Читать книгу: «МАИ. Пена юности»

Посвящаю

моим родителям

и сыновьям

 
Шуршат шелковистой
               листвой шелестя
В саду моей памяти
              дни промелькнувшие.
И шорох щемящий
              шуршащей листвы
Во мне пробуждает
              картины минувшего.
 

А поутру…

– И-иде-е я? – замычал мой сосед, накрывшийся с головой одеялом.

Я молчу. Может, ему что снится, зачем зря отвечать.

– И-иде-е я? – повторно замычал сосед.

«Где-где, – в вытрезвителе», – подумал я, но произносить вслух не стал. Все равно он, наверное, ничего не соображает.

– И-иде-е я?!

Однако сосед становится назойливым, но голову из-под одеяла по-прежнему высовывать не хочет.

– В вытрезвителе ты! – наконец резко отвечаю ему я, подчеркивая исключительность сложившейся ситуации.

– Э-эт-то я знаю, – спокойно отвечает сосед из-под одеяла, – в како-ом?

– В пятом, – к этому моменту я уже знаю номер медицинского заведения, в котором я волею судеб оказался.

– Эт-то родной! – довольно отреагировал сосед и повернувшись на другой бок умиротворенно засопел.

Это было мое первое, но, слава богу, и последнее посещение заведения подобного рода.

Неисповедимы пути, которые приводят нас в такие места. Но свой путь я знал.

В компании моих студенческих друзей Сашки и Андрюхи мы весело провели зимние студенческие каникулы на турбазе “Верхневолжская” под Калинином (Тверь). Прием нам обеспечил Сашкин дядя, который заведовал этой базой, а также соседним “Домом рыбака”.

Как мы проводили эти каникулы, в подробностях рассказывать не буду, но уж на лыжах точно не ходили. В основном, играли в карты, по вечерам ходили в местный клуб на танцы и другие увеселительные мероприятия. Иногда гуляли по окрестностям в поисках магазина.

Прогулки по лесу тоже были – до магазина в соседнем поселке, куда надо было идти километра два.

Мы с удовольствием проводили время на отдыхе и в результате пропили все деньги, которые у нас были. А ведь думали, что взяли достаточно… Андрюха неожиданно вспомнил, что родители дали ему какую-то сумму на покупку обуви, которую он тому времени купить не успел, но деньги нам пригодились. Однако сразу договорились, что в Москве мы с Сашкой вернем ему по одной трети – долг чести того требовал.

После возвращения в Москву перед нами неизбежно встал вопрос, где взять деньги. На «долг чести» не будешь просить у родителей, а стипендию никто из нас не получает – не заслужили.

– А давай кровь сдадим! – выпалил Сашка.

Это выход. На том и договорились.

На следующий день хмурым морозным утром мы встретились у дома Андрюхи на набережной Новикова-Прибоя. Там неподалеку был пункт приема крови.

Мы шли и обсуждали наши планы.

– Сейчас сдадим кровь, плотно пообедаем на полученные талоны, и у нас останутся деньги отметить это мероприятие.

Заманчивые перспективы бодрили и утро уже не казалось таким хмурым. Однако все вышло не совсем так, как мы ожидали.

Прежде чем у донора возьмут кровь, он должен пройти предварительный медосмотр. В результате ни Андрюху, ни Сашку к сдаче крови не допустили.

У Андрюхи кровь не стали брать из-за обильного насморка и температуры. Простудился он, когда мы уезжали из турбазы на попутной грузовой машине. Ждать автобуса, который довез бы нас до вокзала в Калинине, не хотелось, и мы решили поймать попутную машину. Месяц был февраль, машин на трассе не так много, как сейчас, да и останавливаться никто не спешил. Наконец, одна все же притормозила – это была бортовая машина ГАЗ-51 без тента, и в кабине – только одно место.

– Ничего, – бодро сказал я, – поедем в кузове. Мне и в голову не пришло, во что я одет и обут, ведь Андрюшка скептически посмотрел на мои легкие осенние туфли, в которых я приехал зимой на турбазу и предложил мне сесть в кабину.

– Иначе в кузове у тебя ноги отвалятся, – серьезно заметил он.

Я не в первый раз удивился, насколько Андрюха взрослее меня и больше приспособлен к жизни. Мне и в голову не пришло подумать о самом себе: пока стояли у дороги, вроде, было не холодно. А он вот увидел и подумал…

Мороз на улице около 15 градусов, а в открытом кузове – еще и с ветерком. Но об этом же никто из нас не думал, а иначе бы дождались следующей машины.

Я послушно полез в теплую кабину, а ребята – в открытый кузов. Так и ехали – я в комфорте и с музыкой, а Андрюха с Сашкой – на промозглом ветру. В результате Андрюшка начал кашлять уже в электричке по дороге в Москву, не помогло даже выпитое перед поездкой согревающее, которым мы запаслись в Калинине у вокзала.

У Сашки кровь тоже не взяли, но не из-за простуды – ее он каким-то чудесным образом избежал, – а по причине переломов обеих бедренных костей, так как с тех пор как он встал на ноги, прошло еще очень мало времени – меньше года.

Находясь в сильно нетрезвом виде, он был сбит самосвалом. Восстанавливали ему ноги полгода в клинике Илизарова в Кургане. Тогда Илизаров еще был жив и сам наблюдал его. Лечащий врач сказал Сашке, что если бы он не был так пьян, то умер бы от болевого шока. Но я думаю, что если бы он не был пьян, то и не попал бы под самосвал.

Итак, годным для сдачи крови оказался один я.

До этого мне кровь сдавать не приходилось: почему-то на безвозмездную сдачу крови в институте меня не приглашали. Позже я узнал, почему.

При осмотре меня спросили: не болел ли я рядом заболеваний, в том числе гепатитом, или болезнью Боткина. Я ответил «нет», так как тогда еще не знал, что гепатит и желтуха – одно и то же, а желтухой я болел.

Сдав положенный стакан и еще 20 грамм на анализ, я получил заработанные 13 рублей 20 копеек и талон на обед в ближайшей диетической столовой. (Десятку долга я тут же отдал Андрюхе.)

Время подошло к обеду, и мы решили поесть.

Кто же не знает, что при бесплатной сдаче крови, кроме обеда, для восстановления красных кровяных телец дают еще и стакан кагора! Поэтому следуя медицинским рекомендациям мы приобрели в соседнем магазине две бутылки восстановительной жидкости: одну – кагора, для меня, а другую – портвейна “777”. Все это взяли в столовую, где отлично пообедали.

Вышли на улицу, посмотрели на часы: в институт уже поздно. Зачем идти на последнюю пару? Настроение прекрасное, погода замечательная, морозец! Запас красных кровяных телец явно восстановился – слабости никакой. Зачем же переводить деньги на бормотуху? Взяли водки, колбаски, хлеба, и пошли на берег Москвы-реки.

* * *

Впоследствии, неоднократно вспоминая студенческие выпивки, я пытался вспомнить, о чем мы все время говорили. Ведь не молчали же – говорили… Но о чем? Конечно, темы находились, но среди них явно не было тем о погоде и проблемах познания наук, ради чего, казалось бы, мы и поступали в институт…

После первой, наверное, пошла вторая, которую я уже не помню, где пили.

Память дает случайную вспышку, и я вижу себя с Андрюхой, но уже без Сашки, среди рабочих в ремонтируемом магазине. Вокруг козлы, стремянки, краска, кисти. Мы наливаем рабочим. Они предлагают луковицу для закуски.

Еще вспышка. Мы с Андрюхой на улице. Темно. Андрюха зовет к знакомым женщинам. Я упираюсь, но куда-то мы приходим. Сквозь пелену расфокусированного зрения вижу перед собой что-то непотребное и возмущаюсь.

– Не пойду! Они старые и грязные!

– Да, ладно, – говорит Андрюха, – какая тебе сейчас разница?

– Не-е. Я лучше пойду…

Куда я хотел пойти, не помню, но пошел очень быстро, потому что Андрюха, выйдя следом за мной из подъезда, где проходил наш разговор, меня уже не увидел.

Как я узнал утром из протокола, нашли меня в сугробе на одной из Песчаных улиц в невменяемом состоянии, в каковом и доставили в вытрезвитель № 5.

* * *

Начал я возвращаться в сознание издали и постепенно. То, что мы пили с Андрюхой и Сашкой, я вспомнил. Дальше включился логический аппарат.

«Если мы пили вместе, а сейчас я лежу и, наверное, сплю, то рядом справа спит Сашка, а слева Андрюха. Так? Кажется так! Ну, вот и хорошо!»

Снова проваливаюсь в сон. Неутолимая жажда и сухость во рту побуждают наполовину проснуться, встать и подойти к двери. Почему-то дорогу к ней я уже знаю. Стучу. Дверь открывается. Человек в форме указывает на дверь напротив. Там стоит большой оцинкованный бак с краном и кружкой на цепочке. Выпиваю полную кружку. Немного отпускает. Вхожу в свою дверь. Человек в форме зажигает свет, чтобы я мог найти свою кровать, и снова, погасив свет, закрывает дверь. Через небольшое круглое отверстие в двери пробивается свет тусклой коридорной лампочки.

Ложусь в кровать, а мозг постепенно начинает раскручивать мыслительный процесс.

«Если мы спим рядом, то значит в чьей-то квартире. Наверное, в Андрюхиной, потому что Сашка живет в Немчиновке. Так? Кажется так.

Но когда я шел к кровати, под ногами была кафельная плитка. Почему? Что ж непонятного? Места в квартире мало, и Андрюха положил меня в ванной. Так? Кажется так. Можно еще поспать.»

Постепенно начинают просыпаться и другие обитатели просторной комнаты. Так же, как и я, они идут и стучатся в дверь, а утолив жажду, возвращаются в комнату. И также служивый человек зажигает им свет.

Я уже проснулся и могу осмотреться. Постепенно понимаю, что я не у Андрюхи дома и просторная комната – не его ванна. Даже, кажется, я начинаю догадываться, как называется то заведение, где я в данный момент нахожусь. Но то, что мои друзья рядом, не вызывает у меня сомнения: и слева и справа от меня лежат мужики, укрывшиеся с головой одеялами.

Однако жажда не отпускает, и я снова иду к двери, к которой тянется уже вереница постояльцев, и навстречу такая же. У бачка очередь. Дверь не закрывается и свет в комнате горит постоянно. Напившись воды, возвращаюсь в комнату и вижу идущего навстречу постояльца в совершенно мокрых трусах, прилипших к телу. Прохожу мимо кровати, с которой он встал, – на ней целое озеро. Панцирная сетка продавлена и матрас провис. Поверх матраса на всех кроватях постелена клеенка горчичного цвета, а на ней простыня. Эта-то клеенка и не давала озеру растечься.

– Однако – подумал я и лег, с интересом повернув голову в сторону этой кровати.

Вернувшись в комнату, мужик в мокрых трусах с недоумением уставился на свою кровать.

– Это кто мне нассал? – безадресно обратился он с риторическим вопросом.

Ответа не было. Потом кто-то буркнул:

– Ты же и нассал…

– Но я бы столько не смог… – Его недоумение было вызвано количеством вытекшей из него жидкости. Действительно, было трудно представить, как это все могло в нем поместиться.

Постепенно все обитатели проснулись, кроме моего соседа, о котором я говорил в начале. Я уже видел, что справа от меня был не Сашка, но оставалась надежда, что слева, укрывшись с головой, спит Андрюха. После вопроса о номере вытрезвителя и эта надежда отпала.

В комнате появился капитан милиции. Присев на ближнюю от двери кровать начал задавать вопросы ее обитателю: фамилия, имя, отчество, год рождения, адрес, место работы и т. д.

А вот об этом я и не подумал.

«Сейчас ведь он подойдет ко мне и начнет задавать те же вопросы… А потом сообщит в институт и меня тут же выгонят!» – пмгновенно пронеслось в голове.

Перспектива не радовала. Решил притвориться, что сплю – не будет же он меня будить. А значит, ничего и не узнает и не пошлет в институт. Как видно, хмеля во мне оставалось еще много и сознание не вполне вернулось.

Я прикрыл голову одеялом и старательно сделал вид, что сплю. И кто бы мог подумать?! Капитан опросил моего соседа справа, обошел меня и начал опрашивать моего соседа слева.

Во мне разлилась волна благодарности. «Надо же, какой хороший человек! Видит, что молодой человек попал сюда случайно. Зачем ему портить жизнь!»

В шесть часов утра, получая свои вещи, я понял, почему капитан меня “пожалел”. Среди них был паспорт (ведь я же кровь сдавал!), студенческий билет и пропуск в институт. О чем еще у меня надо было спрашивать?

Здесь надо сказать, что перед тем как получить назад свои вещи и остаток денег на дорогу (у кого он был), клиент вытрезвителя должен был написать в протоколе объяснение и причину произошедшего.

* * *

Почти любая советская семья в то время выписывала журнал “Крокодил”, где на предпоследней странице была рубрика “Нарочно не придумаешь”. Несмотря на название я, как и многие, был уверен, что ее сочиняют юмористы. Так было до тех пор, пока я уже в милиции через неделю не прочитал, что сам написал в том протоколе. Конечно, помню не дословно, а от своей копии по понятным причинам я избавился тут же, как только получил ее на руки. А написано там было приблизительно следующее.

“Повинуясь высокому долгу отдать свою кровь, я это сделал! Но тут же ощутил острый дефицит красных кровяных телец. Я знал, что их можно восполнить только крепким красным вином типа “Кагор”. Красные кровяные тельца восстанавливались плохо, и приходилось их постоянно компенсировать. Для их закрепления в организме я использовал чистый напиток типа водки. Организм не справился с потерей.”

Прочитав в милиции этот шедевр, я искренне удивился.

– Это что, я написал?!

– А кто же?

– Но ведь почерк не мой.

– У вас у всех почерк чужой, когда вы наутро пишете.

* * *

Прежде чем направиться в милицию я “вымыл шею”, то есть оделся как можно приличнее, чтобы произвести благоприятное впечатление. Темное пальто, костюм, белая рубашка с аккуратно повязанным галстуком. Посмотрев очень внимательно, девушка выписала мне минимальный штраф три рубля и подсказала, где находится ближайшая сберкасса.

– Идите прямо сейчас, – порекомендовала она, – до обеда успеете. И не забудьте квитанцию!

В одно мгновение я сбегал в сберкассу, заплатил штраф и принес квитанцию. Голосом, полным смирения и раскаянья в содеянном, я стал просить не посылать извещение в институт. Девушка – как мне показалось, от возмущения, – даже встала и со всем административным пафосом объявила мне, что обязана это сделать. Я понял, что просить дальше бессмысленно, и вышел из отделения.

Закурив, я стал думать о своей будущей свободной жизни. У меня не было сомнений, что когда в институт придет извещение из милиции, меня тут же отчислят. А Герман Николаевич будет этому только рад. Его предсказание сбудется – он же меня предупреждал.

В это время в отделении начался обед, сотрудники стали выходить на улицу. Вышла и строгая девушка, увидела меня, курящего у входа.

– Ну что же ты меня просишь?! Разве не видишь, что напротив майор сидит? Как еще я могла тебе ответить! Не пошлю я ничего в институт, не переживай.

Окрыленный, я полетел домой.

Да, есть на свете хорошие люди!

Получив в вытрезвителе свои вещи, металлический рубль на дорогу, а также вместо двух рублей, которые у меня были, два билетика, где было написано: “За медицинское обслуживание. 1 рубль”, я всерьез призадумался о своем будущем. У меня были крайне не простые отношения с заместителем декана, о чем я позже расскажу, поэтому я не без оснований полагал, что как только к нему придет бумага из вытрезвителя, он тут же поставит вопрос о моем исключении из института.

В вытрезвителе на «ресепшене», как сказали бы сейчас, сидели двое офицеров милиции, которые и давали мне подписать протокол. Упавшим голосом я поинтересовался:

– Вы теперь пошлете протокол в институт?

– Если вовремя не оплатишь, пошлем.

– А когда надо заплатить?

– В течение двух недель.

– Значит, если я заплачу, то не пошлете?

– Да мы вообще не посылаем. Это милиция… Мы отсылаем протокол им, они тебе выпишут штраф.

– А большой?

– Разный. От 3 до 25 рублей, в зависимости от того, что ты натворил. И они же посылают извещение на работу. Так что ТАМ проси, чтобы не послали. Лови свой протокол – он будет у них через неделю.

Несколько ободренный я поехал домой.

Меру своего свинства перед родными я понял, когда приехал домой.

Оказывается, на следующий после моего загула день отец уезжал в командировку, о чем я не мог знать, так как она была внезапной. А у нас в семье накануне его отъездов обычно устраивался праздничный ужин.

Я позвонил домой только утром, от метро.

Когда я пришел, ужин с шампанским и тортом стоял на столе нетронутый, и спать никто не ложился…

Пришлось сказать, что после сдачи крови почувствовал себя плохо и заночевал в общежитии.

Маме об этом эпизоде я рассказал правду только через сорок лет, а папа о нем так и не узнал.

От автора

В раннем детстве ребенок познает мир вокруг себя и самого себя в окружающем мире. Для него все удивительно, потому что ново. Память фиксирует результаты его познания, но ошибки этого процесса не сохраняются. И потому детство для всех остается в памяти ярким и волшебным, каким бы оно ни было на самом деле. Таким я и описал свои детство и отрочество в первой книге “Отрок”.

Юность же молодого человека – это уже не «школьные годы чудесные, с дружбою, с книгою, с песнею»… В юности открыты все дороги, его манят все соблазны – ума, души и тела, хотя, скорее, в обратной последовательности. И в это время память сохраняет наиболее яркие отклонения от гладкого и позитивного пути развития. Естественно, у тех, у кого такие отклонения были. У меня они были, и в немалом количестве.

Я и сейчас не понимаю, почему в юности мне интереснее было исследовать боковые ответвления позитивного развития, чем манящие своими перспективами проторенные многими пути. Буду стремиться описывать сами события, без рассуждений о причинах такого их развития, то есть так, как я их запомнил. Или в том виде, в каком я их вообразил и потом запомнил.

По прошествии многих лет трудно отделить реальные события от эвентуальных, то есть возможных и воображаемых, но сохранившихся в памяти так, как будто они происходили на самом деле. Мне дороги и те и другие, ведь это мои воспоминания, а значит, частица меня.

«Вниз по лестнице, ведущей вверх»

Школа. Окончание

Шел 10-й класс, школа подходила к концу. Перед каждым вставал вопрос, куда поступать. Дело в том, что наш класс был не совсем обычным: учеников в него отбирали по конкурсу, и считался он «классом программистов», поэтому всех нас готовили к поступлению в институты.

Наш любимый математик Борис Иванович Гуськов настраивал нас поступать в серьезные институты: МГУ, МФТИ (Физтех), МИФИ. Для этого, по его личной программе, весь курс школьной математики мы должны были пройти в 9-м классе и даже заглянуть в первый семестр институтской математики. И все это для того, чтобы 10-й класс уже полностью посвятить решению задач из экзаменационных сборников для вступительных экзаменов в эти самые институты. Попутно, на фоне решаемых задач, нам предстояло также осваивать наиболее сложные понятия математики.

План замечательный, и нас он вполне устраивал. Но сбыться ему, к сожалению, было не суждено. Бориса Ивановича выгнали из школы из-за жалобы завуча (о чем я писал в предыдущей своей книге), а пришедшая ему на смену математичка, имени которой я даже не запомнил, учила нас по методичке Минпроса СССР. Весь десятый класс мы тупо повторяли учебник Кочетковых, который прошли от корки до корки еще в девятом.

И здесь наши шансы на поступление в желаемые институты обвалились.

* * *

Дома над моим столом была приклеена вырезка из какой-то газеты “Для поступающих в Московский физико-технический институт” с адресом и перечнем факультетов. Сидя за столом я периодически смотрел на нее и раздумывал, на какой факультет буду поступать. К какому-то решению я так и не пришел, но адрес запомнил.

Об этом институте мне рассказывал вожатый из пионерского лагеря, которого я случайно встретил в трамвае. Он сам окончил этот институт и охотно рассказал мне о нем, объяснил перспективы обучения и какие это дает преимущества.

Я уже представлял себе, как буду там учиться и жить в общежитии, потому что на первых курсах все студенты живут в общежитии, буду активно участвовать в студенческой жизни и упорно заниматься. Но после ухода из школы Бориса Ивановича я понял, что с этой мечтой надо расстаться и выбирать что-нибудь попроще. Благо, институтов в Москве много, есть из чего выбрать.

Как и я, все мои друзья выбирали какой-нибудь институт: Сашка – МАМИ (Московский автомеханический институт), Мишка и Борька – МАДИ (Московский авто-дорожный институт), Виталий – МЭИ (Московский энергетический институт). Олег выбрал МИИТ (Московский институт инженеров транспорта).

Я же вспомнил о маминой мечте: она хотела, чтобы я был связан с авиацией. Тем более, что после восьмого класса я собирался поступать в авиационный техникум.

Что ж, МАИ – тоже неплохой институт. Правда, уже того настроя на участие в полнокровной студенческой жизни и углубленное изучение наук у меня не было.

Что такое авиация, я представлял весьма смутно – даже ни разу не летал на самолете пассажиром. Романтика пилотирования самолетов и космических путешествий осталась в ушедшем отрочестве, вместе с книгами о самолетах и авиаконструкторах.

К этому времени я уже неплохо представлял свои способности и не заблуждался на этот счет. То, что у меня нет склонности к конструированию, я понял еще в детстве, когда мне подарили большой и дорогой конструктор в деревянном ящике, из которого я собрал пару самых простых моделей по инструкции из прилагавшегося альбома, после чего полностью потерял к нему интерес.

Рисовать я не умел и не хотел, чертить тоже. А какой же конструктор без черчения?

Значит, размышлял я, факультеты «Летательные аппараты» и “Двигатели летательных аппаратов” для меня отпадают. Что же еще делают в авиации? Есть факультет радистов, но к радио у меня тоже нет склонности, хотя простейший детекторный приемник на одном диоде я в шестом классе собрал и даже некоторое время в наушник его слушал. Не проняло.

Экономический факультет я вообще не рассматривал – это для девчонок. Да и что такое экономика, я не только не понимал, но даже, как говорят, “вообразить себе не мог”.

Еще в институте есть факультет “Системы автоматического управления летательных аппаратов”. Я не понимал, что это такое, но догадывался, что это явно не относится к тому, что я не хочу. «Значит, пойду туда, – решил я, – если, конечно, примут».

Но после поступления я больше всего не хотел остаться в институте один, без друзей. Мои приятели по лагерю Женька Шилов и Димка Овсянников жили рядом с МАИ, поэтому у них не было сомнений, в какой институт поступать. К тому же Димкин отец заведовал кафедрой в МАИ, а Женькин – был крупным чиновником в Министерстве высшего и среднего специального образования СССР и жил в одном подъезде с его министром, Елютиным Вячеславом Петровичем. Я был уверен, что они поступят, а значит, если я поступлю, мне не будет скучно.

О какой только ерунде я тогда не думал …

Кстати, приятели также подтвердили мой выбор, сказав, что надо поступать на факультет № 3 “Системы автоматического управления ЛА”. Их аргументация была для меня вполне убедительной: во-первых, не надо чертить, во-вторых, количество девчонок такое же, как и мальчишек. А на 1-м, 2-м и 4-м факультетах их почти нет, а те что есть – наверняка зубрилки.

Студенческую жизнь, в которой бы не было девчонок, я представить не мог. Итак, решение принято – МАИ. Экзамены в августе.

* * *

В то время, а это был 1967 год, в Советском Союзе не было ЕГЭ, зато была разумная организация вступительных экзаменов. В наиболее сильных и популярных вузах экзамены проводились в июле, чтобы те, кому не удалось в них поступить, могли попробовать свои силы в других вузах.

Опыт мой и моих знакомых показал, что, те, кто не поступил в июле, все поступили в другие институты в августе.

Где-то в глубине подсознания мечта все же жила. Если уж и не ставить для себя цели поступить в Физтех, то хотя бы попробовать и посмотреть, как туда поступают… Экзамены в июле. Действительно, почему бы не попробовать? Хотя бы потренироваться, без всякой надежды на поступление. Я подумал, пусть будет хоть какое-то развлечение – схожу на экзамены, перепишу задачи, посмотрю обстановку, а дома эти задачи порешаю.

К середине 10-го класса у меня почти полностью исчез интерес к учебе. Точные предметы давались легко, а остальные были малоинтересны, тем более что в то время средний балл аттестата при поступлении в институт во внимание не принимался. Оценки интересовали только тех, кто претендовал на серебряную или золотую медаль, что, разумеется, мне не грозило.

Не будучи комсомольцем, я не был вовлечен в комсомольскую жизнь школы, и лишь изредка, из-за Женьки оставшись на комсомольском собрании, переругивался с Бэллкой Бородовской, которая выгоняла меня с этих собраний.

В комсомол я все же вступил в самом конце 10-го класса. Наша учительница истории и обществоведения Майя Григорьевна Дубровина, благодарность к которой я сохранил навсегда, отвела меня в сторону после урока и объяснила, что будет очень глупо, если меня не примут в институт из-за того, что я не состою в этой организации. Сказано это было очень спокойно, по-дружески и безо всякого пафоса. Видно было, что и у нее эта организация не вызывает большого уважения, несмотря на то, что она была членом партии. Я же считал эту организацию и ее лидеров лицемерными и фарисейскими и выносил с трудом, хотя понимал, что люди есть люди и среди комсомольских активистов есть немало умных и порядочных.

Но впоследствии неоднократно убеждался, что порядочных отсеивает иерархический фильтр, а всплывают всегда иные, причем иногда умные.

Так или иначе, но все мы думали о поступлении в институт, тем более что наш год в определенном смысле был особенным. Годом раньше, в 1966-м, из-за реформы образования десятиклассники окончили школу вместе с одиннадцатиклассниками, то есть был двойной выпуск, а значит, вдвое больше, чем обычно, и абитуриентов. Конкурсы во все институты тоже возросли вдвое. Естественно, не поступившие в том году составили конкуренцию нам.

Однако это не очень пугало. У нас были более свежие знания, к тому же целенаправленно готовиться к поступлению целый год способны немногие.

Наконец прозвенел последний звонок и начались экзамены.

Школьные экзамены

Совсем не помню, как проходили экзамены по точным дисциплинам. Думаю, что так же, как и на уроках, получал по ним отличные отметки и тут же забывал. Другое дело – экзамен по английскому языку. До сих пор помню его во всех подробностях.

На уроках английского языка наша компания – мы с Женькой, Паша с Романом и Ирка с Валентиной – отдыхала. Учительница не предъявляла к нам каких-либо требований – «хотите – учитесь, не хотите – не надо», – поэтому не возражала, чтобы мы располагались за последними партами и развлекали себя анекдотами и посторонними беседами. Лишь бы не мешали учиться остальным!

На уроках иностранного языка класс делился пополам – “англичане” и “немцы”. Немцы занимали другой класс, поэтому между нашей компанией и прилежными учениками было два ряда свободных парт. И нас и учителя это устраивало.

Несколько слов о нашей компании. Женька пришел в 9-й класс из английской спецшколы и наши уроки английского ему были просто скучны. Ирка собиралась поступать в МГИМО и потому занималась с серьезным преподавателем. Паша ходил на подготовительные курсы, где также занимался языком. А я просто валял дурака, считая, что язык мне не нужен, в результате чего на экзамен вышел с абсолютным отсутствием языковых знаний.

О том, что на экзамене будут какие-то topics, я узнал от Женьки за два дня до экзамена. Ни запаса слов, ни знания правил построения предложений в английской речи у меня не было. На что я рассчитывал?

* * *

Экзамен. Все в классе. Слева за столом – комиссия из трех преподавателей. Каждому ученику дают какое-то задание на разбор предложения. Женька быстро делает мое и свое. Потом каждый ученик выходит к доске и начинает рассказывать тот topic, который ему достался в билете. Мне достался SHOPING.

Я не испугался, не покраснел, мне даже не было стыдно. Потому что я не знал НИ-ЧЕ-ГО! Я даже не знал, как произносится и переводится название темы.

Я стою перед классом. Справа за столом два преподавателя из комиссии с сочувствием смотрят на меня, а за моей спиной стоит моя маленькая учительница английского. Она тихо, по одному слову диктует мне мой рассказ по этой теме, а я, как попугай, за ней повторяю, а иногда, чуть обернувшись, даже переспрашиваю. И все это – на глазах сидящих в классе учеников и двоих преподавателей. Когда тема исчерпывается, все радостно и с облегчением вздыхают и комиссия разрешает мне покинуть класс.

Так в моем аттестате появилась тройка по английскому языку.

В результате экзаменов в моем выпускном документе сложилась гармоничная картина: пять пятерок, пять четверок и пять троек. Всего по пять.

* * *

Завершилась школа, как и полагается, школьным балом. С торжественными прочувствованными речами, с какой-то самодеятельностью, которая не задержалась в памяти, с накрытыми столами с шампанским, которое организаторы сообразили заранее положить в морозильник, чтобы охладить… да там и забыли!

Когда же его выставили на столы, внутри каждой бутылки была аккуратная льдина, заполняющая весь объем. И мы долго облизывались, ожидая, когда она хоть чуть-чуть растает, чтобы накапать нам в стаканы. Зато его хватило до конца застолья.

Мы с друзьями были предусмотрительны и не полагались только на школьное шампанское, а потому “у нас с собой было”. Однако до этого на школьном застолье очередь не дошла: очень уж хотелось сначала допить шампанское.

Ночью, после застолья и танцев, нас посадили на троллейбусы и привезли к причалу речных трамваев у Киевского вокзала. На этом речном трамвайчике нам как раз и пригодилось то что «у нас было».

Для нас сделали остановку в Лужниках на крутом берегу. В романтическом и возвышенном настроении мы побродили по склону, который тогда еще не был “окультурен”. Посмотрели с него на утреннюю Москву, на ее высотки и блестящие под лучами утреннего восходящего солнца купола Новодевичьего монастыря, на стадион и метро-мост, которые были недавно построены и служили символами счастливого будущего, о котором совсем не хотелось загадывать. Зачем? Школа окончена и впереди все будет прекрасно!

Вернулись к причалу. Троллейбусы довезли нас до ВДНХ. Уже совсем рассвело. Москва начинала просыпаться. Специально для нас, выпускников, открыли вход на ВДНХ, где уже гуляли такие же, как мы, счастливые и немного пьяные – не столько от шампанского, сколько от радости окончания школы – выпускники.

Школа закончилась.

Помню, что все мы сдавали деньги на традиционные выпускные школьные фотографии с учителями. Но кого из одноклассников я только не спрашивал, ни у кого этих фотографий нет. А жаль!

Здесь должна была быть фотография нашего 10 “А” 298-й школы г. Москвы.

Вступительные экзамены

Физтех

Вот и подошли вступительные экзамены.

С аттестатом, паспортом и какой-то справкой на руках я вошел в электричку на платформе “Окружная” Савеловской железной дороги. И вышел из нее на платформе “Новодачная”, направляясь в приемную комиссию Московского физико-технического института.

Во всех справочниках было указано, что институт находится в поселке Долгопрудном, но идти до него ближе было с платформы “Новодачная”.

На этой платформе электричка опустела наполовину: все молодые люди, с утра заполнившие электропоезд, стремились поступить в этот институт. Хотя, возможно, кто-то, как и я, собирался не поступать, а только попробовать, посмотреть, как сдаются экзамены. У всех настроение приподнятое.

Погода солнечная, школа позади, впереди в любом случае светлое будущее и любопытное предстоящее испытание. Как не радоваться!

По пути рядом со мной спешит симпатичная белокурая девушка. Я заметил ее еще в электричке, а сейчас мы идем рядом, и вполне естественно было поинтересоваться, куда она направляется.

Оказалось – вот удивительно! – туда же.

Девушка живо откликается на мое лукавое удивление, что нам по пути. Я заметил, что ей было приятно не столько проявленное мною внимание, но в большей степени возможность рассказать мне об этом институте.

Она охотно сообщила, что подает документы уже в третий раз. В первый раз она набрала только двенадцать баллов из двадцати, в прошлом году – уже тринадцать, и в этом году очень надеется поступить.

Сама она из Фрязино. Это поселок под Москвой, где находится очень серьезное предприятие, на котором работают ее родители. Они ей много рассказывали о Физтехе, поэтому она мечтает окончить этот вуз и работать там же.

«Вот счастливая, – подумал я. – Она знает что хочет, и главное, имеет возможность добиваться этого. Ей же в армию не идти».

– А Вы на какой факультет хотите поступать? – спрашивает она меня.

«Какая мне разница, на какой! Я же не поступать собираюсь, а только порепетировать» – подумал я, но вслух этого не сказал. Решил, что она огорчится, если я так отвечу. Я же вижу, как горят у нее глаза, как она одержима своим желанием здесь учиться. Будь рядом с ней Квазимодо, а не я, такой молодой и симпатичный, она и ему рассказывала бы об институте с такими же сияющими глазами.

– Я еще не выбрал, на какой, – скромно ответил я.

– Поступайте на факультет физической и квантовой электроники. Это сейчас самое перспективное направление. Мне рассказывали, что за электроникой будущее. Я туда поступаю, – сказала девушка и стала увлеченно мне говорить что-то про лазеры, мазеры и транзисторы с оптронами, о которых я не только ничего не знал, но и слов таких не слышал.

А девушка была очень милая – белокурая, открытая и приветливая. «Жаль, что мне не придется с ней учиться», – подумал я и отогнал мысли о возможном дальнейшем знакомстве.

Документы я подал на факультет, который посоветовала моя попутчица, – к сожалению, имени ее я не запомнил.

Экзамены проходили в три потока: с 1 по 9, с 10 по 19 и с 20 по 29 июля. Я попал в первый.

Впоследствии я неоднократно вспоминал и рассказывал о необыкновенно разумной физтеховской системе вступительных экзаменов.

Мне сразу понравилось, что экзамены шли через день. 1-го июля – математика письменно, 3-го – физика письменно, 5-го – физика устно, 7-го – математика устно и 9-го – сочинение. Кстати, оценка за сочинение в расчет приемных баллов не принималась: достаточно было написать пару страничек не на двойку.

Я считал, что раз мы только что сдали экзамены в школе, подготовка не нужна – что в голове есть, то и буду показывать. К тому же я и мысли не допускал, что способен поступить в этот институт. Мне только так, потренироваться…

Математика письменно

Первого июля начался первый вступительный экзамен – «математика письменно».

Весь наш поток запустили в большой зал. Каждый при входе взял билет со своим заданием и несколько листов проштемпелеванной бумаги. (На своих листах писать было нельзя.)

Нам объявили, что на письменную работу отпускается пять(!) часов. Я даже присвистнул. Что же я буду делать пять часов? Чтобы переписать задание мне хватит и пятнадцати минут. Ну ладно, решил я. Посижу, пока кто-нибудь не будет выходить, а тогда и я выйду. Первым выходить не хотелось.

Я быстро переписал все пять задач, аккуратно сложил листок и убрал в карман. Что же теперь делать?

Мой стол стоял прямо перед окном, за которым шумели высокие зеленые деревья. На их молодой блестящей листве при легком ветре играли солнечные блики, и отраженные зайчики плясали по тихому залу, где пара сотен абитуриентов сосредоточенно погрузились в решение мудреных математических задач… И только один бездельник мог наблюдать красоту солнечного летнего утра.

Проходит около часа, но зал, похоже, никто покидать не собирается. Сидеть «просто так» становится скучно.

«А что я сижу, если дома все равно собираюсь эти задачи решать? – пришла в голову оригинальная мысль. – Начну хотя бы, а дома дорешаю, что не успею.»

«Так… Что у нас в первой задаче? Надо решить какое-то уравнение. Ну, это ерунда!»

Я быстро записываю решение и удовлетворенно откидываюсь на спинку стула. «Ну вот, одну задачу решил! Уже не “сухим” с экзамена выйду».

Снова погружаюсь в созерцание красоты летнего утра за окном. Оглядываюсь на зал – никто выходить не собирается. «Ну, что ж, посмотрим, что у нас во второй задачке»…

Задача оказалась такая же простая, как и первая. Записал и ее решение. «Жалко, что такой простой вариант попался. Не на чем будет потренироваться дома».

Снова оглядел зал. Никакого движения! Посмотрел на третью задачу. Да, такая же простая! Решил – записал.

«Нет, мне явно не повезло. Думал, дома придется голову поломать, а тут получается, что и домой нечего нести».

Четвертой была задача типа «из пункта А в пункт Б». Ну, эти-то задачи у меня вообще никогда затруднений не вызывали. Я быстро составил четыре уравнения с четырьмя неизвестными. Правда, неизвестные в уравнениях присутствовали во второй степени в знаменателе. Подумал, что когда их буду раскрывать и приводить, то вылезут восьмые степени… А я не любил расписывать длинные решения, когда и так все ясно, тем более что поступать, напомню, я не собирался. Что же даром «пером водить»? И не стал завершать решение.

Пятой была задача из стереометрии с усеченной пирамидой. Я еще на уроках Бориса Ивановича полюбил такие задачи. Всякие пирамиды, призмы, сферы, конусы с любыми усечениями были у меня в представлении объемными и почти реальными. Мысленно я проникал в них, ходил по их углам и закоулкам, устанавливал равенства сторон и углов, дотягивался до вершин и падал с их высот. Решение этих задач доставляло мне удовольствие.

Однако здесь решать эту задачу у меня не было никакого желания. Чего зря трудиться? Скорее, для самого себя я сделал все необходимые построения, после чего решение задачи уже было делом техники, и поставил точку. Все! На этом экзамен для меня закончен!

Я решил три задачи и обозначил пути решения еще двух. Дальше их решение уже не составляло никакого труда. Куда же больше! Это же ФИЗТЕХ! Здесь и одну задачу решить было бы предметом гордости…

Прошло еще полтора часа, но из зала так никто не вышел. Хотя теперь я и имел на это полное право, но не хотелось первым покидать экзамен. Ведь контролеры могут решить, что я струсил, еще начнут уговаривать продолжить экзамен. А мне это зачем?

От нечего делать я решил написать что-нибудь ироничное тому, кто будет проверять мою работу. Я представил себе этого преподавателя, уставшего от проверок огромной кипы экзаменационных работ. Перед ним – сотни листов с правильными, неправильными и просто нелепыми решениями, которые его страшно раздражают, и он щедро рассыпает по ним двойки.

Выданные мне листочки закончились – ведь один из них с переписанными зачем-то задачами я спрятал в карман, – поэтому пришлось попросить еще парочку. Настроение было отличное: я и план перевыполнил и даже вечер от решения задач себе освободил.

Воспроизвожу это письмо почти дословно.

Послание экзаменатору

Уважаемый экзаменатор!

Ты держишь в руках листы абитуриента, исписанные торопливыми буквами и цифрами. Ты устал, тебе надо проверить еще сотни таких работ. Ты думаешь: «Что за бестолочи их писали? Где они учились? Почему не знают самых элементарных вещей? Как я буду дальше их учить? Нет, нет и нет. Таким не место в нашем институте». И с размаху, нисколько не сомневаясь, оцениваешь очередной труд двойкой.

Ты прав, но прав лишь формально. Вспомни, что и у физиков должна быть душа. Бездушный физик, “аки волк и вепрь рыщет по свету” и несет только горе и разрушение. Вспомни Хиросиму!

Но у тебя же есть душа! Ты представь, как волнуется и переживает абитуриент, когда решает на экзамене эти в общем-то не сложные задачки. Он знает, как их решать, но от волнения в его голову лезут парадоксальные мысли и решения становятся нелепыми.

Не суди его строго. Найди в его решениях то, что не проявлено на бумаге, но присутствует в его светлой и молодой голове.

Душевного спокойствия тебе и успехов в твоем нелегком труде!

Я с удовольствием перечитал свой опус, представил, как посмеется экзаменатор и, может, кому-то чуть-чуть поднимет оценку. Аккуратной стопкой я сложил все свои листки, включая “Послание”, сдал их на выходе контролерам и с чувством полного удовлетворения не спеша пошел, покуривая, к платформе “Новодачная”.

Я не мог и представить, что эту мою письменную работу экзаменатор будет разбирать при мне на устном экзамене!

«Пока все хорошо», – думал я, возвращаясь домой. Неожиданно в голову пришла нелепая мысль: «А ведь я легко мог решить все задачи. Почему я этого не сделал?» Но тут же сам себе ответил: «Да потому что ты не собирался поступать, а хотел только попробовать». Однако внутренний голос не унимался:

«Но попробовать хотя бы в полной мере можно было, если уж получалось?!»

«Да ну тебя!», – отмахнулся я и больше об этом не думал.

Физика письменно

Через день была «физика письменно». Перед входом в тот же зал, где была математика, я встретил «Пашу» (Виталия Хомякова) из нашей школьной компании. Я не знал, что он тоже поступает в Физтех, и на экзамене по математике я его не видел. Позже я узнал, что Паша очень хотел поступить на Физтех и даже посещал подготовительные курсы при Физфаке МГУ.

Но в школе мы об этом не говорили. Мы вообще не обсуждали, кто куда хочет поступать – как-то не до того было.

Получив свои задания, мы сели рядом, но на протяжении всего экзамена не обмолвились ни словом.

Я же, в отличие от Паши, пришел «просто так», поэтому, с моей стороны, мешать ему было бы непорядочно. А Паше, очевидно, мои подсказки были не нужны – он серьезно готовился к поступлению.

Первая же задача вызвала у меня затруднения, – но не в части физики. В задаче шла речь о “диссоциации ионов”. Конечно, из школьного курса химии, я должен был знать, что это такое, но с химией у меня как-то «не сложилось» – в немалой степени из-за взаимной недружбы с учительницей. В общем, как диссоциируют ионы, я не знал. (Впрочем, я и сейчас этого не знаю.)

Однако задачу надо было как-то решать и механизм диссоциации пришлось выдумать. Исходя из него, как ни странно, я все решил. Забавно? Ну и что? Ведь мне не поступать!

Остальные четыре задачи проблем не вызвали.

На этот раз я уже не «высиживал»: безо всяких “посланий” я сдал свои листы и с удовольствием вышел на улицу. Погода – солнечная, настроение – хорошее! Дождался Пашу, и мы вместе поехали домой.

Физика устно

Следующий экзамен – «физика устно».

Общий поток разбивается на небольшие группы (по-моему, по двадцать человек) и распределяется по малым аудиториям. Мы с Пашей в разных группах.

В аудиторию запускают сразу пять человек. На доске – общее задание из трех тем, где предлагается выбрать любую. Все темы – одинаково легкие.

Я выбрал “Закон Архимеда”: подготовил ответ и стал наблюдать, как проходит экзамен. Передо мной экзаменатор беседовал с юношей, который, как я понял, был не согласен с оценкой преподавателя. Абитуриент был настойчив в своем требовании оценить его знания более высоко и обвинял экзаменатора в предвзятом к нему отношении, чем очень того возбуждал.

– Идите и пишите жалобу в приемную комиссию, но не мешайте мне принимать экзамен, – уже на повышенных тонах потребовал экзаменатор, но поступающий юноша не успокаивался и продолжал настаивать на своем.

Наконец преподавателю это, видимо, надоело, он отвернулся и пригласил следующего.

Им оказался я. Разгоряченный предыдущим конфликтом и покрасневший, достаточно молодой экзаменатор даже не взглянул на подготовленный мною ответ по Закону Архимеда, а сразу начал диктовать мне условия задачи.

Задачка очень простая – на кинематику, чем я был несколько обескуражен. Не может быть, чтобы в Физико-техническом институте на экзамене по физике давали такие простые задачи! Видимо, надо искать подвох.

Но как ни старался, подвох я найти не смог.

«Да черт с ним, ведь мне не поступать, – привычно подумал я, и только начал писать ответ, как преподаватель вырвал у меня листок и написал условие следующей задачи. Тут я уже не заморачивался с поиском подвоха и сразу выдал ответ.

Еще одна задача – ответ, следующая – ответ. И так раз пятнадцать. Наконец он понемногу успокаивается, берет мою письменную работу, перелистывает. Я вижу, что на первой задаче стоит “+/-” а на остальных “+”.

– Все задачи решены правильно, но только первую я не понял, как Вы решали, – говорит экзаменатор.

Мне не хотелось рассказывать, что я не знаю химии. Да и зачем, если мне не поступать? И я сказал, что задачу решил неверно.

Экзаменатор недоуменно пожал плечами – все-таки решение правильное – но допытываться не стал.

– Тогда за письменную работу – оценка «четыре», – говорит он, – и «четыре» – за устный экзамен.

– Почему? – здесь уже удивляюсь я по поводу устного экзамена.

– Над первой задачкой вы задумались.

– Но я же ее решил! – недовольно возражаю я.

Кровь снова бьет преподавателю в голову.

– Если вы тоже не согласны, как предыдущий абитуриент, пишите жалобу в приемную комиссию!

Мне становится его жалко:

– Что вы, я согласен! Вы только успокойтесь – у вас еще так много работы, – и я показал на ожидающих своей участи абитуриентов.

Экзаменатор оторопел. А я пожелал ему всего доброго и довольный покинул аудиторию.

Все-таки хорошо, когда ты сдаешь экзамены «просто так», не имея перед собой цели во что бы то ни стало преодолеть этот входной барьер.

Математика устно

Через день я пришел на устный экзамен по математике. Теперь я уже знал, как он будет проходить, и мне было немного неловко за мое “послание”.

Я живо представил, как солидный преподаватель будет смотреть на мое “послание” и строго спрашивать: «А какое это имеет отношение к экзамену по математике?»

«Ничего, – успокаивал я себя, – должен же он понять. Я слышал, на физтехе юмор ценится».

Как и на предыдущем экзамене по физике половину нашей группы запустили в небольшую аудиторию, рассадили за столы и каждому выдали билет с заданием. На столе у экзаменаторов слева лежала стопка письменных работ и наши экзаменационные листки. Преподавателей было двое: один в годах («наверное, школьный преподаватель, которого привлекли на время экзаменов», – подумал я; мне почему-то казалось, что все преподаватели на Физтехе должны быть молодыми), другой достаточно молодой, кавказского вида, с жесткими черными усами.

Пока мы готовились, “пожилой” сел за стол и стал перебирать письменные работы, прикрепляя к ним экзаменационные листки с фотографиями. Где-то к середине стопки я догадался, что он дошел до моей работы. Быстро ее пролистав и, видимо, добравшись до “послания” он углубился в чтение. Я внимательно наблюдал за его реакцией в надежде увидеть хотя бы тень улыбки… Но зря: он ни разу не улыбнулся.

Дочитав до конца он подозвал “молодого” и протянул ему листок с моим творчеством. У того реакция была иной: после каждой фразы он закидывал голову и тихо, но от души, смеялся. Потом спросил у “пожилого”, чья это работа. Я тут же уткнулся в свои листки, но успел заметить, что “пожилой”, поискав глазами, показал на меня. Теперь я знал, к кому пойду отвечать.

За столом передо мной сидел тот самый абитуриент, который скандалил с экзаменатором на устной физике. “Пожилой” подсел к нему, чтобы принять экзамен, и после нескольких заданных вопросов сообщил, что может оценить его ответ только на “удовлетворительно”. Это вызвало у поступающего юноши точно такую же реакцию, как и на физике: он стал обвинять “пожилого” в предвзятом к нему отношении и умышленном принижении его знаний. Их перепалка длилась довольно долго. Здесь, к моему удивлению, молодой человек не был сразу отправлен в приемную комиссию для написания жалобы, а ему терпеливо объясняли, сколько и каких ошибок он допустил в своем ответе. Разговор тем не менее шел на повышенных тонах.

В это время мимо моего стола проходил “молодой”, и я сказал ему, что готов отвечать. “Молодой”, опознав меня, улыбнулся и сообщил, что сейчас примет экзамен у другого абитуриента и тогда подойдет ко мне. Я довольно откинулся на стуле и стал ждать. Все складывалось удачно.

Но не тут-то было. Ко мне, выпроводив наконец скандального абитуриента, неожиданно подошел “пожилой”. Я даже попытался сказать, что жду “молодого”, но это его не убедило.

– Показывайте вашу работу! – потребовал он, присев рядом со мной.

Я показал. Третья задача была на неравенства. Надо сказать, что эту тему Борис Иванович с нами только обозначил, сказав, что тема сложная и мы обязательно повторим ее в 10-м классе. Но в 10-м его с нами уже не было…

В итоге я услышал, что ответ у меня неполный и потому оценка “удовлетворительно”. За письменную работу – тоже, так как решены только три задачи. Мои попытки указать на правильные уравнения в четвертой задаче и необходимые построения в пятой – его не убедили и вызвали еще большее раздражение. Думаю, моя шутка с «посланием» ему очень не понравилась и, видимо, даже разозлила.

Как и экзаменатору по физике, я посоветовал ему не волноваться и вышел из аудитории.

Сочинение я написал, как и все, – быстро, на двух листочках, не заморачиваясь и не волнуясь. Ведь оценка за него никого не интересовала.

Итак. Имея на руках две четверки по физике и две тройки по математике, то есть в сумме 14 баллов, я мог закончить свои вступительные испытания. Итог был ясен. Однако любопытно же пройти все до конца!

Вспоминая все пройденные мною экзамены, я только теперь осознал собственную глупость. Почему я решил, что мне не дано поступить в этот институт? На каком основании? Физику я всегда любил, понимал и неплохо знал. С математикой у меня тоже проблем не было – даже Борис Иванович хвалил. Чего я испугался? И тут я вспомнил, что по плану Бориса Ивановича мы должны были весь 10-й класс решать вступительные задачи. А коли этого не случилось, я и решил, что нет у меня тех знаний, которые непременно потребуются при поступлении в этот самый сильный вуз. Значит, нечего и пытаться.

Но ведь я практически сделал всю работу по математике! И если бы еще не поленился записать решения всех задач, то была бы отличная оценка. Тогда и на устном экзамене отношение ко мне было бы другое. В конце концов, из четырех решений неравенства не указать одно – не самая серьезная ошибка, которая вполне могла бы быть списана на волнение.

Такая же ситуация по физике. Ведь первую задачу я решил! Если бы я честно признался, что не знаю химии, и рассказал, что придумал механизм диссоциации ионов сам, возможно, это даже повысило бы мою оценку и позволило экзаменатору не обратить внимания на мою задумчивость над первой задачей.

И тут я все понял. Не поступил я только из-за неправильно поставленной цели – “не поступить, а попробовать”. Хотя мог бы, и даже без особого напряжения.

Однако была еще одна возможность исправить ситуацию. Из бесед с бывалыми абитуриентами Физтеха я знал, что экзамены – это еще не всё. Главное при поступлении в Физтех – это собеседование.

Собеседование

По окончании экзаменов абитуриенты, сдавшие все без двоек, проходили собеседование на комиссии. В нее входили преподаватели, принимавшие у нас экзамены, и руководство факультета. Они знакомились с каждым абитуриентом лично.

Здесь можно было высказать все претензии по приему экзаменов, объяснить свои неудачи и выразить, наконец, несогласие с полученными оценками. Если все оценки отличные, то можно высказать свои предпочтения в дальнейшем к теоретической или экспериментальной работе.

Фактически собеседование и является главным вступительным экзаменом. Мне рассказывали, что были случаи, когда абитуриент, получивший на всех экзаменах тройки, был зачислен в вуз только по результатам собеседования.

Пока я ожидал своей очереди в коридоре в голове крутилась одна и та же мысль, но я так и не пришел к решению, хочу я здесь учиться или нет.

Я уже знал, что если скажу, что не согласен с оценками, комиссия тут же предложит мне переэкзаменовку. Я даже видел, как пятеро ребят, сидевших в уголке аудитории, готовились к повторным экзаменам. Но не знал одного – хочу ли этого я.

И вот моя очередь подошла. Столы комиссии, как на банкете, расставлены буквой «П», а посередине – стул для испытуемого. За столами человек пятнадцать представителей учебного синода, в том числе и мои экзаменаторы. Очевидно, главный в комиссии начинает задавать вопросы.

– Вот мы видим, что с физикой у вас все хорошо. Есть помарки, но они не важные. А что случилось с математикой? Может быть, вы волновались? Хотя, судя по “посланию”, не похоже, – и «главный» широко улыбнулся.

– Да нет, я не волновался, – достаточно глупо ответил я.

– А как вы думаете, если бы вам снова пришлось писать работу, вы бы ее написали?

– Не знаю, – тупо отвечаю я, несмотря на фактическую подсказку, хотя полностью уверен, что без труда написал бы любую работу. Уровень требований я уже знал.

– Возможно, вы хотите пересдать какой-нибудь экзамен, или даже все… Тогда вы можете это сделать прямо здесь, вон ребята готовятся, – уже в лоб подсказывает мне ответ «главный».

– Нет, не хочу, – все так же тупо отвечаю я. Ведь я так и не пришел к решению, хочу ли я здесь учиться, а любое сомнение трактовалось мною в пользу «не хочу».

– Ну что ж, идите, – пожимает плечами «главный».

После собеседования результат моей попытки поступления был предопределен, хотя и до него тоже.

Но 30 июля я все же поехал в институт посмотреть вывешенные списки.

Надеялся ли я на что-нибудь?

Нет. Просто хотел получить справку об оценках полученных на экзаменах. Может пригодится.

МАИ

Репетиция закончилась. Теперь уже надо серьезно думать, куда поступать. Конечно, у меня был запасной вариант – вечерний металлургический институт, куда детей работников Гипромеза зачисляли без экзаменов. Однако к металлургии у меня не было никакой склонности, к тому же вечерний институт не давал отсрочки от призыва в ряды вооруженных сил СССР. Так что этот вариант я посчитал запасным.

Снова перебрав институты, которые выбрали мои друзья, я понял, что ни в один поступать не хочу.

Отец, окончивший в свое время Институт редких металлов и золота, предложил заглянуть в Горный.

– Может, посмотришь? Вдруг тебе понравится? – Без особой надежды на пробуждение во мне интереса к горному делу порекомендовал отец.

«Маловероятно», – подумал я, но пошел навстречу и мы вместе поехали в Горный институт. Я понимал, что для отца это очень важно, ведь именно в это здание он входил, когда перед войной поступал в Институт редких металлов и золота.

Вошли в приемную комиссию. Я сразу объяснил, что поступал в Физтех и у меня есть справка об оценках.

– Покажите ваши оценки, – сказал мне серьезный мужчина, и я показал свою справку с результатами экзаменов.

– По этой справке мы можем зачислить вас без экзаменов, – доброжелательно отреагировал серьезный мужчина.

«Это уже хорошо, – подумал я. – Еще один запасной вариант не повредит. Выходит, не зря я “репетировал”». Но в ответ сказал, что подумаю.

– Если надумаете, можете придти к нам до 25 августа, – так же доброжелательно добавил мужчина.

Отца эта информация несколько успокоила.

– Куда теперь? – спросил он.

На время моих вступительных экзаменов отец, по просьбе мамы, взял отпуск, – видимо, чтобы поддержать сына в столь ответственный момент. Мне это не мешало. Родители меня “не накручивали” и армией не пугали. Да и сам я армии не боялся, хотя заранее сообщил родителям, что буду поступать в институт.

– Если поступлю – хорошо, нет – тоже ничего страшного. Поступлю в следующий раз.

Когда родители узнали, что в “Горный” мне поступление обеспечено, то и вовсе перестали волноваться.

Текущим оставался один вариант – МАИ.

Поехали подавать документы в приемную комиссию вместе с отцом, – как оказалось, не зря.

Я забыл дома приложение к аттестату или еще какую-то справку, и отцу пришлось съездить домой и привезти, пока я что-то оформлял. Это был последний день подачи документов.

Наконец документы на поступление оформлены и начинается пора приемных экзаменов.

Это уже не Физтех. На подготовку к каждому экзамену отводится четыре-пять дней, и только один поток. Набор экзаменов похожий, но физика только устная. Зато есть экзамен по химии. С химией я не дружу, но, слава Богу, она не профильная и в зачет проходных баллов не идет.

После подачи документов я узнал от своих приятелей, что конкурс на выбранный нами факультет систем автоматического управления летательными аппаратами составляет 2,7 человека на место. При таком конкурсе для зачисления достаточно набрать 13 баллов из 15. Вроде, не страшно…

В Физтехе по известным причинам никакого волнения не было и в помине, но здесь – совсем другое дело. Я решил готовиться к экзаменам.

Взяв учебник математики Кочетковых, стал его старательно пролистывать. Но лучше бы я этого не делал! То и дело я натыкался на темы, которые совершенно не помнил. Борис Иванович вел нас по системному пути освоения математики, то есть по основным взаимосвязанным темам и понятиям. «Остальные мелкие темы – говорил он нам, – или вы сами освоите, или разберем их на примере задач, которые будем решать в 10-м классе». Но в 10-м классе его с нами уже не было.

Во мне стало зарождаться некоторое волнение, уверенности поубавилось.

А что если какая-нибудь из этих тем попадется на экзамене?

Первый экзамен, по традиции, «математика письменная». В МАИ на этот экзамен отводилось уже не пять, а только три часа. Совершенно не помню, какие были задачи. В отпущенное время я уложился, более того, оставался еще целый час. Однако проверить работу я поленился, за что был наказан четверкой: после извлечения кубичесого корня из 125 у меня получилось 7. Да если бы я перед тем как сдавать, хотя бы бегло просмотрел свою работу, то наверняка сразу бы увидел свою ошибку. Но нет, поленился.

Надо сказать, что в МАИ письменные работы проверяли не те же экзаменаторы, что принимали устный экзамен, и эту мою случайную описку, к сожалению, было обсудить не с кем. Все. «Четыре» – значит, «четыре».

На устном экзамене меня ждала очередная «засада». Кажется, по билету я все ответил, но тут экзаменатор дает дополнительную задачу на построение графиков, после чего поворачивается к другому абитуриенту.

Я строю график функции, не задумываясь отмечаю особые точки. И тут меня охватывает сомнение: «Да я все не так делаю!» Начинаю что-то выдумывать, дополняю условия задания какими-то экзотическими требованиями, накладываю ограничения и вместо простого учебного графика сооружаю черт знает что.

Экзаменатор, хорошая доброжелательная женщина, поворачивается ко мне и спокойно спрашивает:

– Ну что, построили?

Увидев мои листки она удивленно восклицает:

– Что это вы здесь накрутили? Вот же у вас все правильно построено! – глядя уже на то что было написано и нарисовано в начале, говорит она. – Что вы потом стали выдумывать?!

Я тупо молчу, так как и сам этого не знаю.

– Не-ет. Я думала Вам пятерку поставить, а теперь только четыре, – с сожалением подытожила добрая женщина.

Я не спорил и не оправдывался.

Итак, «четыре» – письменно и «четыре» – устно. А проходной – тринадцать. Путем несложного арифметического действия устанавливаю, что для поступления мне надо по физике получать пятерку.

«С физикой у меня, вроде, все благополучно – думаю я, – так что шанс еще есть».

Экзамен по физике начинался в 9 часов и проходил в главном корпусе института. Я, как обычно, не был в числе первых пришедших на экзамен и потому вошел в аудиторию только в половине второго. Там готовились к экзамену человек 15 поступающих. Каждый входящий получал билет с заданием и углублялся в подготовку ответа.

Наверное, произошла какая-то накладка, и вместо нескольких экзаменаторов экзамен принимал только один – молодой, но серьезный и симпатичный преподаватель. Из-за этого экзамен затянулся.

Я быстро подготовил ответ на свой билет и сидел, крутя головой. Чувствовал я себя совершенно спокойно, так как тема была хорошо знакома и я не предвидел каких-либо затруднений даже с возможными дополнительными вопросами.

Видя, что я уже отдыхаю, кто-то с задних рядов передал мне записку – мол, помоги решить задачу. Я ее быстро решил. Потом кто-то еще обратился с такой же просьбой, – и так 5–7 раз я пересылал готовые решения. Преподаватель периодически выходил из аудитории, что существенно облегчало задачу пересылки записок.

Моя очередь отвечать дошла до меня уже поздним вечером, в начале десятого. Бегло проглядев мои записи, экзаменатор задал какой-то дополнительный вопрос из самого легкого раздела физики – геометрической оптики.

И тут я понес какую-то ахинею. Я забыл, что угол падения равен углу отражения!

Преподаватель удивленно вскинул голову.

– Что с вами? Я же видел, что вы перерешали задачи половине аудитории, а тут на такой ерунде споткнулись.

А я молчал и думал только о том, что вот сейчас получу тройку и никакого института мне не видать и что я полный тупица… И вообще мне лучше было бы пойти в армию, а потом устроиться на завод.

Преподаватель задумался, рассматривая мой экзаменационный листок.

– Да, очевидно устали – ответил он за меня. – Еще бы, восемь часов просидеть!

Видно было, что тяготы этого экзамена он ощутил на себе.

– Та-ак… Какие у нас успехи? – продолжил он, открыв мой экзаменационный листок. И сам себе ответил: – Две четверки.

Снова повертел в руках мой листок. Потом, с видом человека, наконец принявшего решение, подытожил:

– Для поступления нужна только пятерка. Ну что ж, пусть будет “отлично”!

И он протянул мне листок.

Спустившись по ступеням главного корпуса на улицу, я закурил – это были любимые мною в то время сигареты “Булгартабак” из желтой твердой пачки. И тут ко мне пришло осознание того, что на самом деле произошло.

Я поступил!

Мне нужна была только пятерка, и я ее получил…

Я шел в темноте по территории пустого института к проходной у пятого корпуса, а в голове все крутились и крутились мысли о невероятности этого события.

Что это было? Почему он мне посочувствовал? Почему захотел, чтобы я попал в институт? Разве ему не все равно, поступит кто-то или нет?

Отдыхая и глазея во время экзамена по сторонам, я же видел, как он спокойно и без видимого сожаления ставил и тройки и двойки. Его просили «еще что-нибудь спросить», пытались что-то объяснить, но он был непоколебим. Так почему же меня пожалел?

От метро “Сокол” я позвонил домой, чтобы порадовать полученной пятеркой и успокоить родителей, что я никуда не пропал, а был на экзамене.

Потом, уже во время учебы, я очень хотел встретить и поблагодарить того преподавателя, который сделал мне, по сути, такой незаслуженный подарок. Но больше я его, к сожалению, ни разу не видел.

Может, он был одним из моих ангелов-хранителей, которые не раз помогали и даже иногда спасали меня – ленивого бестолкового разгильдяя?

После набранных 13 баллов по профилирующим дисциплинам оставалось только не провалить химию и сочинение.

Я знал, что с химией у меня не очень хорошо, однако почему-то совсем не волновался. И правильно! Экзамен был настолько демократичным, что даже я получил на нем «хорошо», всего лишь написав формулу серной кислоты.

На сочинении также особых требований не предъявлялось, но из-за близкой мне темы «Дальность, высота и скорость в авиации», я на нем «оттянулся», кажется, на семи листах. Благодаря недавно прочитанной книге авиаконструктора Яковлева «Записки авиаконструктора» и другим знакомым мне книгам про авиацию, было несложно, – лишь бы грамматика не подвела. Однако все обошлось и по сочинению я тоже получил «хорошо».

Без какого-либо волнения я поехал знакомиться со списками поступивших. Как я и предполагал, мои друзья – Женька Шилов и Димка Овсяников – поступили. Поступил и я.

По этому поводу мы зашли в «Пни». Так называли пивную напротив института (ПНИ) – весьма угодное для студентов и некоторых преподавателей заведение, где за время обучения я провел немалое количество времени.

Мы еще не знали, по каким специальностям нас распределят и думали, что будем учиться вместе. Но нас раскидали по разным группам. Если с Женькой мы были хотя бы на соседних потоках и встречались на объединенных лекциях для двух потоков, то с Димкой в процессе обучения мы вообще не пересекались.

Забегая вперед скажу, что и Женька и Димка проучились в МАИ только один курс: Димка перешел в “Строгановку” – через дорогу, а Женька вообще “завязал” с учебой и пошел на кладбище рыть могилы. По его мнению, это было несравнимо выгоднее, чем пять лет «сушить мозги» и получать потом 120 рублей.

Мои нелепые опасения, что мне в институте будет скучно без приятелей, не подтвердились.

Поступил

МАИ в то время был очень большим институтом – по численности студентов он уступал, наверное, только МГУ, – а наш факультет в нем был самым большим. На одном только курсе нашего факультета училось 625 студентов в 25 группах.

Занятия проходили в разных корпусах, хотя по большей части в 3-м, 5-м, 7-м и главном. Эти корпуса располагались почти в углах прямоугольника территории института. Студенты постоянно мигрировали между ними. В перерывах между парами целые демонстрации студентов и преподавателей среди них переходили из одного корпуса в другой.

Иногда мы, встречаясь со своими знакомыми из параллельных групп, приходили к выводу, что нам незачем идти на следующую “пару” (так в студенческом обиходе назывались лекционные занятия) и направлялись в «Пни», где было гораздо интереснее.

Когда после института я попал в армию вместе с Алешкой Смольяниновым, с которым, как оказалось, все пять с половиной лет учился на одном факультете, мы оба удивились тому, что за все время обучения ни разу даже не видели друг друга.

Но это было потом.

* * *

Всем абитуриентам, выдержавшим приемные испытания, после появления фамилии в списке надо было пройти необходимое оформление для зачисления в институт.

В указанное время нас собрали в аудитории 7-го корпуса, где предстояло заполнить анкеты. В этой аудитории несколько девушек старших курсов, которых привлекали на время вступительных экзаменов, принимали заполненные студенческие анкеты и оформляли их в папки вместе с другими справками, аттестатами и прочими документами. Там же находился невысокий округлый человек солидного возраста, который отвечал на наши вопросы и подсказывал, что надо писать в автобиографии. Позже я узнал, что это был заместитель декана нашего курса Герман Николаевич Липкин. Лучше было бы, если бы я узнал это раньше. Кто-то задал вопрос:

– Что надо писать в графе «Партийность»?

– Пишите «Член ВЛКСМ», – ответил Герман Николаевич.

И тут я вскидываю голову и громко замечаю:

– А у нас же в стране однопартийная система! – проявив тем самым свои глубочайшие познания в обществоведении. Пошутить решил!

Тогда я еще не знал, что с таможенниками, пограничниками и милиционерами шутить нельзя, – так же, как и с заместителем декана.

На мою шутливую реплику он ответил быстро и недовольно:

– Пишите, что вам сказано, а умничать будете, когда окончите институт!

«Вполне справедливое замечание», – отметил я про себя, и не придав этому значения продолжил заполнять анкету.

А Липкин, по-видимому, меня отметил. И не с лучшей стороны.

Когда я отдавал девушкам свои документы вместе с фотографиями, к ним подошел Герман Николаевич. Девушка показала ему мою фотографию и с улыбкой спросила:

– Посмотрите, Герман Николаевич, нравится Вам этот студент?

Обычное девичье кокетство, но реакция замдекана была пренебрежительно сурова:

– Нет, не нравится! И думаю, он недолго будет студентом!

Девушка не ожидала такого ответа и смущенно взглянула на меня, как бы говоря: «прости, что тебя подставила».

По сути, это была своеобразная пощечина. Но я не воспринял ее так, не оскорбился и не обиделся. Я вообще не придал этому эпизоду какого-либо значения. Ведь я же поступил! И жизнь моя прекрасна и удивительна!

Однако это был знак: Липкин меня не забыл.

Уже после начала занятий деканат факультета проводил в ДК МАИ ознакомительную лекцию для первокурсников о порядке обучения и правилах поведения в институте во время учебы. ДК МАИ был выбран потому, что лекция предназначалась для всего курса, а это 625 человек. На лекции выступал декан Беляев и его заместители с рассказами о нашей предстоящей учебе и последующей профессии. Они познакомили с историей института и его знаменитыми выпускниками. Поведали также о случаях исключения из института (даже со старших курсов) за грубые нарушения установленных порядков, в том числе за распитие алкогольных напитков на территории и в общежитиях института и игру в карты.

Когда лекция закончилась и большинство студентов направились к выходу, я столкнулся в дверях с Липкиным. После прослушанной лекции о предстоящих годах обучения в институте настроение у меня было приподнятое, и я бодро поздоровался с ним. На мое приветствие, очевидно вспомнив меня, заместитель декана решил еще раз озвучить свое мнение обо мне:

– Такие, как Вы, институт обычно не заканчивают!

Ничего не скажешь, духоподъемное и весьма обнадеживающее замечание. Наверное, я напомнил ему кого-то из его прежних студентов. Чем я ему так не понравился?! Он-то как раз мне был симпатичен. Но, как и раньше, я не придал этому значения.

Как показала моя жизнь, я очень многому не придавал значения. А надо было бы…

Студент

Начало

Хорошо помню, как в первый раз собралась наша группа СУ-1-3 на первое семинарское занятие по какой-то дисциплине. По какой – в памяти не осталось, так как собственно самой дисциплиной мы не занимались.

Мы расселись по столам в соответствии со своими предпочтениями, и сразу обозначилось, кто есть кто в нашей группе. Усердные студенты заняли первые столы, а разгильдяи – последние. То есть все разобрались по интересам.

На нашем последнем столе у окна рядом со мной сидел Сашка Хуторненко, который, кстати, готовился проходить программу первого курса в третий раз. Первый раз он проходил ее на 1-м факультете “Самолеты”, второй – на 2-м факультете “Авиационные двигатели”. А теперь – с нами, на 3-м факультете “Системы управления”. Мы решили, что он собрался основательно подготовиться к выбору будущей профессии.

Следом за ним сидел Славка Фурсов, который один раз уже прошел программу первого курса в Киевском институте инженеров гражданской авиации, а теперь перевелся к нам. И наконец, четвертым сидел Сережка Архипов, такой же, как и я, зеленый первокурсник, впервые ставший студентом.

Наше общее предпочтение последних столов отчетливо намекнуло на то, что среди наших приоритетов обучение было не на первом месте. Быстро выяснив, кто и как сюда попал, перешли к более важному вопросу, любит ли кто-нибудь пиво. Оказалось, что взаимная любовь к этому напитку способна объединить нас.

– Тогда что мы здесь делаем?

На выработку правильного решения потребовалось менее минуты. После первого звонка нас уже в аудитории не было.

Выяснив, что всем нам уже знакомо любимое заведение студентов «Пни», мы сразу направились туда.

В то время, в 1967 году, это заведение, которое, по сути, являлось буфетом при столовой, приобрело совершенно самостоятельное значение и статус любимой пивной студентов трех институтов – авиационного, пищевого и художественного, или Строгановки, которые находились по соседству.

Так как это был буфет, то пиво в нем продавалось исключительно в бутылках и потому стоило 28 копеек, а не 24, как бочковое в барах.

Буфетчица с необыкновенной ловкостью открывала сразу четыре бутылки и удерживая по две из них за горлышки, одновременно переливала их содержимое в четыре кружки. Благодаря этому ни о каком недоливе и разбавлении пива речи быть не могло. Проходимость точки была грандиозная, и пиво всегда было только свежее.

Изредка в эту точку завозили даже “Рижское” и “Московское” пиво, но в постоянном ассортименте было “Жигулевское”. Закуска не изобиловала разнообразием: бутерброды с сыром и колбасой, черный хлеб, а соль и горчица стояли на столах.

Никаких нареканий у посетителей этого заведения не было, кроме претензий к уборщице Глаше, которая, замахиваясь тряпкой, кричала “не кури!”, когда замечала, что кто-нибудь курит. Но это было ее ритуальным действием, поскольку никого она этой тряпкой не охаживала. Большинство постоянных посетителей от курения воздерживалось, все-таки комната была небольшая, хоть и с высокими потолками. Но изредка кто-то все же закуривал.

Расположившись уютной компанией за высоким столиком с мраморной столешницей, как будто созданным для нас четверых, мы вели неспешную ознакомительную беседу. А на самом деле бывалые студенты Сашка и Славка рассказывали нам с Сережкой, зеленым студентам, о студенческой жизни.

И тот и другой знали содержание программы первого курса, поэтому объяснили нам, что на лекции ходить не обязательно – ничего интересного там нет. А вот на семинары ходить стоит, но не на все.

Мы слушали их с пониманием. У Сережки, как и у меня, был математический класс, и начала институтской математики мы прошли еще в школе. Так зачем же нам ходить на лекции? Только время терять. Куда интересней провести время в хорошей компании!

Действительно, на первых лекциях по математическому анализу, аналитической и начертательной геометрии ничего интересного не было, так как со всеми основными понятиями мы познакомились в школе. Но уловить ту границу, когда закончился известный материал и начался новый, мы, естественно, не смогли – лекции же мы не посещали. Зато вольготная студенческая жизнь, перемежавшаяся семинарами и пивной, поселила в нас чувство уверенности, что так будет всегда.

Первый звонок для нас прозвенел на коллоквиуме по матанализу.

В середине первого семестра по курсу математического анализа устраивалось промежуточное испытание в виде коллоквиума. Это такой внутренний экзамен по половине материала, который, скорее, нужен студентам, чтобы показать степень усвоения материала. Семинары по матанализу вел преподаватель Керженцев, которого кто-то из нас прозвал “Князь Мышкин”. Он никогда не повышал голос, был худой и действительно чем-то напоминал Юрия Яковлева в роли Мышкина. Но еще более он напоминал этого персонажа тем, что на лице его непременно отображалось тихое страдание, если студент не знал материал.

Когда я отвечал на коллоквиуме, “Мышкин” страдал очень сильно. Он никак не мог принять мой ответ и тяжело вздыхал. Таким образом, промежуточное испытание засчитано не было.

Меня это не слишком опечалило. Чего горевать, ведь не экзамен. Когда будет экзамен, все сдам, думал я. И беззаботная студенческая жизнь продолжалась.

* * *

Впоследствии я не раз вспоминал об упущенной возможности слушать лекции известных ученых, по чьим учебникам учились студенты всего Советского Союза. Я помню, как во время службы в армии я рассказывал офицерам, закончившим разные военные училища, что нам читали лекции академик Четверухин – по “начерталке”, академик Артоболевский – по теории машин и механизмов, академик Петров – по системам управления, и называл другие известные имена. Они восхищались и завидовали.

– Везет же вам, москвичам! А мы знаем эти имена только по учебникам.

Я скромно, но с достоинством кивал головой, а сам думал: «Да, повезло бы, если бы я еще на их лекции ходил…».

Правда, Четверухин принимал у меня экзамен, который я сдал с первого раза. Не стал огорчать академика.

Первая сессия, первый экзамен

Так незаметно в разговорах о жизни за кружкой пива, и не за одной, промелькнул первый семестр. Настала пора экзаменов. Началась первая экзаменационная сессия.

Предваряла ее зачетная сессия, где нам требовалось сдать, по-моему, шесть или восемь зачетов, чтобы допустили к сдаче экзаменов, которых тоже было шесть.

Не без проблем, но с зачетами я справился. Последний сдал 29 декабря в 21:30, а домой приехал в половине одиннадцатого. На следующий день предстоял первый экзамен по матанализу.

Открыл учебник, прочитал четыре теоремы – Ролля, Лагранжа, Коши и правило Лопиталя. На формуле Тэйлора остановился. Решив, что «перед смертью не надышишься» и готовиться дальше бессмысленно, я пошел спать.

На следующий день в приподнятом настроении, так как голова не была отягощена непомерным грузом знаний по математике, поехал в институт на первый экзамен. Надо заметить, что график экзаменов составлял староста нашей группы, который был назначен Липкиным.

Володя Кульчицкий был очень старательным мальчиком, который приехал из Южно-Сахалинска с большим желанием учиться. Он аккуратно посещал все лекции и семинары, готовился самостоятельно после лекций, не имел ни одной вредной привычки. Почему он поставил матанализ первым экзаменом – неизвестно. С нами, остальными студентами группы, он не советовался.

Когда после нескольких положительных оценок посыпались “неуды”, мне стало немного спокойнее: все-таки не один я буду с двойкой. В том, что у меня будет именно двойка, сомнений не было – только ожидание неотвратимого факта.

Наконец пришла и моя очередь экзаменоваться. Первым же вопросом в билете мне досталась формула Тейлора, на которой я накануне остановился. Эх, кабы я ее прочитал!

Тем не менее какое-то доказательство я все же придумал. Второй вопрос не помню, но что-то, вроде, написал, – впрочем, настолько же далекое от осмысленного, как и в формуле Тейлора. Задачу я, правда, решил, и ожидая вызова экзаменатора, наблюдал за происходящим в аудитории.

Наш лектор, Игнатьева Алла Венедиктовна (один из авторов учебника “Игнатьева А. В., Краснощёкова Т. И., Смирнов В. Ф. (под ред. Романовского П. И.) Курс высшей математики”), – “за глаза” мы ее звали Игнашкой, – подозвала к себе Кульчицкого. Он уже сдал экзамен, но сидел в аудитории, составляя какие-то очередные списки.

– Это вы составляли график экзаменов? – обратилась она к нему.

– Да.

– Почему же вы поставили “матанализ” первым экзаменом? Ведь некоторые ваши товарищи только вчера сдали зачетную сессию… – вполне мирно спросила Игнашка.

– Если бы они вовремя сдали зачеты, у них было бы на подготовку целых пять дней! – уверенно и даже с некоторым вызовом ответил Кульчицкий.

– У ни-и-и-х?! – с явным неодобрением переспросила Игнашка. – Идите!

И выгнала его из аудитории. Мне показалось, что в этот момент она пожалела, что поставила ему положительную оценку.

В это время в аудитории появился молодой невысокий аспирант, присланный кафедрой помогать принимать затянувшийся экзамен. Когда он подошел к Игнашке, она почему-то показала на меня – мол, берите его, – наверное, потому что я сидел к ней ближе всех.

Аспирант подсел ко мне и с видом бывалого преподавателя, напыжившись, сказал:

– Ну, показывайте, что Вы подготовили по первому вопросу.

Я показал подготовленный ответ. Чтобы я хоть на секунду мог предположить, что он правильный! Я был уверен, что он тут же скажет, что это ерунда и попросит ответ на второй вопрос. Но вместо этого аспирант ушел в глубокую задумчивость. Здесь уже я усомнился: а вдруг я угадал и самостоятельно доказал формулу знаменитого английского математика? Но нет, этого не может быть…

Аспирант схватил мой листок и подбежав к Игнашке стал показывать ей мой ответ. Игнашка снисходительно улыбнулась, покачала головой, ткнула карандашом в мой листок.

– Ну да! – понял, наконец, аспирант, где у меня «ерунда». Вернувшись ко мне, уже уверенным тоном сообщил:

– Ваш ответ неправильный!

«Да я и без тебя знаю, что мой ответ неправильный», – про себя усмехнулся я.

– Показывайте второй вопрос, – многозначительно произнес он.

– Пожалуйста, – и я протягиваю ему такую же «ерунду».

Аспирант снова погружается в глубокие раздумья. (Меня это уже забавляет.) Так и не разобравшись сам, опять бежит к Игнашке. Она с той же ухмылкой смотрит на него и качает головой.

– Ну, вот же! Неужели не видите?

– А! – бьет себя по лбу аспирант и уверенным шагом идет ко мне. Он и не подозревает, что я во всех деталях наблюдал его пантомимы с Игнашкой.

– Вы не знаете этого вопроса! – объявляет он мне.

«А сам-то ты его знаешь?» – опять про себя замечаю я.

С моей задачей он также побежал к Игнашке, и здесь, видимо, ожидая какого-то подвоха. Но на этот раз она сказала, что все правильно.

– Но студент не ответил на два вопроса. Что делать? – продолжает мучить ее аспирант.

– Ну задайте ему какой-нибудь дополнительный вопрос! – отвечает Игнашка.

К этому моменту про себя я уже обозвал его “Чимером”. Что это такое, я не знаю, но ему подходило – что-то мелкое и суетливое.

Чимер подсаживается ко мне и гордо заявляет:

– Я решил задать вам дополнительный вопрос. «Не ты, а Игнашка это решила. Давай, задавай», – продолжаю я свой мысленный диалог с ним.

Не помню, какой именно вопрос он задал, но я вполне ожидаемо на него не ответил. И Чимер опять побежал с вопросом к нашему преподавателю.

– Студент не ответил на дополнительный вопрос!

Очевидно, Игнашке это все-таки надоело.

– Ставьте два, пускай гуляет!

Я с интересом наблюдаю за выражением физиономии Чимера. Он, как двуликий Янус, бежит к Игнашке на цыпочках со смирением и унижением, а поворачивается ко мне уже с выражением уверенности и достоинства на лице и в позе, и поступью командора приближается к моему столу.

“Ну давай, говори мне, что это именно ты решил мне поставить “неуд”…”

– Вы не готовы к экзамену! Я решил вам поставить “неуд”, – произносит он, наконец, заключительную фразу в этом спектакле.

Вижу, как Игнашка насмешливо смотрит в нашу сторону.

Я собираю свои бумажки, встаю, ловлю взгляд Игнашки, достаточно громко с широкой улыбкой благодарю ее, что уделила мне время, а я не сумел им с толком воспользоваться, и сказав “До следующей встречи”, вышел из аудитории.

Так как я был, наверное, уже двенадцатым, получившим “неуд” на этом экзамене, то друзья меня встретили с воодушевлением.

– Нашего полку прибыло!

– Надо бы отметить это знаменательное событие, – сказал Хуторненок (за Сашкой Хуторненко быстро закреплялось какое-нибудь прозвище).

Это был не только первый экзамен в институте, но и первая двойка, которая избавляла первокурсника от обидного прозвища “козерог”. (Это животное не имеет хвоста и потому так у нас называли первогодков, не успевших обзавестись этим отростком, прибавлявшим солидности.) Сережка Архипов, ставший у нас в компании «Блондином», охотно поддержал это предложение, а меня и Славку можно было и не спрашивать. Значительность события требовала достойного места для его отмечания, поэтому Хуторненок предложил отправиться в лучший среди знатоков пивной бар “На Павелецкой”.

Этот бар занимал угол первого этажа двухэтажного дома на углу Зацепского вала и Дубининской улицы.

Снаружи и внутри это было совершенно невзрачное питейное заведение. Металлические столовские стулья и квадратные столики, покрытые бирюзовым пластиком. Никаких украшений на стенах. Небольшое прокуренное помещение.

Но бар этот имел необычайную популярность у серьезных любителей пива. Там подавали отличное свежее бочковое пиво по 24 копейки (при этом никогда не наблюдалось недолива). Но главное, там всегда были вкуснейшие креветки! Не варено-мороженные и потом разогретые, а сваренные свежими прямо в баре! Не однажды нам удавалось полакомиться там истинными деликатесами – огромными ростовскими раками (“но по пять”) и совершенно бесподобных размеров камчатскими крабами. Крабы тоже готовились в баре и отваривались только целиком. Когда такого красавца помещали на кружки пива, составленные в центре стола и занимавшие стол целиком, то его “весла” с клешнями свешивались с краев.

К сожалению, бар этот вместе с рынком вскоре снесли, когда освобождали площадь перед Павелецким вокзалом. И в дальнейшей своей жизни мне уже не доводилось есть что-либо подобное.

Был вечер 30 декабря 1967 года. Многие москвичи хотели подготовиться к празднику, поэтому на улице перед входом в бар образовалась очередь. Наш “бывалый” Хуторненок заметил, что если мы будем тихо стоять в очереди, то можем в бар и не попасть – все время кто-то протискивался без очереди.

– Давайте, двое держат очередь, – распорядился он, – а остальные прорываются внутрь.

Так мы и сделали. Правда кто-то, кажется Пит (Виктор Петров), остался без пуговиц на пальто. Но главное – мы внутри. Под руководством Хутора нашли и составили два столика в углу зала, и вот мы в процессе. Заказали пиво, креветок и оживленно обсуждали первый экзамен и сопутствующие прелести студенческой жизни. Время шло, а темы для разговора и пиво не иссякали.

Не помню, во сколько я пришел домой, но ботинки смог снять не сразу – кажется, только с третьей попытки. И подниматься с пола было все труднее.

Мамы и сестры дома не было. Из кухни за моими упражнениями молча наблюдал отец. Он не стал спрашивать, как прошел мой экзамен – то ли и так понял, то ли, учитывая мое состояние, это уже не имело значения.

Я прошел к своей постели, сообщив, что буду спать, на что отец строго сказал:

– Иди есть!

– Не хочу, – насупившись ответил я, поскольку есть после такого количества выпитого пива действительно не хотелось.

– Я кому сказал, иди есть!

С отцом я спорить не привык и послушно пошел на кухню.

Он положил мне в тарелку макароны по-флотски, которые я очень любил.

– Ну как, сдал? – только тогда спросил отец.

– Нет, завалил.

– И решил отметить? – язвительно поинтересовался отец.

– Я не один. У нас полгруппы завалили.

– И все пошли отмечать? – продолжал любопытствовать отец.

– Почти все, – слегка соврал я.

Доел свои макароны и пошел спать.

Не успел я лечь в постель, как в моей голове заштормило и весь полученный груз вынесло на берег, то есть на пол. Я быстро встал, пошел в ванную, взял ведро, веник и тряпку и стал убирать следы бедствия. Отец тоже подключился, приговаривая:

– Вот мать сейчас придет, то-то порадуется.

– Но я же говорил, что не хочу есть, – вяло огрызнулся я.

Мы с ним успели навести порядок до прихода мамы и сестры. Я еще раз умылся, попил воды и снова лег. На этот раз не штормило.

Когда вернулась мама, я уже спал.

На следующий день состоялся знаковый разговор с отцом, который разделил мои отношения в семье на “до” и “после”.

Со своими лагерными друзьями я договорился отметить Новый год в любимом нами лагере “Космос”, где мы обычно встречали каждый Новый год, пока учились в школе. Помимо самого лагеря на его территории действовала база отдыха для сотрудников ГИПРОМЕЗа. В ней для нашей компании были заказаны номера.

После завтрака отец решил провести со мной воспитательную беседу о моей учебе, поведении, жизни и ее смысле. Такая обстоятельная беседа отца со мной в присутствии сестры и мамы, притом на повышенных тонах, состоялась впервые. Отец отметил мое вчерашнее появление в приподнятом состоянии, а также полученную оценку моих знаний, после чего кратко обрисовал перспективы службы в армии.

Я молча выслушал. Возразить было нечего, да и не хотелось. Все было и могло быть оценено только так, как и говорил отец. Но и смирения внутри меня не было.

Когда оглашение обвинения закончилось, я получил слово.

– Все, что ты сказал, папа, справедливо, – тихо, но твердо сказал я, глядя отцу в глаза. – Я и сам это понимаю. Но такой разговор у нас был в последний раз. Я уже вырос и сам буду отвечать за все свои поступки. Как учиться и как себя вести – это только мое дело, – продолжал я спокойно. – Вылечу из института – пойду служить в армию, меня это не пугает. Но больше, прошу, чтобы никто и никогда меня не отчитывал. Заранее о своих экзаменах я говорить не буду. Если сдам – скажу.

Наверное, я говорил очень уверенно, или мои родители меня поняли, но ни мама ни папа не возразили.

– Согласен, – буркнул отец. – Мне не доставляет удовольствия этот разговор. Но в лагерь ты не поедешь! В наказание за вчерашнее. Будешь отмечать Новый год вместе с нами у дяди Васи.

Иван Васильевич – это папин брат, у которого часто собиралась веселая компания родственников. У него было три дочери и сын. Две мои двоюродные сестры Надежда и Лидия – мои ровесницы с разницей в год в ту и другую сторону. А старшая Нина и брат Женя были намного меня старше. Однако все были молодыми, и в их компании мне не было скучно, хотя это и не компания моих лагерных друзей.

Я изобразил скорбную покорность и согласился. Позвонил друзьям, что не смогу поехать, и с видом обиженного, но непокоренного, принял участие в общих приготовлениях к празднованию Нового года.

Сессия продолжается

Новый год прошел, но сессия продолжалась.

Следующим экзаменом наш староста поставил аналитическую геометрию. Это, конечно, не матанализ, но все же…

И надо же такому случиться, что на него приходит тот же Чимер, что принимал у меня предыдущий экзамен! Свой билет я на этот раз подготовил, но сдавать экзамен ему я категорически не хотел. Когда между рядами проходил наш лектор, я сказал ему, что готов отвечать. Но, видимо, это не входило в его планы и он позвал Чимера.

На сей раз я подготовился. Однако Чимер не вызывал у меня никакого уважения, и я чувствовал себя униженным из-за необходимости отвечать ему.

Видно было, что и он меня запомнил. И я тоже не вызывал у него положительных эмоций – хотя бы потому, что был свидетелем его диалогов с Игнашкой.

Я сухо и кратко ответил на билет. На сей раз он не побежал к доценту с вопросом, правильно ли я отвечал, но решил, видимо, доказать мне, «кто здесь хозяин», и стал задавать дополнительные вопросы. И он, наконец, добился своего: на один из вопросов я не ответил. Однако он решил задать мне еще один вопрос на ту же тему, которой я не знал.

– Я же не ответил на предыдущий такой же, – возмущенно говорю я, – что же вы мне опять долбите в ту же воронку? Понятно же, что я этого не знаю!

В это время мимо проходит доцент.

– Студент не ответил на два вопроса, – с радостью на лице обращается к нему Чимер.

– Ставьте “неуд” и отпустите. Или, если хотите, еще поспрашивайте, – с насмешкой бросает доцент.

«Ничего себе шутки», – оторопев, думаю я. И у меня “сносит крышу”.

– Ты что делаешь! – шиплю я Чимеру. – На матанализе мне всю малину обосрал, и здесь хочешь?!

Мои друзья, Хуторненок и Блондин, которые сидят рядом, поворачиваются к Чимеру и что-то не очень добрым тоном говорят в мою защиту.

Чимер ерзает на скамейке и торопливо говорит:

– Хорошо, еще один вопрос.

И рисует какую-то задачу. Но я даже не смотрю на нее. Блондин прямо на глазах у Чимера рисует ответ.

– Хорошо, давайте зачетку. Тройку я вам поставлю! – и Чимер рисует в ведомости “уд”.

Чего у Чимера было больше – трусости или осознания собственной неправоты? Все-таки на билет я ответил, и на ряд дополнительных вопросов тоже. Может быть, после первого в своей жизни экзамена, который он принимал, на моем примере он составил себе образ двоечника? А может, тот экзамен воодушевил его, показав возможность реализации власти над студентом, и это ему понравилось?

Потом я не раз видел его в “Пнях”, где он пил пиво в компании преподавателей кафедры, и поведение его постепенно становилось все свободней и даже развязней. Слава богу, на экзаменах я с ним больше не встречался.

Остальные экзамены я почти не помню.

Память надолго сохраняет только те моменты жизни, которые рвут ее производную. Гладкая функция жизни сохраняется в памяти только в точках экстремумов и излома производной.

Экзамены прошли, но сессия для меня не закончилась. Остался “хвост” по матанализу.

В студенческой практике существует один день в сессии, который у нас, как, наверное, и в других институтах, называется “котел”. В этот последний сессионный день можно пересдать все заваленные экзамены и тогда полученный “неуд” не повлияет на начисление стипендии. Это называется «пересдача в сессию”.

Хотя мне из-за наличия троек стипендия не грозила, но избавиться от забот в сессию тоже хотелось. И чтобы получить эту возможность, надо было, чтобы замдекана Липкин выдал мне “допуск”.

Накануне “котла” я решил не спешить и приехал в институт только к 10 утра. В очереди перед его кабинетом уже находилось более сотни нерадивых студентов. Позже я узнал, что всего за допуском обратилось около 180 человек. Выходило, что в первую сессию один или несколько экзаменов заваливают около трети студентов! Такая же ситуация была и в другие годы. Для администрации вуза это было, наверно, привычно, в отличие от нас, первогодков: я воспринимал процесс получения допуска как чисто технический.

По этой процедуре формировались списки на пересдачу, привлекалось необходимое число преподавателей и выделялось необходимое количество аудиторий. Мне и в голову не приходило, что кто-то из студентов может не получить допуск. Но такое иногда случалось, что было не очень понятно, но не пугало.

Процесс выдачи допусков шел весьма неспешно. К обеду очередь продвинулась менее чем на треть. Липкин пошел обедать, а мы не расходились. На чей-то вопрос, где Липкин, в ответ прозвучало: «Уж полночь близится, а Германа все нет». К 18 часам все разгильдяи уже несколько подустали и развлекали себя, как могли – байками и анекдотами.

В третьем корпусе на лестнице между первым и вторым этажом висела копия картины “Допрос коммунистов” Иогансона. От нечего делать я написал на листе бумаги ее новое название – “За допуском у Липкина” и приколол кнопкой под картиной.

Не успел я подняться на второй этаж, как увидел, что к картине подошел сосед Липкина по кабинету – тоже замдекана, но другого курса – и открепил мой листок, после чего вошел в кабинет.

В это время перед столом замдекана как раз стоял Блондин. Со словами «полюбуйся, твои прицепили к картине» – коллега Липкина положил этот листок ему на стол.

Следует отметить, что каждому нерадивому студенту замдекана читал нотацию о необходимости прилежно и старательно учиться, не употреблять алкогольных напитков и не тратить время на посторонние увлечения. Поэтому и выдача допусков шла так медленно.

Показав листок Блондину, Липкин спросил:

– Это ты, наверное, написал?

– Нет, – ответил Блондин.

– Ну тогда твой друг! – продолжал замдекана. – Некоторые напьются, а потом вот такие записки рисуют, или на асфальте своими телами пишут, вместо того чтобы учиться…

Допуск он выдал и попросил позвать следующего. А следующим был я.

Как видно, он меня опять узнал: скорчил ехидную понимающую физиономию, покачал головой.

– Чего и следовало ожидать! – не ответив на мое “Здрасьте” начал Липкин. – Конечно, веселиться и выпивать легче, чем учиться, – минуя вступление Липкин сразу перешел к заключению.

– Я вам сразу скажу, – продолжал он, – из нас двоих в институте останется только один. А я здесь работаю уже 15 лет. Делайте выводы!

И выдал допуск.

Чем же я его так достал? Неужели моя безобидная ирония по поводу однопартийной системы могла оставить в нем такой глубокий след?

Впрочем, дело могло быть и не в этом. Так бывает, что чья-нибудь внешность или манера поведения вызывает непреодолимое чувство идиосинкразии. Может, я напомнил ему кого-нибудь из знакомых, кто был ему очень неприятен, и эту неприязнь он перенес на меня…

Тем не менее у меня ответной неприязни к нему никогда не было.

Позже я узнал, что во время войны Герман Николаевич совершил подвиг, за что был награжден званием Героя Советского Союза.

Был еще такой случай. Я вовремя не позаботился о допуске на пересдачу и только на экзамене узнал, что не допущен.

– Идите, получите допуск и быстро возвращайтесь, – посоветовал мне экзаменатор, – это последняя пересдача.

Я почти бегом направился к Липкину и встретил его на территории института. Видно было, что он тоже куда-то спешит.

– Герман Николаевич, – обратился я к нему, – меня нет в списках на пересдачу.

– Так вы же не обращались за допуском! – ответил он и тут же добавил – пойдем.

Он не поленился пойти со мной в 5-й корпус на четвертый этаж, где проходил экзамен.

– Примите у него экзамен, – сказал Липкин преподавателю, – а ведомость на него я сделаю и передам на кафедру.

Если бы он хотел, чтобы меня отчислили, ему ничего не надо было делать – просто идти по своим делам. Эта возможность пересдачи была действительно для меня последней.

Да, не все просто в отношениях между людьми…

Когда я уже завершил обучение, Герман Николаевич вручил мне диплом со словами:

– Ну что, окончил-таки?!

– Только благодаря вашим молитвам, – с широкой улыбкой ответил я.

Никакой обиды или злости у меня на Липкина не было.

Получение допуска на пересдачу было событием знаменательным, и отметить его следовало надлежащим образом. Пивные бары “Пни” или “Пиночет” (еще один популярный пивной бар напротив кафе “Чайка”) для этого не подходили – отдавало повседневностью. Мы с Блондином выбрали ресторан на Аэровокзале: был в то время такой на Ходынском поле. Всего одна остановка на метро от Сокола – и мы у цели.

Поднявшись в ресторан на второй этаж мы устраиваемся за стойкой бара. Для начала берем коктейль “Шампань-коблер” и вспоминаем все перипетии сегодняшнего дня. Затем переходим на шампанское, но пока еще добавляем по бокалам.

Темы для обсуждения не иссякают, и мы берем уже бутылку и садимся за столик. Разговор все длится и длится, мы заказываем следующую.

– Как вы думаете, можно им еще? – спрашивает хозяйка бара у сидящих рядом летчиков.

– Думаю, можно. Они еще на крыле, – с улыбкой отвечает пилот.

Мы хорошо посидели и не очень поздно разошлись по домам: все-таки завтра экзамен.

Надо сказать, что опьянение шампанским отличается от других напитков. Оно не бывает тяжелым и проходит довольно быстро. Поэтому несмотря на обилие выпитого, домой я пришел только слегка навеселе. Следуя семейному договору о моей полной самостоятельности, заключенному перед Новым годом, родители не стали реагировать на мое состояние.

Экзамен на следующий день я сдал.

Пиво – неразлучный спутник студента

Первый, и самый сложный этап студенческой жизни миновал. Наша группа после первой сессии потеряла почти четверть своего состава. Ушли из института замечательные ребята Чигвинцев и Верхососов из Ростова. Это были такие же, как и мы, разгильдяи, но у них была своя компания ребят из общежития. На них обрушилась не только свобода студенческой жизни, но и соблазны столичного города. Устоять им было сложнее. Ушли они не потому, что завалили сессию: они просто не стали ее сдавать. Да и не только они решили прервать обучение.

Многие из нас больше гуляли, чем учились. Мы как-то очень быстро забывали, для чего поступали в институт. Но когда подходила пора экзаменов, все вспоминалось. Развлечения отодвигались в сторону, включался заложенный в характер механизм ответственности. Конечно, у кого он был.

Помню, когда готовился к зачету по начерталке, мои друзья Славка и Блондин зашли за мной и позвали пить пиво. Пришлось им отказать.

– У вас у обоих – подпор, – сказал им я, – а мне надеяться не на кого. Если не сдам, то однозначно вылечу. Надо готовиться!

У Славки отец был шеф-пилотом правительственного отряда, а у Блондина – большим начальником в Московском округе ПВО. И это им действительно помогло после второго курса: одному – уйти в академический отпуск, а другому снова вернуться в КиИИГА.

Так что самый верный подпор – это надежда на себя.

Во втором семестре потери группы восполнились новыми студентами, перешедшими с вечернего или других факультетов.

Наша дружная компания еще существовала, и мы продолжали посещать привычные и открывать новые пивные бары.

Пивной зал “Жигули”

В январе 1968 года в Москве на проспекте Калинина (ныне Новый Арбат) открылся новый центральный пивной бар “Жигули”. Это событие не могло пройти для нас незамеченным: сразу после начала занятий в феврале мы решили его посетить.

Так как день был рабочий, и не вечер, то очередь была небольшая. Хуторненок, Блондин и я (почему-то Славки с нами не было), зашли в бар, заняли круглый столик в середине и стали изучать меню. Пиво в баре тогда еще подавали в полулитровых дымчатых стаканах, которые очень скоро заменили обычными кружками. Стакан стоил 45 коп. Если умножить на 6 – по паре кружек на брата, – то получается 2 рубля 70 копеек. У нас как раз 3 рубля на троих. Можно даже взять еще три порции белой воздушной подсоленной картошки по 10 копеек. Отлично!

Заказали. Официант принес шесть стаканов и большую миску с картошкой. Посидели, осмотрелись, выпили пиво, съели картошку. Место неплохое, пиво тоже, но дорого. Решили, что больше сюда ходить не стоит.

Делать, вроде, уже нечего, и мы решили подозвать официанта. Он кивнул, но продолжил бегать по залу, а потом и вообще исчез из вида.

– Давайте, ребята, вы идите, а я подожду его еще минут пять. Если не появится, тоже уйду, – говорю я друзьям. – Раз не хочет деньги получать, то и не надо.

Хуторненок с Блондином пошли в гардероб, а я остался ждать. Не прошло и двух минут, как наш халдей подходит к столику. (Как видно, контроль за залом все-таки кто-то ведет.) Я прошу счет.

– С вас 3 рубля 90 копеек! – не моргнув глазом бодро говорит половой.

– И как же это у тебя так получилось? – с интересом спрашиваю его я.

– Ну считай. Шесть пива – это 2 руб. 70 коп. – правильно? – привычно отвечает халдей на мой недоуменный вопрос.

– Правильно, – киваю я.

– И двенадцать порций картошки, – без заминки выстреливает он.

«Надо же! Он даже вычислить разницу успел», – подумал я с удивлением.

– Это где же у тебя поместилось двенадцать порций?! – спрашиваю с ехидцей.

– А вот в этой миске, – выпучив на меня не моргающий белесый глаз, без зазрения совести врет официант, указывая на пустую миску на столе.

Образцы порций в новом современном баре были выставлены на небольшой стеклянной витрине. Воздушная картошка в баре – продукт новый, ни в одном другом баре ее тогда не подавали. Мне кажется, сейчас ее в пивных тоже нет. Большая миска, которую нам принес официант, на витрине была представлена как порция на двоих, что мы отметили между собой, но обращать на это внимания не стали – пусть заработает гривенник. Но гривенника ему, видимо, было мало.

– Если ты считаешь, что в эту миску войдет двенадцать порций, то зови администратора, мы с ним будем разбираться, – вполне серьезно говорю я. Меня всегда раздражало такое нахальство.

Официант уходит. Где-то минут через пять он появляется с пузатым сопровождающим в поварском колпаке и грязноватой белой курточке с ложкой за поясом.

Меня начинает разбирать смех.

– Это ты администратор?

– Да, я, – отвечает пузатый.

– Хорошо. Сколько порций картошки помещается в эту миску? – спрашиваю его, показывая на вытянутую миску на столе.

– Девять, – отвечает, чуть подумав, “пузатый”.

– Ах, девять. Уже хорошо, – говорю я ему. – А что же мы здесь разговариваем? Пойдем к тебе в кабинет, там и продолжим.

– Какой кабинет! Какой кабинет! – засуетился пузатый. – Мне раков получать надо!

– Тогда иди и получай раков, – назидательно говорю я ему, – и нечего из себя администратора корчить!

– А ты, – обращаюсь я к халдею, – если хочешь получить три рубля, получи, а нет – так я сам найду администратора, но тебя здесь больше не будет. – И протягиваю ему трешку.

Он молча берет. Я иду к выходу, официант за мной – наверное, по инерции: не может поверить, что остался без чаевых.

– Пойми, – обращаюсь я к нему уже миролюбиво, – мы бы тебе дали, но у нас больше нет. Не будем ссориться. Как твое имя? – уже совсем по-доброму спрашиваю я.

– Какое имя! Нет у меня имени! – восклицает он, когда мы уже почти поравнялись с ребятами, ожидающими меня на выходе.

Услышав его последнюю реплику, мы дружно расхохотались. Тоже мне, «Зоя Космодемьянская»!

Так состоялось наше знакомство с этим легендарным пивным баром.

Позже мне доводилось еще несколько раз бывать там, но это был уже обычный московский бар. И воздушную картошку в нем не подавали.

Бары “под парусом”

Пивных баров в Москве в то время было считанное количество, и все они любителям пива были известны.

Когда наступала весна и теплое солнце ласково пригревало молодую траву и деревья с уже распустившимися листьями, в Лужниках, вблизи Малой спортивной арены, открывался пивной бар на свежем воздухе.

На асфальтированной площадке под тентом стоял десяток простеньких с пластиковой поверхностью столиков с металлическими стульями. Этот бар, как и все бары подобного типа, называли “Под парусом”. Такие же летние бары были на ВДНХ и в других парках столицы. Когда солнце пригревало особенно жарко, мы брали заказанное пиво и устраивались уютной компанией вблизи, на лужайке под деревьями. Мы были не одиноки: таких компаний в иные теплые времена можно было насчитать больше полдюжины.

В баре у Малой спортивной арены было неплохое пиво, и туда нередко завозили даже разное чешское пиво в алюминиевых бочонках. Чтобы в такую бочку вставить через тугой ниппель кран, приглашали работавшего в этом баре Ивана Трегубова. (Хоккеист. Олимпийский чемпион и чемпион мира 1956 года, лучший защитник мира 1958 и 1961.)

Это было его последнее место работы после “Химика” (Воскресенск).

Несколько раз мы видели, как в этот бар на своем “Жуке” (Фольксваген) подъезжал прямо к раздаче комментатор Ян Спарре. Он был инвалидом. Его знали и любили его репортажи. Они были менее официозными, чем репортажи Озерова, и потому все почтительно расступались, давая ему возможность подъехать, выпить пару пива и направиться на матч.

Летом пивные бары на открытом воздухе обладали особой притягательностью. Свежий, не прокуренный, как в обычных барах, воздух, легкий ветерок, неспешная беседа под пиво с немудреной закуской заставляли нас отрываться от институтских стен и выбираться в московские парки.

Несмотря на популярность в то время пивного ресторана “Пльзеньский” в парке им. Горького – в народе “Пльзень”, – мне так и не довелось в нем побывать. Во-первых, я не очень любил чешское пиво: мне почему-то казалось, что оно имеет привкус стирального порошка. А, во-вторых, избыточная популярность этого бара нас не только не привлекала, но и отталкивала. Мы туда и не стремились.

Зато с удовольствием посещали “КПЗ” – так все называли пивной зал у Киевского вокзала, – а также пивные бары на Абельмановской, на Крестьянской заставе и многие другие. В конце 60-х открыли пивной бар в полуподвале жилого дома у метро “Фрунзенская” на Комсомольском проспекте, но просуществовал он недолго.

Примерно в это же время пивные бары и буфеты в стране стали массово переводить на обслуживание с помощью автоматов. Автоматы установили в “Пиночете”, на улице Строителей, на Метростроевской (Остоженке), на Покровке, на Сретенке и в других районах Москвы.

Честно говоря, было не очень понятно, для чего это делали. Может быть, для того, чтобы сократить персонал? Вряд ли. Продавца сокращали, но появлялся техник по обслуживанию автоматов. Если решили, что при автоматическом обслуживании исчезнут факты недолива и разведения пива, то это говорит только о том, что в министерстве торговли забыли, что «человек – царь природы».

Киевский пивной зал – “КПЗ”

Любопытная история произошла с нами в “КПЗ”. Засидевшись уютной компанией допоздна и решив в очередной раз «добавить», мы подозвали официантку и заказали еще пива. (Несмотря на появление в этом баре автоматов, официантки в нем все же сохранились.) Однако в ответ услышали, что у нее «кончились двугривенные». Порывшись по карманам и собрав необходимое количество монет мы снова подозвали ее.

– Вот, мы собрали, – сказал я ей, протянув пригоршню двугривенных.

– А раз собрали, иди сам и налей, – не очень вежливо ответила официантка. По ней было видно, что она уже не единожды утолила жажду пивом.

Надо сказать, что до этого мне не приходилось пользовался пивным автоматом. Я прошел за перегородку, отгораживавшую линейку автоматов от зала. Увидев подносы с кружками, взял пару и поставил под соски автомата.

Смотрю, как с ними обращаются официантки: они так же, как и я, ставят под соски кружки, опускают монеты и… автомат наливает. Все понятно. Но я продолжаю смотреть – все-таки интересно, в чем смысл официантов, если посетители сами могут так же опустить монеты и получить свое пиво.

Недалеко от меня автомат налил официантке всего по полкружки. Официантка, глядя на кружки, неожиданно начинает говорить с автоматом:

– Вить, ну совсем мало налил! Плесни еще хоть немножко!

Автомат послушно выплевывает еще пару глотков пива.

Это меня очень рассмешило. Вот вам и голосовой интерфейс, и искусственный интеллект!

Тем временем автомат наполнил наполовину и мои кружки. Но я-то уже знаю, как надо разговаривать с автоматами, и вежливо обращаюсь к нему:

– Вить, и мне плесни еще!

Мой автомат – последний в линейке, и между ним и стеной есть проход. И вот в этом проходе из-за автомата вдруг появляется голова Вити с выпученными белесыми глазами и ласково так говорит мне:

– Пошел на хер!

И я с удовольствием пошел к своим друзьям и подругам – рассказать, каких высот достигло искусство автоматического обслуживания.

Пивной бар “На Павелецкой”

Студенческое знакомство с пивными барами и традициями пивного застолья приносило немало забавных впечатлений, но бывало, что и «учило жизни».

Однажды, собравшись в пивном баре «На Павелецкой» дружной и довольно большой компанией, к нам присоединилась пара ребят, Сашкиных знакомых. День был удачный – в бар завезли огромных камчатских крабов. Варили их тут же, со специями, и ароматный дух заполнял все помещение.

Крабовое мясо – очень сытное, поэтому организм слабо контролировал объем выпитого пива. Когда мы уже выпили кружек по шесть, один из бывалых Сашкиных друзей невзначай заметил, что при такой закуске он бы сейчас еще десяток кружек выпил. Это было не хвастовство. Тем самым он хотел подчеркнуть, что крабы, которые бывали в баре далеко не каждый день, были отличным дополнением к пиву.

И надо же такому случиться, что в нашей компании оказался Паша Захарьянц, который учился с нами в одной группе, но обычно в походах по пивным не участвовал. Паша вообще был горячим парнем, а уж под воздействием выпитого заводился просто с полоборота.

На замечание бывалого друга он отреагировал мгновенно.

– Да, я бы тоже сейчас десяток кружек выпил.

Мы все рассмеялись.

Как это обычно бывает с «горячими парнями», наш смех раззадорил Пашу.

– Что, думаете не выпью?! – выпалил Паша.

Инициатор этой идеи миролюбиво стал его успокаивать.

– Ты, Паша не горячись. Ведь надо не просто выпить, но и сохранить это все в себе в процессе, пока пьешь. Иначе можно и бочку выпить.

– А давай поспорим, что выпью! – запальчиво настаивал Паша.

Ну как тут было его не проучить, чтобы впредь не спорил!

– Давай! – бывалый друг не стал убеждать Пашу не делать глупостей. Мы попытались было отговорить, но не тут-то было: он уже «закусил удила» и остановить его уже было невозможно.

Определили условия пари. «Бывалый» оплачивает десять кружек, поскольку ни у нас ни у Паши денег уже не было. Паша их выпивает. При этом он имеет право посещать туалет для отправления естественных надобностей, но без права освобождаться от выпитого через входное отверстие в голове. При выполнении этих условий «бывалый» платит Паше премию в 5 рублей.

Если же Паша не выполнит какое-нибудь из этих условий, то сам оплачивает выпитое пиво и выплачивает «бывалому» премию – те же 5 рублей.

На том и порешили.

Паше принесли первую порцию в пять кружек. (Напомню, что все мы выпили уже по шесть.) Начинает он довольно бодро и пару кружек приканчивает за несколько минут. Естественные надобности зовут его в туалет. Для контроля за исполнением условий пари с ним идет сопровождающий.

Продолжает Паша более размеренно.

Мы свое пиво уже выпили и в конкурсе не участвуем, поэтому постепенно начинаем расходиться. Каждый желает Паше успеха, но дожидаться конца соревнования никто не намерен, что его очень возмущает: он обвиняет нас в «недружественном поведении».

– А мы говорили тебе не ввязываться в этот спор! Так что извини! – на прощание говорим ему мы без особой надежды на то, что он нас услышит.

Пит (Витя Петров) сказал, что останется с ним до конца и проводит домой – им было по пути. Остались также Славка, Сашка и его приятели.

Я добрался до дома. Ужинать не хотелось: пиво и крабы вместе очень питательны, хотя съел я всего два «весла». Огромная клешня краба, которую я принес домой, вычистил и вымыл ее, потом еще долго украшала мой письменный стол.

* * *

На следующее утро по пути в институт я встретил в метро Пита.

– Ну, как там Паша, выиграл? – спрашиваю его.

– Да, ты представляешь! Правда, когда мы ехали в метро, он отметал все прямо в вагоне, я едва успел закрыться от него портфелем, – рассказывает подробности Пит. – Довел до дома, поставил у двери, позвонил и ушел.

Приходим в институт. Встречаю Пашу.

– Ну что ж, поздравляю! – весело говорю ему.

– Да ладно тебе смеяться! – понурив голову, отвечает Паша.

«Что-то здесь не так», – думаю я, но Паше ничего не говорю.

Встречаю своих друзей, Славку и Блондина, и спрашиваю у них:

– Так что, выиграл вчера Паша или проиграл?

– Вообще-то Паша выиграл, – отвечает Славка, – но мы ему сказали, что проиграл, чтобы впредь не спорил.

– Так что, он и пятерку заплатил “бывалому” и пиво оплатил? – интересуюсь я.

– Нет. За ним остался долг только за выпитое им пиво, – говорит Славка, – а пятерку Сашка пообещал списать с долга «бывалого» перед ним.

Ну и хорошо, решили мы. Может, Паша больше спорить не будет.

* * *

Пивные приключения сопровождали студенческую жизнь первые два курса. Потом они стали менее интересны, да и пивная компания распалась. Славка вернулся в свой КиИИГА, Блондин после второго курса ушел в академический отпуск, а Сашка Хуторненко перевелся на экономический факультет с потерей курса. К этому времени он уже успел жениться, и молодая жена не поощряла наши походы “по пиву”. Дружить мы не перестали, но встречались редко.

Студенческая “картошка”

Третий курс начался с картошки. В начале сентября наш поток (пять групп) погрузили в автобусы и выгрузили в поселке Савельево в четырех километрах от станции Румянцево Рижской железной дороги. Оттуда мы уже пешком добирались до деревни Курово Волоколамского района Московской области.

Собственно, в этой деревне разместили только две группы, а остальных расселили в окрестных деревнях – Покоево, Назарово, Мазилово и др. Невольно вспоминается некрасовское:

 
“ Из смежных деревень:
Заплатова, Дырявина,
Разутова, Знобишина,
Горелова, Неелова —
Неурожайка тож…”
 

В то время деревня – даже под Москвой – была настоящей деревней. Никакого асфальта, магазина и телевидения. Электричество, правда, было. А по выходным приезжала автолавка.

Семь студентов – Саша Грибов, Леша Добролюбов, Андрей Семчуков, Игорь Аристов, Виктор Петров, Дима Бурдашкин и я – поселились в избе бабки Александры. В деревне ее все так звали.

Несмотря на то что сентябрь не был жарким, жили мы в сенях обычной деревенской избы-пятистенки, где были полати в два этажа, на которых мы и спали. Ни о каком постельном белье, конечно, не могло быть и речи. Вместо одеяла – телогрейка или, если повезет, тулуп. Подушкой служила наволочка, набитая сеном. Только один раз, когда было уж очень холодно, бабка пустила нас переночевать в горницу.

Я, Леша Добролюбов, Саша Грибов, Игорь Аристов

После расселения, отметив новоселье в своих избах, студенты вышли гулять на деревенскую улицу.

А что такое “гулять” в деревне? Это присесть на лавочки перед заборами около домов или гулять с песнями по единственной улице – она же и дорога – между домов. Можно еще выйти в поля и покувыркаться в стогах сена, но этот вид прогулок мы освоили чуть позже.

На следующий день нас вывели в поле. Работа предстояла незамысловатая: собирать картошку, рассыпанную на грядках после прохождения картофелекопалки, и складывать ее в мешки. Когда мешки наполнялись, по полю проходила бортовая машина и собирала их.

Нашу бригаду из “александровской” избы определили как раз на погрузку мешков. Мы были довольны. Для нас, семерых здоровых ребят, выбирать из земли картошку и складывать ее в мешки, было ну очень нудным занятием.

Поработав день на свежем воздухе, с перерывом на обед, который нам готовила нанятая для этого колхозница, мы возвращались в избу, и по вечерам гуляли по своей и соседним деревням, где расселили студентов.

Кому-то в голову пришла дурацкая мысль: а не стащить ли у нашей хозяйки курицу, чтобы приготовить ее в лесу на костре? Но так, чтобы она не заметила.

– Бабуля, – спросили мы хозяйку. – Сколько у тебя кур?

– А что, стащить хотите? – тут же сообразила бабуля. – Смотрите, они у меня считанные!

– Сколько их? – не унимались мы.

– 25 штук – не задумываясь ответила она.

Но мы уже их посчитали: кур и петухов было 32 штуки. Поэтому решили, что отсутствие одного петуха ущерба хозяйке не нанесет.

Наташа Новохацкая, я, Оля Карпова

Мы выбрали момент, когда бабки не было дома. В результате петух был пойман и обезглавлен. Под полой телогрейки петуха принесли в лес, захватив с собой ведро, картошки, морковки и лука. Самым хозяйственным у нас был Андрюха, который знал, как варить суп из петуха. Он же ощипывал и разделывал птицу, пока остальные чистили и резали овощи. Все это мы залили водой, водрузили над костром и стали ждать. Что же получится?

Наконец Андрюха снял пробу и вынес свой вердикт: готово!

Теперь бульон попробовали уже все – уха!

«Не может быть! Ведь мы варили петуха!».

Заглянули в ведро – петух. Еще раз попробовали… Уха!

«Наверно, петуха кормили рыбной мукой», – решили мы. На том и успокоились.

Поденщики

Ребята мы бывалые, и потому на первое время, конечно, запаслись. Вообще-то “у нас с собой было”, но очень быстро закончилось. Никогда не угадаешь, сколько надо брать.

Правда, пока у нас были деньги, чтобы послать гонца в Савельево, где был магазин, мы дефицита не ощущали. Но вот деньги подошли к концу, а потребность осталась. Надо было что-то делать, то есть искать пути удовлетворения потребности в поддержании бодрого духа и согревании холодными осенними ночами.

– Бабка Александра, тебе ничего сделать не надо? – обратились мы к своей хозяйке.

– Да, надо бы огород вскопать. А то зятю все некогда, а я одна не справлюсь, – с готовностью ответила бабка.

– А самогон есть? – уточняем мы.

– Да как не быть, – отвечает, – конечно, есть.

– Отлично, не грусти, бабка, поможем, – повеселели мы. Да и у бабки грусть прошла.

Семь здоровых студентов, аки трактора в поле, в полчаса решили все бабкины проблемы с огородом. Сноровистая, хоть и не молодая бабка Александра не только самогон выставила, но и картошечки с лучком пожарила на огромной сковороде, и соленых огурчиков из огромной бочки, которая стояла за дощатой стенкой в наших сенях, не пожалела. Как же нам это понравилось!

Бочку-то мы заприметили, и потом не раз потихоньку прокладывали к ней тропинку. Больно хороши были хрустящие огурчики с перчиком, хреном, чесночком и укропчиком из дубовой бочки!

Наступили новые времена. Теперь после картошки у нас каждый вечер была вторая смена – общественно-полезные работы за самогон с закуской.

В этом сезоне благодаря нашей команде жителям деревни не пришлось проводить на них долгие утомительные вечера. Задача у них была одна – выгнать самогон и накрыть стол.

Однако деревушка была маленькая и огороды закончились. Закончилась и наша «вторая смена», а картофельная практика еще нет.

Но тут, нам на радость, в деревню на зиму привезли дрова в полутораметровых бревнах, которые сгрузили у домов. Теперь вся деревня по очереди приходила к нам договариваться, чтобы мы их перепилили и перекололи.

Жизнь продолжалась! Так мы обеспечивали себе праздник каждый день. Почти.

Был один день в середине срока, когда мы не смогли найти себе работу и остались без веселого ужина. С унылыми физиономиями мы ходили по раскисшей деревне и не знали, чем себя занять. Ни песни поорать, ни к девчонкам поприставать не хотелось.

И был самый последний день, когда в каждой избе праздновали окончание “картошки”. По этому поводу на верандах и во дворах изб были накрыты столы. И только в нашей избе накрыть стол было нечем.

Вообще, “картошка” прошла весело, хотя погода и не баловала: нередко шли дожди. Кормили нас плохо, но в этом были виноваты мы сами, поскольку желающих взять эту обязанность на себя среди нас не нашлось. А нанятая повариха готовила не столько еду, сколько корм для своих свиней.

Наташа Новохацкая, Оля Карпова, Наташа Голубева, Лариса Бурлова

Веселое поведение нашей “александровской” избы было известно комсомольским кураторам. Они что-то пытались по этому поводу говорить, но их мнение нас не интересовало, и они отстали.

Когда практика закончилась, «комсомольцы» рассчитались с нами со свойственной этой организации подлостью. Несмотря на то что по расценкам, с которыми мы познакомились в конторе, наша бригада на погрузке заработала более 60 рублей на каждого, заплатили нам только по пять. А самому здоровому из нас, Андрюхе, и вовсе три рубля. Тем же студентам, которые мирно беседовали на грядках, выплатили по 15 рублей!

Впрочем, другого мы от них и не ждали. Но все равно было противно…

Нам же этих пяти рублей на каждого хватило, чтобы сбросившись, весело отметить это мероприятие в кафе “Валдай”.