, только пододвинула ей хлеб. Отец был чем-то занят своими мыслями и в разговор не вступал. Аза убрала со стола, вымыла посуду, постелила и легла, но сон не шёл.

Она лежала в темноте и слушала, как за стеной шумит река, как где-то далеко, за домами, лает собака, и всё возвращалась к одному: к его рукам с ссадиной на костяшках, к тому, как он сказал её имя. Такого с ней ещё не было, и от этого становилось страшно и любопытно разом.

Она перевернулась на другой бок, натянула одеяло до подбородка и велела себе забыть. Завтрашний день был известен заранее: вода, тесто, двор, корова, снова вода. Она знала его наперёд, как свои ладони.

И всё же, засыпая, Аза поймала себя на мысли, что впервые за долгое время не хочет, чтобы завтрашний день был таким же, как сегодняшний.

Глава 2

Посуду Аза мыла уже в темноте, у порога, поливая из кувшина. Днём в доме было не повернуться от жары, зато теперь тянуло из сада сыростью и мятой, и в открытую дверь было слышно, как в конце улицы перекликаются соседки, загоняя коров.

За спиной, в комнате, мать складывала хлеб в салфетку, отец сидел за столом и не поднимался. Он вернулся из района к вечеру, поел через силу и всё это время смотрел в одну точку перед собой. Аза решила, что он устал, и уже несла таз к двери, когда он сказал:

— Оставь. Сядь.

Мать обернулась. Так он говорил редко, и от этого короткого «сядь» в доме стало тихо, как перед грозой.

Аза вытерла руки о подол, села на край скамьи. Отец помолчал ещё немного, будто проверял, стоит ли говорить, потом сказал:

— Я его видел сегодня.

— Кого? — спросила мать.

— Сын их. Заур. Возле конторы стоял, с людьми разговаривал.

Мать выпрямилась и уже не двигалась. Аза опустила глаза вниз, на свои руки, и ничего не сказала, хотя имя упало в комнату так, будто кто-то закрыл за ним дверь.

— Он в наше село приехал, — продолжал отец. — Говорят, в город уезжал, учился. Теперь вернулся. Коня купил.

— Что нам до их коней, — сказала мать.

— Ничего. Просто ты знай: он здесь.

Отец повернулся к Азе, и она увидела, что лицо у него не злое, а тяжёлое, будто он держит в руках что-то большое и не знает, куда поставить.

— Ты слушай, дочка, и запомни, — сказал он. — У меня был брат. Старший. Тебе о нём говорили, а ты тогда была маленькая, не помнишь. Его убили у моста, за околицей. В грудь, из ружья. Он ехал домой, никого не тронул, ни у кого ничего не взял.

— Убили свои? — спросила Аза.

— Не свои, — ответил отец. — Но и не чужие настолько, чтобы не отвечать. Стрелял один, а держал руку их дом. Кто-то знал. Кто-то дал ружьё, кто-то перевёл его через сад. В нашем селе ничего не прячется.

Мать села рядом, на лавку, и снова поднялась, будто ей было не усидеть.

— Стариков возили к ним, — сказала она. — Отец с ними ездил. Два раза. Требовали, чтобы тех, кто был, вывели и назвали, чтобы вина легла на род, как положено. А они сказали: не знаем, не видели, ищите своего убийцу. И кувшин с водой за нами вылили, чтобы мы не считали, что нам тут дверь открыта.

— Кровь не отдали, — сказал отец. — Ни кровью, ни судом, ни словом.

— И не отдадут, — отозвалась мать. — Они и сейчас живут так, будто ничего не было.

Отец снова посмотрел на Азу.

— Ты пойми, я не про то, чтобы ты их ненавидела, — сказал он. — Ненависть до добра не доводит, и Бога на ней не обманешь. Я тебе про другое. Между нашими домами нет и не будет ничего: ни дороги, ни разговора, ни сватовства нашего к ним. За одним столом не сидят с теми, кто вылил тебе воду на крыльцо. Обида эта не за мной и не за тобой, она от деда твоего идёт, и пока её не смоют по обычаю, мы живём, как живём.

Аза смотрела на отца и не находила, что ответить. Она не помнила этого дядю. В доме о нём говорили коротко, будто старались не разжигать, и потому теперь всё, что услышала, падало на пустое место и сразу давало корни.

— Поняла, — сказала она.

— Обещай мне, что не станешь у них учиться, не станешь с ними сидеть, не будешь в один дом ходить, — сказал отец. — Узнаю — плохо будет. Не тебе, так нам всем.

— Обещаю, — сказала Аза.

Она не соврала. Она ни разу не сказала неправды: она и вправду не собиралась ни ходить к ним в дом, ни сидеть с кем-то из них, ни учиться чему-то у них.

Она промолчала всего лишь об одном человеке, который сегодня напоил коня у реки и назвал её по имени.

Мать встала, взяла из рук отца чашку, понесла к тазу, будто разговор был закончен. Отец ещё посидел, потом поднялся и вышел во двор, и там было слышно, как он возится с хомутом, хотя время было уже не рабочее.

Аза легла позже обычного. Она лежала и слушала, как за стеной шумит река, и всё это время перед ней стояли две вещи, которые никак не хотели вставать рядом: мужчина с ружьём у моста и парень, который сказал «значит, встретимся не здесь».

Она вспомнила его руки, ссадину на костяшках, медь таза на солнце. Теперь у этих рук было имя, а у имени — дом, и дом был тот самый.

Аза подумала: если она завтра скажет матери одну короткую фразу, что видела его у реки, всё станет на место. Мать поймёт раньше, чем она доскажет. Её не станут ругать, а похватят за то, что вовремя сказала, и в доме станет спокойнее, только с той стороны, где река, уже никогда никто не пройдёт.

Фраза была короткая. Аза лежала и повторяла её про себя, чтобы проверить, как она звучит, и всё не решалась.

Она так и не сказала.

В темноте слышно было, как во дворе отец наконец бросил хомут и пошёл к дому, как скрипнула дверь, как вода плеснулась в кувшине. Аза лежала тихо-тихо, чтобы её не услышали, и с удивлением чувствовала, что сердце у неё бьётся чаще, чем когда она отдавала таз. Не от страха, что узнают про реку. От чего-то другого, что уже началось и что она пока не умела назвать.

Такого с ней ещё не было.

Глава 3

Неделю Аза не ходила к реке.

Она вставала раньше, чем солнце поднималось над хребтом, брала кувшин и шла к роднику в верхнем конце села, куда женщины ходили за водой спозаранку, чтобы не стоять в очереди. Бельё полоскала в корыте у дома, над тазом, и потом выливала воду в сад. Мать один раз спросила, чего она не ходит вниз, как всегда, и Аза ответила, что вода в реке упала и бельё там не отмывается. Мать поверила, а может, и нет.

Работа помогала плохо. Руки делали своё, а голова всё возвращалась на берег: к тёплым плитам, к гнедому коню, к тому, как он сказал её имя.

На восьмой день она всё-таки пошла вниз.

Уже у развилки, где тропа раздваивалась, она увидела Заура. Он сидел на камне у ограды, где начинался старый, брошенный сад, и не делал вида, что оказался здесь случайно. Коня с ним не было. Увидев её, он поднялся.

Аза остановилась.

— Ты знаешь, кто я? — спросила она.

— Знаю, — сказал он.

— И кто ты, знаешь?

— И это знаю.

Она ждала, что он начнёт говорить про то, что ни при чём, что не он стрелял, что вина не его. Он не сказал ничего такого. Он стоял и смотрел на неё, и от этого молчания Азе стало труднее, чем от любых слов.

— Зачем ты здесь? — спросила она.

— Затем, что не могу не приходить.

— Я тебе никто.

— Знаю.

— И я не буду тебе никем, — сказала Аза. — Никогда. Ты это понимаешь лучше меня. Между нами не дорога, а мост, у которого лежал мой дядя.

— Понимаю, — сказал Заур.

Он сказал это так просто, что у неё не осталось ни одного слова, которым можно было бы его ударить. Она пошла дальше, вниз, к воде, и слышала за спиной, что он не идёт следом. Она полоскала бельё, стуча мокрым о камень, и думала, что на этом всё и кончилось.

Через три дня она пришла снова.

Так и началось.

Они встречались за селом, где никто не ходил: в ореховой роще над рекой, у разрушенной каменной ограды старого сада, у родника, который пересох ещё в июне и потому был забыт всеми, кроме них. Аза придумывала предлоги, и предлоги придумывались легко: за хворостом, за мятой, к соседке за дрожжами, к дальней родне по делу. Один раз она ушла затемно и вернулась к ужину, а мать только глянула на неё и промолчала.

Заур рассказывал, как жил в городе, где учился и работал, как вернулся, потому что отец позвал, потому что в селе дом и земля. Он не рассказывал про свою семью, а Аза не спрашивала. Она тоже не говорила про отца с матерью, и они обходили эту стену, как обходят на пастбище глубокую яму: знают, что она есть, и не подходят близко.

Однажды он сказал:

— Я тебя первую увидел и подумал: вот эта пойдёт с тазом по камням и не попросит помочь. Я такого ещё не видел.

— Я бы и теперь не попросила.

— Знаю, — сказал он и улыбнулся. — Потому и стою тут третий месяц, как баран у чужого плетня.

Аза засмеялась, впервые за всё лето, громко, и сама испугалась этого смеха: её могли услышать.

Они сидели в роще, в тени, пока солнце шло к западу. Заур говорил о том, что можно уехать в город, снять там комнату, найти работу, что у него есть руки и есть немного денег с городской службы. Говорил, что можно устроиться, встать на ноги, а потом уже посылать к старейшинам, чтобы шли сватать, и что если старейшины не пойдут, то он пойдёт сам и будет стоять у их ворот, пока его не выслушают.

— Ты как маленький, — сказала Аза. — Ворота закроют, и всё.

— Пусть закрывают, — сказал он. — Я найду способ. Только ты не выходи замуж.

— Меня и не спрашивают.

— И ещё, — он помолчал. — Дома отец заговорил о невесте. Мне.

Аза посмотрела на него и ничего не сказала.

— Я откажусь, — сказал Заур. — Ты меня слышишь? Я найду способ.

— Найди, — сказала Аза. — И если найдёшь, я не буду тебя спрашивать, как. Я боюсь только одного: что ты найдёшь способ, а нас уже не будет.

— Я найду, — сказал он ещё раз, тише.

Они вышли из рощи, когда за домами уже гасили свет, и у той же развилки расстались, не сказав друг другу ничего лишнего, потому что тропа была открыта со всех сторон и в такую пору по ней ходил кто угодно.

Аза возвращалась домой и всю дорогу слышала, как в ней бьётся что-то тёплое и живое, и как под этим тёплым лежит тонкий, ледяной пласт: то, что она делает, переступило уже все границы, о которых её предупреждал отец.

Во дворе мать поливала грядки. Она выпрямилась с ковшом в руке и посмотрела на дочь долго, с головы до ног. Аза сказала, что задержалась у тётки, потому что та попросила помочь с тестом.

Соврала легко. Не покраснела, не сбилась, смотрела матери прямо в глаза.

Мать кивнула и вернулась к грядкам, а Аза пошла в дом, и на пороге её вдруг прошиб холод: самое страшное, что случилось с ней за это лето, было не в роще и не на тропе. Самое страшное было здесь, во дворе, где она сказала неправду и даже не почувствовала, как это делается.

Глава 4

Новость Аза принесла в первых числах сентября.

Она пришла в рощу позже обычного, с опозданием на добрый час, и Заур сразу увидел, что она другая. Аза села на поваленное дерево, поправила платок и сказала:

— Сегодня к нам приходили.

— Кто?

— Люди. Из соседнего села. Сидели у отца, пили чай. Мать потом сказала мне на кухне: приглядывались.

Заур молчал.

— Он из хорошего дома, — сказала Аза. — Так мать говорит. Дом крепкий, отец уважаемый. Меня никто не спрашивал, сам понимаешь.

— Когда?

— После уборки. Мать сказала: как уберём всё, тогда и будем разговаривать.

Заур встал и отошёл к ограде. Он стоял к ней спиной, и Аза смотрела на то, как он держится рукой за камни, будто земля под ним накренилась. Потом он обернулся, и у него было такое лицо, какого она ещё не видела.

— Сегодня, — сказал он. — Сегодня ночью.

— Что сегодня?

— Уедем. Я возьму коня, деньги, есть немного. Дойдём до города, там у меня знакомый, он сдаёт комнату. Не бойся, я всё продумал. Пока ты тут сидишь и ждёшь уборки, тебя просватают, и всё.

Аза смотрела на него и чувствовала, как у неё холодеют пальцы.

— Отец меня искалечит, — сказала она. — Ты не знаешь моего отца.

— Я знаю, что будет, если ты выйдешь за другого.

— И что будет?

— Будет всё, — сказал он. — Будет дом, в котором я чужой, и жизнь, в которой я никто. Я этого не хочу. И ты не хочешь.

Она хотела ответить, что хотеть мало, что у людей всё решено заранее и не ими придумано, но слова кончились где-то в горле, и она только кивнула.

— В полночь, — сказал Заур. — У околицы, где дорога уходит на перевал. Возьми только тёплое, больше ничего.

Дома Аза делала всё, как всегда: помогла матери, поужинала, убрала со стола, легла. Она лежала с открытыми глазами и слушала, как в доме гаснут звуки. Отец долго кашлял за стеной, потом затих. Мать ещё ходила, звякнула посудой, закрыла дверь.

Аза встала, когда всё стихло. Узелок она собрала ещё вечером и спрятала под сараем: платок, тёплая кофта, хлеб. Во дворе было темно, и собака у соседей не залаяла. Калитка скрипнула один раз, и Аза замерла, держась за неё рукой, но в доме никто не шевельнулся.

У околицы её ждал Заур с конём. Он поднял её в седло, сел позади, и они поехали.

Дорога шла вверх, мимо последних домов, мимо старой башни на отшибе, и дальше в темноту между двумя каменными отрогами. Аза сидела перед ним, держась за луку, и не понимала, чего в ней больше: страха или счастья. Ветер шёл с перевала, холодный, и Заур накинул на неё бурку.

— Держись, — сказал он. — Дорога плохая.

Они ехали часа два, пока не добрались до кошары на склоне: старой, брошенной, с провалившейся крышей, но с целой задней стеной и с сеном, которое никто не вывез. Заур стреножил коня, втащил Азу внутрь, развёл огонь в очаге. Пламя осветило стены, покрытые копотью, низкие потолочные балки, сено под ногами.

Он сел у очага, в двух шагах от неё, и они долго молчали. Аза слышала, как трещит огонь и как он дышит; руки у него дрожали, и он прятал их за колени.

— Ты не жалеешь? — спросил он.

— Поздно жалеть.

— Не поздно. Скажи, и я отвезу тебя обратно сейчас, пока никто не хватился.

— Не отвезешь, — сказала Аза. — Ты меня не отвезёшь.

Он засмеялся тихо, и в этом смехе слышалось больше отчаяния, чем радости.

Она уснула на сене, укрытая буркой, а Заур сидел у огня и не спал.

Он думал о том, что отца Азы он видел один раз, в районе, со спины, и что этот человек не отдаст дочь без крови. Он думал о своём отце, который дважды говорил с ним о невесте и оба раза замолкал, когда сын не отвечал. Он думал о стариках, которых водили к их дому после того, как у моста упал человек с простреленной грудью, и о том, что с тех пор их дом живёт так, будто не слышал ни одного вопроса.

К утру он понял, что натворил не спасение, а новую рану, которая ляжет на все четыре дома сразу. В селе скажут: девушку украли из их рода. И первое, что сделает отец Азы, узнав, — приедет с роднёй требовать её обратно, а не получив, поднимет на ноги и своих, и чужих. Обе чести будут лежать в грязи, и виноватой в этом останется она одна: девушка, которая ушла ночью с сыном врага.