Читать книгу: «Телескоп»

У меня всегда было туго с цифрами. И в школе, и в технаре все эти задачи, формулы, правила вызывали чуть ли не оторопь. Одна психологичка объяснила, что это связано с обязанностями моих мозгов, получалось, что математика мне противопоказана самой природой. Но все же одно цифру я понимал очень хорошо. Это ноль. Ноль денег, ноль смысла и ноль перспективы. Думаю, с философской точки зрения один наркоман или сотня – всегда ноль. И дело даже не в умножении. Человек плотно севший на иглу, всегда имеет за душой голый ноль. Иначе и быть не может. Никаких там единичек и половинок. Только чистый всепожирающий ноль, черный как отверстие старой прокопчённой иглы. Вся эта философия приходит на ум баянщикам не сразу. А только со стажем, да и то не всем. А вначале эта дорога к вратам рая выстлана цветами. Но время проходит, дорожки становятся все длиннее, а мысли все чернее. И тут уж хоть на стену лезь. Хотя я лично никогда не о чем не жалел. «Он пошел не той дорогой» или «он свернул не в том месте», – не про меня. Моя дорога всегда была прямая и бесхитростная как горячая струна заряженного баяна. Вот я родился. Вот мама, вот -папа. Наверно, они были удивлены, моему появлению на свет. Не скажу, что родители не любили меня. Просто я не замечал этого. Но они старались, делали все как велит им родительский долг. Надо одевать – одевали, надо кормить – кормили. Даже в лагерь на лето отправляли, здоровье поправлять. Может и мало этого для человека, я не знаю. Хотя многим и этого достаточно. А чем я лучше других?!

В технаре, когда мне стукнуло восемнадцать, родители, безотлагательно, объявили меня взрослым. И я был волен поступать, как мне хотелось. Так мне сказали родители. Хотя мне тогда показалось, что это было больше в их интересах, чем в моих. В многолетней истории с родительским долгом была наконец поставлена долгожданная точка. Не уверен, что я тогда сильно обрадовался этой свободе. Зависимость от родителей меня вполне устраивала. А их видимо тяготила. В любом случае в свободном одиночном плавании я был недолго. Совсем скоро под своё крыло меня взял мажорик Макс, которого не без шума выпнули с универа, несмотря на все старания влиятельных родителей. Не знаю, что он во мне нашел. Но мы быстро сошлись, и я стал его верным оруженосцем и партнером во всех его делишках. И с герой меня он познакомил. Резво потроша родительских карман, Макс щедро делился со мной дозой. Сели мы на иглу прочно и бесповоротно.

Есть расхожее мнение, что не бывает бывших торчков. Я скажу, что не бывает ни бывших, ни настоящих. Бывают лишь вечно бросающие. Вот и Макс со временем стал таким. Родители его, не в пример моим, сынишкой дорожили. И всячески поощряли его потуги завязать с кайфом, не жалея на это никаких бабок. Я не особо рвался соскочить с иглы, но по примеру Макса тоже делал паузы. Без его возможностей, делал я это бескомпромиссно отчаянно, зато эффективно. Мои предки про мою веселую жизнь не знали, или не хотели знать. А я их нежелание никак не пытался нарушить. Жил как жилось. Ведь с кайфом как: сначала ты его выбираешь, а потом он выбирает тебя. И так до самой могилы. И меня такое положение вещей вполне устраивало. Но не Макса. Если поначалу он был на коне, как черный принц, вызывая восторги и уважение. То со временем его имидж заметно поизносился, пройдя путь от порочного бунтаря до законченного торчка. Это сильно ударило по его самолюбию. Потому и наши отношения дали трещину. То самое пресловутое покровительство был главной связывающей нас силой. Но теперь чаша весов не то чтобы склонилась, но слегка выровнялась. К тому же его стала бесить та легкость, с которой я слезал с иглы. Когда ему это стоило больших усилий и финансовых вливаний. Наверно у нас с герой были дружественные отношения. Я не сильно мешал ему рушить мою жизнь, а он давал мне чуть больше свободы, чем другим. Если серьезно, трещина между мной и Максом росла. А с ней и забытая пустота, неясность своего пути, особенно остро зияющая после очередного отходняка. Но со временем моя хромая судьба, раздолбанная на ухабах жизни, снова вошла в колею. На этот раз меня повела совсем другая сила, лучшая ли или нет, я особенно не задумывался.

С, Машкой, или как ее называли плаксой, мы знакомы давно. Под кайфом она всегда плакала, тиха, как ребенок. Она была почти сирота, мать утонула, а отец уехал на заработки и пропал без вести. Подозревали, что он свил себе где-то новое гнездо. Макс часто едко шутил над Машкиной историей. А та все молчала ждала очереди. Потому что кайф все спишет: и стыд и разочарование. Я точно не помню, когда она исчезла. У нас не принято спрашивать о пропавших без вести. В такой ситуации ты либо соскочил, либо почил. И о том и о другом торч знать не хотел. И я не спрашивал.

Встретились мы снова уже сильно после. В один из моих долгих соскоков. Денег не было, в голове – зудящая тревога и сомнительная перспектива на будущее. Под совсем черным зябким небом ноября, на автобусной остановке с разбитым стеклом, она подошла и кажется сказала: «Привет. Все еще торчишь?» Я не думая сказал: «Да». На другой день мы снова встретились. Она рассказала про свою жизнь. Про то, что нашелся отец. Что он долго просил прощения. Машка простила, на том они и помирились. Постепенно она завязала с кайфом и пошла как говориться в гору. Работа, должность, собственная однушка. Почему она выбрала именно меня, мне до сих пор неясно. Некоторые просто чуют тех, кто слабее их. И по какой-то внутренней тяге берут их на поруки. Говорят, что сумасшедшие и слабоумные находятся под опекой Бога. Может к ним относиться и законченные торчки.

Через год у нас родилась дочь. Злата. Я долго сопротивлялся этому имени. Для меня была неприятна отдаленная ассоциация с «золотым уколом». Но Машка была непреклонна. А теперь я понимаю, что она была права. Сказать, что мы жили, душа в душу глупо. Разве может быть такое между такими, как мы. Но что я заметил, даже в самые адские дни, Машка никогда не плакала как прежде. Она просто терпела как могла, либо гнала меня взашей. Молча и без единой слезинки. А я все ждал, что вот-вот она заплачет, но нет. Только мерещилось, как в глубине глаз, что-то блеснет мокрым блеском и тут же исчезнет.

Так и прошли еще несколько лет. Пока росла дочь, я и не заметил, как в голове моей железобетоном запечатлелась еще одна цифра. 6 марта, день рождения дочери. И что бы не было, но эта дата стала путеводной звездой в густом тумане сломанной жизни. Где бы я не был, чтобы не делал, какая тяжесть собственного я не давила на меня, но с приближением шестого числа, все путы этой чёртовой жизни рвались, как тугая тетива. И мир снова открывал свой светлый лик.

На свое пятилетие Злата попросила купить ей телескоп. Откуда она в эти свои годочки узнала о нем, уму не понятно. Вот захотела и все. И картинку мне показала. Красивый такой, видно, что добротная вещь. Я по привычке долго запрягал, и откладывал покупку. Вещь солидная, с жирным ценником. Думал авось, упадет оказия и деньги густо материализуются в пустом кармане. А когда спохватился было уже шестое число. Нежданных финансовых вливаний ждать было глупо.

К родителям я никогда не обращался. Кроме одного, может двух раз. Помню только случай, на второй год употребления. У нас с Максом был голяк. Я дико сопротивлялся, но Макс вынудил идти к предкам. На пороге встретила мать. Удивилась конечно, что как чёрт из табакерки заявился блудный сынок. Сказала, что сейчас не время, отец устал, отдыхает за теликом. Слово даже не дала мне сказать, выпроводила так деликатно и ловко, как только она умела. Даже не подкопаешься.

Как и ожидал, дверь открыла мама. Такая же, как и прежде. Старость будто сторонилась ее. Встретила меня без лишней радости, но спокойно. Я спросил, где отец. Она промолчала. Пошёл за ней, но вспомнил, что забыл разуться. Вернулся в прихожую. Обуви отца не было. Только материны туфли и старые тапки. Еще раз спросил, где отец. Она опять молчок. Чаю предложила. Согласился. В кухне чисто, аккуратно. Мама смотрит на меня, внимательно так. Я думал, может вот оно, сейчас скажет что -то такое, материнское. А она отвернулась, а потом спокойным тоном сказала, что отец умер в прошлом году. От пневмонии. Сказала, что меня вроде как искала, но не нашла. Так и похоронила. Дядя был, племянники, с работы почти все. А меня не было. Вот и все.

Про деньги пришлось забыть. Не к месту это все. Чай был вкусный, хотел взять пирожок. Он был такой, как папа любил. Я смотрел на него, на румяного и пухлого. А мать говорит, что перед смертью он только обо мне и говорил. Все ждал меня. Я замер. В груди екнуло. А в глазах ее чувствую укор. Но не в том дело, что меня рядом не было. А в том, что на смертно одре отец меня только и ждал. Как же так-то?! Она всю себя отдала мужу, и пирожки эти для него только пекла. А он сына не дождался. Так и умер. С моим именем на устах. Вот как получается. Я спросил, где его похоронили, она ответила, что на новом кладбище за речкой.

Тошно мне стало. Не мог ее взгляда выдерживать. Сказал, что вспомнил про дела, что надо идти. Мать сказала «иди». И лишь за дверью я прошептал «прости меня». Она ответила: «приходи еще». Я сказал «конечно».

Времени было в обрез. Но смерть отца не выходила из головы. Тянуло навестить его могилку. Странно так вот выходит. Есть человек, а нам как-то не до него. Нет человека, а он оказывается, как живой для тебя. Требует участия и внимания. Где в этом смысл. На кладбище было совсем не так, как мне представлялось. Все было аккуратно: дорожки, оградки, сторож. Я хотел было спросить у него, где может быть похоронен отец. Но стало стремно, что не знаю, где собственный родитель лежит. Пошел искать сам. Бродил, плутал среди оградок. В фамилии вчитывался, в лица всматривался. А потом вдруг остановился, резко развернулся и увидел знакомое лицо. Фото было канцелярское, как на паспорт. Может так и надо сниматься для загробной жизни: строго и без излишеств. Я сел рядом, у оградки. И попытался вспомнить себя в детстве. Я увидел отца перед телевизором с его обычным ничего незначащим выражением лица. Мать в это время кашеварила на кухне. А я, малолеткой, сидел на полу и смотрел на отца. С улицы послышался лай. Я стал внимательно вслушиваться. А лай все продолжался и продолжался. Будто боялась чего-то псина, и лаяла истошно так, задыхаясь. А потом все исчезло. Я встал. Надо было что-то сказать отцу на прощанье. Сказал первое, что пришло на ум: что у меня есть дочь, и если с ней что-то случиться я убью себя.

Шанс, что у Макса можно будет разжиться деньгами был совсем ничтожный. Как кайф от вторяка. Еще не дай бог у него будет чем взгреть, а я не смогу отказаться. Макс всегда был непоследователен. В самый разгар неприязни к тебе он мог резко все забыть и снова сделаться твоим лучшим другом. Или наоборот посреди бурного веселья вспомнит что-нибудь застарелое, давно забытое, и станет тебя этим без конца попрекать. Вот и сейчас представилось, как скажет, что рад видеть, давно ждал меня, хотя мы давно не в ладах. Я набрал его, и сказал, что зайду. Про деньги конечно предусмотрительно промолчал. Он был дома. Макс долго не открывал. Выглядел он совсем плохо: худой, бледный. Глаза впалые, усталые и незнакомые. Казалось меня преследует злой рок. Наживой здесь и не пахло. А пахло старой протухшей тряпкой, кислой едой и тяжелой болезнью. Весь его вид выдавал страшный диагноз, которым пугали начинающих баянистов, а такие, как мы, старались не думать. «Давно проверялся?», – спросил он. Я ответил, что недавно, все чисто. Он зло улыбнулся: хорошо, что чисто. А потом с жестоким упреком, сверкая глазами, спросил, как бы у всего на свете и на земле, и вне мира, как же так получилось, что вот он старался, осторожничал, иглы нулевые заряжал, а его таки зацепила смерть своим ядовитым жалом, а вот я, заморыш, со своей бомжовой «гигиеной», вышел сухим из воды?! Разве это справедливо, спрашивал он. Я промолчал. Он спросил, зачем пришел. Я сказал, что пришел проведать друга. «Молодец, – сказал Макс, – успел».

На улицу я вышел с облегчением. Свежий воздух казалось был напоен райскими ароматами после душной хаты Макса. Я не раз видел такие картины с полумертвецами, которых пожирало собственное тело. Вид их не особо меня трогал. Будто и я не был жив, а так наполовину только. Напротив подъезда стоял черный Range Rover. Окно опустилось и через пассажирское сиденье на меня уставился мужик лет пятидесяти. Я подошёл. «Ты откуда», – спросил он меня, – «от Макса?» Я кивнул. «Вот сучонок», – выругался незнакомец. А потом приказал сесть в машину. Я сел рядом, на пассажирское. «Зачем ходил?», – допытывается тот. Говорю, что Макс денег задолжал, а у дочери день рождения, хотел праздник сделать. «Я этого наркошу, голыми руками придушу». Руки показывает свои. Действительно, руки-ручища, такие точно придушат. А я сижу немого трушу, как бы это рука сгоряча и на мою шею не легла. Прикинулся дурачком, слушаю внимательно, поддакиваю. «Не веришь, что придушу?», – говорит. Я киваю, что мол верю. Придушите. Тот сказал, что таких, как Макс, надо на месте стрелять. Без суда сразу к стенке. Я тогда спросил, что случилось. И тот все рассказал. Оказывается, его дочь Лизка несколько дней назад повесилась. Когда Макс сел на иглу, она была еще ребенком. Несколько лет назад, они узнали, что Лиза стала встречаться с Максом. Затянула девочку темная сила, и закрутилась та по орбите Макса. Отец конечно был в ярости. Он хорошо знал родителей Макса. И о его порочном прошлом тоже имел представление. Естественно папаша был, мягко говоря, не доволен. Пошел к родителям Макса, но те божились, что сынишка их давно завязал, и теперь чист как божья роса. Поверили Лизкины предки. Через год-полтора, Макс сорвался. И Понеслось. Подсадил на баян бедную Лизу. Родители долго не догадывались, и по-классике поздно спохватились. Разразился скандал. Отцы чуть не поубивали друг друга. Лизу сразу за границу, в рехаб. Та почти год не употребляла. Но этот джинн всегда найдет лазейку, в душе употребляющего много таких черных дыр. А дальше: звонок с полиции, морг и черная линия вдоль всей их жизни, за которой уже ничего не поправишь. Почему она повесилась, уже не важно. Может она узнала, что заражена, может ей просто стало страшно, что кайф скоро закончиться, а жить дальше не хватит сил. Кто знает. Папаша замолчал. Мне показалось, что ему стало стыдно за себя. Что он тут разоткровенничался с сомнительным незнакомцем. Потом зазвонил его телефон. По разговору я понял, что звонила жена. Та видимо уговаривала мужа вернуться домой. И бросить глупую затею. Тот никак не сдавался. Было в этом всем какое-то смутное отчаянье. Бессильная, безнадёжная решимость, желание доказать всем, что он еще в силах что-то исправить. Когда их разговор закончился, я спросил, что ему надо от меня. «Дома сучонок?». Я ответил, что дома. А потом добавил, про Макса, что не жилец тот, с таким диагнозом. А батя Лизкин как взъяриться на меня: мол, чего это я, дружка что ль решил огородить?! И вообще, кто я такой?! Я снова про деньги шарманку завел. Что долг на нем. «Сами знаете, какой это народец»,– как мог открещивался я от приговорённого товарища. Мужик успокоился, и велел валить куда подальше. Я уже было хотел дать деру, да тот все не унимается, в след кричит. Я вернулся, у меня холодок по спине. «Правда у тебя есть дочь?», – спрашивает. Я киваю. «Сколько лет?». Я ответил и уже успокоился было. А тот как схватит меня за шкирку и давай шипеть сквозь зубы, что он таких, как я за версту чует. «То же небось сидел на этом дерьме не один годочек». Я испугался. Подумал про дочь. Вижу, тот в карман полез. Думаю, порежет на лоскутки, или пулю пустит в живот. А тот достает лопатник потертый, и не глядя мне пачку красненьких в руку сует. «На», – говорит, – «может ты человеком станешь. И про дочь мою помни». А в глазах его чуть ли не слезы стоят. Вижу, что больно ему до кишок.

А я в этот момент почему-то про себя подумал. Есть ли на мне такие загубленные души, как Лизка. И что мне за это будет. Но мысли эти я от себя погнал.

На радостях после нежданной удачи, я совсем забыл про телескоп. Сразу к Машке хотел рвануть. Но слава Богу вовремя спохватился. Кое-как отыскал магазин, в котором это добро можно было приобрести. Вещь была не из легких. Килограмм пятнадцать наверно. Но как говориться своя ноша не тянет. По дороге к Машке я все думал и думал. Про день сегодняшний. Про жизнь свою. Про мать и отца, Макса и того бедолагу у подъезда. Столько всего происходит, столько зла в нас. А мы все живы. Кто его знает зачем. И ничто ведь не спасет тебя. Вот тот явно был баблом набит под завязку. А дочь не спас. И его черная тень накрыла с головой. И весь он вышел, как бы силой своей не кичился раньше. А мне с моим багажом, вдруг солнышко улыбнулось. И вот теперь еду обрадовать дочь. А мог бы в земле гнить. Или потихоньку догорать как Макс. Но я жив и здоров как-никак. Но это сейчас, а завтра может и меня в бараний рог свернет. И то может быть. И ничего не останется у меня. Но сейчас же есть. И Машка, и дочь, и телескоп этот будь он не ладен с таким весом. И я пойду к дочери сейчас, и все запомню, каждую мелочь, каждый взгляд и каждую улыбку. Потому что завтра этого может и не будет уже, а сейчас это все, что у меня есть.

К дому Машки я добрался уже после заката. Стояла темень. А на душе было светло. А как увидел их дом, моих родненьких, совсем повеселел. От радости иду и кричу во всё горло: «Злата! Злата! Злата! У меня для тебя такое. Будешь через него смотреть туда, где ангелы живут». Снова кричу. Тут вижу из окна высунулась унылая морда. Меня матом кроет. Мол опять этот нарик. Тут двое проходят. Здоровые такие. «Чего разорался», – басят. – «Под кайфом небось». Я говорю, что нет. К дочери иду. А сверху вторят им: «Да он тут всем известен. Сколько крови попортили приличным людям эти кайфожоры ссаные». Я улыбаюсь. Говорю, недопонимание вышло. Но тут один из них как зарядит мне в левый глаз. Я его даже видеть не видел. Потом еще и еще. А тут Машка выглянула. За ней Злата. Визжит, плачет: «Не троньте папу!». Второй мне ногой под дых. У меня дыхание спёрло. Кровь по щеке. Я про Злату думаю: «вот ведь устроил праздник». Машка кричит, что полицию вызовет. Потом тишина. А через минуту вижу, что бегут мои из подъезда. Машка дочку держит, а та как не в себе, истерика, рев, слёзы. Мордовороты испугались конечно. Поняли, что дело мутное. И дали деру. А Машка подходит ко мне. И щеку гладит, всматривается. Злата к ноге прильнула, мертвой хваткой вцепилась, и ревет навзрыд, так, что страшно за нее. Я шагу не могу сделать. Смотрю на нее и улыбаюсь. А кровь все течет и течет. «Ну чего ты», – говорю, – «Папе не больно, совсем-совсем». И снова улыбаюсь. «А я тебе подарок купил. Вот он». А сам вокруг смотрю. Телескоп ищу. «Сейчас найдем. Он где-то здесь наверно». Злата тише стала. Только всхлипывает и по сторонам смотрит. Машка подыгрывает мне: «давайте вместе искать». А дочь: «да… да… давайте», отвечает уже почти успокоившись голоском. Стоим вдвоем делаем вид, что ищем. Сердце успокоилось, пришло в лад. А кровь все течет. Чувствую ее горячую на щеках, и думаю, что все в этой жизни покупается и продается. Бывает дорого. Бывает чуть дешевле. Вот и счастье покупается кровью. Провел по щеке, смотрю на руку и темные пятна на ней и думаю, что кто-то должен был все это придумать. Хорошо придумать. Чтобы и слезы были, и кровь, и смерть. И эта бездна, в которую мы так легко падаем. Но даже из самых ее глубин будут видны звёзды, так близко и так далеко, которым не будет числа.

Бог Велик! Бог Велик! Бог Велик!

16 августа 2024г.