Читать книгу: «Шарада»

Часть 1

Эпизод 1

Дина Возрождается В Ярости

Страх.

Страх, доводящий до деревянного оцепенения и телесного содрогания (одно последовательно сменяется другим, следуя резкой перемене мыслей).

И еще волнение.

Страх и волнение.

Именно такую реакция во мне вызывали экзамены в конце учебного семестра.

Я говорила себе: "Это ведь просто промежуточный контроль! Переход к следующей стадии! Тривиальный пропуск к очередному этапу на пути к высшему образованию!".

Я рассчитывала, что рационализация способна искоренить из обычных вещей какие-то шаблоны или стереотипы. От части, это было так. Но только не в этом случае.

Временами стучали зубы, как на морозе (и от этого аудитория, где проходил экзамен, казалась холодной камерой). Иногда сердце начинало куда-то убегать, да так, что у меня, уже после, появлялось нормальное желание провериться у кардиолога. И, о Боже, в такие моменты я начинала потеть!

Finita!

Нужно взять себя в руки, и действовать!

Успокоительным средством всегда служит действие. Именно оно способно излечить нас от любых недугов. В том числе, и от повышенной невротичности. Все приходит с опытом…

Ладонь слегка вверх. И вот моему шпионскому взгляду открылся маленький клочок бумаги.

Подсказка.

Век технологий не заставил меня изменить старые привычки. Несколько верных тезисов, спрятанных от чужих глаз, и уже можно точно знать, какой ответ дать экзаменатору. Тезисы – это мой козырь.

Так, что это я такое написала? Так мелко, что не могу разобрать!

–Пс! – раздалось с задней парты, на четыре часа от меня.

Я обернулась.

Кирилл. Лег на парту, надеясь на то, что сможет слиться с ней, как снайпер в траве. Думает, что ничего не видно: ни того, как он позвал меня, и как я ответила ему взглядом.

Кирилл молча ждал моей реакции. Я проявляла ноль эмоций.

–Третий билет, – сказал он внятным шепотом.

Это мой крест. Помогать нерадивым учащимся. В школе, почти в каждом классе, найдется парочка детишек, которые проявляют усидчивость больше, чем все остальные. Я как раз была одной из таких. До сих пор не могу понять, было ли это для меня в порядке вещей – постоянно оказывать поддержку неучам. Конечно, я никак не могла избежать раздражения, и даже самой настоящей детской злости, когда меня облепляли со всех сторон умоляющие "дать списать" одноклассники. Но чаще всего я старалась сохранять хладнокровие и безразличие. Получалось плохо, но все же…

Помощь сродни милосердию. Видит Бог, я была милосердна ко всем, кому только могла помочь. И я говорю сейчас не только о глупых школьных контрольных, которые пугали меня не меньше, чем университетские экзамены. Полагаю, что в этом моя совесть чиста.

Но я твердо решила для себя, что у любого проявления милосердия должен быть свой промежуточный перерыв. Иными словами, в дальнейшем в мои планы не входило заявлять о себе, как о той школьной девочке, у которой постоянно можно клянчить выполненное домашнее задание.

Мы все-таки пришли за высшим образованием. Взрослые люди, как ни как…

Я видела его взгляд, который действовал вполне аккуратно: только лишь спрашивал, смогу ли я поделиться с ним тем не многим, что у меня есть (самым малым, черт возьми! всего лишь шпаргалка, ничего больше!). Где-то на дне была все та же знакомая мне мольба, но ее совсем не было заметно. Да… В том возрасте я навряд ли смогла бы ее отчетливо разглядеть. Я могла видеть лишь красоту. Безграничную мужскую красоту…

В общем, я тяжело вздохнула, открыто показывая свое недовольство. И совершила следующее: сделала вид, будто проверяю (специально для него), есть ли у меня что-нибудь на третий билет. Пытаясь не перестараться в актерстве, я снова повернулась к нему, и обреченно покачала головой. И, будь я проклята, но его зеленые глаза стали серыми. На момент. Или мне это показалось… Он вынужден был просто вернуться к своему черновику…

Сказать честно, я была поражена.

Я и помыслить не могла, что встречу такую болезненную реакцию.

Хотя, глупости! Я это уже видела! Это вздорное отчаяние! Словно рухнул мир! Даже сложно представить, что это и есть реакция будущего мужчины!

Тут тяжело с чем-то поспорить. Все мальчики (так же, как и девочки), не способные справиться с домашним заданием, испытывают горечь разочарования перед низшим баллом около своей фамилии в журнале.

Но почему-то именно это разочарование, именно эта серость в глазах – печать упадка – такая смешная и мимолетная, заставила замереть мое дыхание. Я снова поняла, что это были не просто глаза, которые добивались от меня какой-то шпаргалки. Даже сейчас они ждали от меня ответных чувств. И я им отказала. Снова.

И то был последний раз, когда я так поступила. Больше я не смела ему отказывать ни в чем. По крайней мере, я старалась. Но это никак меня не спасло.

Мой последний отказ мой вынужденный отказ мой грех моя измена мое падение моя смерть я мертва я смотрю в окно и я мертва я вижу как его просят сесть в машину и он садится в нее и я понимаю что вижу его в последний раз потом они уезжают они увозят его а я вижу это все из окна идет дождь капли дождя бьются о стекло падают с веток деревьев рисуют на лужах бесконечные круги и полукружия и я мертва я мертва я не дышу стоил ему жизни.

Да… Я так полагаю…

-Я что-то делаю не так, – сказала моя мать. – Да, я часто что-то делаю не так, как нужно…

–Не накручивай себя. – Я стараюсь успокоить ее. – Ты следуешь своим принципам. Позволь заметить, гибкостью они не отличаются.

В большинстве случаев можно услышать заранее, когда истерия начинает набирать обороты. Колокольчик звонит тихими фразами отчаяния или ненависти, окутанными атмосферой пустоты.

Сложно сказать, каким образом я тогда это понимала – скорее, это было что-то на уровне интуиции. Но, в любом случае, я предпочитала пресечь на корню надвигающуюся драму.

В тот момент, когда мы вдвоем ехали в машине, – мать пассажиром, а я в кресле водителя, – была замечена лишь тень трагедии, которую женщина вынуждена чувствовать практически постоянно. Страдающая женщина – это особый тип человека. Естественно, избежать сомнений в своих действиях, когда все вокруг застилает полоса боли и безнадеги, весьма сложно.

Что касается моего отец, так он старался сохранять спокойствие и здравомыслие даже в самых стрессовых ситуациях. Впрочем, как и большинство мужчин. В этом я переняла пример от него. Мной вполне можно было гордиться. Подростковый кризис взросления я переживала стоически. В основном, ради того, чтобы подражать отцу. Но сколько бы спокойствия я на себя не надевала, внутри меня всегда бушевал ураган.

По отношению к этой диаде моя мать нередко чувствовала себя одинокой. Возможно, даже несчастной.

Как умная дочь, я старалась вести себя с ней деликатно. Драмы и сомнения преследовали мать, кажется, ежечасно. Поэтому следовало сказать что-нибудь вроде:

–Мне кажется, что ты все делаешь верно.

–Ах! – На ее лице сразу появилась печать благодарности. – Спасибо за поддержку, дорогая! Но все-таки тут интуиция меня не обманывает. Знаешь, как шестое чувство.

Она очертила в воздухе полукружие, видимо, в попытке изобразить интуицию.

Между прочим, мама без проблем умеет сама управляться с авто. Только в ее прерогативах быть пассажиром, а не водителем. Обычно этим занимается отец: возит ее из одного конца города в другой. Но сейчас у него неотложные дела, и поэтому он попросил об этом меня.

Не она попросила. Он попросил…

На перекресте, где светофор загорелся красным, я посмотрела на свою мать, пытаясь представить размеры ее шестого чувства, но помешал возникший образ: я увидела рядом с собой аристократичную женщину. Шляпка, изысканная блузка, дорогая сумочка. Так она собиралась посетить фитнес клуб. Спортивная сумка покоилась на заднем сиденье.

–Что же такого ты можешь делать неправильно? – спросила я у нее.

И пусть в моей интонации был неприкрытый сарказм, к счастью, мама не обращала на это никакого внимания. Меня это всегда ободряло. Оставаться самой собой я могла с обоими родителями; пусть и в разной степени, но все же…

–Не знаю, – ответила она. – Это как будто между человеком, и тем, что его окружает. Прямо перед носом! Хочется схватить за хвост, чтобы удержать, рассмотреть, как следует, и понять, что да как; да все мимо!

–Это что-то метафизическое! – заключила я.

–Даже не представляю, что конкретно ты сейчас имела в виду, но меня это определенно заставляет взволноваться.

–Это того не стоит. Я каждый день имею дело с такими понятиями, и с тем, что они в себе несут.

Я коснулась темы своей учебы в университете. А это значило только одно: пора поговорить о замужестве.

Поэтому следующим вопросом моей матери был:

–Ты уже нашла себе жениха?

Учебное заведение равнялось поиску жениха.

Я старалась выкинуть из головы этот вздор. Но эта мысль управляла мной. Ничто так не отвлекало меня, как вопрос выбора молодого человека. Я могла размышлять об этом часами. Слава Богу, есть силы, которые могут это остановить!

Моя родительница определенно не относилась к этим силам. Вся ее суть вечно толкала меня замуж, и иногда мне даже казалось, что если я не найду себе потенциального супруга в свой студенческий период, то после оного могу свободно считать себя старой девой. Даже не знаю, сама ли я когда-то вбила себе в голову эту глупость, или об этом как-то раз сказала моя мать. Для меня это большая загадка.

–Ты должна найти жениха!

–Знаю!

–Должна найти такого молодого человека, который понравится и мне, и твоему отцу!

–Не сомневайся, я это сделаю! Это будет моя миссия! Мой долг!

–Шутки в сторону! Ты еще девственница?

–Мама!

–Я интересуюсь с целью заполнить пробелы в твоем незнании. Не смотри на меня так! Ты не можешь все знать! Ты еще слишком молода! Определенно, я тебе еще не все сказала.

–Точно подмечено. Но, думаю, эта тема – большая ошибка.

–Почему ты так говоришь? – Она заметно встревожилась. – Ты не получаешь удовольствия? Уверяю тебя, фригидность – это не приговор.

–Напротив, удовольствия я получила сполна.

Я тогда была строга к себе.

–Тогда в чем же тут может заключаться ошибка?

–Ну, это не ошибка… Скорее, благовесть…

Она сразу поняла меня. Ее лицо как-то вытянулось, глаза стали круглыми, и чуть открытый рот сложился колечком.

–Что?.. – Она осеклась.– Ты?..

–Да, я беременна, – отчеканила я, пока выпал подходящий случай.

–Ты?.. Беременна?..

–Дубль два: да, я беременна.

–От кого? Я ничего не понимаю! – Она беспокойно заерзала в сиденье. – Кто он такой? Он приличный человек? Из какой он семьи?

–Мама, прошу тебя!

–Ты огорошила меня! – Она старалась оправдать свое волнение. – Отвечай на поставленные вопросы! Уйми мою панику! Ты ведь спец в этом!

–Хватит махать руками! Я за рулем!

Ее внимание мгновенно переключилось на дорогу.

–Не забудь повернуть! Как так вообще получилось? Ну, вот смотри, теперь тебе сложно будет перестроиться! Я же говорила, что мы по поедем по второстепенной! Не по центральной! Не могу поверить, что ты все сделала тайком! Зеленый! Поворачивай!

Она было потянулась к рулю, но я вежливо прервала ее резкое движение.

–Поворачивай-поворачивай!

В толпе машин послышались громкие гудки.

–Ай! Посигналь ему тоже! ИЗВИНИТЕ! – говорила она громким голосом, хотя слышала ее только я. – МЫ ИЗВИНЯЕМСЯ! Да, шутки в сторону…

Потом она просто закрыла лицо ладонями, и замолчала. Настал момент успокоения.

Секунды стресса растаяли, оставив в душе мрак, через который медленно следовало пробиваться к свету.

Как и всегда, в такие моменты я проникалась к ней жалостью. Лицезреть ее попытки привести себя в норму после громких эмоциональных всплесков, было не самым приятным зрелищем. Ладонями она закрыла лицо, кончики указательных и средних пальцев легли на виски. Ее дыхание было громким и размеренным – таким образом, многие из нас учатся сдерживать истерику.

–Так! – вдруг жизнеутверждающе изрекла моя мать, открыв свой прояснившийся взгляд. – Кажется, я пережила легкий стресс, но мне уже легче…

Возможно, разделив ее нервозность, я и сама немного взволновалась. В любом случае, стараясь сохранять непосредственность, я выпалила:

–Я познакомлю вас с ним! Это не проблема! Должны же родители увидеть зятя до рождения ребенка, которого он заделал!

–Ты несешься галопом! Дорогая, мы же не на американских горках! Пощади!

–Мне показалось, ты сама об этом только что просила.

–Возможно. – Она была растеряна. – Я не помню. Мой разум был замутнен.

–Прости! – Извиниться. Необходимо извиниться. – Я снова проявила себя нетактично. Клянусь, что не так представляла себе свое признание.

Она посмотрела на меня так, как только умудренный опытом родитель может смотреть на своего еще глуповатого, но вечно любимого, ребенка. Именно в такие моменты я понимала, что передо мной умная женщина, которая пусть и отказывается от своего незначительного интеллекта в обмен на инфантильную беззаботность, но, все же, временами могла возродиться в зрелости, и быть более или менее убедительной.

–Конечно, я прощаю тебя, родная! – сказала она. – О том, сколько ему лет, и какого его происхождение, я поинтересуюсь у тебя немного позднее. И, поверь мне, на этот раз я не буду проявлять строгость. Только ответь мне сейчас на один вопрос, и, учти, мне нужен честный ответ, без раздумий. Готова ли ты пройти с ним путь, который вам предстоит? Готова ли смотреть с ним в одном направлении?

После таких теплых слов, конечно, хотелось признаться во всем. Раскрыть всю нелицеприятную правду. О том, что я потеряла свой путь, который раньше постоянно виделся мне отчетливо; о том, что я скорее находилась на перепутье; о том, что я заблудилась, и мне предстоит еще долго бродить по одному и тому же периметру, без надежды найти выход…

Но ничего такого я не сказала.

Что-то остановило меня.

Кто-то… Тот, кто внутри меня…

И поэтому я дала четкий и уверенный ответ:

–Да, я готова!

Прозвучало вполне убедительно.

–Хорошо! – Она довольно улыбнулась мне, и ее взгляд снова утратил свой реальный возраст, полностью уступив место внутреннему ребенку. – Я люблю тебя!

–И я тоже тебя люблю, мама! Только… Погоди с объятиями. Нужно припарковаться.

Пришлось снова строить из себя взрослого.

За последний месяц я состарилась на полвека. Во мне не осталось сил, и простые движения даются мне с трудом. Я старуха в молодом теле.

Мне всего лишь двадцать три года. Это мой физический возраст. Но моя Психея словно пересекла океан, где-то между небом и землей, удерживаясь на двух своих уставших крыльях.

Конечно, это вздор. Невозможно в моем юном возрасте знать о чувствах и переживаниях, которые приходят, когда переступаешь порог середины жизни.

Если вычесть из суммы прожитых лет вагон ошибок, что тянется за спиной, и груз вины, который с каждым разом становится тяжелее, и отягощает и без того нелегкую ношу существования, то тогда смело можно сказать, что я попросту взрослею.

Помню точно, как впервые ощутила неотвратимость надвигающейся зрелости.

Время от времени и в моей семье случались тяжелые времена.

Детское воспоминание: отчаявшиеся молодые родители спорят о своем финансовом положении, – мать, отвернувшись в стену, тихо плачет, а отец, с каким-то дурным выражением лица, смотрит в пространство; оба молчат. Тишина после бойни. Я смотрела на все это снизу вверх.

Немного повзрослев, на тот момент, когда наступило время поступать в университет, мне было ясно заранее, что надо бы и самой постараться подзаработать каких-нибудь деньжат для того, чтобы оплатить учебу – я считала, что это некрасиво, когда кто-то, пусть даже и родной человек, вкладывает в меня такие суммы денег. В наши дни высшее образование хоть и не самый важный фактор в жизни человека, но, все же, его стоимость определенно предполагает финансовый доход выше среднего. Конечно, я устроилась на работу, и даже получала от нее некоторое наслаждение, дав тем самым своим родителям возможность вдохнуть немного воздуха. Но когда я стала всерьез задумываться о деньгах, я почувствовала, как черствею.

Работа и учеба – сочетание не для слабонервных. Я метила на Красный диплом, другого варианта и быть не могло. Поэтому приходилось постараться.

То был невероятный год, проведенный в постоянном движении. Я ложилась спать после полуночи, и поднималась через три или четыре часа, догоняя сон где-нибудь на работе, или на учебе, или в автобусе.

Именно в то время я понимала, что взрослею.

Потом произошло чудо. Меня вызвал декан, который выложил мне отличную новость: освободился один из грантов, и я главный на него претендент. Это был дар свыше. Настоящее вознаграждение. Мне вообще тогда казалось, что награда всегда найдет своего победителя; и что победителем не рождаются, ими становятся. Поэтому настойчивость никогда не покидала меня.

Одним словом, я была альтруисткой.

Уже позднее я смогла понять, что победа и поражение – это две сестры. И, хочется того или нет, общаться приходиться с обеими. Необходимо было не только понять это. Но и принять.

Не трудно догадаться, что при таком раскладе мой скверный характер набирал обороты.

Больше всего доставалось парням, которые умудрялись влюбиться в меня. С ними я была строга, и ничего не могла с собой поделать. Больше того, я была строга к себе – я не могла выбрать парня просто так, у меня всегда были к нему какие-то негласные требования. Поэтому, чаще всего, я оставалась одна. Конечно, мне всегда трудно было понять, что конкретно мне нужно видеть в своем потенциальном женихе.

Вообще, я с трудом могла вообразить, что из себя представляет любовь. Конечно, меня постигали мечты о принце. Но, кажется, дальше них я никогда не заходила.

Все это было до того момента, пока я не поступила в университет, и не встретила там пару зеленых глаз.

Пару зеленых глаз, которые, по началу, старались заинтересовать меня, потом быстро утратили на этом поприще энтузиазм, а затем и вовсе стали молить о взаимности.

В ответ я сомневалась. Боже, как же долго я сомневалась! Целый год ни к чему обязывающего общения, мимолетного флирта, и всевозможных тестов, которые мы устраивали, чтобы проверить друг друга на прочность и совместимость (чаще всего, итоги были положительными). Имеет ли женщина право сомневаться так долго?

Невероятно, но я до сих пор испытываю приятный трепет, когда вспоминаю тот день, когда мы впервые пересеклись взглядами. Тот прекрасный солнечный день, когда я вышла, чтобы подышать воздухом, и поговорить с парочкой веселых одногруппников о том, как продвигается дело по поиску съемной квартиры – мы успели сдружиться, и у нас были все шансы стать верным трио, и жить вскладчину. И вдруг я заметила, как на меня пристально смотрит один молодой человек, тоже студент, и из моей группы, но с ним мы еще не пересекались; дело доходило только до приветствий. В его глазах не было ничего настойчивого или пошлого; они ничего не предлагали. Почему-то мне кажется, что это было проявление скромного желания, которому препятствует смущение от неопытности. Да… Моя память сохранила именно такой эмоциональный образ…

Конечно, потом он просто отвернулся, и продолжил общение с кем-то, кто стоял около него, и кого я даже сразу не заметила. Но во мне остался след. И этот след никуда не пропадает по сей день; напротив, его контуры становятся более отчетливыми. Я вижу линии…

До того момента я всегда смотрела на парней всего лишь ради интереса, и постоянного сомнения, которое преследовало меня, как тень, глупым вопросом, от которого рано или поздно, хочется избавиться: это мой потенциальных жених? Он? Не он? Может быть, этот?

Что тут скажешь? Результат воспитания и принятия общественных норм. Детская мечта о замужестве.

Да… Я встретила пару зеленых глаз, и этот глупый вопрос перестал мучить меня. Он утратил свою власть, и я поняла, что на молодого человека можно смотреть не только с обычным интересом, но и с истинным удовольствием, легким замиранием сердца и просыпающимся желанием.

А потом я родила сына… Я родила сына…

Я не сторонница абортов и никогда бы не сделала его даже захоти я сделать аборт мне бы этого не дали Аборт какое ужасно слово Аборт для кого-то спасение

Я вынашивала его в муках, и я рожала его в муках…

Не люблю вспоминать! Нет! Не хочу вспоминать!

Надо запретить себе…

Отец захлопнул за мной входную дверь.

–Я отвезла ее, – сказала я ему. – Все в порядке. Теперь она может заниматься собой весь день. Покрутить немного велосипед, поболтать со своими подружками, посидеть в сауне. По дороге она сказала мне, что они любят повиснуть в парилке, а потом сходить на массаж и в косметологию. Словом, это ее день.

Отец обнял меня, и, поблагодарив, добавил:

–На работе действительно был убийственный завал! Но его получилось разгрести гораздо быстрее, чем предполагалось.

–Не извиняйся. В любом случае, у меня все равно не было никаких планов.

–Отлично! Потому что мне совсем не хочется обедать одному!

–О, Боже! – Я закатила глаза, заходя в кухню. – Запах роскошный!

Он наложил мне салата из морепродуктов, и заранее подготовил к супу-пюре с овощами.

–То, что нужно! – обрадовалась я. И сразу прибавила: – Я сказала ей.

–Смелости тебе не отбавлять! Она отреагировала как обычно?

–Да. Но быстро смогла успокоиться. Мы как раз были на мостовой, и она выпустила пар на других водителях.

–Похоже, было весело!

–Я поступила грубо. Совершенно опрометчиво. Снова…

–Глупости! Ты проявила себя, как смелый человек – сказала все напрямую. Она к такому была не готова.

–Ведь я знала, что она никогда к такому не сможет быть готовой. Только забыла об этом, как и всегда! Я должна была помнить, и подойти к подобному признанию чуть мягче.

–Прости, но тогда это уже будешь не ты.

–Почему? Я вполне способна быть вежливой. И, вообще, в последнее время мне многое пришлось узнать о себе. О том, какой я могу быть, когда того требует ситуация.

–Надеюсь, ситуация не опасная?

Почему он задал такой вопрос? Родительская интуиция? Я всеми силами стараюсь вести себя непринужденно. Что именно выдает меня? Нет… Это просто вопрос, ничего больше. Вопрос моего заботливого отца.

–Ситуации разные, – сказала я. – Больше всего меня привлекают разного рода уникальности. Всегда можно найти свои плюсы и сконцентрироваться на них.

–Мне нравится тон твоих мыслей. Где ты это нарыла? В интернете?

–Вообще-то, ты сам мне об этом говорил.

–Вот как? Уже не помню!

Лесть. Скрытая лесть.

Сильное оружие.

Все-таки я не выдержала и сказала:

–Хотя есть одна сторона в моей ситуации с Кириллом, которая мне не совсем по вкусу.

–В чем она заключается?

–Его умело используют. Причем, его же лучшие друзья. Это на столько очевидно, что постоянно раздражает меня! Я хожу вокруг да около, и не знаю, как сказать ему об этом. Уверена, он все примет в штыки.

–Не спеши. Надо разобраться. Во всем этом тебя раздражает что-то конкретное? Или не дает покоя сам факт?

Он умел задавать нужные вопросы.

Я задумалась.

Какой именно ответ мне нужно было дать, было непонятно. Я хотела получить совет от моего умного отца, обойдя кое-какие моменты, о которых весьма трудно даже вспоминать, а не то, что говорить вслух. Но вдруг уперлась в тупик.

–Кажется, я пока не знаю ответа. – Лучше быть честной.

На секунду мне показалось, что он все понял: его любимая дочь оказалась в западне. В тот момент мне даже хотелось этого, чтобы он все угадал вот так, без слов, на одних эмоциях; потому что я бы все равно сама ничего не сказала. Ни ему, ни кому бы то еще.

Теперь мои руки в крови Я больше никого не увижу Никого Всегда один в поле воин

–Послушай, – сказал отец, заметив мое замешательство, – ты уже взрослый человек, и способна нести ответственность за свои действия, и за выбор, который ты совершаешь. Если есть вещи, которыми ты пока еще не готова делиться, ты имеешь полное право оставить их при себе. Безусловно, вы пока еще молоды, и здесь сказывается отсутствие опыта. Я считаю, что у вашей пары есть внутренний потенциал, и нарабатывать опыт в семейных отношениях стоит уже сейчас, с этой минуты. Конечно, это исходя из твоих слов… Надеюсь, привирала ты самую малость.

Он подмигнул мне.

–Спасибо, что веришь в меня, пап! – Я решила поправиться: – Веришь… в нас…

–Не нужно благодарить за это, – сказал он. – Но, все же, мне хочется, чтобы вы оба понимали – порой наступают моменты, когда обойтись без помощи родни почти невозможно. Надеюсь, я говорю ясно?

–Я поняла тебя.

–Точно?

–Абсолютно!

–Отлично! Лопай суп!

Я чуть было не втянула своего отца в ужасную историю. Хорошо, что я смогла вовремя остановить себя.

Еще немного, и я бы точно пустила слезу, и описала во всех красках события последних месяцев.

Неважно… Я снова в гавани своей полноценности…

Нужно было заканчивать с обедом и двигаться дальше. Нельзя долго засиживаться на одном месте. Необходимо действовать. Пробовать все варианты.

Итак, у меня проблемы.

Я часто думаю о реакциях своей матери. Как бы она отреагировала, узнав всю правду? Ту правду, которая может показаться дикостью, сумасшествием, чем-то абсурдным…

Вообще, самым потрясающим открытием для меня стал вполне очевидный факт – люди не хотят знать правду. Она им просто не нужна. Готовность отмахнуться от короткого мига, который способен подтолкнуть каждого из нас на небольшой шажочек к истине, характерна для многих; и, между прочим, критиковать за это я никого и никогда не собиралась.

Что бы сказала моя мать, узнав подробности? Что бы сказала отец? Отвернулись бы они от меня?..

Правда пугает. Правда заставляет отвергать…

Словом, я не завидую своим родителям. Им придется проявить невероятную стойкость духа, если до них дойдут детали, которые я постоянно стараюсь затушевать даже в своем сознании.

Все это, конечно, глупо, ибо априори невозможно: подобное остается в тайне. До самого финала.

Но воображение не отпускает меня.

Представляю себе то, что на поверхности: до чего можно дотронуться, полюбоваться, подивиться. Вот оно, мое представление самой себя от лица своей матери: моя дочь забеременела от парня, которого я ни разу не видела и знать не знаю; причем, этот парень совсем не то, чего я желала для своей дочери (ну, да ладно; у каждого своя жизнь; махнем ладонью – будь, что будет). Но! Ребенок, который должен получиться от союза с этим молодым человеком, выделен знаком судьбы – ему положено быть избранным. И на этом моменте начинается самое интересное. Ведь это черта. Та самая черта, с которой начинается правда.

Меня, как мать, охватило бы чувство легкого беспокойства. О чем вообще речь? Стоит ли развивать эту глупость далее? Здесь слишком пахнет разрушением иллюзий!

Избранный? Для чего? И кем?

Так вот, есть люди, полностью уверенные, что мой сын – тоже из той когорты единичных лиц, которые в свое время изменили мир, явив ему священные истины; что он несет в себе пламя!..

Даже не верится, что я об этом думаю. Я смотрю на своего ребенка, которому еще нет и месяца, и меня охватывают чувства, совсем не похожие на те, какие обычно вызывает вид младенца, сладко спящего в детской люльке. Эти чувства двойственные, и мне самой сложно их идентифицировать. Я стараюсь убедить себя, что мой маленький сын – просто еще один ангелочек, такой милый и сонный… Но я вспоминаю, как произошло зачатие, и что те обстоятельства так и не были поняты мной до конца.

Чушь Я все понимаю Просто не хочу признаваться себе в этом Не хочу выглядеть в собственных глазах черт знает кем

Когда я вынашивала его, то ощущала, как взрослею с каждым днем минимум на месяц или на два. Меня переполнял океан горечи, и это было нормально; и все тяготы жизни, четко представшие передо мной, один за другим, выглядели как нечто само собой разумеющееся. Как факт существования мира. Как нечто самоценное…

Черт его знает, что овладело мной! В любом случае, я старалась ни на йоту не выдавать себя. Не показывать того, как мой аффективный фон стал гораздо шире, чем ранее. Что мои эмоции теперь не просто определяются в ограниченных понятиях злости или ненависти, любви или страсти, чувстве ответственности или в праве выбора и свободы.

Я стала мыслить шире. Совсем немного. Но то было исключительно мое личное открытие, и мне не нужно было ни с кем им делиться.

Привычка просчитывать все наперед подкралась незаметно. Из обычной девчонки я вдруг превратилась в расчетливого стратега.

Для любой нормальной женщины существует аксиома: мать – защита своего ребенка; мать пожертвует ради него всем; в том числе, и своей жизнью, разумеется.

Что-то еще на первых месяцах беременности говорило мне: убивай! Убивай всякого, кто приблизиться к тому, кого ты в скором времени впустишь в этот мир! Охраняй его, не боясь нарушить ни одну из Божьих заповедей! Будь воительницей!

Короче говоря, весь мой материнский инстинкт был возведен в высшую степень. Долгое время я вообще ни о чем не могла думать, кроме того, чтобы обеспечить тотальную защиту тому существу, которое было внутри меня. Это было мучительно и патологично. Мне казалось, что мной руководят. Что мои мысли под чьей-то властью – куклы на веревочках.

И вот в такие моменты я начинала верить в уникальность своего ребенка. Через меня открывалась дверь в будущее, к новому поколению…

Конечно, я быстро уничтожала в своем сознании все эти яркие образы. Но люди, вера которых сильна, не оставляли попыток уничтожить мои сомнения. Они же уничтожили привычный склад моей жизни.

Я не видела своих родителей уже больше полугода. Удивительно, как я все еще волнуюсь за их реакцию. Мне все еще хочется выглядеть в их глазах маленькой глупой девочкой. Я забываю, что то время уже прошло. И его не вернуть.

Мне все меньше и меньше верится, что я снова когда-нибудь смогу увидеть их. Как и Кирилла. Он потерян для меня навсегда. И, знаю, это плохо, винить себя после сделанного, но я все равно считаю, что совершила большую ошибку. Не нужно было идти на предательство! Нужно было обнаружить иной выход! Нужно было продолжать бороться! Но я решила все упростить…

Да что уж там говорить?! Я уверена целиком и полностью, что дверь ко всем привычным благам человечества, ко всем стандартам, которыми живет и дышит весь мир, – ко всему дверь для меня закрыта навсегда. Уж таков рок.

Но у меня есть нечто, о чем другие просто не догадываются – мое тайное перерождение; мое воскрешение; моя новая линия жизни.

Теперь каждый мой новый день – это акт войны, тихой и скорбной, в которой время от времени обнаруживается осколок чуда. Я полна решимости воевать.

Зачала Выносила А когда рожала мир треснул Он перевернулся Грани поменялись Я стала другой

В отражении я вижу не девушку, нет. Там женщина. Зрелая женщина. Мне даже порой видится седина, если в комнате дурное освещение.

Но это вижу только я. Вижу по своим глазам. И только по ним. С ними можно совладать, и не выдать себя.

Я научилась быть скрытной, и делать так, чтобы этого не замечали.

Любая проблема решаема…

Да… Так я полагаю…

Ты сошла с ума Ты мертва ты мертва все мертвы

На улице летнее пекло. По центральному бульвару пробка. Ничего не остается делать, как ехать в объезд. Я стараюсь не раздражаться, и не думать о том, что из одного конца города, где находится мой отчий дом, до другого, где теперь жили мы с Кириллом, добраться на машине выходит на много дольше, чем на велосипеде.

Усталость и злость убивают меня. Мне трудно справляться не только с мыслями, но и со своим телом, – в последнее время мне кажется, что оно мне больше не принадлежит. Иногда меня это даже пугает.

Мне постоянно приходится выкручиваться, как жуку.

Я лавирую между соседними автомобилями, как ас, выезжая со своей полосы на встречную. Мне возмущенно сигналят, но ведь вы должны понять меня, ребята! За рулем беременная женщина! Взвинченная до предела беременная женщина! Почти что обезьяна с гранатой! Сигнальный гудок – просто шум из соседней вселенной…

Какие-то незнакомые переулки. Частный сектор. Старые домики. Новые особняки. Дырявый асфальт. Мне кажется, это продолжается вечность.

Единственное, чего мне хочется – добраться до своей квартиры, к которой я уже успела привыкнуть, окунуться в ванну, и полежать так немного, расслабившись.

В голове не умолкают голоса. Постоянно что-то твердят. Они еще громче, чем гудки этих неуемных водил!

А если бы ты знала как тебе поступать? Если бы было предупреждение? Ты бы сделала все по-другому? Ты бы отступилась от него? Прошла бы мимо него? И так и не смогла бы познать то совершенство любовных чувств которое было привнесено в этот мир. Ты не смогла бы познать испепеляющую страсть и многократные оргазмы от которых хотелось кричать. Еще и еще. Все это прошло бы мимо и тебе пришлось бы вести дальше свою размеренную и скучную жизнь. Видеть свое существование таким какое оно есть и признавать его таким какое оно есть .Разве это не чудесно?

Мне нужно поскорее доехать до дома. Поскорее до тишины и покоя. Сладостного покоя…

Я быстро припарковалась, поднимая вокруг себя клубы пыли, и распугивая прохожих.

Кажется, меня подташнивало. Еще один мой новый спутник. Иллюзия тошноты. Постоянно рядом. Постоянно вместе. Рвота случается, но совсем редко. Можно сосчитать по пальцам одной руки.

Выбралась из машины, забрав сумочку и парочку необходимых вещей. Проникла в прохладный подъезд и поднялась на нужный этаж. Открыла дверь, переступила порог, и просто сбросила все на пол. Затем стянула с себя платье, и хотела уже приняться за лифчик, как услышала знакомый голос, от которого у меня все похолодело внутри.

–Жаркий сегодня денек, не правда ли?

Айдын.

Он сидел в кресле, которое было повернуто спиной ко мне. Я могла видеть только его затылок, и руку на подлокотнике.

Я замерла. Сердце стало биться чаще обычного.

–Я выпил уже больше двух литров воды, – сказал он, смотря перед собой. – Но мне все равно мало.

–Что тебе здесь нужно? – напрямую спросила я.

Он выдержал королевскую паузу, затем повернулся ко мне. Я стояла перед ним в одном нижнем белье. Меня это не смущало. Никто не мог помешать свободе моего уставшего тела. Даже настырный взгляд какого-то проходимца. Он изучил меня с ног до головы, и на его лице вдруг появилась ухмылка.

–У тебя отличная фигура!

Выказав восхищение, Айдын поднялся с кресла и двинулся в мою сторону.

–Я слышал, после родов женщина поправляется на несколько килограмм. Тебя это не пугает? То, что ты можешь лишиться своей фигуры?

На самом деле мне абсолютно не хотелось с ним говорить, и я показала это всем видом: скрестила руки на груди и смотрела мимо него.

–Все всегда можно привести в норму, – вынужденно ответила я.

–Мило! – сказал он. – Изумительно!

Он продолжал нагло рассматривать меня.

–Я и не думал, что ты такая красивая. Там, под одеждой.

–Ты так много думал обо мне? – Я посмотрела ему в глаза.

Он снова ухмыльнулся и ничего не ответил.

–Зачем ты здесь? – спросила я, не ожидая конкретного ответа.

От этого человека можно было ожидать только неприятностей. Раньше, когда он находился рядом, мне было просто не по себе. Теперь же меня охватывала паника, которую мне постоянно приходилось скрывать, как нечто постыдное.

Как ни странно, это был друг Кирилла. Среди моих знакомых или друзей таких типов не было, и быть не могло.

–Я был намерен проверить, все ли хорошо, – сказал он. И добавил: – Я волнуюсь.

Здесь он слукавил. Его волнение было стандартным пустословием. Наглости ему было не занимать.

Мне было неведомо, как с ним справиться. Тогда я еще многого не понимала. Я чувствовала себя в западне. И еще я паниковала в самый неподходящий момент.

Я затараторила:

–Все вполне нормально! Правда, мне смутно представляется, что ты сейчас имел ввиду. Но это не имеет никакого значения! Потому что во всем реальный порядок!..

Он прервал меня:

–Ты так много говоришь!

Прикоснулся к моим плечам.

–Ты как будто нервничаешь. Такая мокрая!

Провел по плечам ладонями.

–Это пот, – сконфузившись, сказала я, желая отстраниться, но не смея сделать этого.

Он положил свою ладонь на мой лоб.

Спросил:

–У тебя температура?

–Нет у меня никакой температуры! Мне нужно освежиться! Но ты пришел

(мне хотелось сказать «ворвался», но, черт возьми, это же его квартира! Это он нам ее предоставил!)

Пришел, и, позволь заметить, ведешь себя немного…

–Тихо-тихо! Тебе нельзя волноваться!

Дотронулся кончиками пальцев до моих губ – остановил мою тираду.

–Ведь ты будущая мама! Ведь так?

–Верно.

Вдруг он положил свою ладонь мне на живот. На то место, где зарождалась новая жизнь.

От страха, я замерла.

–Вот здесь! – сказал он. – Сосредоточение всего, что может остановить многое в этом мире!

–Опять начинается!

Я удрученно почесала лоб, отворачиваясь в сторону.

Айдын до сих пор держал руку на моем животе, и я не могла убрать ее. Мне было страшно прикасаться к нему. Не знаю, что бы я сделала, пожелай он большего.

Вдруг, словно услышав мои мысли, он сказал:

–Я люблю беременных женщин.

Его рука поползла к моим трусикам, и в следующую секунду он уже оттягивал резинку, совсем чуть-чуть.

Во мне закипела злость.

–…Люблю заботиться о них…

Между делом он уже приблизился ко мне на столько, что я могла слышать запах его тела. Духи, сигареты, и что-то еще… Наверное, то был его настоящий запах. Он улавливался вскользь, и вызывал ассоциации, совершенно логичные: уверенность, гордость, честь. Самодостаточность. Никакой душевной боли. Никаких сомнений. Он мог овладеть мной прямо здесь, на этом полу, и мне казалось, что даже небо не будет способно покарать его за насилие над женщиной.

Но тогда я никак не могла знать, что он априори не мог совершить подобного. Это было под запретом. Священное табу…

Черт возьми! Почему же я тогда этого не понимала?!

Страх.

Он отнимал у меня способность трезво мыслить. До сих пор не могу поверить, что я находилась в его плену в течение целого года. Я была парализована. Мое внутреннее зрение постоянно сосредотачивалось на собственном испуге, и не было способно видеть картину целиком.

Я считала это нормальным, испытывать смешанные чувства, попав в серьезную передрягу на пару со своим любимым… Мы были единым целым, когда сообща старались выбраться из этого кошмара…

Но ничего не выходило Мы завязли Тонули задыхаясь Топь затягивала нас глубже и глубже и мы боялись пошевелиться Боялись предпринять что-либо Всякое действие ускоряло неизбежное умирание Да Мы стремительно шли ко дну Вдвоем Вместе с ним

Все это был страх. Чувство, которое я никогда ранее не познавала до конца.

Теперь я имею о нем достаточно обширное представление. Но тогда я не смела проявить возмущение, когда меня касались руки хладнокровного убийцы.

–Я люблю защищать таких, как вы, – сказал Айдын, и вдруг отпрянул от меня. – Вы единственные из женщин, которых нужно защищать безоговорочно. Будь ты отъявленной стервой, предполагать и располагать было бы занятием пустым. Тебя в любом случае нужно было бы спасать. Потому что в тебе плод. В тебе жизнь. На тебе печать благовести.

А если кто-нибудь вздумает обидеть тебя!.. Да что там, обидеть! Если кто-то захочет даже просто прикоснуться к тебе (кроме твоего мужчины, разумеется), то я просто убью этого человека!

Он достал пистолет, который носил под футболкой, – между телом и джинсами, – и нашел в воздухе воображаемую цель.

–Я выстрелю в этого человека. Вне зависимости, кто это будет – мужчина или женщина. Так что, если у тебя нет желания оказаться рядом с окровавленным трупом, сократи на сколько можешь свое общение с ненужными людьми. Поверь мне, лишним это не будет.

–Я сделаю все, что смогу. – Со временем это фраза стала для меня дежурной.

Во рту пересохло. Пульс участился.

Оружие. Раньше оно пугало меня. Теперь же я получала удовольствие от одного вида того, чем можно было отнять чью-то жизнь. Иногда я часами проводила в Интернете, изучая модели пистолетов, ружей и даже арбалетов. Это было, как наваждение.

Он приставил пистолет к своему виску, и я подумала, если бы у меня была возможность нажать в этот момент на курок, и увидеть его мозги, размазанные по стене, то при этом я бы испытала крайне непристойные чувства и ощущения.

–Я могу убивать не только ради того, чтобы достичь какой-то цели, – сказал он, почесывая дулом свой висок. – Убийство – это акт добра, Дина. Ты знала об этом?

–Не для всех, – ответила я, всеми силами стараясь держать себя в руках.

–Но для многих.

Он дышал глубоко и не убирал пистолета от своей головы.

–Я творю добро, когда убиваю. С такими мыслями я подхожу к делу.

На минуту его рассудок словно помутнился. Потом он опустил ствол, и, вроде как, стал успокаиваться. Его дыхание становилось более равномерным и спокойным.

–Мне нужно еще воды, – сказал он. – Я выпью стаканчик-другой, и еще немного посижу, поостыну. А ты, – он посмотрел на меня, – ты можешь заниматься тем, чем хотела. Мы друг другу не помешаем.

Мы разбрелись по комнатам: он – на кухню, я – в спальню. Взяв чистое белье и халат, я отправилась в ванну. Стоит ли говорить о том, что я закрыла за собой дверь на щеколду? Если бы имелся железный засов, я не постеснялась бы воспользоваться и им тоже.

Долгое время мое горькое одиночество сводило меня с ума. Я прокручивала внутри себя каждую ошибку, и пыталась стереть ее огромным ластиком, и нарисовать для себя все заново, таким образом, как это могло случиться в фильме с хорошим финалом. Все счастливы. Зло наказано. Я в центре вселенной – и я сияю.

Пожалуй, именно поэтому я часто заходила на территорию, где хранились моменты моего абсолютно неосознанного счастья. Так я спасала свое сознание, которое постоянно находилось между стремлением к здравомыслию и путешествием в белый oblivion, где меня ожидало вечное забвение.

По собственному желанию, или против него, я возвращалась к прожитому счастью, при этом упрямо продолжая настраиваться на настоящее, на волну, где я была воином, или борцом, где я была тайным мстителем.

Это всегда было так прекрасно – вернуться в сладостные минуты своей радости, такой чистой, такой искренней, и такой незаметной когда-то давно, в студенческие годы, и парящей где-то высоко в небе, теперь, когда наступило затмение, и ничего не видно – одни и те же тени сомнений…

Даже не верится, что совсем недавно около меня был человек, которому я могла распахнуть двери к себе настоящей, и никак не бояться осуждения или клеветы. Словно это было не со мной. С кем-то другим…

Пора студенчества…

В очередной раз Тим поднял меня с дивана, чтобы как следует повеселиться. Как и всегда, я не в силах была ему отказать. Для меня камнем преткновения всегда был один риторический вопрос: к чему же тогда молодость, если потом нечего будет вспомнить в старости? Конечно же, в мои планы не входило мыслить подобным образом лет до тридцати, – это я имела возможность наблюдать со стороны на примере чужих жизней. Но упускать полученного шанса в лице неуемного парня, который вечно гнался за собственной удовлетворенностью, и в свободе права выбора я не собиралась.

Кирилл мало что знал обо всем этом. Его постоянно посещали иллюзии на мой счет; иллюзии, за которые не стыдно; за которые не ругают. В основном, он воображал, что я по большей части домашний человек. Что я истинная домохозяйка. Собственно, я сама подсунула ему этот образ, сама не понимая, зачем. Видимо, что-то подсказало мне поступить именно так. Правота, в свою очередь, оказалась на стороне этого что-то, – Кирилл любил истинную женщину, ту женщину, которая ждет своего мужчину в их общем доме, с готовым ужином и теплотой в душе.

На тот момент у меня даже не было мыслей подобного рода – мой образ женщины не всегда сходился на супружестве или семейственности. Я жила со своим одногруппником под одной крышей уже второй месяц, и меня это весьма устраивало. Чувство свободы поглощало нас с головой. Почти каждый вечер нас тянуло «выйти в свет». Нам не сиделось дома, и мы готовы были познавать нашу личность в любых ипостасях нетрезвого состояния.

Признаться честно, меня хватало не на долго. А вот Тимон, кажется, мог пить спиртное ведрами, стремясь достигнуть таким образом высшей точки своей удовлетворенности.

Мы с ним были осведомлены о фактах химической зависимости, какого бы роды она ни была: алкогольная либо наркотическая. Поэтому рано или поздно, но я вижу красный свет. В то время, как Тим считает, что в измененном состоянии сознания кроется не то, что удовольствие в степени икс, но и глубочайшие тайны бытия. Мир полон знаков. Становится отчетливее виден определенный путь. Некая рука ведет тебя между зеркальными отражениями в бесконечном стеклянном лабиринте.

Мы были молоды и прекрасны. Он был Богом. Я – его Богиней. Мы были готовы к встрече с любым небожителем или обитателем земной тверди.

В своих мыслях я уже стремглав неслась по лестничному пролету в подъезде, чтобы только вырваться из четырех стен на улицу, запрыгнуть в такси и отправиться навстречу ритму, в котором движется этот мир, когда солнце уходит за горизонт, и на небе балом правит луна.

Ночь. В ней воздух из other side. Я вдыхала его, и чувствовала, как на какое-то недолгое время позволяла себе быть счастливой.

Да! Я готова к этому!..

Но Тим застрял в своем гардеробе. Он не сразу способен выбрать одежду, в которой ему будет хорошо и комфортно. Я, как верный друг, поддерживала его желание быть разным, и не похожим на себя. На того себя, каким его имела честь знать я – прагматик и реалист с тонким чувством юмора; открытая душа и доброе сердце; и ничем неисправимая наивность.

Он снимал очередную футболку, чтобы примерить следующую. Как обычно, я получаю тихое удовольствие, наблюдая красивое мужское тело, занятое совсем не мужским занятием.

В нем сплелись две противоположности – типичная подростковая инфантильность и совсем не характерная для нашего возраста зрелость. Он говорил о сложных вещах, при этом оценивая свои дорогие шмотки, в попытке все-таки на чем-нибудь остановить выбор; он рассматривал свое отражение в зеркале так, словно старался уловить в нем тень самого себя; он был прекрасно сложен – для этого он постоянно отжимался, качал пресс, совершал подходы на брусьях и на перекладине. Но он всегда знал, что это не главное; и это тревожит его.

Тим не мог понять, в чем же тогда смысл, если не в удовлетворении самого себя или от жизни. В чем же тогда важность бытия? На чем стоит ставить акцент? Для чего и зачем мы нужны?

Он не скрывал своих мыслей, и мог резко менять темы бесед, ничуть не боясь смутить своего собеседника (временами, просто слушателя). В этом состоял его шарм. Он обольщал открытостью своего поиска.

Мы с ним сходились в одном мнении: если кто-то говорит, что поиск смыслов в корне должен быть чужд человеку, что это, в принципе, бессмысленно и глупо, что истинная семантика здесь и сейчас, в этом и следующем дыхании, то, скорее всего такой человек обманывает самого себя.

Так мы полагали…

Возможно, я просто отстаивала поведение своего лучшего друга. Друга, которого у меня больше нет, и не будет.

Иногда Тим снится мне. В таком виде, как если бы я смотрела в камеру обскура. Или в негатив фотографического снимка. Он улыбается мне. Всегда. Но ему тяжело. Я чувствую его боль и смятение. Я, конечно, стараюсь помочь ему, даже сама не зная, в чем именно. Прямо там, во сне. Но у меня ничего не получается. Его образ уходит, стирается, тает.

–Мы собираемся веселиться, ведь так? – спросил он у меня, продолжая оценивать свои футболки, сложенные на небольшой двуспалке в его комнате.

–Не знаю, как ты, – отвечала я ему, покачиваясь в стареющем офисном кресле, – но лично мне интересно еще раз повидать того мужика, который втирал о пользе работы и занятости, и уговаривал меня не торопиться задумываться о деторождении.

–Ты запала на него, да? – Его брови в сожалении поднялись домиком.

–Нет, ни в коем случае! – Я замотала головой. – Скорее, он подкрепляет мою уверенность в собственных убеждениях по поводу самой же себя.

–То есть, ты отправляешься за подпиткой?

Он попал в яблочко.

–О, Боже, да! – воскликнула я, воздев к потолку открытые ладони. – Мне нужен этот кислородный коктейль из непринужденной беседы и взаимоуважения!

–Ты забыла про легкое возбуждение.

–Без него мы бы все были роботами.

Я оправдывала себя и всех себе подобных.

Тим посмеялся надо мной, и, не меняя спокойного тона, обозвал меня «грешницей».

–Грязная грешница! – сказал он.

И сразу добавил:

–А если его там не будет? Ты будешь разочарована?

Подумав, я ответила:

–Думаю, что да. Немного.

–Но ведь изначально мы отправлялись за весельем. Ты ехала, чтобы предаться праздности! Как же так? Отсутствие стимула, и мы резко превращаемся в собственные тени?

Он не говорил «ты» или «я». Он говорил «мы». Не имея в виду отдельно себя, или меня. Он говорил обо всех.

Я это понимала. Как и то, что он снова приглашал меня рассудить этот мир, и людей, которые в нем живут.

–Хочешь сказать, что этот несчастный женатый мужчинка есть стимул к моему хорошему настроению? – Я говорила напрямую. – Мужчина, который своим стремлением идентифицировать мои чувства старается затащить меня в одну из многих постелек, в какой-нибудь дешевой гостинице или на съемной квартире. Он – стимул?

–По логике, да. Он – твой стимул.

–Если это так, то тогда мы определенно ежедневно упускаем нечто важное.

Тим неоднозначно улыбнулся, и снова переоделся в новую футболку, не забывая поправлять творчески украшенный беспорядок на голове.

–Упускаем удовольствие? – спросил он.

–От которого отказываемся, если отсутствует стимул?

Я всего лишь продолжала его мысль.

Он утвердительно кивнул, и сказал:

–Удовольствие, которое мы можем получить, если позволим себе это. Если дадим себе на это разрешение.

–То есть, мы можем встать на путь, где всегда будет только вечное наслаждение, просто подписав договор с самим собой на дозволенность получать удовольствие?

–Не бывает вечного наслаждения.

–Тогда что же будет, если мы все-таки дадим себе волю, и раскошелимся на гедонизм?

–Вариантов много. – Он остановил выбор между двумя футболками. – Исход всегда неожиданный…

Удовольствие – это не только вопрос выбора и дозволенности. Это еще и готовность испытать горечь от того факта, что ты все еще жив и дышишь, и способен испытывать разной степени наслаждение. Это готовность испытать боль.

Он натянул на себя поло зеленого цвета, поднял вверх бортики воротника (это было уже давно немодно, но ему было наплевать), и снова добавил верности в хаотичной прическе.

–Я готов! – сказав это, Тим вернул на лицо свою улыбку на сотню долларов. – Извини! Заставил ждать!

–Зато мне теперь известно, в чем кроется мой стимул…

В таких непростых диалогах. В непринужденности. В честности. В родственности душ.

Теперь этого больше нет. Все уничтожено. Похоронено. Стерто.

Я застыла. Моего дыхания не слышно. Ни одного движения. Взгляд сосредоточился в одной точке, где видно страшные вещи, которые случились со мной. Я смотрю на все это десятки раз, прокручивая перед глазами, словно стремлюсь наказать себя, и не верю в реальность. Мне хочется, чтобы все обернулось страшным сном. Чтобы наступило пробуждение.

Разбитость и подавленность. Отчаяние.

Но мысль способна резко сменить траекторию.

Теперь я опять борец, и абсолютно четко знаю, что мне нужно делать и как поступать. Я больше не маленькая девочка. Хотелось бы мне сказать, что я юная леди, не смотря на то, что с любой другой «леди», которая попадалась мне на пути, я не могла продержаться и пяти минут. Но на самом деле мне хочется, чтобы все было именно так: чтобы я была леди; той самой юной красавицей, размышляющей о том, какой будет ее будущий супруг, как она будет служить ему невидимой опорой, рожать ему детей, и, если понадобится, то не одного, и даже не двух; юная леди не может позволить себе капризов. Она сдержана и улыбчива. Она соблюдает этикет. Пожалуй, это объединяет меня с девушками подобного рода. Это то, что рано или поздно объединяет нас всех – способность к психической мимикрии. При этом мы должны быть сдержаны и терпимы. Иначе нам не перенести различия друг друга.

Хватит ли мне терпения быть терпимой? Боюсь, что нет. Но я готова поклясться чем угодно, что не подам никакого вида об этом. Это самое главное. Необходимо создать для окружающих удобоваримый образ. В то время, как внутри себя ты имеешь право быть совсем другой – той, кем тебе хочется быть.

Мне не хочется быть леди. Мне хочется быть убийцей. Я готова уничтожить тело и душу каждого, кто перешел мне дорогу за последние несколько лет. И мне не хочется молить Бога, чтобы все закончилось миром. Мне хочется спустить курок и увидеть кровавые пятна на стене – ошметки мозга моего врага. Мне хочется вонзить скользкое лезвие в человеческую плоть и проворачивать им в ней до того момента, пока я не услышу крики боли и отчаяния – страдания моего врага. Пистолеты и ружья, клинки и мечи, молоты и щиты. Я готова воевать. Я буду воевать. Война поселилась во мне надолго.

В коридоре послышались приближающиеся шаги. Дверь в мою комнату осторожно открылась, и в проеме показалось знакомое лицо. Почти родное.

Нелли Артуровна. Профессор психологии. Мой преподаватель… Из прошлой жизни, когда я еще была несколько беззаботной студенткой.

Эта женщина прожила уже восемь десятков лет, и могла бы прожить столько же. Такое впечатление создавалось, когда мы смотрели на нее из-за своих парт – дети видели возрастное чудо. Несгибаемый человек. Волевой. И при этом никак не утраченное чувство детскости – мы почти всегда могли чувствовать себя с ней на одном уровне. За исключением тех моментов, когда она вдруг не превращалась в авторитарную личность и не командовала нами, как глупым стадом. Что поделаешь? На юношескую леность иногда приходится воздействовать весьма грубыми способами. Но все это не мешало нам, студентам, называть ее между собой по обычному, коротко, по ее имени: Нелли. Вот как она на нас действовала. Она была нам почти другом, не забывая о том, что она начальник, босс, главный. Настоящий лидер… Я бы пошла за ней на поле боя, если бы она была командиром. Без сомнения.

Она не стала полностью заходить в комнату, а только деликатно поинтересовалась:

–Дина? Могу ли я войти?

Мне хотелось говорить только глазами, одним взглядом. Но, превозмогая себя, я ответила вслух:

–Конечно!

–Здравствуй!

Она была искренне рада, и это было заметно. То, что я так легко впустила ее в свое пространство, означало, что я вполне была готова к диалогу, не смотря на свою глубокую подавленность.

Я также поприветствовала ее.

–Здравствуйте, Нелли Артуровна!

–Ты, конечно, знаешь, для чего я здесь. Люди беспокоятся о тебе. Более всех переживает Айдын.

–Это он вас пригласил?

–Совершенно верно.

Мне хотелось сказать, что это невероятно, но я просто недовольно промолчала.

Нелли продолжала:

–Как ты сама понимаешь, никто не решается говорить с тобой о твоих потрясениях.

–Вы хотите провести беседу о моих потрясениях?

На этих словах во мне проскользнул настоящий циник.

–Ты прекрасно знаешь, что переступив через самое себя, в итоге можно узнать многое. Океан истины не открывается сразу и целиком. Мы вынуждены каждый раз узнавать что-то новое, хочется нам того или нет. Переживания и потрясения есть ключи к новой двери, за которой таятся наш опыт и осведомленность.

После ее слов я сразу вспомнила аудиторию с огромными старыми окнами, лекционную сосредоточенность, и зеленое полотно доски – фон за спиной преподавателя.

–Позволь мне присесть? – спросила у меня Нелли.

Она асс. Она идентифицирует мои чувства. Присоединяется к ним.

Я напряжена, но это не мешает мне быть более расположенной. Я убрала скрещенные на груди руки, удобней устроилась в кресле, продемонстрировала свою открытость.

Нелли с радостью принимает мою расположенность. Похоже, этого она и добивалась.

Мне всегда казалось, что в осознанной манипуляции есть что-то от дьявола. Бог никогда не стал бы нас толкать на такие действия. От этого мне начинает казаться, что возле меня сейчас посланница ада, которую мне не переплюнуть. Мне хотелось избавиться от такой ассоциации, но почему-то она не пропадала.

–Необходимо говорить, – сказала Нелли, присаживаясь напротив меня на свободный стул. – Дина, что бы тебе хотелось сказать в первую очередь?

–Если быть честной, то мне вообще трудно говорить в последнее время…

Мне не хотелось обманывать ее. Я говорила правду. Еще я могла бы прибавить, что Айдын специально подослал ее ко мне. Чтобы узнать то, о чем я думаю. Все хотят знать, о чем я думаю.

Мы выдерживаем молчаливую паузу. На ее месте я бы уже подумала, что зря трачу свое время на бывшую студентку, которая впала в возрастную депрессию – такой я видела себя со стороны.

Неожиданно я начинаю подумывать о том, как намекнуть ей на то, что нахожусь в заточении. На то, что меня удерживают в этой комнате силой. Меня и моего ребенка. На то, что я запугана.

Вместо этого я сказала:

–Я собираюсь положиться на время. Все должно быть так, как оно есть. Я признаю существующее положение вещей, сколько бы переживаний мне не пришлось испытать от данного факта. Житейская мудрость «время все лечит» подходит сюда как нельзя кстати.

–Правильно ли я понимаю, что своей историей тебе делиться не хочется?

–Абсолютно верно! Ни к чему рассказывать то, что в скором времени порастет быльем. Я уверена, все рано или поздно забудется. Нужно двигаться дальше. Уверена, мне в этом помогут. Айдын действительно оказывает мне непосильную моральную поддержку.

Особенно в том плане, что подсылает ко мне ни в чем неповинную преподавательницу, пользуясь ее участием… Или за этим стоит что-то еще?

–Ну, что ж, – сказала Нелли. – Я вижу вполне зрелый подход с твоей стороны. У меня никогда не было сомнений в том, что ты волевой человек. Но, Дина, прошу тебя не забывать, что есть и более короткие пути к тому, чтобы начать новую жизнь. Не стоит во всем полагаться только на время.

–Сомневаюсь, что готова к этому именно сейчас. Как только я начну испытывать настоящие трудности, обещаю, что сразу дам знать о том, что мне требуется проводник.

–Айдын уверен, что ты в глубокой депрессии. Что ты близка к пограничным состояниям сознания.

–Это всего лишь мужское видение. Я не собираюсь кончать самоубийством или сходить с ума на почве типичной бытовой истории.

–Поэтому не видно Кирилла? Вы с ним повздорили?

–Можно сказать, да. У нас возникли серьезные разногласия.

Как же хорошо, что всегда все можно списать на любовную драму.

–Дина, я понимаю – в свое время тебе пришлось лишиться верного друга.

Она говорила о Тиме. Зачем же она это вспоминает? Испытывает мои нервы на прочность? Идиотизм!..

–Теперь рядом с тобой нет твоего любимого… Но, все же, я сомневаюсь, что такая сильная женщина, как ты, может так переживать по этому поводу. Наверняка, есть что-то еще, о чем тебе хотелось бы сказать мне, и вылечить свою израненную душу.

Она доводила меня до слез, до истерики. Но я держала себя в руках.

–Дина, когда-то я узнала, что если мне необходимо сдержать дружбу с дорогим мне человеком, то мне прежде всего нужно сделать только одну вещь: почаще позволять ему врать. Ты мне дорога, поверь мне. Но не на столько, чтобы я позволила тебе заниматься самообманом. Прости, но лгать ты пока не умеешь. Откровенная ложь – это, в первую очередь, самообман. Твой собеседник становится обманут только после тебя самой.

–Но…

–Я пойду. – Она поднялась со стула. – Если тебе действительно захочется поговорить, дай знать. Скажи Айдыну, он с радостью окажет тебе услугу. Или просто напрямую свяжись со мной. Клянусь тебе, это не сложно. Нужно просто иметь смелость набрать номер, поднести телефонную трубку к уху, и заявить о своей готовности говорить.

–Да, но как вы поняли, что…

Я была шокирована ее напористостью. Кроме того, она выглядела оскорбленной. Для чего она так ведет себя?

–Это не важно. Всего лишь секреты техники.

–Возможно, Айдын мог рассказать вам что-то.

–Бог с тобой, дорогая! Самое ужасное при знакомстве с каким-то человеком, так это иметь о нем представление от других людей. Я не смогла бы разговаривать с тобой так уверено, если бы Айдын выложил свое субъективное мнение. Мне намного легче быть в неведении, знаешь ли.

У меня вдруг начало складываться впечатление, что она обо всем знает. Это ощущение возникло как-то само по себе. Наверное, все из-за того же не пропадающего чувства – мной манипулируют. Направлением моих мыслей и степенью эмоциональности.

Она ведает. Она обо всем ведает. Лишь играет определенную роль.

Паранойя У тебя паранойя

–Должна признать вашу проницательность, – сказала я. – Обещаю, что прислушаюсь к вам.

–Хорошо. – Она пристально посмотрела на меня. – Ты растешь, Дина. Твои года и приобретенный опыт приносят тебе мудрость, которой нет у остальных.

К чему она клонит?

–Ты стала невероятно умна, Дина. Студенткой ты была смышленой девушкой. Но сейчас у меня осталось совершенно иное впечатление. Только что я говорила с крайне опытным стратегом! Видишь ли, не все к этому склонны.

Я полностью лишилась дара речи.

Профессор не останавливалась:

–Надеюсь, наш недолгий разговор не был лишним, и твоя уверенность послужит тебе только во благо! Прошу тебя ни в чем не расстраиваться! Всем нам рано или поздно нужен кто-то, кому есть возможность хотя бы просто выговориться. Не забывай, у тебя эта возможность есть постоянно. Не буду больше трепать твою душу. Бывай!

Она развернулась и быстро покинула комнату. После нее остались только удаляющиеся шаги – обуви с каблуками – глухой стук по паркетному полу. И мое недоумение…

…Это был мой вынужденный отказ мой грех моя измена…

Я предала его, и теперь у меня остался только его сын.

Я вновь и вновь прокручиваю все в своей голове – как же это могло случиться, как мы пришли с ним ко всему этому. Но моя мысль сбивается, спотыкается на тех памятных моментах счастья или бесконечных ссор, которые бывают между молодыми влюбленными.

Я помню, как не могла отказаться от идеи идеализировать наши отношения, нашу с ним связь. Это всегда было выше моих сил. Мне казалось, что рядом со мной лучший мужчина, а я, соответственно, лучшая женщина, которая могла ему достаться. У нас был лучший секс, и лучшие серии оргазмов. В то время, как все вокруг пребывали на седьмом небе от счастья, мы с ним взлетали выше атмосферы, отправлялись в космос, и оказывались в центре Вселенной всякий раз, когда находились на одном из пиков нашего недолгого счастья.

Тот момент, когда я вдруг поняла, что мирное сосуществование со своим любимым лежит несколько в другой плоскости, нежели чем в физической близости, наступил слишком поздно. На столько, что уже даже не стоило сожалеть. У меня осталось чувство незавершенности, уходящее тонкой линией в бесконечность. После того, как его у меня забрали, я поняла, что огромной части меня самой больше не существует. Эта часть отправилась вместе с той линией, в то бесконечное путешествие, в поисках души любимого. Оставшаяся часть меня осталась примиряться с реальностью. Договариваться с ней. Идти на компромисс. Заключать договора…

Хотя, удивительно, как со мной остались только яркие моменты, и как я умудрилась позабыть все темное и страшное, что связывало нас в последнее время. Особенно то, как я отказывалась доверять ему. То, как находила в нем врага. Ну, или хотя бы засланного шпиона, исполнителя.

Короче говоря, моя подозрительность возросла до неприличия высоко.

Я долгое время не хотела с ним говорить. Мне казалось, что он постоянно меня предает. Мои мысли были сильнее меня, и он чувствовал это, и не знал, как ко мне подступиться.

Но в какой-то момент он собрал волю в кулак, и, сев рядом, обнял меня так, как это мог делать только он – со всей любовью, которая в нем была, со всей отдачей, не оставляя себе ничего, и огромной беспомощностью, которую он никогда не боялся скрыть.

Мы оба молчали. Мне не хотелось отвечать ему взаимностью. В то время я чувствовала в себе первые изменения. С моим телом и мыслями, со всем, что окружало меня, стало что-то не так. Все изменилось. Все стало другим. Долгое время я действовала на отторжение. Мне хотелось вернуть себя ту, какой я была. Но взрослый человек внутри меня настойчиво повторял мне, что время невозможно повернуть вспять, что все, что сделано, уже сделано, и незачем оборачиваться к прошлому, которое оригинально и неповторимо.

Я уронила голову на его плечо и сказала:

–Кирилл, ты должен признать тот факт, что ты не слышал меня.

–Я признаю!

Он обнял меня еще крепче и повторил:

–Признаю!

–Без этого я не смогу идти дальше! Мне нужно твое признание! Мне нужен ты! Я не смогу справиться со всем одна! Ты должен переступить через себя, признать несостоятельность своих слов, и встать, наконец, на мою сторону!

–Я уже это сделал! Верь мне! Я тоже не могу без тебя!

–Я больше никому не могу верить!

Это был тот момент, когда вымотанная женская суть поднималась со дна глубокого колодца, чтобы проникнуть в мужскую пещеру, в его логово, и испытать теплоту и созидательную силу, какая в ней была. Тот самый момент, когда мужчина просто выслушивает женщину, и дает ей возможность оказаться самой собой – такой, какой ее сотворила сама природа.

Переживания захлестнули меня. И я больше не могла себя сдерживать. Реальность была самой болезненной вещью, с которой я сталкивалась.

Но мои же слезы были для меня чужими. У меня было ощущение, что плачу не я, а только мое тело. Внутри я была сильна, как никогда прежде. Я разделилась напополам. Одна моя часть билась в истерике, а другая пребывала в умеренном спокойствии. Одновременно я была сильна и беспомощна. И я вдруг поняла, что это были слезы прощания. Я выпускала из себя подростка; девушку, которая старалась быть верной своим родителям.

Я становилась воином.

–Мы должны разобраться со всем этим! – твердо говорила я сквозь слезы.

Для Кирилла в ту минуту настал переломный момент. Он перестал меня узнавать. Я почувствовала это. Моя истерика была не просто очередным желанием полить слезы в мужскую рубашку (так это обычно видят мужчины); еще я стремилась к действию, к тому, чтобы решить проблемы. Для него это было непривычно. В его глазах было скрытое удивление.

–Мы должны понять до конца не только то, что случилось здесь, в этой квартире, но и что было вне ее. Ты понимаешь меня? Нас сюда затолкали силой – это очевидно. Но я не могу понять зачем… Это какая-то загадка, которую необходимо разгадать. Глупый заговор. Безумие. Все путано. Скрыто и непонятно. Но мы найдем здесь свою логику. Подберем нужный ключ, чтобы открыть дверь, через которую сможем выйти. Ответы есть. Я знаю это!..

Кирилл, ты должен быть на моей стороне! Должен быть со мной!

–Я обещаю тебе, – сказал он, – я буду с тобой! Посмотри на меня, и скажи, что веришь мне!

Мне не требовались какие-то слова, чтобы подтвердить свою веру. Вместо этого, заглянув в его глаза, искавшие прежнюю Дину, девушку, в которую он был влюблен, и которой уже почти не существовало, я твердо сказала:

–Нам нужен план.

У всех есть план.

Выживают только умные стратеги.

Война – это не шутка.

Мне хочется сожалеть. Но я не могу.

Я высушена изнутри. Во мне бесплодный сад. Все сгнило. Пустыня.

Я опустошена.

Остался один росток. Он пробивается там, где все выжжено. На том месте, где никогда и ничего не должно было вырасти. Но для этого растения это то самое место. Нужное место. Потому что это цветок ярости. Его длинный стебель в острых иглах, а лепестки горят пламенем ненависти. Он пылает, уничтожая все вокруг себя. Корни цветка питаются чувством мести, что живет во мне тихо и порой незаметно. Желание отомстить разрастается во мне, все сильнее охватывая мое сознание.

Я окаменела. Я камень. Я статуя. Старая статуя, на которую больше никто не обратит внимания. Я разваливаюсь, и мне плевать на реставраторов; на тех, кому вдруг захочется мне помочь. Я смогу решить все сама. Как и обычно. У меня получится. Я уверена в этом.

Я волчица, которой хочется только одного – выть от горя. Мой сад бесплоден. Я Ева, лишенная своего Адама, порочная и грязная. Я выносила и родила. Вынесла всю боль, какую только можно испытать от потери. Я вернулась в Эдемов сад, и не обнаружила ничего, кроме запустенья.

Девочка-подросток, которая постоянно пугалась глупых экзаменов, исчезла окончательно.

Я постарела. Я старше этого мира. И я бесстрашна.

Эпизод 2

Кирилл Получает Удары

Когда мы зачали нашего сына, Дина стала оберегаема иной силой, противоположной той, что дает нашему телу движение, а сознанию некую уверенность в безопасности.

Еще до того, как она поняла, что беременна, и до того, как ее не лучшая сторона характера (какая есть у каждого из нас) не начала быть основной чертой ее личности, – я чувствовал эту ядовито-парализующую энергию, ставшей мне препятствием в привычном жизненном ритме.

Мы – я и Дина – были дверью. Находясь в неведении, обманутые человеком, называвшимся другом, мы невольно позволили появиться в нашем воздухе новой частице. И теперь она распространяется, почти как вирус.

Когда я впервые увидел демона, я подумал, что схожу с ума. Долгое время я был уверен, что он пришел за мной. Что он предвещает мою гибель.

На самом деле он явился, чтобы оберегать Мать. Чтобы быть невидимой защитой для Дины. И, что еще важнее, для ребенка, что был в ней.

Он смотрел на меня своими мертвыми глазами, замерев, как статуя. Вселяя в меня страх, он отнимал у меня право на отцовство. С самого начала вся его фигура говорила мне только об одном: мой ребенок никогда не будет принадлежать мне.

По его появлением можно было угадывать настроение моей девушки: демон пропадал в никуда (по крайней мере, я его не видел), и Дина становилась той милой девчонкой, какой я ее знал с самого начала; демон вновь объявлялся, и было ясно, что движется грозовая туча, – в Дине просыпался отравленный воздух, которым мы с ней постоянно дышали, находясь в квартире с заколдованными стенами…

Бывало хорошо, если она соглашалась идти на контакт, и позволяла успокоить себя, как кошку, которую можно было погладить и прижать к себе. И плохо, когда она превращалась в настоящего дьявола. Порой ее глаза становились настолько мутными и злыми, что ее можно было бы легко принять за агрессивную наркоманку.

Но она всего лишь была переутомленной беременной женщиной молодого возраста.

Так я предпочитал думать об этом. Такой подход многое упрощал. Особенно ее смены настроений.

Конечно, в то время я не понимал всего этого. Все, на что меня хватало, так это на внутреннюю панику, бесконечный стресс и никак не пропадающее чувство отчаяния.

Я понимаю это сегодня, теперь, когда нахожусь на безопасном расстоянии от всего, что было со мной и Диной. Когда я не вижу будущего, но точно знаю, что спасен…

Я старался поговорить об этом с Нелли, – с нашим мастодонтом психологии. Но мне мешали сомнения, неуверенность, и какая-то огромная стена в моем сознании, которая возникала передо мной и всем остальным миром, как только у меня появлялось нормальное желание поделиться с ним теми странными событиями, участниками которых стали я и моя девушка.

В основном эта стена держалась на огромном количестве спиртного, выпитого мной, чтобы заглушить стресс, и на том чувстве внутренней пустоты, овладевшим мною за пару месяцев до зачатия нашего ребенка…

До сих пор помню свой первый серьезный разговор с Нелли. Он касался курсовой работы, к которой я вроде как и подошел с некоторой серьезностью, но все равно выполнял ее в дальнейшем с трудом и ленью. В общем, в этом плане я не отличался от большинства знакомых мне студентов.

Весь наш поток страдал отсутствием сосредоточенности, рассеянностью внимания и неумением воспринимать науку как нечто серьезное, значительное и важное.

Это была игра, в финале которой у тебя оказывался диплом с пометкой об окончании высшего учебного заведения. Я старался играть по ее правилам. Не более.

Правда, когда ты начинал работать с Нелли, то игра и ее правила уже не имели никого значения. Приходилось ширить свой интеллект и прибавлять навыки, – расти не только вверх, но и в стороны.

Она задержалась всего на минуту, но извинилась за это. Села напротив, и я впервые смог отчетливо увидеть ее ясный взгляд, – взгляд человека, тело которого уже разменяло седьмой десяток, но умом и сознанием не постарело ни капли.

–Итак, Кирилл, – сказала она, – это твоя первая курсовая. Напомни, пожалуйста, какую тему ты выбрал.

Нельзя сказать, что в тот момент я чувствовал сильное волнение. Скорее, оно накатывало в определенные моменты нашей беседы.

Как, например, в эту минуту, когда я начал говорить, – осторожно, будто ощупывая почву:

–Это в рамках семейной психологии… Распространенная проблема, на мой взгляд.

–Звучит интригующе! – Она улыбнулась куда-то в сторону. – Так что же это?

Я робко кашлянул, но ответил уверенно:

–Алкоголизм в семье.

–Да, – сказала она.

В ее глазах проскользнуло какое-то понимание.

–Нам необходимо придти от общего к частному, – сказала она. – Данная тема, видишь ли, крайне обширна.

Она говорила о зависимостях: алкоголизм, наркомания, токсикомания, лекарственная зависимость; зависимость от секса, зависимость от азартных игр, зависимость в поле духовных исканий. Список продолжался, но половину я уже не слышал. Просто не мог относиться ко всему этому всерьез.

–Не стоит бояться объемов твоих будущих познаний. Мы – ученые, и способны видеть сквозь пелену того, что видят все остальные. Не сразу, конечно. Постепенно.

Общество само выбрало быть зависимым от удовольствий. Это наше открытие. Как и то, что любая зависимость характеризуется повышением неврозов или воспитанной истероидностью.

–Воспитанной?

–Всю жизнь в нас воспитывают психические процессы, о которых мы даже не подозреваем. Скажу тебе больше, – многие все еще думают, что характером нас наделяет Бог.

–Это не так?

Она засмеялась, но оставила мой вопрос без ответа.

–Хорошо, – сказала она. – После того, как мы изучим все общие характеристики, необходимо перейти к вопросу, который будет нас волновать больше всего. Какой вопрос волнует тебя лично, Кирилл?

–В основном, как помочь человеку завязать с выпивкой.

–Лечением и терапией ты будешь заниматься намного позже. И то, если захочешь. Прости, но так устроена система. Для начала необходимо исследовать территорию. Так вот, – что именно может волновать тебя в семейном алкоголизме.

Я готовился к этой встрече, и к этому разговору, подозревая заранее, что придется почувствовать себя в какой-то степени обнаженным.

Но ведь это всего-навсего короткая встреча. Беседа с педагогом. По поводу первой курсовой работы. Ничего более. Подобных разговоров еще должно было быть десятки.

Я ответил:

–В некоторых семьях спиртное употребляют все, без исключения. В немалых дозах. Этот момент волнует меня больше всего.

Долгие и муторные годы, прожитые со своими родителями, и родным братом. Под одной крышей… Все это время этот момент не давал мне покоя…

–Да, мой дорогой, ничего прекрасного в данном факте никогда не обнаружится. Но это – правда жизни, с которой нам предстоит работать. Правда, которая выглядит ужасно, к примеру, для пропагандистов здорового образа жизни.

Ты улавливаешь разницу?

–Примерно, да… – Я неуверенно кивнул.

Она улыбнулась.

Похоже, я выглядел в ее глазах весьма забавным.

–Думаю, тебе предстоит достаточно увлекательное путешествие в изучении тех процессов, которые всегда казались тебе важными.

–Несомненно.

Она заметила мой конфуз.

Я стал собираться. Мы договаривались о пяти минутах, и они уже истекли. Свое первое задание я получил.

–Вот что, Кирилл. Погоди… – Она остановила меня. – Мы пришли в психологию, чтобы помочь самим себе. Каждый из нас. Так вот, если ты не сможешь подружиться с правдой, то она тебя просто съест. И не подавится. Поэтому, если у тебя есть чем поделиться со мной, то сейчас самое время.

Она приглашала меня на исповедь.

Или, проще говоря, на обычную консультацию.

Конечно, мне было это необходимо. Но не в данный момент.

–Спасибо, – сказал я. – Мне нужно подумать над этим.

Мы попрощались, и с той минуты мне открылась дверь к рефлексиям – нудным внутренним процессам, когда постоянно оглядываешься назад, смотришь по сторонам, и купаешься в неге того, что может случиться дальше.

Мое пьющее Я, на пару с моей семьей, в которой я вырос, были неизменными элементами представлений о моем существовании.

Когда я стал исследователем, с течением некоторого времени, данные элементы все же поменяли в моем восприятии отрицательный знак на нейтральный.

Но я никогда бы не смог подумать, что они станут тесно связаны с теми моментами в моей жизни, возле которых я всегда ставил знак «плюс» (+).

Теперь же я словно маленькая девочка, шагнувшая в зазеркалье.

Все перевернулось. Люди, которых я знал, больше не те, какими они представлялись до этого.

Злое чудище расцарапало мою ладонь, и на ней больше не разглядеть линии жизни. Там больше нет любви. Нет дружбы. Нет веры.

Пустота.

И линия горизонта, оставшаяся неизменной…

Рефлексии продолжались.

Но в них не было ни Дины, ни демона, который постоянно оберегал ее.

Как же странно, что эти оба слова начинаются с одной буквы…

…В этой комнате я просыпался каждое утро. В этом доме, что стоит среди десятков остальных, в чем-то подобных ему. Морозным зимним утром я растапливаю печь, чтобы прогреть дом, в котором живу, – для тепла, для уюта. Это моя обязанность.

Вот эта улица: длинная, долгая, до автобусной остановки не меньше получаса.

Эпицентр моего недолгого существования. Фокус не успевшей окаменеть души. Нелады с самим собой…

На дороге нет асфальта. Старые деревянные заборы, от которых уже давно хочется избавиться. Сосед с огромными лающими псами. Соседка, чересчур влюбленная в косметику, но не способная оценить ее достоинств. Ее некрасиво размалеванный face постоянно напоминает престарелого трансвестита, сбежавшего с экрана телевизора.

Время встало.

Словно впереди захлопнулась дверь.

Вечером по этой улице бродит соглядатай, который не дает времени идти дальше.

Где-то здесь проходит черта: между незаретушированной правдой, и ужасом, который выбрало мое сознание. Между краем и пропастью.

Где-то здесь есть спасение…

Моя семья была в плену зеленого змия вечность. Столько же времени мы предпринимали бесчисленное количество попыток быть единым целым, даже если между нами текли потоки непонимания, – линии электропередач, временами дающие сбои. Вера в наши стремления никогда не покидала нас. Мы хотели быть вместе. Мы хотели быть одним. Мы желали, чтобы все это когда-нибудь решилось само собой. Каждый из нас жил в своей мечте. В своей иллюзии. Они казались единственно верными.

Одновременно нас связывало и разделяло лишь одно в этом мире. Спиртное. Вместе с ним мы были умирающей и вновь рождающейся вселенной, сферой, идеальная окружность которой вдруг менялась на нечто уродливое, за что было стыдно не только друг перед другом, но и перед окружающими.

Я честно старался обнаружить свое отражение в зеркале того, что меня так долго окружало. Старания эти были напрасными.

Мое спасение, в котором рождалась вера, было в простой девушке, с которой я познакомился, поступив на учебу в университет.

–Я не смогу быть с тобой, если ты будешь продолжать пить в таких количествах, – сказала она мне однажды.

Это были правильные слова. Необходимые слова.

И мне пришлось совершить над собой усилие. И быть более сдержанным. И, как бы тяжело это ни было, – выдавливать из себя яд буквально по грамму, – воспитанная трезвость вскоре стала частью моей жизни.

Мы не отказались от забытья, приход которого случался от общения с высокоградусным напитком. Вовсе нет.

Я и она, – мы проявляли сдержанность. И не сходили с ума, хотя на то были возможности. Мы предпочитали забываться, предаваясь любви…

Подобным образом преодолевал печали и мой старший брат, с тем лишь различием, что в его жизни совсем не было любви. Один лишь секс. С разными партнершами.

–У тебя уже была девушка? – спрашивал он у меня до моего совершеннолетия.

Я качал головой.

–Хочешь? – В его голосе уже заранее сквозили нотки возбуждения, – ему не терпелось свести меня на часок с какой-нибудь профессиональной «бабочкой».

В половых сношениях его привлекало все. Полагаю, что подтолкнуть в спину своего младшего братика к скорейшей потере невинности тоже могло бы принести необходимую только ему долю наслаждения.

Я не знал, что конкретно ответить ему, поэтому молчал.

Он трепал мою макушку, улыбался, и уходил дальше.

Я никогда не мог признаться ему, что мне нужна была только одна… И навсегда… Я был уверен, что он не поймет этого. И не примет… Конечно, я был подростком, который заблуждался…

Когда у меня появилась Дина, и у нас случился первый секс, по всему моему виду все сразу было ясно, – вот этот счастливый юнец, наконец-то познавший женщину в свои девятнадцать лет.

–Это та, с которой ты учишься? – спрашивал братик.

Да, отвечал я, это она. От этих слов за моей спиной расправлялись огромные крылья.

–Молодец, братан! – Он расплывался в своей неподражаемой улыбке. – Молоток!

Мы использовали наше фирменное рукопожатие – искренне крепкое, и вполне ритуальное, – что-то из молодежного кино.

–Какое у нее имя?

Дина, отвечал я.

Колокольчик встрепенулся над открывающейся дверью. Невесомый ангел влетел в распахнутое окно, и лег у подножия кровати.

Ди. На.

Теперь мне осталось от нее только это имя. Больше ничего…

У меня было постоянное ощущение, что я шагаю к звездам.

На самом деле это была дорога в ад.

Я верил в силу просвещения, в силу мысли, способную родить целую вселенную.

Мой братик верил в силы харизмы и сексуальной энергии.

Мой лучший друг – мой бывший лучший друг – верил в физическую силу.

–Проще всего выбить кому-нибудь зубы, – говорил он. – Это действует на человека весьма отрезвляюще.

Тогда мы уже становились друг для друга больше, чем просто приятелями. По крайней мере, мне так казалось.

Я никогда не смог бы представить себе, что когда-нибудь (и та минута была совсем не за горами) мне придется полезть на него с кулаками. И даже захочется убить…

Между нами тремя был баланс. Мы были его невольными создателями.

Мой братик никогда не знал Айдына, а мой друг не стремился к знакомству с кем-то из членов моей семьи.

В этом мире мы создавали равновесие, хотя и сами этого не понимали.

Я путешествовал в двух абсолютно разных мирах.

Первый был огромен. Я вошел в него с рождения. Он всегда был больше, чем я сам. И он постоянно поглощал меня; прожевывал и съедал сотнями раз.

Второй стал приставкой к первому. У меня, наконец, появился настоящий друг (так мне думалось). Вера в дружественность расширяла пространство этого мира, обогащая меня и мою жизнь.

По своему, но я был счастлив.

Я никогда не болел этим чувством, и никогда не гнался за иллюзиями.

Наверное, поэтому они так незаметно окружили меня. Я был застигнут врасплох. Я оказался повержен из-за своей слепоты…

Потом появился еще один мир. Он был пышен и светел. Это был мир любви. Чистой и взаимной.

У меня ушло много времени, чтобы доказать свое право оказаться в этом мире. В мире девушки, которую я никогда не знал, но полюбил сразу, как только увидел ее. Моя первая и единственная женщина. Моя антилопа. Моя львица. Моя маленькая ручная собачка.

Она была простой, и мне нравилось это. Но в то же время она могла быть грациозной, морально сильной, и при этом не стеснялась показать слабость.

Мы перетекали друг в друга. Мы были неразлучны…

Теперь все миры разрушены.

Вот оно, место побоища. Почерневшие от пламени руины. Мертвые тела невинных людей. Гробовая тишина…

Я удаляюсь все дальше и дальше, куда-то к линии горизонта, в чужом автомобиле. Удаляюсь в неизвестность.

–Пропускай это все через себя, – говорит мне мужчина за рулем. – Не бойся испытать боль и горечь. Это очищает. Это делает сильнее…

Сквозь себя, вокруг себя, – поток слез и отчаяния.

Наверное, все это кончится, только когда я умру…

Когда я еще был на пределе своего искреннего счастья, я впервые увидел Старшего.

Как обычно он был в компании своего подопечного, – Младшего – паренька моего возраста, но со взглядом глубоким, взрослого мужчины.

Старший и Младший. Так они сами называли себя. Просто и ясно.

При их виде Айдын начинал сходить с ума – ярость переполняла его, и ему приходилось сдерживать ее.

В тот вечер я был с Айдыном. Мы распивали хмельной напиток в местной забегаловке неподалеку от нашего альма-матер, и рассуждали о потоке жизни и предопределенности судьбы, о случайности и неизбежности, и о проблеме права человека на выбор.

–В конце пути все равно все сложится в одну огромную мозаику, – говорил он мне. – Вот увидишь. Поэтому я готов утверждать, – выбора не существует. Это всего лишь наша огромная иллюзия.

Я парировал:

–Сегодня каждый из нас имеет право на осознанный выбор. И я этим правом буду пользоваться. Вне зависимости от того, какая картина моего существования откроется мне ближе к концу жизни.

В то время я не мог знать, что все уже давно решено за меня. Куда бы я не повернул: направо, или налево, или, быть может, пошел прямо, – все было равно, – меня ждал один исход.

Человеком, который расчетливо подводил меня к этому, сидел напротив меня, пил пиво, и вел себя со мной так, как никто другой, кого до этого я мог считать своим другом.

Он был для меня больше, чем просто другом. Почти новой надеждой, – на лучшего собеседника, на мое поколение, на коллективное сознание.

Рядом с ним мир преображался. И я был уверен, что, приложив усилия, когда-нибудь мы привнесем в наши и чужие жизни нечто свое, значимое для всех остальных.

Это были мечты. Иллюзии…

Но недалеко ушедшие от правды.

Айдын действительно желал преобразить мир. Этот флер был вокруг него постоянно, когда мы находились вместе. Вот только у него были свои эксклюзивные представления на данный счет.

После этого вечера пройдет почти год, и наши пути разойдутся в разные стороны.

Дружеская беседа двух молодых людей с претензией на философствование останется висеть на стене в рамке, в музее сладких снов, по ту сторону реальности, в одном из миллионов параллельных вселенных.

–Погоди-ка, – сказал Айдын. – Ты тоже видишь тех двоих?

Он указал на Старшего и Младшего, которых на тот момент я видел впервые.

–Я их вижу, – ответил я. – И они меня видят тоже. Мы пялимся так друг на друга уже минут пять.

Все это время мне казалось, что это была парочка геев, ищущих компанию на вечер. Все эти пять минут мне казалось, что я нахожусь под гей-радаром. Я думал, что еще немного, и меня стошнит.

–Черт! – руганулся Айдын.

–Ты их знаешь? – спросил я.

–Да. – Он начинал злиться.

–Кто это? Твои голубые дружбаны? У них такие пристальные взгляды, словно они ревнуют меня к тебе.

–Это мои враги, братан. Подожди здесь минуту…

Он поднялся из-за стола и пошел за бар, переговорить с непонятной парочкой.

Я начал ожидать грядущей разборки. Скоренько допивал свое пиво, чтобы оно досталось мне, а не сливному отверстию в раковине, если вдруг я увлекусь дракой с двумя чуваками, которых я даже не знал.

Но, было похоже на то, что никакого столкновения не ожидалось. Парни обсуждали что-то между собой как при деловых переговорах. Правда, Айдын выглядел более возбужденным: он больше говорил, больше злился и проявлял недовольство. Его «враги» выглядели невозмутимо.

Потом их разговор вдруг оборвался, Айдын вернулся ко мне, и, не присаживаясь, сказал:

–Мы уезжаем отсюда.

Он залпом прикончил остатки из своего бокала.

–Все нормально? – спросил я.

–Более чем, – ответил он.

Мы расплатились и вышли на свежий воздух.

Стояли молча. Он копался в своем мобильнике. Я наслаждался вечерней прохладой.

–Поедем к телочкам, – вдруг сказал он.

Мы никогда не занимались этим. Слышать от него подобное было нетипично.

У меня была девушка, и кроме нее меня больше никто не интересовал. Поэтому находиться с Айдыном всегда было легко. Он не страдал сексуальным помешательством, и ему не было нужно, чтобы я составлял ему компанию при знакомствах с девушками, которых, впрочем, никто никогда не видел.

Словом, я сконфузился. Во-первых, от того, что, наконец-то узнал, что мой друг не гей, и у него все же бывают, как он только что выразился, «телочки». Во-вторых – мне не хотелось, чтобы Дина когда-нибудь узнала, что я развлекаюсь с другими девушками (пусть даже и без физического контакта).

–Ты раздумываешь? – Айдын прервал мои мысли.

–Я никогда не ездил… к телочкам. Что бы это ни значило.

Он молча смотрел на меня, с мобильником в руке, ожидая, что я скажу еще.

–Я просто вышел выпить с тобой пива, братан, – сказал я. – Ничего больше.

–Значит, ты вот так просто отказываешься от удовольствия? Бросаешь меня одного? На растерзание сексуальных милочек.

Я театрально пожал плечами и покачал головой: ничего не могу поделать.

–Не надо ни за что платить, если ты на мели, – сказал он. – С этим все нормально!

Хоть и улыбаясь, я удрученно закрыл лицо ладонями. По-другому я реагировать не мог. Да и не умел.

–Значит, моногамия, – сказал он.

–Да, – подтвердил я. – Верность.

–Ты просто вынуждаешь обозвать тебя подкаблучником.

–Я пошел домой. Отличной тебе оргии!

–Мне-то казалось, что у меня появился друг, с которым я могу повеселиться.

–Пригласи своих врагов. Возможно, совместные сексуальные утехи станут для вас актом миротворчества.

–С ними я никогда не смогу договориться.

–Тогда давай просто пройдемся до следующего бара и выпьем еще по кружке.

Он убрал свой мобильник в карман и нехотя пошел со мной.

–У тебя давно никого не было? – спросил я. – Или это твои враги тебя так возбудили?

–Пошел ты!..

В тот вечер я сохранил свою верность. Впрочем, по-иному я никогда не смог бы поступить.

Дина доверяла мне, а я доверял Дине. Даже в те моменты, когда она проводила время с Тимом, – своим дружком-не-разлей-вода. Сейчас она тоже была с ним. И хоть они звали меня с собой, я не согласился. Отдыхать я предпочитал в атмосфере мужской дружбы. В то время как в общении между Диной и Тимом, – между девушкой и парнем, у которых не было никакого намека на секс, – просыпалась невероятная степень инфантилизма. Что, по большому счету, навевало на меня скуку.

И, хотя они оба в моем присутствии старались не вести себя, как малые дети, все равно, между нами возникала некоторая неловкость; от которой я и сбежал сегодня, чтобы сохранить самого себя…

-…Я тогда впервые увидел вас обоих. Клянусь, что ни за что бы в жизни не подумал, что окажусь когда-то в этой машине, и буду чувствовать себя настолько паршиво.

–Представь, что ты умер, Кирилл, – сказал Старший. – Только что, вместе с Айдыном. Вас обоих больше не существует. Ты призрак.

–Как насчет Дины? – спросил я. – Мне ее тоже представить мертвой?

Старший промолчал.

Ответил Младший. Он сидел впереди, на пассажирском сиденье.

–Ты забудешь Дину со временем. Это произойдет само. Она умрет. В твоей душе. В твоем сердце.

–Вместе с нашим сыном?..

Они ничего не ответили. Только молча смотрели перед собой. На дорогу…

Где-то там, позади, в стране теней, остался мой ребенок. Его теперь оберегает Мать; и демон, которого видел только я.

Возможно, то была всего лишь игра моего воображения? Странно, что я до сих пор так думаю. Я почти год прожил в сомнениях, пока реальность не разрушила все, во что я верил.

–Демон реален, Кирилл, – сказал Старший, – и ты это знаешь. Достаточно терзать себя вопросами о здравости своего рассудка. Ты видел то, что ты видел. Дина теперь часть всего этого. Как и ваш с ней сын.

Рано или поздно я смогу признать себе это.

Мне мешают образы. Секунды. Мгновения.

Я знаю, что если закрою глаза, то увижу ее. Вместе с нашим младенцем в ее руках. Как она ему улыбается. Как она его лелеет. Как она поет ему убаюкивающую песенку…

Но тьма побеждала свет внутри нас.

Обыденность не смогла стать нашей защитой. Наверное, нам нужно было что-то большее.

Мы были обычной молодой парой, и никак не могли знать, что станем родителями нового будущего. Что времена, которых все так боялись, уже наступили.

Неслышимой поступью смерть надвигалась ко всем нам, и я видел ее лики. Среди них – лица близких мне людей. Кого я любил. Рядом с кем моя душа была спокойна, и торжествовало сердце, играя на своей арфе громче, чем весь мозговой оркестр, такой хаотичный и непослушный.

Нам определенно нужно было нечто большее, чем просто жить, играя в любовные игры. В этом никогда не было никакой защиты. В наш союз вломились просто так, щелкнув пальцами, и мы даже не заметили этого.

Что-то еще. Недостающий элемент. Защита от врага, которого мы еще не видели и не знали до этого дня.

Огромное ничто стало частью меня на долгое время. Оно меня поглощало и отпускало, снова и снова.

Демон смотрел мне в глаза. И взгляд его говорил: «Будущее на пороге».

Теперь я слышу только эхо. Как из бездонной пропасти.

Я удаляюсь.

Ничто вьется и воет позади меня. Оно трубит о конце мира.

–…Еще одна попытка, Кирилл, – сказала она мне. – Мы должны использовать наш шанс. Спасти нашего ребенка и нас самих. Теперь мы знаем лучше, как все сделать. У нас есть последняя возможность.

Мы снова заговорили о побеге.

Предыдущий оказался неудачным, и пострадали невинные.

Я слушал ее. В ней всегда было больше сознательности, чем во мне. Она умела действовать, а не рефлексировать по любому поводу. Чаще всего, я доверял ей… До этого момента.

Что-то было не так, как обычно.

Она была слишком настойчива. Она почти требовала, – справедливости, скорого решения в нашу пользу, а также рождения и триумфа почти нечеловеческой воли, с которой мы могли бы спастись, и оставаться сильными чуть ли не в режиме non stop.

К сожалению, тогда у меня могло родиться лишь подозрение. Или сомнение.

Да что угодно! Но только не взвешенное и рассудительное решение!

Я растерял все свою способность мыслить более или менее здраво еще задолго до этого.

У меня оставалась только моя сила. Та сила, которая всегда есть у мужчины. Та сила, которой может управлять женщина, когда у нее уже не остается иного выбора.

Дина указала мне путь. Всем нам. И тот путь был проклят…

Проклят…

…Как и тот поздний вечер

Летний дождь лил как из ведра

И я встретил его во дворе нашего дома где мы с ним жили Мы и наши родители

И за одну секунду мы превратились в заклятых врагов

Как только я увидел как он стоял как он смотрел на меня исподлобья мутным пьяным взглядом я почувствовал опасность Внутренний голос подсказывал мне бежать Но я стоял как вкопанный и не мог сдвинуться с места Потому что никогда не видел своего старшего брата каким он был в эту минуту Пьяным до одурения и до оцепенения страшным

-Гуляешь под дождем, братан? – В его голосе не было вопроса Он ехидничал, больше ничего

Я смотрел на палку в его руке

Дождь стекал по нам обоим огромными градинами

Дул сильный ветер

Внутри меня все замерло

Я никому об этом не рассказывал, даже Дине. Хотя, мы делились друг с другом многим.

Теперь пришло время расставаться со всем хорошим, что нас связывало.

Уверен, что между нами была любовь. Никто не будет убеждать меня в обратном. У нас есть свидетели. Где-то в тени таились завистники. Но нам желали благополучия, и поэтому мы всегда были счастливы.

У каждого из нас были тайны, и мы берегли друг друга от темных сторон наших жизней. Мы сохраняли наши образы. Я был ее парнем, а она моей девушкой. У нас было светлое будущее…

Теперь мне кажется, что это была лишь моя иллюзия.

Я познакомил их, – ее и своего брата. Они моментально нашли общий язык. Это заставляло меня испытывать радость, которую приходилось скрывать, чтобы не выглядеть идиотом.

Было странно видеть их рядом, за простым разговором, за чашкой чая, на кухне. Я находил в этом гармонию и умиротворение.

Когда мой братик распрощался с нами, она мне сказала:

-Кажется, я ему не понравилась… У него был какой-то странный взгляд.

-Просто он нам завидует, – сказал я, – вот и все.

-Ну, это уж я почувствовала наверняка.

То, что мой старший брат мне завидует, бросилось мне в глаза между прочим. Эта зависть была тихой, скрытной, и выглядела весьма воспитанно, даже как-то интеллигентно. И совсем не опасно.

Я знал, как он способен завидовать. И как зависть могла съедать его изнутри. И как он мог чувствовать себя оскорбленным.

Мой брат. Такой красивый и умный. Всегда находчивый, всегда в курсе. Добытчик. Борец. Настоящий мужчина.

Он мог бы стать прекрасным супругом. Но он не хотел. Не желал этого.

Холостяцкая жизнь была для него единственной дорогой хотя бы по той простой причине, что он сам никогда не знал любви. Никогда не видел ее со стороны. Может быть, только в каком-нибудь дурацком фильме, где построены мосты из иллюзий. Кино он не жаловал, как и более или менее серьезный печатный текст.

От родителей он получал тумаки, в то время, как мне доставались ласки.

Мне тогда было четырнадцать, когда он впервые сорвался на мне. Я был глупым подростком. А он молодым выпивохой.

Спиртное вливалось в его двадцатилетнее тело в таких количествах, что на это страшно было смотреть. Он был похож на старое пугало в поле, которому пора на покой, – такой могла быть степень его опьянения, – но продолжал заливать в себя, если в бутылке еще что-то оставалось… и даже если бутылка была не одна.

Он перепивал всех. Он был чемпионом. Он был знаменитостью.

И, однажды, его сознание дало сбой. Он увидел все неправильно. Не с той стороны. Я заботился о нем. А ему показалось, что я хочу его потопить…

…-Я потом ходил с разбитой челюстью почти месяц. Вот чего мне стоила забота о брате… Думал, останусь инвалидом.

–Но ты ведь боролся, – сказал Старший. – Ты всегда боролся!

Да, я боролся. Из последних сил. За свою женщину. За нашего с ней сына. За наше будущее, которого больше нет.

Временами мне казалось, что я не справлюсь. Что мои усилия – лишь крик отчаянного человека.

Но я отметал сомнения, потому что чувствовал себя с ними почти что грешником, – грязным и лишним человеком.

Дина поддерживала меня подобно древней царице, которая интуитивно знала, как правильно руководить мужчинами, собравшимися вокруг нее, как голодные самцы вокруг выделяющей запах самки.

Я же чувствовал все наполовину, не до конца. Мыслил лишь на шаг вперед. В то время, как Дина проделывала уже пять или десять шагов.

Я старался не обращать на это внимание. После родов она изменилась до неузнаваемости, стала другой. Она переродилась в воительницу. Это было в ее глазах. В ее голосе. В том, что она мне говорила, и как она мне это говорила. Расчетливость стала ее приоритетом.

Строгий сосредоточенный взгляд, степенная молчаливость, внутренняя сила, которой обычно обладают только мужчины, и некоторая сдержанность, с которой в этот мир приходит каждый мальчик.

Женщина ведает страдание, сдержанность познается по ходу времени.

Для Дины сдержанность стала приоритетом. Она смотрела на все свысока, как главнокомандующий. И она не собиралась так продолжать. Ей нужно было действовать.

И мы решили, что нападем на нашего врага. Снова.

У нас была до этого одна попытка. Первый блин оказался комом. Второй должен был получиться.

Но, оказалось, что я был всего лишь инструментом…

Мое сердце вдруг успокаивалось. Разум очищался. Человек, с которым я собирался сойтись в схватке, был опасен, как дьявол. Он – мой бывший друг.

Мне было бы проще заключить с ним сделку. Но он никогда и ни на что не согласиться.

Как и часто до этого, он открыл двери своим ключом, вошел, и двинулся вдоль по коридору.

Он знал, что я нахожусь в комнате. Но он не знал, что я поджидал его прямо за поворотом, с не самыми лучшими намерениями.

В душе моей холодно. Я словно перестал существовать, оставив после себя двойника. Машину для убийства. Хладнокровную и расчетливую.

Пришло время для отмщения!

Он заметил меня сразу, как только я набросился на него. Его попытка защититься была тщетной. Я зашел сзади, и это помешало ему среагировать. Я успел обхватить его шею, и начал сдавливать ее, как удав.

У меня наготове был ремень, который я должен был использовать в качестве удавки, но в последний момент я понял, что не успею им воспользоваться, – Айдын окажется проворнее. Поэтому я оставил ремень на полу, и доверился проснувшемуся во мне инстинкту убивать.

Его кожа начала краснеть. Это выглядело забавно. Я никогда до этого не видел, как краснеют смуглые люди. Мне стало интересно, от стыда или смущения у них тоже может появиться румянец?

Эти мысли действительно проносились в моей голове, пока я продолжал сдавливать шею Айдына. Так я немного отвлекся, и Айдын смог собрать волю в кулак. Он приготовился к борьбе.

Он начал пятиться; я вместе с ним. Через несколько шагов я ударился спиной о стену. Потом еще раз. И еще. Он толкал меня с новой силой, я бился о стену, и моя хватка слабла. Не намного, – я бы ни за что не отпустил его.

Но потом он вдруг ударил меня локтем по почкам. Я захлебнулся, и он смог вырваться.

Когда он резко повернулся ко мне, я увидел его лицо, – раскрасневшееся и блестящее от пота. Я возрадовался. Он был близок к тому, чтобы, наконец, покинуть этот мир.

Чертов урод!

Ему не хватило сил, чтобы оглушить меня. Я закрылся руками, и как только он снова замахнулся, я кинулся на него, сбивая с ног.

Мы с грохотом свалились на пол.

Я смог оказаться сверху, и у меня было больше преимуществ.

Меня охватывал жар. Пульс убежал далеко вперед. Сердце колотилось, как сумасшедшее.

В голове произошло помутнение. Я находился на границе паники и безразличия.

Я должен был победить!

Но по ходу борьбы лидерство постоянно переходило от меня к нему, и обратно.

В какой-то момент я коснулся спиной ремешка, который оставил на полу. И вспомнил то чувство, которое охватило мной. И мое превосходство снова стало несомненным.

Я почувствовал бессилие со стороны противника. Он рушился на моих глазах, под моим напором. Это был триумф!

Там, на полу, вокруг нас разверзся ад. Он принимал жертву, и отпускал победителя; ненадолго, на короткий срок. Ибо смерть человека оставалась на руках выжившего. Для такого только одна дорога.

Я схватил ремень и накинул готовую петлю ему на шею. Затянул потуже, и услышал его хрип. Стал сдавливать, понимая, что могу попросту сломать ему шею, не дожидаясь того момента, когда он задохнется.

Вдруг я увидел Дину. Она стояла неподалеку и смотрела на нас сверху вниз. В ее взгляде было ликование. Она наслаждалась тем, что видела со стороны. Она встречала смерть, и в приветствии жала ей руку, как деловому партнеру.

Великая удовлетворенность была в ее глазах.

И мне стало страшно от этого.

Это она внушила мне, что я должен убить его! Отнять жизнь у живого человека!

Она никогда и ничего подобного мне не говорила Это моя ярость Моя злость

Моя война

Я смотрел на Дину.

На Айдына.

Снова на нее.

И на человека, находящегося на границе жизни и смерти.

С другой вселенной раздался голос:

–Кирилл, остановись!

Это голос Дины. Но почему я вижу только ее торжество?

–Кирилл, ты должен отпустить его! Иначе он умрет!

Очнувшись от забытья, я отпускаю ремень.

Я был где-то не здесь. Нет… Я был в другом мире, в котором я хотел убивать. Мстить. Забирать жизнь.

Это она меня заставила?

–Тащи его к батарее, – сказала она, надевая на его кисть браслет от наручника. – Кирилл, возьми себя в руки! Иначе он придет в себя!

Тело не слушалось меня. Комната качалась. Я не мог продохнуть, – не хватало воздуха.

Айдын заходился в кашле. Я схватил его за одну руку, Дина за другую. Мы без труда перетащили его под окно, и защелкнули наручники на батарее.

Мы отошли от него, как от опасного зверя, который приходил в себя после того, как он был оглушен.

–Не думал! – Айдын усмехнулся. – Не думал, что вы оба способны!.. На такое!.. Особенно ты! – Он посмотрел в мою сторону. – Удивил! Нет, серьезно! Поразил!

Мы оба тяжело дышали, приходя в себя после боя.

–Ты не думаешь о последствиях, Кирилл! – сказал Айдын. – Считаешь, ты справился? Думаешь, если ты завалил кого-то однажды, у тебя хватит смелости дойти до конца в следующий раз?

–Заткнись! – Я был краток.

–До этого момента все мы были на одной стороне. Теперь вы оба прочертили границу. Теперь мы враги.

Он ехидно улыбнулся.

–Ты сам прочертил эту границу, – сказал я. – Мы лишь немного ее расширили.

Улыбка пропала с его лица, он отвернулся.

–Мне нужна твоя машина и твои деньги.

Свободной рукой Айдын достал из кармана штанов сложенные купюры и аккуратно бросил их мне.

–Бери, братан! Забирай все! Ключи я выронил на входе. Когда ты бросился на меня, как нервный пес!

Неожиданно он залился истеричным смехом, – наигранным и надменным.

–Для вас обоих мне ничего не жалко, – сказал он. – Вы это знаете…

–Присмотри за малышом, – сказал я Дине, имея в виду нашего с ней сына, который лежал в кроватке в соседней комнате. – Я мигом.

Она кивнула.

Я вышел из комнаты, по ходу стягивая с себя футболку. Мне нужно было немного ополоснуться. Потом забрать наши сумки, которые мы с Диной подготовили, рассчитывая, что на этот раз у нас все получится.

У нас должно было получиться, – так она меня настроила. Так я стал думать, и поверил в это.

Вообще, любая вера, поделенная надвое с любимой девушкой, имела для меня огромную силу. Я мог это даже не показывать; но если Дине нужно было, чтобы я поверил даже в абсолютную глупость, то глубоко в душе я начинал верить тоже.

Я не был против нарушений собственных границ. И мне приятно было ощущение единения.

Возможно, она уже давно об этом догадывалась. И успешно пользовалась этим…

…Единение было нашей несбыточной мечтой.

Все члены моей семьи стремились друг к другу, как огромные космические корабли, потерянные во вселенных. Как только крейсеры все же встречались, и, казалось, вот-вот случится перемирие, рождался новый скандал, от которого питались его участники, сами того не осознавая.

Я мог провоцировать своих домашних, отстаивать свои позиции, и вообще не представлять при этом степень своего непонимания происходящего.

Но только не тогда… Не в тот раз…

Мне хотелось проявить заботу. Я думал, что только я один вижу, что происходило с моим старшим братом, с которым мы частенько вздорили, дрались, когда я был младше, но, которого, я любил. Я всегда его любил. Как и своих родителей. Как и их родителей. Как и всех наших родственников. Даже если не любил, то уважал.

Я посчитал, чаша переполнена. И не в лучшую сторону.

Я просчитался…

Он встретил меня на заднем дворе, на вид, спокойный, но я чувствовал его гнев, его злость, его желание отмщения.

Он был пьян, как никогда в жизни. Кажется, он принял все сразу, что успел попробовать на тот момент.

Был ливень. Дул ветер. Было холодно.

Все внутри меня похолодело. Я был уверен, что он забьет меня до смерти палкой, которую держал в руке.

Вдруг я набрался смелости, и собирался идти дальше, мимо него, но я успел всего лишь шевельнуться, дернуться, и он спросил:

-Что ты сказал ей?

Я снова замер, но ответил:

-Только то, что я вижу. Больше ничего.

-Только то, что ты видишь, – повторил он. – И что ты видишь?

-Я не хотел ничего дурного… Мы беседовали, и вдруг разговор зашел о тебе, и… Я не выдержал! Я сказал, что я волнуюсь!

Нашей маме Я сказал об этом нашей маме Больше никому

Мне было четырнадцать

-За что ты волнуешься?

Он не понимал что я волновался о нем А я не мог этого объяснить

-Вскользь! Между делом! У меня вырвалось!

-По твоему мнению, я чертов алкоголик и наркоман!

-Нет-нет, этого я не говорил!

-Ты это имел ввиду!

-Я всего лишь хочу, чтобы тебя не затянуло болото…

-Я похож на водяного?! Какое болото меня должно затянуть?

-Никакое…

-Теперь ты так заговорил… – Он выдержал недолгую паузу, и спросил: – Как давно ты смотрелся в зеркало, святоша?

Он выносил мне приговор.

-В следующий раз, когда ты сделаешь это, вглядись внимательнее. Возможно, сможешь разглядеть свое двуличие.

-Я не пью столько, сколько ты…

Он остановил меня.

Размахнулся и заехал мне палкой по лицу. Я без сознания свалился в лужу.

Таким было наказание в моей семье. За детскую глупость. За незнание. За волнение.

Он оставил меня там, под дождем, с выбитой челюстью. «Я всего лишь немного подправил, – так он мне сказал потом. – Чтобы ты смог увидеть, какой ты лицемер».

Я не мог нормально есть и говорить несколько недель. Потом все зажило. Как на амфибии. Как обычно…

Тогда я чувствовал ответственность за брата. Я думал, что это поможет нам стать ближе друг к другу. Что родители увидят проблему своих детей, и смогут посмотреть на все со стороны. Смогут приложить усилия, как более опытные и умудренные жизнью.

Но случились лишь одни конфликты.

Я был убийцей нашей общности Я уничтожил шансы Я стер их

Теперь я понимал: полное единение с другим человеком – это заведомо крах. Иллюзии рушатся, как огромные и красивые города. Боль и переживания заполняют душу и разум, как быстро распространяющийся вирус. Двигаться вперед в таком состоянии невозможно.

Мы буксовали с Диной на месте слишком долгое время. Я успел ослепнуть. Моя верность мешала мне видеть шире.

Хотя, безусловно, я чувствовал. Я всегда чувствовал…

Я повернул кран, и подставил под прохладную воду свою голову, а потом и спину. После драки все мое тело горело и обливалось потом. Мне необходимо было освежиться.

Это заняло у меня считанные секунды.

Теперь я думаю о том, что нужно было просто схватить сумки, забрать своего сына в охапку, и убегать. Далеко отсюда. От правды, что должна была случиться, и убить меня. От боли и медленного умирания.

Мне хочется потерять память. И жить бродягой. Вечно молодым, и вечно пьяным.

Но что-то внутри меня, – внутри каждого из нас, – всегда стремится к спасению. К вере. Эхо моей души доходит до меня: так и должно было быть. Как еще все могло закончиться? Именно так. Никак иначе.

Я вышел из коридора с двумя спортивными сумками, в которых любовно была упакована часть наших вещей, подходящих для немедленного побега.

По моему телу стекали капли воды и пота, – я не успел вытереться и обсохнуть. Я до сих пор оставался по пояс голым, и поэтому на ходу залез в одну из сумок, и достал первую попавшуюся под руку футболку. Порядок сложенных вещей нарушился.

Во мне кипел адреналин. Уровень стресса зашкаливал. Но мне казалось это прекрасным. Потому что все шло так, как я планировал.

По-видимому, результативность моих планов не устраивала мою женщину. Объяснить себе иначе то, что я увидел в дальнейшем, у меня не получалось.

Айдын освободился от браслета на своей руке, и поднялся с пола. Рядом с ним стояла Дина, сжимая в ладони ключи от наручников. Я понимал: она только что освободила его. Но поверить в это было сложно. Передо мной разыгрался натуральный абсурд.

–Вот и все! – Айдын довольно развел руками. – Гармония нарушена!

–Дина?..– Это единственное, что я смог произнести.

Мне хочется задать ей кучу вопросов: зачем она это сделала? Она, что, рехнулась? Или он угрожал ей? Смог ее переубедить? Что вообще, черт побери, заставило ее так поступить?!

Но я увидел ее взгляд, и понял все сразу. На меня смотрела не она. Это был уже чужой мне человек. Это был Демон. Это была Мать. Это была Воительница. Дина пряталась где-то позади них всех. Ее не было видно.

Она встала между мной и комнатой, где лежал наш с ней сын. «Нет, Кирилл, – говорила она мне глазами. – Ты больше не сможешь быть с нами. Все кончено. Такова правда».

–Нет… – Я почти шепчу.

У меня подгибались колени. Болело сердце. В горле застряли слезы.

Я отпустил сумки, и они упали на пол. В руках осталась футболка.

Так я и стоял, по пояс голый, с выражением лица, как у маленького ребенка, который не желает верить в правду.

Я хочу забрать своего сына! Я хочу забрать его отсюда!

–Не нужно драм, друг мой, – сказал Айдын. – Жизнь жестока. Ты знал это. Всегда.

Он подошел ко мне, но я смотрел мимо него, на нее, и я не верил, нет, я не мог поверить.

–Нет… – Я кинулся вперед, но Айдын удержал меня.

Я старался вырваться, но во мне не было сил. Словно их кто-то отнял. Словно мне отрезали волосы, пока я все это время был в долгом сне.

Айдын не отпускал меня. Он говорил со мной, как с истериком, и это раздражало еще больше.

–Тише, Кирилл! Ты ведь мужчина! Ты должен быть сильным!

Мне хотелось, чтобы он убрал от меня свои паршивые руки. Мне хотелось выкрикнуть об этом. Затем снова врезать ему как следует. Снова и снова. Потом дотянуться и до нее тоже, и… Там я уже за себя не ручался…

Все это было бессмысленно.

Ко мне медленно приходило понимание.

Я как-то сразу обмяк, и Айдын отпустил меня.

Я упал на колени. Мокрый и скользкий. Жалкое насекомое. Жалкий вид…

–Рождение боли! – сказал Айдын. – Рана, оставшаяся на всю жизнь!

Для тебя, Кирилл, положительная сторона заключается в том, что тебе не придется нести на себе эту ношу на протяжении долгих лет. В период кризиса юности или среднего возраста ты не будешь мучиться какой-нибудь бессонной ночью, думая об этой минуте. О том, почему все случилось именно так, а не иначе. И ты не познаешь избавления, которое может подарить старческая мудрость.

Все лишь потому, что теперь в моих глазах – ты враг. Мертвый враг…

Думаю, я изъяснился вполне ясно.

Поднимайся!

И не вздумай бежать! Иначе легко словишь пулю!

Я готов… Помогите мне взойти на эшафот…

Перед нами открылась красота мира.

Тучи сошли с небес, и их сменили огромные облака. Они плыли над нами, как шхуны богов вплоть до самого горизонта.

Только что кончился продолжительный дождь. После него все вокруг заиграло новыми красками.

Степной простор, сменяемый лесополосой.

Зеленые поля.

Редкие маленькие деревья и кусты.

Мы проезжали мимо всего этого, и, кажется, лишь я воспринимал все, что видел вокруг себя, как живописный рисунок. Впервые в жизни я пожалел, что никогда не стану художником.

Люди должны видеть это превосходство.

Рано или поздно оно нас настигнет…

Этот свежий прохладный воздух, что врывался в приспущенные окна автомобиля. Эти солнечные блики, добавляющие ритм полотну в моем сознании. Этот запах свежести – новое рождение. Жизнь продолжается. Жизнь вечна.

Меня везли на казнь. После нее я сольюсь с вечностью. После нее я забуду ужас, пережитый мной. Я забуду демона, следящего за мной своими огромными белыми глазами. Забуду возлюбленную, ставшей моей убийцей.

Я забуду свой самообман. Иллюзию, которой я был заражен при рождении. Неразгаданную тайну. Шараду, прочитанную мной невнимательно. Я отложил ее, не разгадав не единого слога…

Все это уйдет. Сразу, как только у меня отнимут жизнь и зароют глубоко в землю.

Это сделает тот, кого я долгое время принимал за друга, какового у меня никогда не было. Это сделает мой брат, ненамеренно мною оскорбленный. Это сделают мои родители – другое поколение, иное время; огромная площадь с крестами над утраченными смыслами.

Я помогу им в этом. Я шагну в пропасть. Я прыгну со скалы…

–Знаешь, я ведь люблю тебя, – вдруг сказал мне Айдын.

Он смотрел на меня в отражении зеркала заднего обзора, не отрываясь от дороги.

Мы были в его машине. Он был за рулем. Я сидел сзади.

Был еще третий. Макс. Его верный помощник. Правая рука. Паренек, моложе нас на пару лет. Ослепленный идеями Айдына о новом будущем, который принесет в этот мир наш с Диной ребенок.

Наш сын, который сможет найти ответ, – отыскать слоги, сложить слово, и потом суметь изменить его. Добавить к нему что-то новое. Безупречное. Идеальное.

Это была вера, которую ничем не сломить.

–Это правда, Кирилл. Я люблю тебя.

Знаю, я всегда не признавал этого чувства в себе и других. Отрицал его. Даже сравнивал со вкусной едой.

Но, от очевидного никуда не скрыться…

Мне очень жаль, что все так вышло. По всем правилам я не должен так говорить с тобой. Но некоторые правила для того и существуют, чтобы их нарушали. Без этого не разгадать ни одной тайны, не сложить ни одной мозаики, даже самой простой. Если немного не нарушать правила, придется остаться обманутым.

Я знаю, по меньшей степени, это неприятно, когда тебя обманывает кто-то, кому ты доверяешь.

Но ты должен понять меня, – когда все только начиналось, я не думал, что ты сможешь стать мне кем-то больше того, кого я могу использовать.

Я привык жить так, Кирилл. Используя людей. Используя их ресурсы.

Дружбы для меня никогда не существовало.

Мне не было двадцати, а я уже одичал.

Жизнь повернулась ко мне спиной, с самого начала.

К сожалению, ты ничего не знаешь об этом…

–Если бы ты обмолвился хотя бы словом, я был бы в курсе, – сказал я.

–Я не мог… Нет, я не мог…

Он продолжал смотреть в зеркало. Сначала на меня. Мы встретились взглядами. На момент мне снова показалось, что он искренен в том, что говорит. Но не стоило сомневаться, – это был очередной спектакль. Он любил их устраивать. При любом удобном случае.

Потом он смотрел уже мимо меня, за стекло, на то, что было позади нас.

–У нас гости, – вдруг подал голос Макс.

–Вижу, – ответил ему Айдын.

Я обернулся и увидел знакомый автомобиль. Он стремительно приближался к нам.

–Я ни о чем никогда не сожалел, – говорил Айдын. – Это сбивает с ног. Выворачивает душу наизнанку. Мешает двигаться дальше.

Он уже не говорил со мной лично. Я слышал это, и узнавал его интонацию.

Он начинал рассуждать вслух.

Это происходило только в одном случае – когда ему не нравилось происходящее. Когда что-то шло не по его плану.

Он начинал нервничать.

Мы увеличили скорость. В салоне загудел воздух.

Айдын заговорил громче:

–Жизнь – это испытание! Само рождение можно расценить, как оскорбление! Нас забрасывают в этот не лучший из миров и буквально ставят перед фактом: ты и есть свой главный враг! Можно бороться хоть со всем миром! Но пока не договоришься с самим собой, дальше своего носа ничего не разглядеть!

Джип, что был позади, тоже поднажал, и снова приблизился к нам.

Мы неслись, как сумасшедшие: наша спортивная легковушка и огромный джип. Я разглядел водителя. Это был Старший. Рядом с ним был Младший.

Зачем они здесь?

В асфальте постоянно попадались изъяны. Айдын старался справляться с ними, но высокая скорость этого не позволяла. В какой-то момент он со злостью ударил по рулю, и вынужден был ослабить педаль газа.

–Мы думаем, что знаем все, – говорил он. – На самом деле мы ничего не знаем! Ни об этом мире, ни о самих себе! Мы в западне фактов собственной биографии! Каждый из нас!

Джип поравнялся с нами.

–Жизнь – это фальшивка. – Айдын обезумел от волнения и страха. Я никогда не видел его раньше таким. – Постоянно убеждаюсь в этом все сильнее…

Джип резко взял влево, и тут же налетел на нас, пытаясь сбить на обочину. Что-то подсказывало – это было только предупреждение.

Нас замотало из стороны в сторону, но Айдын быстро справился с управлением.

Звук, который вышел из столкновения двух машин, привел меня в ужас. Я схватился за ручку под потолком, и услышал, как быстро забилось мое сердце.

Потом я отчетливо увидел лицо Старшего. Он смотрел на меня. Потом он мне подмигнул.

Пока у меня была возможность, я застегнул ремень безопасности…

-…Ты забудешь Дину со временем, – сказал Младший. – Это произойдет само. Она умрет. В твоей душе. В твоем сердце.

–Вместе с нашим сыном? – спросил я.

Он ответил мне молчанием.

Теперь я был с ними, в просторном салоне их автомобиля.

Они оказались моими спасителями.

Пустота и отчаяние как-то отступали от меня, когда я понимал, что еще жив, и меня увозят куда-то далеко от всего того, что со мной было. Пусть я даже и не знал, куда именно.

Откуда-то появилось стойкое чувство, что я больше не вернусь на свои адовы круги. Что-то подсказывало мне: муки кончились.

Старший был прав: я умер. Меня больше нет. Как и Айдына. Как и Дины… Как и моего сына.

Во мне была страшная усталость. Но я боялся закрыть глаза и уснуть. Я настолько приготовился встретить вечность, что мне казалось, – второго шанса она мне уже не даст. Уж слишком открыто я ее приветствовал.

Поэтому я смотрел на багровые небеса, на медленный и красивый закат.

Приходил поздний вечер, наступала ночь.

Я превратился в путника, странствующего по миру. Без багажа. Без тяжести. Наконец-то свободный.

И только где-то глубоко внутри меня играла песня из моего давнего прошлого. Милая, но грустная песня.

Это долгое падение

Чувство словно долго падаешь вниз

То самое чувство

Похожее на долгое падение.

Поэтому, милая, не оставляй меня

Прошу тебя

Не оставляй меня сейчас…

И как только я услышал в себе эту музыку, этот простой текст, все внутри меня снова поделилось пополам.

Я был здесь, но я смотрел назад, и видел все отчетливо.

Это долгое падение

Чувство словно долго падаешь вниз…

Эпизод 3

Айдын Оказывается На Обочине

Когда оказываешься на обочине, главное, не придаваться отчаянию или панике. Какая бы невиданная сила не вытолкнула тебя туда, в ответ найдется еще большая сила, которая есть в тебе самом. Она как внутренний генератор. Главное, нащупать его.

Вопрос в том, хватит ли духу воспользоваться им. Поверить в себя. Признать, что неудача – лишь короткий отрезок, миг, на долгом пути жизни.

Когда я падаю, то всегда поднимаюсь, и борюсь, во что бы то ни стало. Я не чувствую ту грань, когда нужно сказать себе: да, я признаю, теперь уже не стоит воевать, а лучше сложить оружие. Я иду до самого конца, пока щепки не полетят в разные стороны, и тьма не поглотит душу. Обычно, уже после, требуется долгое время, чтобы вновь обнаружить свет внутри себя. Может казаться, что его нет. Но он находится. Всегда.

В таком состоянии явно ощущается сплетение добрых и злых намерений. Ясная мысль путается с безумной. Границ не существует. Все смешано. Ты – демон с ангельскими крыльями. Ты – праведник и грешник. Ты тот, кому не требуется определенность.

Способность быть с обеих сторон дает возможность держаться на плаву.

Я могу быть умником, и этого никто не оценит. Я могу быть психопатом, но сходить с ума незаметно. Я могу быть отличным любовником, и скрывать свою неудовлетворенность. По факту я мистер Икс, но общество само захочет, чтобы я был мистером Игрек. При этом я всегда остаюсь в плюсе.

Я могу быть кем угодно. Мое преимущество в обезличенности.

Когда все смешано, ничего не заметно. Все поглощены своими проблемами, а затем превращают их в общественные. Кому до меня есть дело? Я прохожу через толпу неопознанным.

Стоит почувствовать себя хорошо, притянуть за волосы свой позитив, и все поверят в твой оптимизм. Это не маска. Всего лишь маленькая хитрость. Фокус. Иллюзия реальности чувств.

Но если зайти слишком далеко, рано или поздно, приходится остановиться. Сделать это труднее всего. Оседланная волна так прекрасна! Вид с самого высокого пика так чудесен! Вселенная приклонила колено! Ты – король без родословной! Как расстаться со всем этим? Пусть даже на время?

Но иного выбора нет. Всякий раз, когда я ускорял свой темп, появлялись они. Те, кого я никогда не мог запутать или обмануть. Думаю, что никто не мог этого сделать. Потому что они всегда знали больше. Им всегда была открыта дверь в иные миры…

Мы неслись по пустынной мостовой, как долбанные Шумахеры. Моя спортивная «бэха» против их лексуса.

Это был один из тех моментов, когда я жалел о том, что так и не научился лихачить на дороге. Некоторые вещи нужно просто уметь делать, вот и все. Здесь я до сих пор не преуспел.

Моя неопытность губила меня со скоростью выше ста километров в час.

Я был в ярости, когда они старались заехать сзади. И я был в панике, когда они поравнялись с нами, стремясь вытолкнуть нас на обочину.

Я предпринимал попытки ответить им, но преимущества определенно были не на моей стороне.

Мне хотелось достать пистолет. Но это все еще был неподходящий случай – до этого у меня не было перестрелок, и я готовил себя к этому, как девственница к первому сексу. Я знал, что рано или поздно, мой мозг отключится, и я начну палить во все стороны, отстаивая собственные позиции. Но определенно точно, не сегодня, и не сейчас. Я знал, что потерплю поражение.

Смириться с этим было невозможно.

Путь от ярости до смирения тернист.

Поэтому, все же, я боролся до последнего.

Какой-то частью сознания, я понимал, что сегодня моей машине придет конец. Это как с отличной любовницей – ты ее используешь, любуешься ею, иногда восхищаешься, представляешь ее своим друзьям, они даже могут позавидовать; время от времени, ты ее лелеешь. Но ты ничего о ней не знаешь – как бьется ее пульс, что она чувствует, когда ты требуешь от нее что-то выше ее возможностей. Она всего лишь более или менее исправный механизм – сделает все, что положено. Иногда даст сбой, но это мелочи.

Но рано или поздно наступает момент, когда с любовницей пора распрощаться, как бы она тебе не нравилась.

–Прощай, милая! – сказал я, понимая, что нас сносит с дороги в кювет.

Не могу сказать точно, сколько раз мы перевернулись. Помню только, что это длилось почти вечность, и я уже готов был все отпустить. Но, как всегда, что-то помогло мне остаться в сознании. Неразгаданная сила. Твердая воля.

Я огляделся, и понял, что жив. Парни были в отключке.

Живы, подумал я. Должны быть живы!

Волна паники снова захлестнула меня, когда я понял, что не могу пошевелить ногами. Либо парализовало, либо что-то еще.

Затем я услышал, как распахнулась дверь в салон, и в следующий момент Кирилла уже вытаскивали наружу те двое, что решили пойти в активно-радикальное наступление, хотя такого раньше не происходило. Кирилл был словно пьян. Он был еле живой, и вызывал к себе добрую долю сожаления.

Я не мог отдать его просто так.

Я постарался развернуться, но почувствовал адскую боль в ногах (можно было не волноваться; я просто застрял), и вцепился руками за Кирилла, успев ухватить его ногу. Мы стали тянуть его каждый в свою сторону.

Кирилл посмотрел на меня так, словно пробудился от ночного кошмара, но увидел его продолжение наяву. Казалось, он не понимал, что вокруг него творилось.

–Нет! – выкрикнул я. – Нет, мать вашу!

Наверное, со стороны мы выглядели, как маленькие дети, которые не могли поделить большую игрушку.

Их было двое. И поэтому у них было преимущество. Младший обошел мою изувеченную машину, и оказался с моей стороны. Он собирался утихомирить меня. Стекло было разбито, поэтому он легко мог до меня добраться.

Я отпустил Кирилла, быстро открыл ящик между сиденьями, дрожащими руками достал пистолет, развернулся (снова страшная боль в ногах), и приставил пистолет к плечу Младшего. Перед тем, как спустить курок, я увидел, какими большими стали его глаза от неожиданности. Грохнул выстрел. Парняга взвыл, на подкошенных ногах сделал пару шагов от машины, и упал коленями в траву.

–Пошел ты! – сказал я ему. – Пошли вы оба!

Старший посмотрел на меня так, как только взрослый может смотреть на неразумного подростка.

–Все-таки, Айдын, ты псих, – сказал он.

–Каждому поступку есть свое оправдание, – ответил я.

Старший подошел к напарнику, и осмотрел его рану.

Младший старался терпеть, стоило отдать ему должное. По голосу было слышно, как ему хотелось расплакаться. Но он держался; крепкий орешек, черт возьми.

Старший помогал ему подняться, приговаривая при этом в мою стророну:

–Когда в фильмах стреляют в плечо героя, он поднимается, и идет дальше. С трудом, но идет. Изображая на своем лице маску боли. Наверное, именно этой выдумкой ты руководствовался, когда решил стрелять в упор. Да, Айдын?

–Помоги мне выбраться, и тогда мы поговорим, – сказал я.

Было понятно, к чему он ведет. Но у него не получится выставить меня придурком. Они напали на меня. Я напал на них. Мы квиты.

Старший продолжал свою песню:

–На самом деле, плечевые ранения очень опасны. Плечо содержит подключичную артерию, которая связана с плечевой артерией, – к сведению, главной артерией руки, – а также с плечевым сплетением, большой нервной связкой, которая управляет ее функцией. Исход может быть разным. От потери руки до долбанной смерти. Ты хочешь, чтобы он умер?

–Сомневаюсь, что это произойдет сегодня, .

–Все мы смертны. Видит Бог, Айдын, если с ним что-то случится, я приду к тебе. Если у него отнимут руку, я отниму твою руку. Если же это будет жизнь, тогда тебе придется попрощаться с миром.

–Тогда вам лучше поторопиться к хирургу, разве не так?

–Верно, – сказал Старший. – Желаю тебе удачно выбраться из той ситуации, в которой ты сейчас находишься.

Я промолчал. Мне не терпелось освободиться.

Они двинулись к своему джипу. Раненный ковылял, но держался молодцом. Я знал, для того, чтобы ходить в простреленном состоянии, нужно быть больше, чем просто человеком.

Кирилл уже сидел внутри, и смотрел на все отсутствующим взглядом.

Они забирают его. Черт возьми, они его забирают!

Я не должен был отпускать его. Не так все должно было быть!..

Я подумал, как снова придется продираться сквозь заросли своего поражения к привычному свету. И ощутил при этом боль во всем теле.

Фиаско!..

Я сирота, который никогда не знал своих родителей. Узнать, кто они; увидеть их со стороны; обнять их; почувствовать тепло их тел – это мечта, которая постоянно посещает меня. Это то, чего требует моя душа. Порой, я словно схожу с ума. Мне начинает казаться, что рано или поздно, но это точно случится. Я постоянно делаю это в своих снах. Почему бы этому не произойти в реальности?

Мою веру ничем не сломить. Детский дом, чувство одиночества, тот факт, что меня покинули, – все это со мной до сих пор. Я все еще жив. Все еще здесь.

Когда мой приемный отец усыновил меня, мне было пять лет. После холодных комнат и постелей я попал в руки озлобленного и жестокого человека, одержимого своей идеей, единой истиной, абсолютной и непогрешимой.

Он искал ко мне путь через доброту и заботу. Он воспитал во мне мужчину. Он сделал из меня воина.

Я не смел ослушаться, и старался учиться тому, что изначально было мне чуждо. Мне не хотелось перечить человеку, который назвался моим отцом. Но шестое чувство постоянно подсказывало мне, что все происходящее неправильно.

Он научил меня усидчивости, и показал пользу стараний. Он рассказал мне, как я могу владеть своим телом, и как мое же тело способно управлять мной. Мои мысли, мои желания, мои потребности… Он стирал их. Шаг за шагом. Методично. Со знанием дела.

Он научил меня читать, и я познавал заповеди. Мы молились. Мы были преданы нашей вере.

Он говорил, что весь мир обязан быть предан вере. Истинной вере…

Он научил меня убивать. С моим отцом я познал суть оружия. Его силу. Его спокойствие.

Но я так и не смог поверить ему до конца. Что-то извне постоянно подсказывало мне, что вера не ведет к убийству. Я чувствовал это, знал об этом.

С ним мы были одиноки в своих взглядах. Мы были одни против всего мира…

В конце концов, все это кончилось…

Я убил человека… Да, я убил человека. И после этого почувствовал себя лучше. Я ощутил свободу. На секунду. На одно прекрасное мгновение.

Мне пришлось это сделать. Мои руки были окроплены кровью с малого возраста. Я до сих пор оправдываю себя: если бы я не сделал этого тогда, то, возможно, сегодня меня бы здесь не было…

На войне убивают, чтобы выжить. Я убил в мирное время. Но цель была аналогична.

Мы – братья, не связанные общими генами или кровью. Мы – дальние родственники. Мы узнаем друг друга, когда пересекаемся взглядами в толпе. Мы – убийцы…

Оружие не может стрелять само, у механизма нет стремления к воле. На курок нажимает человек, и после становится убийцей.

Не смотря на это, мне до сих пор кажется, что однажды пистолет в моей руке выстрелил случайно. Пуля прошла на вылет, и через мгновение парень, который пытался напасть на меня, был уже мертв. У меня не было намерения убивать его. Припугнуть? Да. Обычно это срабатывало.

Но тогда был непростой случай. Тот отморозок, упокой Господь его душу, был в стельку пьян. Его ничто не могло остановить. Он не просто лез на рожон. В минуту нашей с ним схватки ему хотелось словить пулю. Он всего лишь получил, что заслужил. Ему стоило выспаться, и, я уверен, мы смогли бы разрешить наш конфликт уже на трезвую голову. По крайней мере, мы могли постараться…

Ранним осенним утром я совершил случайное убийство… Он не был моим врагом. Нас не объединяли общие дела. Этот парень был всего лишь придурком, от которого пришлось защищать нужного мне человека, – своего сокурсника.

Его звали Тим.

Широко открытыми глазами он смотрел на бездыханный труп, лежащий в луже собственной крови. Тим молчал, и молчание его было наполнено ужасом. Он понимал, что априори становился свидетелем хладнокровного убийства; а также потенциальным подозреваемым. Для него уже не было пути назад. Для нас обоих…

Мне казалось, что после выстрела я мог слышать все: как шелестит трава; как бьется и останавливается сердце; как душа покидает тело…

Я оглянулся по сторонам. Прислушался к шорохам. Где-то взлетела в воздух птица, захлопала крыльями, улетела подальше от смерти.

Вроде никого. Кроме нас двоих; и мертвеца.

–Этого не должно было случиться, – сказал я.

Тим кивнул. Он не мог смотреть мне в глаза.

Я подошел к нему, и почувствовал, как ему было страшно. Ему хотелось убежать куда подальше. Каждый хотел бы этого, оказавшись в подобной ситуации.

–Необходимо избавиться от тела, – сказал я.

–Что я должен делать? – с готовностью спросил он.

Хоть он и боялся, и его начинало колотить, решимости в нем было хоть отбавляй.

–Это мое дело, бро, – сказал я. – Тебя здесь быть не должно.

–Даже и речи быть не может. Я не оставлю тебя одного.

В очередной раз мне пришлось убедиться в его преданности. Он боялся меня. Он боялся будущего. Но совесть не позволяла ему оставить друга в неясной ситуации.

Он был уверен, что мы друзья.

Он был в заблуждении…

–Тим, слушай меня внимательно. Сейчас ты развернешься, и пойдешь той дорогой, какой должен был пойти изначально. Насколько я помню, мы договаривались, что ты пойдешь домой. Верно?

В его взгляде было смятение.

–Прости, – сказал он.

–Иди домой, бро. Помойся и выспись. А когда проснешься, и вспомнишь обо всем, просто подумай, что это был всего лишь страшный сон, ночной кошмар. Тебя здесь не было. Ты понял? Скажи, что ты меня понял.

–Да… – Он кивнул. – Да, я понял.

–Иди!

Он развернулся, и побрел. Ноги его не слушались. Уверенная осанка пропала. На одежде остались следы борьбы. Мне не хотелось, чтобы кто-нибудь увидел его таким. Я посмотрел на часы. Еще не было шести. Люди выйдут на работу только через пару часов.

Неожиданно он упал на колени, и как-то смиренно посмотрел на небо, отклонившись немного назад. Закрыл глаза…

Я подошел к нему, и увидел, как на его щеке блестела слеза; услышал его тяжелое дыхание. Стал поднимать его с земли. Он не слушался.

–Ты должен идти! – повторял я ему. – Будь сильным!

Вдруг он сказал:

–Я люблю тебя, бро…

Не открывая глаз, не смотря в мою сторону.

Ему было стыдно. За свои потребности. За свои чувства.

Раньше я бы разозлился. Теперь же его любовные стремления вызывали во мне умиление. Он был словно маленький ребенок, ослепленный желаниями, и не способный преодолеть их.

Я проигнорировал его, и подтолкнул в спину.

–Иди!

Пришлось прогонять его.

Он пошел, не оглядываясь. Немного шатаясь, но уже более уверенным шагом…

Избавиться от трупа не всегда сложно. Сложнее жить с воспоминаниями. С чувством вины, если оно имеет место быть, конечно.

Сейчас мало говорят о вине, или об ответственности.

Я стремлюсь не признавать своих промахов. Ни перед людьми, ни перед собой. Виноват кто угодно: мои приемные родители, которые не сумели дать мне должное воспитание; мой учитель по боевым искусствам, который оказался более агрессивен, чем следовало бы; фильмы и видеоигры, заполненные сексом и насилием; уборщица, не так посмотревшая на меня; уличный кот, перебежавший мне утром дорогу.

Виноват кто угодно. Но только не я. Иначе я не выживу…

Когда я вернулся домой, машины уже стояли в утренних пробках. Я встал перед зеркалом, взглянул на свое уставшее отражение. Потный и грязный. Открыл воду, желая для начала ополоснуть лицо. Но сорвался. Бросился к толчку, убрал крышку, и вырвал какой-то белой жидкостью. Затем свалился на холодный кафельный пол.

Мне становилось легче. Напряжение спадало…

Я сын успешного бизнесмена. Мой отец метит в политики, и поэтому мне стоит осознать меру своей ответственности, – за свое поведение, за свои высказывания. Никто не говорит мне об этом напрямую. Только мать намекает вскользь; напоминает мне, чтобы я не забывал кто я, и какого мое положение.

Мои мысли часто заняты финансами, их приумножением. Бедности для меня не существует. Меня никогда не посвящают в эту сторону жизни. Поэтому некоторых фактов незавидной жизни людей я касаюсь лишь немного, прохожу с краю. Что-то слышу от своих знакомых, о чем-то говорит мать, когда готовит речь мецената.

Когда я вижу на улице оборванца, мне напрашивается только один вывод о таком человеке: он недостаточно позаботился о своем благополучии; его мышление, по большей части, было ограниченным; если человек считает себя лишним обществу, то там ему и место.

Социальный статус моего отца автоматически передается и мне. Почему-то, мне постоянно хочется подтверждать данное мне положение, подкреплять его своими способностями и реальными действиями.

Но, если быть честным, в этом плане у меня мало что получается. Я стараюсь разобраться в проблеме, но у меня не выходит. Возможно, это связано с величием фигур моих родителей.

На самом деле, я не совсем люблю останавливаться на подобных мыслях. Я стараюсь концентрироваться исключительно на положительных моментах. Их в моей жизни гораздо больше.

Не должно показывать себя слабаком или неудачником. Нытиков я стараюсь обходить стороной. Меня от них воротит.

Я люблю улыбки. Смех. Люблю подтрунивать над кем-нибудь. Последнее доставляет мне особое удовольствие, ибо реакция окружающих бесценна. Не все понимают, когда устраиваешь провокацию. И не всем по нраву подобная забава. Я же всегда в восторге от тех импровизированных спектаклей, которые в итоге получаются. Временами в меня летят шишки, я не вижу в этом ничего дурного.

Я хожу на вечеринки, где можно встретить нужных людей. Где можно встретить людей, с которыми легко веселиться. Людей, которых ты уже знаешь, и которые знают тебя. Твои способности. Твои склонности. Твое странное чувство юмора.

К сожалению, не все вечеринки заканчиваются удачно.

Однажды мы сбили человека, переходившего дорогу в неположенном месте. За рулем был один из тех перспективных и вполне прилежных молодых людей, который никак не ожидал, что именно ему угораздит попасть в подобную историю. Мне было искренне жаль его, – он был безутешен, и до бесконечности корил себя за нерасторопность. Ничто не могло его хоть как-то успокоить. И, в итоге, он принял готовность понести полное наказание. Конечно, его родители сказали ему, что он сошел с ума, и чтобы он сидел тихо, и не высовывался. Их правоту оспорить трудно. Потом, когда все кончилось, он несколько «отрезвел», и сразу повзрослел лет эдак на пять – в его блестящих волосах брюнета появились миллиметровые следы седины.

Тогда я впервые и всерьез (но в тайне ото всех) поблагодарил Бога за то, что это была не моя машина, и не я стал причиной чьей-то гибели. Мимолетное рождение веры показалось мне весьма милым. Реальность стала наполовину подвластна какой-то высшей силе, о которой я слышал, но никогда не желал верить в нее.

Эту же силу я стал обвинять, когда меня постигали неудачи в моих начинаниях. У меня была убежденность – что-то не давало мне двигаться дальше; не позволяло сделать мне то, что мне хотелось сделать.

Мне страшно хотелось почувствовать гордость родителей за своего сына, услышать их похвалу, быть «принятым» в стан умных и зрелых людей. Все это временно заставляет меня поволноваться.

Конечно, я считаюсь завидным женихом. Простушки постоянно ведут за мной охоту, не подозревая о том, что сами, в итоге, станут жертвами, – развлечение, которое, кажется, не прервется никогда.

Порой я задумываюсь о своей семье, той, которую способен построить всякий мужчина, и эти мысли отзываются в моей душе слабо. Возможно, дело в возрасте? Молодость дана мужчине скорее больше для пустозвонных решений, ничего серьезного, так мне думается…

У меня есть мечта.

Я на пороге власти. Я правая рука власти. Я у власти.

Я власть…

Я меняю мир. Даю ему новое название. Вдыхаю в него иную жизнь.

В реальном положении вещей я люблю рассматривать власть денег. Я склоняюсь к тому, что заработать сегодня большие деньги можно на чужой войне… Война и деньги… Деньги и война… Частью своего состояния я бы профинансировал чью-то войну; ее идеалы; веру, которая за ней стоит.

Нашел бы я себя в этом?..

Я в темноте. В одиночестве. Стою на лестничной площадке, напротив окна с выбитым стеклом. Здесь все в запустенье. Строительный мусор на полу, облупленные стены, тишина и холод.

Мне здесь комфортно. В этом огромном заброшенном здании я и мои подопечные обычно прячем то, чем мы занимаемся. Здесь нас никто не потревожит. Мы на территории частной собственности. Нам было дано это место, чтобы мы могли выполнять свои обязанности.

Я докуриваю сигарету. Один из тех редких моментов, когда я позволяю себе дать слабину.

Из темноты ко мне идет Макс, – мой главный помощник. Его шаги разносятся слабым эхом, и эти звуки умиротворяют меня.

Мы должны закончить нашу работу. Для этого он ко мне направляется. Мне нужно было добавить последний штрих. Поставить галочку.

Мне хочется только одного: положительного результата.

Можно сказать, что я и Макс, да и все остальные, попали в наше дело не случайно. Загвоздка лишь в том, что чем больше размышляешь об этом, тем меньше хочется произносить подобное вслух.

Мы никогда не говорим, насколько нам все нравится, и какую степень удовлетворения получает каждый из нас от проделанной работы (стоит заметить, иногда весьма опасной). Но ясно одно: свою долю пирога, полученную в итоге, мы съедаем с удовольствием.

Скажем так: услуги нашего брата востребованы в разные времена, но почетными их назвать сложно.

В периоды революций и правлений тиранов мы чувствуем себя на своем месте. В остальные времена приходится скрываться за занавесом, в ту минуту, когда на сцене развивается представление.

В некоторых ситуациях нас окрестили бы карателями; в иных – «рядовыми исполнителями»; или как-нибудь еще.

Здесь тоже нужно свое мастерство. Я не особо люблю наблюдать чужую смерть (хотя все, кто знают обо мне, думают с точностью наоборот), и стараюсь обходить этот метод, который скатывается в крайность. Все мои убийства (их можно счесть по пальцам одной руки) были совершены мною вынужденно, и не особо радуют меня.

Макс такой же, как и я. Но мы никогда не признаемся в этом друг другу. Хотя, наверное, и хотелось бы.

Вместо вербальных рефлексий мы предпочитаем делать то единственное, к чему привела нас наша жизнь.

–Осталось еще немного, – говорит мне Макс. – Почти раскололся. Парень выдохся. Даже жалко его, если честно…

Я буду не я, если не скажу ему то, что должен сказать.

–Не обязательно чувствовать за собой вину. В нашем положении стремление к проявлению жалости всего лишь иллюзия. На самом деле ты хочешь видеть его страдания. Иначе тебя бы здесь не было.

Хоть мы и сверстники, Макс слушает меня внимательно, не смея перечить. Конечно, ему не всегда по душе то, что я ему втолковываю. Сейчас, после моих слов, когда мы продвигаемся в темноте в комнату, где идет допрос пойманного нами врага, Макс поменялся в лице, и я всю дорогу чувствовал на затылке его взгляд. Когда я глянул на него, он отвернулся, словно стыдился своих мыслей.

Ему еще многое предстоит узнать о себе.

Тот человек, из которого мы выбиваем необходимую для нас информацию, по большому счету никакой нам не враг. Я понимаю это. Макс тоже понимает это. Все, кто в курсе наших общих дел, знают об этом.

В нас мало вражды. На самом деле мы соревнуемся за большой приз. Это игра, правила которой я временами нарушаю, и перехожу к радикальным методам. К таким, как сегодня. Сейчас.

Все мы решили, что назовемся врагами. Два лагеря, две команды. Это была простая формальность, ничего больше.

Но иногда границы стираются…

У парняги было вымотанное выражение лица, в нем больше не осталось сил. Пот стекал по лицу крупными градинами; он не мог вытереться, потому что его руки были связаны за спинкой стула, на который его усадили. Правое веко успело отечь, и превратилось в большой вздутый синяк.

Да, возможно, мы немного перестарались в этот раз. Но кому и какая разница. Лично мне уже плевать. Мне нужен итог…

–Могу поспорить, ты и не думал, что угадишь в такую передрягу, верно? – Я ехидничал; пусть он еще немного позлится; чуток. – Все так думают в самом начале. До того момента, когда не наступает реальность.

Мы помним уведомление: на нашей работе никаких убийств. Это крайне значимо, – не брать грех на душу.

Не убий! Божья заповедь!

На войне грехи прощаются. В мирное время есть шанс оправдаться. Можно воспользоваться услугами высококлассного юриста, и выйти сухим из воды; можно нащупать веревочки, и подергать за них. В ином случае ты – просто мясо, на которое могут повесить и чужие грехи тоже. Всегда кто-то должен за все ответить…

Всегда…

Возможно, что сегодня таким человеком станешь ты. Твоя смерть станет оправданием каждому поступку, какой был совершен твоими товарищами. Каждый из ваших, кто когда-то перешел мне дорогу, поймет, что со мной шутить не стоит.

Представь себе, тебя даже могут возвести в лики святых! Хотя, конечно, это чушь! Мы ведь не религиозная секта… Хотя, некоторые думают иначе…

Убийство в мирное время – это роскошь. Особенно для таких извращенцев, как я.

Я люблю убивать, и не стремлюсь скрыть это. Каждого, кто серьезно помешал мне, я уничтожил. Стер. Препятствия больше нет!

И я знаю наверняка, ты знаешь об этом тоже.

Думал, что ты застрахован?

Нет!

Никаких убийств, никаких смертей?

Чушь!

Я выстрелю, не моргнув глазом.

Пуля попадет в твой лоб, и выйдет через затылок. Ударная сила вынесет из твоей глупой головы весь мозг. Твой глупый и никчемный мозг, который заставил тебя быть настолько наивным, что ты не смог распознать самое простое вранье, которое втирают нам, чтобы только мы поверили в сказку.

Никаких убийств…

Я вижу во сне, как перестреливаю всех вас, как диких псов. Когда-нибудь это станет явью. И ваши головы украсят жертвенный алтарь, и остекленевшие глаза будут смотреть вечно на то, против чего ты и твои люди так упорно сражались.

Выбор за тобой. Ты говоришь, где и как я смогу найти ключ от ячейки, либо ты отправляешься к праотцам

(я достаю пистолет и приставляю ствол к его лбу)

через пять, четыре, три…

–Я действительно об этом ничего не знаю, – говорит он.

–Две, одна…

–Но я знаю человека, который в курсе.

–Кто он?

–Али. Главный менеджер. Он сможет сказать больше.

–Кто охраняет ячейку? Тоже главный менеджер?

–Никто не знает.

Я выдерживаю паузу и, все же, убираю ствол, – жизнеутверждающий жест с моей стороны. Парняга вздыхает с облегчением.

–Ладно, – говорю я, – никаких смертей на сегодня. Ты вернешься в свою камеру, чтобы жить дальше.

Запомни, за тобой никто не придет. Тебя бросили. У тебя больше нет хозяина.

Я не твой хозяин. Я – твоя смерть, если ты солгал мне. Запомни это.

Ему помогли подняться. Его ноги подкосились, и он чуть не упал на колени; его вовремя подхватили, и поволокли из комнаты.

–Думаешь, он сказал правду? – с неясным облегчением спросил я у Макса.

После внушительного монолога мои нервы находились в напряжении. Мне хотелось продолжения. Хотелось выяснить правду, и заполучить то, зачем я вел охоту. Мне нужна была моя добыча.

–Это не сложно проверить, – отвечает мне Макс. – Сегодня event в одном фешенебельном отеле. Кажется, по случаю новой информационной методики. Нечто кардинальное для сотрудников компании. Али там будет. Как и всегда, он у штурвала.

–Придется немного подпортить ему вечер своим появлением, – говорю я. – Смотри, чтобы здесь все было в порядке. Я дам знать о дальнейших действиях. Без меня ничего не предпринимать.

Макс кивнул.

Я выбираюсь из мрака заброшенного здания, и отправляюсь туда, где мой враг меньше всего ожидает увидеть меня – в его привычную обитель.

Враг – это всего лишь слово. Звук, рождающий ярость. Врагов не существует. Как и друзей…

Через минуту я уже направляюсь на чужую территорию, туда, где много посторонних лиц. Мирные жители. Обыватели. Люди, зарабатывающие деньги на свою нервно-спокойную жизнь.

Они гонятся за временем. Они желают обогнать его. Они постоянно строят воздушные замки…

Я пересекаю порог отеля, и попадаю в огромный, заполненный светом и людьми, холл. Мимо меня проходит официант, и я подбираю с его разноса бокал с шампанским. Делаю пару внушительных глотков.

Не люблю спиртное. Но, надо отдать должное, в небольшом количестве оно способно творить чудеса.

Позади меня знакомый голос:

–Не может быть! Кто посетил нас сегодня!

Я оборачиваюсь.

Передо мной лицо из моего недалекого прошлого. Кто-то, похожий на меня. Раньше мы занимались нашим общим делом. Теперь мы по разные стороны баррикад.

–Чем обязаны? – спрашивает он.

–Хорошей выпивкой! – отвечаю я.

Он пристально смотрит на меня, стараясь разгадать причину моего появления. Затем вежливо интересуется обо мне:

–Как ты? Я уже больше двух лет о тебе ничего не слышал!

–А ты что-то слышал обо мне?

–Немногое.

–Например?

–Слышал, что ты ушел к нашим «конкурентам».

–И всё?

–Да.

–Так вот, возможно, я подумываю вернуться.

Я обманываю его, и он знает об этом, но продолжает сохранять вежливый тон.

–Дельная мысль! – говорит он.– Наше главное преимущество в том, что нам позволяют расти над собой. Дают возможность развития.

–Я все еще считаю, что это иллюзия.

–Если по чесноку, в этом деле я ни разу ни о чем не жалел. Даже напротив.

–Теперь ты менеджер среднего звена, – говорю я. – верно? Поздравляю тебя с этим!.. Что касаемо меня, то вряд ли я смогу превратиться в рядового сотрудника огромной корпорации.

–Это страх. Нормально бояться делать новые шаги.

–Я не хочу отказываться от самого себя. От того, что было дано мне судьбой. Поражаюсь тому, как ты, и все остальные, занимаетесь этим. С вами здесь точно что-то делают, ребята.

–Никакого зомбирования. У всех есть выбор.

–Не буду спорить. Просто выпью еще немного. Шампанское отличное!

Он все еще старается прощупать почву. На его территорию зашел враг. Необходимо узнать, для чего.

–Ты стал более сговорчив, – говорит он. – Похвально!

–Просто мы с тобой больше нигде не пересекались.

–Вот как… – Он выдерживает паузу, не спуская с меня глаз. Потом спрашивает напрямую: – Для чего ты пришел, Айдын?

–Есть одно дело, – отвечаю я.

–Мы оба знаем, что тебя не должно здесь быть.

–Все будет нормально. Обещаю.

Я поднимаю раскрытую ладонь в знак клятвы и честности.

–Старика сегодня не будет, – говорит он.

–Я пришел не к нему. Мне нужен Али. Где он?

–Прямо перед тобой. – Он показывает на специально подготовленную сцену для спикеров этого вечера. – Перед всеми нами.

Главный менеджер берет в руки микрофон, и это примечает большинство собравшихся здесь людей.

–Добрый вечер! – говорит Али, и его голос слышно во всем зале. – Рад видеть вас всех сегодня!

Грохнули аплодисменты – люди проявляли взаимную радость.

–Это начало новой эпохи, – говорит мне мой старый знакомый. – Подумай об этом.

Он хлопает меня по плечу, и удаляется.

Пришло время послушать главного спикера.

Не теряя нить его речи, я медленно пробираюсь среди людей к сцене, не сильно близко, но и не оставаясь в последних рядах; настолько, чтобы меня можно было заметить в толпе остальных лиц. Я стараюсь поймать его взгляд. Необходимо, чтобы он заметил меня. Мне нужна его первая реакция.

Он говорит:

–Я приветствую всех тех, кто когда-то решился сделать всего лишь один простой шаг, переступив черту из одного образа жизни в другой. Мы смогли сказать себе «нет» бездействию и апатии, получив, в итоге, нескольких лет более или менее усердной работы, а также финансовое благополучие.

Да! – выкрикнул кто-то в толпе, и среди зрителей проснулось одобрение.

Переждав волну позитивной эмоции в зале, спикер продолжал:

–Мы продвигались семимильными шагами, и вырвались в итоге далеко вперед остальных. На сегодняшний день у нас десятки филиалов по всему миру, и, как понимаете, это вовсе не предел. У нас есть твердое намерение искать иные пути развития, пробовать новые методы в своей работе. Методы, проверенные временем. Те методы, которые дают серьезный результат.

Сегодня мы продолжим разговор об этих методах. И, я надеюсь, вы к этому готовы. Потому что, ребята, это настоящий взрыв мозга! Нечто невероятное смотрит сейчас прямо в наши глаза! Оно приветствует нас, приглашает нас к себе на чай, и хочет завязать с нами беседу. И, все, что нам сейчас нужно, просто выслушать, и поступать, как надо. Ничего больше.

Сегодня ничто не стоит на месте. Время несется, как сумасшедшее.

Я помню себя молодым человеком, и то, как я стал чувствовать… Видеть… Как меняется мир. Как он излучает новейшее настроение нестабильности и непостоянства.

Гектор помог мне в этом. Он направил мои мысли в нужное русло.

Благодаря ему мы сегодня здесь. Именно он когда-то дал шанс мне, и, значит, всем нам тоже. Давайте поаплодируем этому человеку!

Люди в зале сделали это с удовольствием и учтивостью.

–Так вот, тогда, всего каких-то пять или десять лет тому назад, трудно было даже предположить, что в наших руках окажутся такие технические инструменты, с помощью которых мы, например, можем продавать, не прилагая к этому тех усилий, какие нужно было прилагать раньше.

Те инструменты, которые позволяют нам задействовать ресурсы всего мира. Если мы, конечно, сами того пожелаем.

Инструменты, которые позволяют нам поддерживать работу кристаллов воображения, и продолжать успешное развитие информации в той среде, в которой мы живем.

Главное на сегодняшний день – это продуктивный обмен опытом и знаниями. Те ребята, которые будут в дальнейшем обучать нас с вами на протяжении месяца, они словно из моего детства. Такие же простые и свои в доску люди. Но стоит им заговорить о своем деле, как они превращаются в настоящих, в тех, кто мы есть сегодня – в людей, способных смотреть шире и глубже на простые вещи в современном мире.

Я смотрю на них, и на вас; и я вижу красоту. Я вижу…

Тут его уверенная речь оборвалась на мгновение, потому что он заметил меня. Он утратил дар речи, и на несколько недолгих секунд в зале повисла тишина.

–…Я вижу связь между всеми нами, и она неслучайна… – Он как-то сконфузился, потер лоб ладонью, и на его лице заиграла легкая улыбка. – Вообще, это удивительно, когда события опережают тебя на столько, что ты иногда просто теряешь дар речи. Когда ты вдруг останавливаешься, и смотришь вокруг себя; оглядываешься по сторонам, в попытке заметить нечто, что ускользает из-под твоего чуткого внимания. И ведь иногда можно заметить совсем маленькую, но очень важную деталь.

Мы сделали это… Сделали это для вас. Чтобы вы имели возможность узнать об этом, и передать это знание по всему миру.

Спасибо! Мы продолжим через десять минут!

Он бросил взгляд в мою сторону, и я приметил в нем недовольство. Он отошел к своим помощникам, и о чем-то стал переговариваться вместе с ними.

Наверняка, речь шла обо мне. Не стоило в этом сомневаться.

Играла музыка. Все снова предались общению друг с другом.

В очередной раз я подхватил с разноса бокал с игристым напитком.

Али спустился со сцены и подошел ко мне.

–Крайне вдохновляющая речь! – сказал я ему. – Успех делает свое дело. Помню, когда мы познакомились, из тебя и слово трудно было вытянуть.

–Как и из тебя, – ответил он мне. – Мы оба были дикарями, если помнишь.

–Я бы так не сказал. Скорее, у нас был иной жизненный опыт, нежели, чем у остальных.

–Теперь все по-другому. И мы соперники. Я не хочу этого говорить, но мне совсем не нравится, что ты здесь находишься.

–Вижу, вы, ребята, сильно взволнованы моим появлением. Не стоит паниковать. Мне всего лишь нужна информация. Без нее я не уйду.

–Нам всем нужно знать что-то. Но не всем из нас это дано.

–Философствование – слабая защита.

–Что тебе нужно?

Его терпение лопнуло. И я пошел напролом.

–Я доберусь до ячейки, – говорю я. – Сегодня же. Этим вечером, или ночью. Вскрою ее, возьму то, что мне принадлежит, и уйду туда, откуда пришел. С твоей помощью или без нее.

–У тебя ничего не выйдет. Слишком поздно. Ты опоздал.

–Не забывай о своей дочери, Али. И о супруге тоже.

–Не смей вмешивать в это мою семью!

–Никто их не тронет. До определенного момента.

–Я знаю тебя, Айдын. Ты можешь только угрожать. Играть на чужом чувстве страха. Все те слухи, что ты, якобы, отморожен на всю голову, ничего не стоят. Меня ты запугать не сможешь. Потому что я знаю, к действиям ты не перейдешь.

–Мы можем проверить это сегодня же.

–И что ты сделаешь? – Он прыснул. – Убьешь их?

–Я могу сделать это. С меня не убудет. Я ненавижу семейственность. Так что, думаю, что смогу испытать немалую долю извращенного удовольствия, когда буду насиловать твою жену на глазах у маленькой девочки; перед тем, как покончить с ними.

–Твоя проблема в том, что тебе еще никто и никогда не мстил. Ты еще не знаешь, насколько холодным может быть это блюдо.

–Я не буду с тобой спорить. Когда-то мы были хорошими друзьями. Не нужно думать, что я забыл то время. Только вот вышло так, что наши пути разошлись. Вот и все. Ничего личного.

Теперь твое дело – это телефонные звонки, встречи с клиентами и управление людьми. Твоя мечта сбылась. Это факт. Стабильная жизнь обычного человека с невнятным прошлым.

Рано или поздно, придется с этим попрощаться.

–Как ты узнал про ячейку?

–Этого я тебе не скажу.

Мы прекратили диалог. Наступило молчание. У нас словно была передышка между раундами. Я допивал шампанское. Он смотрел в сторону.

Теперь было важно то, что он скажет. Мне не нужно было его подталкивать. Он сам найдет слова.

–Посмотри вокруг, – говорит он. – На этих людей. На обстановку. Пропитайся общим настроением. И скажи мне, что ты чувствуешь.

–Отвращение.

–Ты ответил слишком быстро. Это самообман.

–Хорошо. Только из уважения к тебе, я скажу правду. Мои ощущения таковы, что я нахожусь в чуждой мне атмосфере неприкрытого карьеризма. Ты, и тебе подобные, только и можете, что собираться на своих закрытых вечеринках, и обсуждать новые способы достижения цели, и того, как бы заработать еще больше деньжат. Вам всегда мало. Вы ненасытные. Больше всего во всем этом меня раздражает то, что вы забираете к себе людей, подобных мне. Свободных людей. Независимых людей. Вы превращаете их в свою программу. Делаете из них новый элемент своей прекрасной системы.

Между мной и вами черта. Абсолютно четкая и видимая. Мы чужаки друг для друга. Мы из разных стран.

Вот, что я чувствую.

–Тогда уходи. Мирно. Пусть эта черта станет более ощутима.

–Хорошо. Я передам привет твоим домашним.

Я поставил бокал на столешницу и собрался уходить.

–Ключ от ячейки в доме у старика, – сказал мне Али. – В ящике его рабочего стола.

–Отлично! Я знал, что ты сделаешь правильный выбор!

–Мир меняется, Айдын. Сомневаюсь, что ты сможешь приспособиться в нем.

В его голосе улавливались нотки сочувствия.

–Это будут мои личные проблемы, – ответил я ему.

–Собираешься попасть в дом к старику старым способом?

–Только через дверь, братан. Только так.

–Там непростой замок. Приготовься попотеть.

Я прикладываю указательный палец к виску, и, прощаясь, отдаю ему честь…

…Опыта по открыванию чужих замков у меня гораздо больше, чем думает Али. Поэтому с замком я справился быстро. У меня не было сомнений по поводу отключенной сигнализации. Я знаю, что старик включает ее только в том случае, если отправляется в длительный отъезд. Сейчас был не тот случай.

В квартире было темно и тихо.

Однажды я уже бывал в апартаментах старика. Помнится, в тот момент мне приходилось скрывать свое волнение; мое лицо краснело, и на смуглой коже это было особенно заметно. Мой возраст тогда приближался к пятнадцати годам, и я только начинал свое знакомство с миром, дверь в который открыл мне этот ворчливый и строгий мужчина-инвалид, передвигающийся в кресле-каталке.

Гектор. Это его имя. Перед ним пасовали многие. Что уж взять с подростка, вроде меня, оказавшегося дома у своего вечно чем-то недовольного учителя?

С тех пор прошло шесть лет. Я снова здесь, в этих стенах. Но у меня было ясное ощущение того, что здесь ничего не переменилось. В то время как внутри меня несколько раз перевернулся весь мир. От этого резко почувствовалось мое нынешнее положение: мой возраст, мой жизненный опыт, мое взросление.

Я копаюсь в памяти.

Кажется, здесь шесть или семь комнат. Две просторных студии, и спальни. Где находится кабинет старика, я точно не помнил.

Пришлось включить интуицию.

На секунду мне показалось, что в квартире есть кто-то еще. От этого я снова почувствовал себя взволнованным мальчишкой, каким был раньше. И при этом возник небольшой пробел, на месте которого находилась связь между моим волнением и этим местом. Все это удивляло меня, но не могло отвлечь от главного.

Я заглянул в одну комнату. Спальня. Прошел через коридор, открыл еще одну дверь. Уборная. Просторная комната; душевая кабина, ванна и биде.

Двинулся дальше, стараясь не напороться на что-нибудь в темноте и не наделать шума. Ощущение того, что я здесь не один, не покидало меня.

Зонирование холла и кухни высокой стойкой. За ней, – за диваном, и парой кресел, и невысоким столиком, – две двери. Подошел к ним, и открыл ту, что справа; увидел комнату, похожую на кабинет. Вошел.

На рабочем столе нашел лампу, нащупал круглый выключатель, и немного повернул его. Появился тусклый свет.

Увидел по паре выдвижных ящиков справа и слева.

Потянулся к тому, что был ближе, и услышал за спиной женский голос:

–Кто вы такой?

Обернулся, и увидел девушку.

Невероятно красивую девушку…

Я весь замер, и не мог пошевелиться.

Место пробела занял четкий образ…

Я уже видел ее. Именно в тот день, когда впервые оказался в этой квартире. И в тот момент все вокруг меня остановилось, перестало существовать. Ни до, ни после не повторялось со мной подобного. Только тогда.

И вот теперь, – снова.

Нужно было запомнить ее образ. Унести его вместе с собой. Оставить его в себе. Я не понимал смысла этого неожиданного желания. Но, по какой-то причине, я ему доверился беспрекословно.

Я постарался разглядеть цвет ее глаз, блестящих в темноте. Но почему-то она не смотрела на меня. Ее стеклянный взгляд падал куда-то мимо.

Вдруг я ощутил волну страха, исходящую от нее, и это вызвало во мне разочарование, которого я не мог позволить себе выказать.

Нарушив нависшую над нами тишину, она сказала:

–Вы не мой отец. Только он бывает в своем кабинете. Остальным тут делать нечего, так он говорит. Все, кто к нам приходят, ожидают его появления при входе. И не в такой поздний час. Я повторю свой вопрос: кто вы? Назовите себя!

Она проявляла напористость, хотя было ясно, что для нее это было непривычно: ее голос заметно дрожал.

Я онемел.

Ее красота обезоруживала.

Я переступил через себя, и ровным тоном ответил:

–Я возьму то, что мне нужно, и уйду.

Но я не хотел уходить.

–Вы работаете на моего отца? Хотя, нет… У вас добрый голос. У большинства людей, работающих на моего отца, голоса несколько заискивающие. С вами другое.

Она хотела воззвать к моей доброте? Или это была неожиданная честность, которую подогнал испуг?

Я не мог позволить себе солгать ей.

–Я не работаю на вашего отца.

–Конечно, нет… Жаль, я не могу видеть вас.

Теперь я понял причину сосредоточенной отстраненности ее взгляда. Она была слепа. И я был невидим для нее.

–У меня странное чувство, – сказала она, – будто мы с вами уже раньше встречались. Когда-то давно. Мы не знакомы?

–Сказать откровенно, у меня тоже подобное чувство.

Снова повисла пауза. Мне трудно было говорить. Хотелось наслаждаться молчанием.

Я думал, как мне унести все это с собой: свой трепет, и колотящееся сердце, и тепло, разлитое внутри. И я не находил в себе сил поднять этот груз. Одному это сделать было слишком тяжело.

–Вам нужны деньги? – спросила она.

–Нет. – Во рту у меня пересохло. – Нет, мне не нужны деньги.

–Тогда что же вам нужно забрать?

–Просто вещь. Неприметная мелочь.

–Звучит, как загадка. Дайте какую-то подсказку. Иначе, – слишком расплывчато.

Я вынужден был переключить свое внимание к изначальной цели.

–Это ключ, – сказал я.

Выдвинул первый из четырех ящиков.

–Для чего он вам?

–Он поможет мне получить кое-что важное для меня…

Открыл второй, – бумаги, металлические коробочки с сигареллами.

–Важное для вашего отца…

Следующий ящик, – … Вот оно! Ключ-карта для нужной мне ячейки!

Поиски заняли немного времени.

–Важное для всех нас.

Я пригляделся: ярлычок на карточке с верным номером ячейки. Бинго!

–Даже боюсь предположить, какого рода важность вы имеете ввиду, – сказала она.

–Для меня всегда было важно увидеть мир, под иным углом, воочию, – сказал я, убирая ключ в свой карман. – Это бесконечно будоражит мой разум.

–Весьма глобально. – Она покачала головой, не скрывая сарказма. – Как же жаль, что мужчин никогда не волнует любовь.

Она сделала наигранный вдох.

–Почему же? Это тоже занимало меня. Только раз.

Она добилась своего. Мы перешли на светскую беседу.

–Ах, – она вздохнула, – наверняка, это была несчастная любовь. Ваш неудачный опыт. Или нечто схожее. И, скорее всего, вы до сих пор сожалеете…

–Почти, так оно и есть. – Я заметил, как на моем лице заиграла улыбка. – Я видел ее лишь однажды. Мы даже не общались. Но мне хотелось этого, как никогда раньше.

–И… – Она сконфузилась. – И почему же вы с ней не заговорили?

–Мы оба были еще детьми, к тому же из разных социальных слоев. Как понимаете, нас окружало множество условностей.

–Наверняка, все еще можно изменить! – Она была полна альтруизма. – Вы знаете, где она теперь? Что с ней стало?

–Знаю…

Все это время я приближался к ней. Так, чтобы ей был слышно, и чтобы это не стало для нее неожиданностью. Я вышел из-за стола, и сделал несколько нескорых и коротких шагов в ее сторону. Теперь мы были близки. Я почти чувствовал ее горячее дыхание.

–Боже! – сказала она, и впервые ее глаза моргнули. – Что со мной?

–Вам нехорошо?

–Я не знаю…

–Вы такая красивая!

Ее лицо покраснело, а глаза заблестели от слез. Я еще никогда не видел такого искреннего счастья в чьих-то глазах. Благословление в темноте. Слепота и внутренний свет. Вот, что сейчас с ней творилось.

–Зачем вы говорите это? – спросила она.

–Потому что не могу молчать, – ответил я.

–Вы нашли ключ?

–Да, я нашел его.

–Именно тот ключ, который был вам нужен? Вы не ошиблись?

–Я не ошибся…

–Мне придется рассказать своему отцу о вас.

–Надеюсь, что он услышит только самое лучшее.

Она улыбнулась. Мне хотелось поцеловать ее. И мне казалось, что она этого хотела тоже.

–Я ждала вас там, в своей комнате, за запертой дверью. Слышала, что в квартире кто-то чужой. Я думала защищаться. Надо было мне остаться там, и не высовываться…

–Теперь вы сожалеете?

–Да! Конечно, я сожалею! Отец не оставит вас в покое! Он вас найдет! И, быть может, отнимет вашу жизнь… Я больше не встречу вас…

–Это вряд ли, – успокоил я ее. – Мы с вашим отцом старые знакомые. И он всегда относился с уважением к нашим отношениям.

–Вот как… – Ее возбужденное сознание начало успокаиваться. – Возможно ли, что я когда-нибудь снова смогу услышать ваш голос?

Все внутри меня сжалось, скукожилось, и проснулась такая скорбь, какой я не чувствовал, кажется, еще никогда.

–Мне нужно идти, – сказал я, и сделал несколько уверенных шагов.

Вдруг она спросила:

–Как вас зовут?

Я снова застыл.

Она выглядела, как обнаженный нерв. Как натянутая струна. Как каменное изваяние, скорбящее об утраченной любви.

–Айдын, – сказал я. – Это мое имя.

–Хорошо. – Она сделала глубокий вдох. – Марьяна. Так нарекли меня при рождении… Вы запомните мое имя?

–Я унесу его с собой…

Уже далеко за полночь. На вокзале пусто. Редкие сонные лица проходят мимо. Где-то тихо играет музыка.

Я целенаправленно иду в секцию с камерой хранения. Я почти схватил удачу за хвост. Осталось немногое.

Бегло осматриваю ячейки, и нахожу среди них нужную. Достаю прокси-карту и подставляю ее под сканер. Металлический щелчок, и замок открывается.

Как и всегда, пульс у меня ровный. Но внутри меня мальчишеское ликование, и мне это не совсем нравится. Я на грани. Мне хочется радоваться, как домашнему псу, которому выдался шанс побывать на природе.

Я открываю дверцу.

Ячейка пуста.

–Не может быть.

Мне не верится в то, что я вижу.

Я ощупываю стены ячейки в попытке отыскать тайник. Все безуспешно. Здесь ничего нет.

Что-то здесь не так.

Я был полностью уверен…

Вдруг за моей спиной, в вокзальной тишине, раздается старческий голос.

–Цель достигается разными способами, – говорит он. – Но таким, как ты, всегда приходиться прибегнуть к умопомешательству.

До того, как обернуться, я уже знаю, кому он принадлежит. Я узнаю этот голос в любом возрасте, сколько бы времени не прошло с того момента, как он говорил со мной в последний раз.

–Тебе не догнать этой черепахи, Ахиллес, – говорит он.

Гектор. В своем механическом кресле-каталке.

Вот его фронт: дорогой костюм, чаще всего кремового оттенка; пепельного цвета седина; такая же борода, которой он редко уделяет внимание, и поэтому она больше выступает атрибутом мужественности, нежели показателем изысканности; заметные кольца на руках; золотистые часы с круглым циферблатом на кисти.

За фронтом: уставший, затянутый пеленой, взгляд; грубость в голосе; высокомерный тон.

Когда я снова вижу все это, моей злости не находится предела.

–Как ты узнал? – спрашиваю я. – Никто не мог тебе сказать что-то. Или…

–Я живу гораздо дольше тебя, Айдын. По своему опыту могу сказать, что информацию не обязательно выбивать из людей силой. Не обязательно переходить на угрозы или совершать противозаконные действия. Информация находит меня сама, хочу я того, или нет. Так я устроил свою жизнь.

–Ты что-то не договариваешь, старик!

–Возможно, ты прав. – Он надавил на рычажок на подлокотнике, и кресло приблизило его ко мне на пару метров. – Но разве сейчас это имеет какое-то значение? Задумайся об этой минуте. Момент поражения. Тебе не хочется добиться правды самому? Неужели тебе нужно, чтобы я вывалил ее к твоим ногам, как пакет с мусором? Для чего? Чтобы ты мог покопаться в этом, и ощутить запах гнили и фекалий? И не узнать ничего, кроме разочарования? М? Скажи мне.

–Ты никого и никогда не мог чему-то научить. Не нужно и сейчас стараться сделать это.

Тень разочарования касается его лица. Во время короткой паузы, он оглядывает пустынный зал ожидания. Кроме нас здесь пара бодрствующих людей, уткнувшихся в свои мобильники, и столько же дремлющих, раскиданных по разным скамейкам.

–Поезда уходят и приходят, Айдын, – говорит он. – Но станция всегда одна. Та станция, где твое сердце. Твоя станция. Скажи мне, где она, и я укажу тебе дорогу к твоему дому.

–Нет такой остановки, где мне хотелось бы сойти, – отвечаю я. – И нет того вагона, на котором мне хотелось бы от всего сбежать. Это пустой разговор, старик.

–Мы не пересекались с тобой уже долгое время. Но мне все еще трудно забыть тот момент, когда я впустил тебя в свою жизнь. Видишь ли, я открыл перед тобой двери, и ничуть не сожалею об этом.

–Ты ни капли не изменился.

–Мы оба не изменились. Я вижу на твоем лице ту же пустоту, что и раньше. Она все еще в тебе, в твоих глазах.

К чему он ведет?

–У всех есть своя станция, Айдын. Не стоит отрицать очевидное. Сегодня ты сошел на ней. На короткое время. Твой мир перевернулся. Многое, из того, что ты знал, больше не будет таким, как прежде. Не нужно убеждать себя в обратном, сынок.

Моя станция…

–Марьяна – это единственное, что ищет твое сердце. Единственное, чего желает твоя душа.

–Не смей! – Я вдруг становлюсь зол.

Неужели он нащупал мое слабое место?

–Всем нужна любовь, – продолжает он. – Без нее мы умираем.

–Я не боюсь смерти!

–Тогда бойся жизни! Бойся пустоты! Той пустоты, которую заполняет другой человек!

–К чему ты клонишь, черт тебя возьми?!

–Возвращайся! Будь снова с нами! Будь с теми, кого ты любишь, и кто любит тебя по-настоящему!

–Хватит нести чушь!

–Возвращайся! И это будет твой самый правильный выбор за всю твою жизнь, – прошлую и будущую! Только глупец отказывается от очевидного!

–Ты рехнулся, Гектор!

–Я желаю для тебя только лучшего.

–То, что я думаю, не может быть правдой.

Он замолкает. Дает мне передышку. Дает время на раздумья.

Но я не хочу выбирать. Здесь не о чем думать.

–Нет… – говорю я себе. – Нет…

–Я понял, что Марьяна нужна тебе, как воздух, когда вы были еще совсем детьми. Какие-то подростки, ничего более. Молоко на губах не обсохло. Подумать только, вам обоим тогда было по пятнадцать лет… Но если бы ты только мог видеть себя со стороны, Айдын. Когда ты увидел ее, в одно мгновенье ты превратился из мальчика в мужчину. Я увидел в тебе готовность отдать жизнь за женщину, которую ты любишь!

–Ты специально подстроил все это, верно? Не было никакой ячейки. Ты предупредил своих людей, и вы разыграли передо мной весь этот спектакль, чтобы только я смог увидеть ее.

–Вот ты и отыскал свою правду, сынок. Без моей или чьей-то помощи.

–Но ты использовал ее! Как ты мог использовать свою дочь?!

–Я подарил ей минуты счастья! – Он ткнул указательным пальцем в мою сторону. – Точнее, ты подарил! Ты, и только ты, Айдын!

–Чертов сумасшедший старик!

–Когда-то давно я бы сказал, что моей дочери не достоин такой тип, как ты. Даже больше, – я бы сказал, что ее вообще никто не достоин. Теперь же я понимаю другое. Вы предназначены друг для друга. Как земля и небо.

–Замолчи! Заткнись!

–Бедная девочка! Всю жизнь провела в темноте! Разве тебе не жалко этого несчастного человека? Ее горе в ней же самой, и она неспособна простить себе все в одиночку. Ей нужен кто-то, кто сможет отыскать для нее свет во тьме.

–Она справиться сама, – говорю я. – Она умная…

Невероятно! Ты используешь ее, как и всех, кто попадает в твою орбиту!

–Я желаю для своей дочери только счастья! Ты – ее счастье! И даже не вздумай это отрицать! Если бы я не устроил весь этот фарс, твоя душа так и не смогла отозваться на что-то в этом мире. Ты так и продолжал бы натыкаться на пустоту.

В дальнейшем ты мог бы вспоминать этот вечер, как маленькое приключение. Или как прогулку перед сном.

Но ты не сможешь. Твой мир треснул, и ты уже никогда не станешь таким, как до этого.

Вспомни эти слова, когда поймешь, что старик был прав! Прав так же, как и всегда!..

Жестокость, которую я причиняю людям, возвращается ко мне порой в причудливых формах. Я не сторонник веры в то, что все поступки оборачиваются вспять: добро – добром, зло – злом, и так далее.

Суть не в том, что я не верю в это. Суть в том, что для меня не существует оттенков. Я всего лишь делаю то, что считаю нужным делать. Вот и все.

И, все-таки, на чьей же стороне я действую? На стороне добра или зла?

Определенно, я не гуманист. Это я понял уже давно.

Проявлять сожаленье я не умею. Это факт.

Некоторое время Нелли сидела молча. Она положила подбородок в свою раскрытую ладонь; локоть упирался в подлокотник; одна нога лежит на другой. Могло показаться, что это поза скучающего человека. Но я уже знал, что в ее случае, – это больше поза мыслителя.

В таком положении она провела последние пять минут моего монолога (говорил я гораздо дольше, и она, как опытный психолог, выбрала нужный момент, чтобы не прерывать меня; по обыкновению, лишняя информация всегда отфильтровывается).

Сделав глубокий вдох, она сказала:

–Да… Признаюсь, некоторые моменты меня тронули… Здесь необходимо немного вербализации – мне хочется расставить акценты, если ты не против.

Я кивнул: не против.

–Ты продолжаешь чувствовать себя уверенно в разных социальных ролях, и, если я правильно поняла, это со временем превратилось для тебя в некую забаву. Никакого дискомфорта ты не испытываешь.

–Нет, – сказал я. – Абсолютно никакого дискомфорта. Мне доставляет огромное удовольствие то, как работает мое сознание. Я даже бываю рад этому.

–Хорошо. Теперь следующее. Правильно ли я понимаю, что ты никогда ни о чем не сожалеешь?

–Это верно. Возможно, я ошибаюсь, но сожаление для меня тесно связано с самоедством. Ясно, что в этом нет ничего страшного. Но ко мне это не имеет никакого отношения.

–И нет никаких сожалений по поводу Марьяны?

Мне бы хотелось дать моментальный ответ, устроить рикошет для такой остроумной уловки, – так я обычно поступаю, – но во мне стала звучать музыка, и запели голоса. Имя разбивалось на слоги, на тона, на три уверенных шага к умиротворению. Морские волны. Линия горизонта. Пляжные песчинки на щеках, на губах. На чужих губах…

Нелли, не получив от меня вербальной реакции, продолжила нажим:

–Видишь ли, мой дорогой, эта девушка вызывает в тебе непростые чувства, и теперь ты можешь убедиться в этом сам. Если нужно было подтверждение, то оно перед тобой, – здесь и сейчас. Здесь не может быть никаких сомнений. Ты мог опустить это место в своем рассказе, обогнуть его, оставив, как нечто совершенно постыдное, и не имеющее к тебе никакого отношения. Но ты словно вошел в транс, и мне не хотелось тебя останавливать. Я просто не имела на это права.

Я помолчал еще какое-то время, стараясь со всех сторон разглядеть правду, что предстала передо мной; затем сказал:

–Любовь – это океан. Мне его не переплыть. Я должен видеть берег. Или хотя бы знать, что если нырну, то это будет не последний мой вздох. Через пару десятков метров мне все равно нужно будет вынырнуть. Одним словом, мне необходима суша…

Сожаление? Вряд ли! Я бы не назвал это так. Здесь совсем другое.

–Тогда что же это?

–Это то, что принадлежит только мне. Она всегда будет в моем сердце, даже если я решу выкинуть ее из своей головы…

Даже не верится, что я сказал это вслух…

–Не стоит удивляться себе, – сказала Нелли. – Ты всего лишь в очередной раз подтвердил тот факт, что ты человек. Вот и все.

Человек без сожалений.

Нелли была профессионалом в своей области. Она знала, какие именно вещи ее клиенту нужно услышать из ее уст, даже если он сам имеет о них какие-то смутные представления. Мы оба проговорили мои скрытые переживания, так сказать, станцевали вокруг них быстрый, но четкий, танец.

Внутри меня снова все расстановилось по своим местам.

Надо же! Мне начинало казаться, что я просто изменяю себе, поддаваясь любовной лихорадке!

На самом деле все нормально. Как и всегда.

Скоро эта буря уляжется. И можно будет двигаться дальше к своему предназначению.

–Ну что ж! – Нелли хлопнула себя по коленкам. – На сегодня закончим! Не забывай, что консультационный процесс неисчерпаем.

Я не буду рекомендовать тебе продолжать. Ты проявляешь крайне высокий уровень зрелости, какой обычно не характерен для молодых людей твоего возраста.

Но, Айдын, если тебе будет, что сказать, знай, двери этого кабинете всегда открыты. Будь уверен, в продуктивных рефлексиях нет ничего страшного.

Я понимал, о чем она говорит. Ее тонкий юмор в конце нашей встречи помог мне расслабиться.

За консультацию я благодарил ее молча, кивком головы. Она отвечала мне тем же, не забывая о своей легкой улыбке.

Затем я уходил. Мне нужно было заниматься делами. Они не умеют ждать.

Пытаясь унять дрожь во всем теле, я подкурил сигарету, снова позволяя себе побыть некоторое время слабым.

Позади меня моя разбитая машина. Мне не хотелось смотреть в ту сторону. Вид не из лучших.

После того, как я остался один, на открытой местности, возле дороги, по которой обычно никто не ездит, я присмотрелся внимательнее к своему напарнику. Мне как-то нужно было выбираться из той западни, в которую я угодил, – все еще трудно было шевелить ногами; я застрял, и пережало какой-то нерв. Как только я старался высвободиться, в ногах (особенно в правой) взрывалась болевая граната. Без помощи я не мог обойтись.

Тогда я впервые стал молиться о жизни Макса, своего главного помощника, своей правой руки, который сидел рядом, в пассажирском кресле, пристегнутый ремнем безопасности, с опрокинутой вниз головой. Он будто не дышал…

Точнее, молитва произносилось где-то позади меня, словно нечто над затылком; абсолютно бессловесная, и потому лишенная всякого отчетливого смысла; но я молился, я знаю об этом. По-другому это никак не назовешь.

Конечно, дело было не в том, что я опасался не выбраться в одиночку. Это было пустяком. Дело было в другом…

Я могу пройти сотню километров, истекая кровь, сделать свой последний выстрел, в муках удушья отыскать воздух, и дышать, во что бы то ни стало. Ранение давало мне стимул. Ампутация рождала фонтом, с помощью которого я чувствовал боль, а значит, жил дальше.

Нет, дело было в другом…

Кажется, Максу было не очень хорошо. Мягко говоря.

Я проверил его пульс. Он дышал. Но совсем слабо. Мне казалось, он на пороге смерти. Я не знал, откуда взялось это чувство. Что-то мне подсказывало. Я боялся прикоснуться к нему – вдруг у него был травмирован позвоночник, или еще что…

Нельзя было будить его.

–Я не могу потерять и тебя тоже! – вырвалось у меня.

У Макса не дернулся ни один мускул в ответ на мой срыв. Но я почувствовал его изумление, потому что, как мне кажется, он еще ни разу не видел меня в отчаянии.

Я говорю уже более спокойно:

–Еще одной потери я сегодня не перенесу. Хватит…

О чем это я? В чем же здесь дело?

Ах, да.

Потери.

Прощай, Кирилл! Прощай, братан!..

Иногда мне кажется, что я непобедим. Но именно в эти моменты я осознаю, что лучше бы спуститься с небес на землю, и осознать свою телесность, свою смертность.

Я обычный молодой человек, как ни крути; рано оставшийся наедине с самим собой, побывавший под опекой разных людей, знающий, что значит трансформироваться в нужный момент, и не застревать на одном месте.

Безусловно, я эгоцентрик, и это замечают окружающие. Никто не говорит мне об этом. Я не позволяю этого. Я охраняю свою территорию, как могу.

Недавно, по долгу службы, я впустил в свою жизнь людей, которые назвались мне друзьями. Никогда бы не подумал, что решусь на подобное. Постоянно находясь «аутсайдер», я снимал броню редко, и то в присутствии только пары человек, своих верных подопечных. Невозможно постоянно ходить роботом. Нужно открываться не намного время от времени. Я никогда не планировал дружественных отношений, – от всего этого отдавало пустотой и никчемностью. Оказалось, что все совсем напротив…

Служба – вот моя жизнь. Все мы кому-то служим, в разной степени. Я смог послужить разным людям, и в итоге извлек ценные уроки. Ценный из них: «важно понимать себя; знать, чего ты хочешь на самом деле; знать это точно, наверняка; и только тогда за тобой пойдут люди».

Колодец самопознания неисчерпаем. В нем нет дна. Только лишь огромное ничто, звездное и холодное.

Временами я стараюсь собрать все, что удалось отыскать, на что-то случайно наткнуться, остановиться, разглядеть с разных сторон (бывало, я расставлял заметки, чтобы не забыть этот отрезок пути); но этот титанический, и ничем невосполнимый труд, не вел ни к чему конкретному.

Я состоял из дихотомий. Из разных точек вселенной. Во мне бушевали противоречия и терялись смыслы. Остановиться на каком-то одном жизненном отрезке, и апеллировать несгибаемыми принципами, заведомо виделось мне явным ограничением.

Мужчина должен развиваться. Он не может постоянно оставаться ветреным юнцом.

Что сможет сделать этот «молодой простак» в дряблой шкуре алкоголика, когда наступит нужный момент? Начнет ли он действовать? Или будет продолжать топтаться на одном месте (как это было обычно)? Кого он убедит в своих интересах? Кто поверит этому типу?..

Нет, мы должны уметь смотреть шире. Жизнь одна. Разгадать эту загадку неподвластно никому. Но у нас есть шанс заглядывать за ширмы. Завоевывать новые земли. Быть постоянными первооткрывателями.

И смотреть при этом в свою бездну без ожиданий того, что там когда-нибудь забрезжит свет.

Весь этот внутренний шторм удовлетворял меня.

Меня разрывало на половины, и я почти поддавался, перевоплощаясь чаще, чем того требовало общество от человека; иногда даже чаще, чем было нужно.

Знатоки отправили бы меня работать в театр. Развлекать публику, примеряя на себя разные образы.

Но меня интересуют совсем другие двери; и я вхож в них.

За ними есть все, что мне нужно.

Я смотрю на Запад, и мне улыбается благо цивилизации; смотрю на Восток – и перед глазами вечная неизменность бесконечности.

Я straight, gay и bi. Когда как в постели я, скорее всего, один.

Я одновременно люблю секс, и я же асексуален. Мне привычно ощущать себя на седьмом небе от удовольствия, и испытывать стыд за грех, границы которого всегда размыты для меня.

Я безработный. Но мое хобби высоко оплачивается.

Я воин и миротворец.

Я друг, и я же враг.

Меня любят и опасаются.

Во мне свет и тьма.

Во мне мир.

Во мне война.

Разрушение и смерть.

Покой и созидание.

Я хочу войны.

Я хочу мира…

Эпизод 4

Тим Призывает Свою Смерть

Момент того, как я нашел такси и сел в машину, оказался упущенным. Он остался позади, за стеной тумана. Там, где остались проблески сознания и временного самоконтроля.

Я очнулся, заметив, как ярко горит фонарь, много ярче остальных вдоль дороги. Я встретил этот луч света еще за десятки метров, затем поздоровался с ним, когда мы проезжали мимо, и уже в следующий момент я провожал его отражение в зеркале за окном.

–В городе темно, – вдруг сказал таксист; парень, не многим старше меня. – Лет десять назад, когда мы с отцом ехали по ночным дорогам, мне казалось, что весь город сияет. Всё в огне! Чертовски красиво! Безусловно, многое в том возрасте мне виделось красивым…

…И бабушкин дом, где я проводил лето. И клумбы с цветами вокруг подъезда, за которыми так усидчиво ухаживала соседка. И новая машина, взамен старой, – неожиданное приобретение родителей…

–Куда мы едем? – спросил я у него. – Я не узнаю эти улицы.

–Ты многого не знаешь об этом городе. Об этом месте Потому что ты не отсюда. Ты чужой. И здесь тебе никогда и ничего не сможет стать родным.

Более того, я сам этого не хотел. Сопротивление получало все, что, по природе своей, желало идентификации со мной: люди, места отдыха, рабочий стол, фонетический и вкусовой набор индустриального города, и многое другое, что попросту оставалось без внимания. Мне думалось, что это был единственно верный шаг, чтобы сохранить свою преданность тому, от чего уже давно хотелось отдалиться. Уже много дней и долгих часов я стоял на распутье. Две дороги: та, и эта… Одна из постоянных проблем заключалось в том, что прошлое невозможно было отменить. Оно постоянно всплывало во снах… Многое из того, что вытесняется силой, приходит снова, когда наступает очередной финал бодрствования.

–Мы не способны отпустить часть себя, – сказал таксист. – Это самообман. Одно из трагичных правил, по которым развивается жизнь. Боль живет вечность. И только через боль мы познаем этот мир.

Каким-то образом, на каждом перекрестке, ему всегда сопутствовал зеленый свет. Поэтому мы никогда не останавливались. Улицы, одна за другой, меняли свой профиль, и ни один из них мне не был знаком. Это был тот момент, когда снова задаешься вопросом: «Для чего же я опять так напился?». Действительно, для чего? Уж точно не для того, чтобы волноваться за проложенный путь до дома, который выбрал долбаный таксист.

Сколько мы уже ехали? Пятнадцать минут? Полчаса? Сколько?

Я кинул взор на панель в поисках часов. Не нашел. Полез в карман, чтобы достать мобильник. Движения были вязкими и тяжелыми. Меня как будто кто-то останавливал.

Лучше не двигайся, говорил этот кто-то. Не напрягайся! Просто расслабься!

И моя тяжелая рука опустилась вглубь сиденья.

–Сейчас ровно три часа ночи, – вновь подал голос таксист. – Кромешная тьма! Ни людей, ни машин! Тишина, да и только! Обожаю!..

–Будни звучат слишком громко? – спросил я у него.

–Когда на небе солнце, то стресс неизбежен! Когда на небе звезды, сам Бог велел смотреть на них и восхищаться!

Я любил смотреть на звезды… На пляже… Под шум морских волн… Это было так давно. И в то же время, это было почти вчера.

Мягкий песчаный берег. Сладкая полутьма. Луна отражается в воде.

Я тогда был не один. Я был…

–Ты отпустил это, – вдруг сказал парень за рулем.

Никакой он не таксист, черт возьми! Хватит надеяться, что этот чел довезет тебя до дома!

Тогда кто он?

–Не нужно об этом думать. Ты ключ к божественному! Это все, что тебе нужно понимать. Ты взойдешь на алтарь, и тем самым даруешь нам иную жизнь!

Выдержав паузу, он добавил:

–Война – отец всего! Ты знаешь об этом!

И мне вдруг показалось, что я до сих пор там, на балконе, а вокруг меня туман, и не видно ни зги. И этот голос… Этот голос…

–Туман рассеется, Тим! Как только ты взойдешь на алтарь! И джунгли больше не будут такими изнуряющими и непроходимыми! Тебе вообще больше не надо будет об этом беспокоиться!

–Куда мы едем? Я хочу знать, куда мы едем!

–Мы направляемся туда, где кончаются твои страхи и переживания. – Он посмотрел на меня. – Ты, наконец, сможешь вернуться домой, Тим!

–Я не хочу возвращаться домой! – твердо ответил я.

В ушах у меня зазвенело. Я начинал паниковать.

Салон вдруг стал наполняться ярким светом, словно где-то в центре зарождалось маленькое солнце. Свет становился ярче, пока не заполнил собой все вокруг.

Ощутив неожиданный прилив сил, я стал дергать за дверную ручку. Та не поддавалась. Двери были заблокированы.

–Что ты делаешь, Тим? Зачем?

–Мне страшно! Мне чертовски страшно! Дышать нечем!

Я оставил попытку открыть дверь, и постарался успокоиться, уронив голову на подголовник. Сердце убежало уже далеко вперед. Дыхание сбилось на нет.

–Душно…

–Все нормально, Тим. Все будет хорошо.

Я закрыл глаза, и вспомнил, насколько я молод. Иногда нужно напоминать себе об этом. Потому что выше головы не прыгнешь.

Молодость – это время работы над ошибками. Все мы совершаем ошибки и набиваем себе шишки. Потом анализируем, думаем, что вышло не так. И стараемся снова…

Но, сейчас мне кажется, что я совершил очень большую ошибку. И у меня уже не будет шанса ее исправить…

Я призываю свою смерть…

Это была правда? Или просто игра?

В любом случае, это были мои слова. И вслух я произнес их лишь однажды. В остальное время этот вздор всплывал в моем сознании, как страшное чудовище, живущее на дне океана. Оно проплывало мимо и смотрело на меня своим огромным глазом. При этом я мог сохранять спокойствие, мог смотреть с отвращением на его аутсайдерское уродство, а иногда и пугаться, в страхе пряча свой взгляд. Но относиться серьезно к редким мельканиям я не мог.

Как оказалось, не такой уж это был и вздор…

Возможно, где-то там, на задворках своего сознания (куда можно заглянуть и не испугаться только с годами), что-то подсказывало мне, – сделай с этим что-нибудь. Но я был слишком молод, чтобы вообще сосредотачиваться на подобных вещах. Я был поглощен миром и его проявлениями. Себя я оценивал только как частицу всего, и все мои переживания сходились на страшной ностальгии и несчастной влюбленности, которая оборвалась по причине от меня независящей, и которая надолго стала моей идеей фикс.

Но, все же, на некоторое время я позволил себе быть центром Вселенной. Хотя как такового намерения у меня не было.

Решение войти в лабиринт своей жизни (как мне тогда думалось) было обусловлено обычной скукой и простым интересом. Консультационный кабинет (или, как гласила табличка на двери, «Кабинет Психологической Разгрузки») был небольшим, я бы сказал, даже тесноватым.

Два кресла, друг напротив друга, расположенные под верным углом для удобства коммуникации. Неприхотливое растение в горшке на полу, разросшееся до роста пятилетнего ребенка. И окно во двор, скрытое за вертикальными жалюзи.

Признаюсь, в этих четырех стенах я сразу почувствовал себя, как дома. Уж слишком тепло лежал свет, и уединение было каким-то целостным и удобным.

В таких делах, как комфорт клиента, одну из первых ролей играет психолог-консультант.

Нелли могла расположить к себе многих из нас, – по нашей воле, или без нее. Опыт говорил сам за себя.

Поначалу все похоже на магию. Но дух волшебства уступает дорогу трезвой оценке, когда понимаешь, что за всем, как и в любом другом деле, стоит техника. Техника быть ангелом и демоном, богом и дьяволом, добром и злом в одном лице. Одним словом, быть психологом.

По обыкновению, всегда трудно начать. А если быть точнее, непонятно, с чего именно начинать. Потом же все идет по наитию. Хочется говорить и говорить. Рассказывать о себе, и не опасаться быть осужденным.

Не опасаться быть какое-то время в центре своего мира.

Я говорил:

–Наверное, я не такой, как другие парни моего возраста.

Она спрашивала:

–Что ты имеешь ввиду?

Я уточнял:

–Большинство парней интересуются тем, как затащить девушку в постель. Почему-то, техника соблазна меня никогда не интересовала. По меньшей мере, для этого есть пара причин. Первая: я никогда не испытывал трудностей с противоположным полом. И вторая: для меня секс – это всегда нечто большее, чем просто…

–Мясотерство.

–Да, подходящее слово. И, по мне, так во всем этом нет мужской позиции…

И она говорит мне нечто такое, от чего я отчетливо понимаю (и чувствую), – ничего страшного. В моей идеализации сексуальных отношений нет ничего страшного.

Я рассказываю. Я говорю о своей жизни так, как никогда о ней не говорил. Отвечаю на вопросы, и сам задумываюсь над своими ответами.

Случаются моменты, что Нелли просто не находит нужных слов; она попросту не знает, в какое русло направить мою мысль. И тогда мы ищем ответ вместе. Мы сидим молча, и думаем. Это помогает.

Эти редкие шестьдесят минут становятся на некоторое время необходимой отдушиной. В каком-то смысле, это можно было оценить и как некое спасение. Если бы я только понимал это тогда, то, возможно, баланс между светом и тьмой, между тишиной тумана и буйством джунглей, не был бы для меня таким изнурительно опустошающим.

Но я любил поговорить, и как любая птица-говорун не старше двадцати лет, я расценивал консультационный процесс именно так, как то обозначилось на дверях кабинета, – психологическая разгрузка, – и ничего более.

Короче говоря, я был глуп. Горькая правда…

–Нам необходимо поговорить о твоей семье, – в какой-то момент заявляет мне Нелли. – Расскажи о своих родителях, какие с ними складывались отношения.

Наверное, уже все знают, что это вопрос на миллион. Рано или поздно, но об этом нужно говорить. Ибо ответ на этот вопрос – большой шаг к тому, кто и что ты есть на самом деле. Я понимаю это, но только не здесь, не в этих стенах. Здесь я об этом забываю напрочь. Меня волную только я, и больше ничего. В этот час я превращаюсь в законченного эгоцентрика. Мои эмоции и чувства сейчас гораздо важнее, чем какие-то правила, по которым действует психика.

И дело не в том, что конкретно говорит клиент по поводу отношений со своими родителями. Важно то, что можно вытащить из этого ответа. То, что стоит ЗА этим ответом. Призрачное нечто, которое способен разглядеть и придать ему форму только психолог-консультант.

Это профессиональный дар, который находится в бесконечном развитии. Как и дар жизни. Как и любой другой дар, данный нам судьбой.

Я сказал:

–Моя семья… Черт, да я люблю свою семью! У своих родителей я один. Наверное, поэтому я автоматически попадаю в категорию эгоистов.

–Не обязательно.

–Мне частенько казалось, что я из этих людей… Ну, вы знаете. Которые думают только о себе, и ни о чем больше. Отец говорил, что здоровый эгоизм – это хорошо; капелька еще никому не повредила. Мать не желала присоединяться к подобному мнению. Хотя обнаружить между ними даже малейшее разногласие было сложно…

Я задумался… Вспоминал своего отца и свою мать… Я по долгу не вижу их…

–Вообще, у нас очень дружная семья! Все в нашей семье, – родственники, их родители, – по сути, замечательные люди. Дисциплинированные, ответственные и трудолюбивые. В меру самодостаточны, и в меру самокритичны…

Но, на самом деле,

(я как-то неловко заелозил в своем кресле, и голос мой стал на полтона тише)

На самом деле, мне достаточно трудно обнаружить что-то по-настоящему общее между мной и ними. Возможно, я чем-то похож характером со своим дедом… Могу сказать точно, что от матери я взял усидчивость, а от отца, – легкость в исполнительстве.

И это, пожалуй, всё…

Видите ли, мои родители деловые люди. Они бесконечно заняты. Ну, знаете… Работа в большой и серьезной организации, огромный товарооборот и все прочее! Я вижусь с ними редко. Гораздо реже, чем они видят друг друга. Они работают в разных отделах. Но все проблемы решают вместе. Так было всегда.

По большому счету, я завидую им. Они обрели друг друга. Им хорошо вместе. И не я один такого мнения, что им больше никто не нужен в этом мире.

Мне бы тоже хотелось разделить с кем-то свое счастье. Хотя, это мне представляется мало возможным…

–В чем причина этой невозможности?

Я молчу. Пойти дальше своей вынужденной лжи я не могу.

–Это не важно, – уверенно говорю я. – Наверное, это всего лишь заблуждение…

-В твоих глазах нет жизни!

Это были слова моей матери, адресованные мне во время одной из наших дискуссий. Продолжительные препирания могут порождать деструктивную критику. Она сказала это не для того, чтобы задеть меня. Мало того, что в ее словах была правда (и я не смел обижаться на факт); это было следствием благих намерений, которые достоин получить каждый ребенок от своих родителей, какие бы формы эти намерения не обретали.

–Нужен блеск! – добавила она, взмахнув раскрытой ладонью в воздухе. – Стремление! Необходимо обнаружить область, в которой тебе будет интересно! Испытать в своем деле страсть! Почувствовать ритм, в котором ты можешь двигаться!

Неприятная мысль заключалась в том, что в большинстве областей знаний, накопленных за все время существования мира, я почему-то натыкался на пустоту. Я испытывал интерес к жизни как таковой, не более. Если уж речь заходила о деловой страсти, то в последнее время с удовольствием я мог исполнять только пару вещей, – развлекаться и получать наслаждение (очевидно, так я заглушал свои неприятные мысли и чувства).

Естественно, я не мог сказать такое вслух. Я даже с самим собой этого не обсуждал.

Поэтому, как и всегда, я решил отшутиться:

–Если нужен блеск в глазах, я могу закинуться парочкой качественных колес. Эффект будет на лицо. А там уже и ритм, и страсть, и все, что хочешь.

–Тим, сынок, это серьезно.

Подключился отец.

–Через год ты кончишь школу. Ты ведь понимаешь, что это значит?

–Я смогу спокойно бухать?

–А вот и нет. Это значит, что в ближайшие сроки ты должен определиться с тем, что ты будешь делать в будущем. Извини, но так устроен мир.

Я хотел снова сострить, но он меня опередил.

–А если нет, то я устрою тебе проходной конкурс в stand up, раз ты такой остряк! И только попробуй там облажаться!

Его терпение было на пределе. Поэтому мне оставалось только обреченно вздохнуть и согласиться с ним.

Стоит ли говорить, что я всегда хотел быть ближе к ним? Не прятаться от них за второсортным юмором, инъекцию которого мне ввели еще в раннем детстве через телевизионные шоу. Проявлять инициативу. Быть более или менее воспитанным. Принимать общие решения, а не быть препятствием…

Мысль о том, что я был «незапланированным» возникла как-то сама собой. Автоматическая реакция на холодность чувств. Осознание правды подобного рода влекло за собой весьма странные ощущения, идентифицировать которые я так и не решился. Не было никаких обид. Я никого не винил. Только почувствовал, что почерствел. Словно отстранился от всего мира. И как будто повзрослел на пару десятков лет. Жаль, что от этого не прибавилось понимания жизни и ее смыслов, которые я порой искал чуть ли не в каждой запятой.

Благо заключалось в том, что меня оставили. Не выскребли из утробы, и не слили в трубу. В конце концов, не отдали в детский дом (последнее, конечно, было невозможным; не тот случай).

Мне дали шанс познать свет этой жизни. Мои отец и мать приняли и любили меня так, как того им позволяла их душа. Их общность.

Между нами всегда было огромное расстояние. Долгие часы пути с одного полушария на другое. С одного конца планеты на другой.

И мне чертовски жаль, что им так и не довелось узнать меня настоящего.

Думают ли они об этом? Вспоминают обо мне, как об утраченной части себя?

Ищут ли меня?

Находят ли меня в самих себе?

У нас были неподдельные чувства. Каждый из нас был искренен в своих личных проявлениях. Мы всегда способны были дать друг другу зеленый свет.

Но мы не смогли узнать о себе правду…

Да и стоило ли им знать обо мне правду? Ту правду, которую не ожидаешь услышать; которую не хочется знать; без которой и так все в норме…

К черту все это!

Все было так, как оно должно было быть! Да… Именно так!..

Обещания, данные самому себе, выполняются редко, не правда ли?

Обещать себе что-то, строить планы на длительный срок, и ожидать точного следования его пунктам, как прописной истине. Всё это юмор. Та самая его разновидность, которую предпочитает Бог.

Иными словами, хочешь рассмешить Бога? Расскажи ему о своих планах!

Сколько раз я придавался зароку, – целенаправленно и между делом, – что сокращу употребление спиртного до минимума? Но, проснувшись похмельным утром, воздевал к потолку уставшие глаза, и цинично произносил: «В следующий раз!».

Я частенько обещал себе, что снова вернусь к размеренному образу жизни. К тому образу, который у меня был до совершеннолетия. Я не пил, не кутил, и занимался спортом. Я был менее циничен и более жизнерадостен.

Время изменило меня до неузнаваемости. Я не узнаю самого себя…

Enjoy the life! Девиз уважающего себя студента. Обещание сократить разгул – шаг в пропасть; диалог с пустотой; абсцинентная дрожь.

Когда я перестал давать себе обещания, наступил переломный момент, когда все обещания утратили свою важность; они попросту стали не нужны. Обещать себе что-то было бесполезно…

День стипендии – это день, когда объемы пивного потребления увеличиваются в разы.

Стипендию я обычно сливаю вместе с Диной. Из стипендиатов, дружащих со спиртным, в нашей группе только нас двое. Остальные либо не на гранте, либо предпочитают потратить деньги более практично, нежели заливая их в себя хмельным напитком или чем покрепче.

Мы забираем красиво выплывшие банкноты из проема в банкомате, и направляемся прямиком в наше излюбленное заведение, где разрешено курить там же, где и сидишь, и тратить при этом по самому минимуму. Мы шутим, что эта кафеха словно специально родилась для голодных студентов. Но, по правде, это далеко не так. Здесь бывают все. В особенности курильщики, – в этом плане здесь царит атмосфера взаимопонимания.

После изрядного подпития, у нас начинается дискуссия на тему того, как продолжить вечер (а вместе с ним и ночь), чтобы утро не было встречено с чувством горечи от потраченного в праздности времени; желательно, без угнетающего чувства стыда (ну, может быть, только легкого); и с обязательной толикой моральной удовлетворенности (иначе, зачем же вообще?).

Мы на разрыве между собственными предпочтениями, но при этом стараемся этого не показывать из-за взаимоуважения.

Я предлагаю вполне разумный вариант, за ним еще один, а потом и третий. Дина отклоняет все, так как, по ее словам, у нее «странное настроение», и ей хочется чего-то нового. Поэтому она один за другим предлагает какие-то неизведанное доселе места, где мне никогда не захотелось бы оказаться. Мне не хочется нового. Я стремлюсь к знакомой обстановке и не менее знакомым лицам. Сегодня мне хочется покоя.

Когда наши предложения заканчиваются, и слова кажутся ненужными, мы просто сидим молча, потягивая хмельной напиток, и делая вид, что думаем о решении вопроса. Хотя мы оба уже готовы уступить во всем друг другу.

И как только мы начинаем находить консенсус, ее мобильник разрывается попсовой песенкой (мелодии на звонок порой выбираются неосознанно, и я изредка напоминаю об этом Дине; но ей плевать).

После неприлично долгого телефонного разговора она сообщает мне вполне очевидную вещь:

–Кирилл звонил.

–Правда? – Я включаю максимум актерства. – А я уже подумал, что это был президент!

Она игнорирует мое наигранное недовольство. Более того, она вдруг делает скорбное лицо.

–Только не это! – удрученно говорю я ей.

–Мне нужно с ним встретиться. Там просто гром и молнии!

Хоть я и ограничиваю себя в выражениях, сейчас из моего рта вырывается очень грязное ругательство.

–Не то слово! – соглашается она со мной, начиная собираться. – Давай раскидаем счет. Позже я постараюсь к тебе присоединиться.

–Только постараешься?

Она ничего не отвечает.

Когда я попадаю в night club, многие «тусовщики» сразу обращают на меня внимание. Я к этому привык. Я и сам не против порой полюбоваться своим отражением. В моей внешности есть «природная красота», – понятие, граничащее с вечностью. Величием или бессмертием моя телесность, естественно, не обладает. Но актерствовать в beauty-порнофильмах меня приняли бы безоговорочно

(джунгли проснулись)

Обвинения в самолюбовании здесь не сработают. Мне не страшно кончить, как Нарцисс. Мне страшно уйти, так ничего и не поняв.

В ответ на это, кучка приматов, таившихся на деревьях, гулко заухали и почти зааплодировали, на столько их возбудила острота мысли. В джунглях так всегда. Все начинается с одной вспышки посредственного интеллекта, не способного отделить творчество от мечты.

Когда я прячусь в зарослях, по обыкновению, я придаюсь извращенным мечтам (где-то около, сплетенный клубок спаривающихся змей выступает, как оберег); метафорой творчества выступает мастурбация.

От этих мыслей меня бросает в приятный жар, и я ловлю себя на мысли, что такого не было давно.

Сексуальное желание может проснуться при самых тривиальных моментах. Я не останавливаю свою эрекцию, – мне этого не хочется. Возможно, меня так возбудила обстановка; или какая-нибудь красивая пара глаз, сверлящих мой затылок, когда я переступил порог заведения, и походя не обратил на них особого внимания (но откликнулись джунгли). В любом случае, такого спонтанного возбуждения я не испытывал уже давно.

Я спускаюсь по широкой лестнице в темноту небольшого зала. Неожиданно перед глазами встает стена тумана. На пару тройку секунд все вокруг меня останавливается, задерживает дыхание. И только где-то вдалеке, по ту сторону слуха, слышится клубная музыка. Я вынужденно опираюсь о стену ладонью, останавливаюсь, и закрываю глаза.

Я не знаю, что это. И не хочу знать.

Меня отпускает. От возбуждения не остается и следа.

Я открываю глаза, стараясь прийти в себя.

На мою спину ложится чья-то теплая ладонь, и знакомый (в чем-то даже родной) голос спрашивает у меня, все ли в порядке.

Это был Леша, здешний pr-менеджер. Дальновидный парень. Самостоятельный, ответственный, жизнерадостный.

–Все отлично! – отвечаю я. – Только голова немного закружилась!..

Мне уже заранее известно, какой комментарий ему хотелось бы отвесить по поводу моего легкого недомогания. Что-нибудь вроде: «Снова пьяненький?..», или типа того. По его глазам я вижу, что он сдерживает никому не нужную колкость.

На самом деле мы оба рады снова встретиться. Когда-то, с полгода назад, мы решили остаться «хорошими друзьями», и этот статус отношений мы выдерживаем без проблем. Порой даже с удовольствием.

–Пойдем отсюда, – говорит он мне.

И я молча следую за ним.

По ходу мы берем мне бутылку пива, а потом отправляемся в операторскую.

Перед нами несколько экранов, транслирующих запись с камер безопасности. Нас (а конкретно, Лешу) интересуют только те, которые висят при входе. На одном экране мы видим, как на улице толпятся молодые люди, в ожидании того, когда наступит момент попасть вовнутрь. На другой все то же самое, только теперь мы видим людей, проходящих через охрану.

Леша надевает свои очки в черной оправе, и поправляет плоский козырек своей кепки, подняв его немного вверх. Он слегка уставший. Любимая работа не всегда способна приносить реки удовольствия. Сейчас наступил момент естественного отбора: с дозволения pr-менеджера кто-то проходит face-control, а кто-то нет. Леша приготавливает рацию, чтобы в ответственный момент передавать двум охранникам свое особое мнение.

–Это новые охранники, – говорит он мне, не смотря на то, что те работают как минимум пару недель. – Им нужно больше помощи. Ты прошел без проблем?

–Да, – говорю я. – Я с ними уже познакомился.

–И как они тебе? Какое впечатление оставили?

–Нормальные парни! – Я пожимаю плечами. – Сообразительные!

Рядом с нами сидит еще оператор видеонаблюдения, который, к слову, также относится к штату охраны. В отличие от Леши, я не могу сделать вид, что его нет рядом.

–Они слишком долго всему учатся, – говорит Леша. – Сегодня поставили их вместе. Может, сработаются.

Мне хочется сделать скидку на их возраст (один из них даже младше меня на год, – только переступил порог совершеннолетия; но выглядит так, как будто прожил уже четверть века, и все это время провел на брусьях или на перекладине). Но я понимаю, что в наши дни такие скидки делаются редко. Раз уж ты пришел работать, значит выполняй свою работу чисто.

Леша не делает скидок. Испытано на себе.

Я похлебываю пиво, и наблюдаю за тем, как работают другие. Это умиротворяет.

Между делом, мы общаемся.

Бывает, что Леша говорит без умолку, – все подряд, все, что думает, сохраняя дистанцию в общении, этику и стремление не оскорбить собеседника (если только тот, конечно, ему импонирует); а бывает, что он молчит, и из него не вытянуть и пары слов. Его мысль, порой, бывала столь сосредоточена, что он не мог впустить в свою орбиту никого, до тех пор, пока мысль эта не полетит вольной птицей в потоке ветра к своему логическому завершению.

Сегодня он был словоохотлив, хоть и не скрывал своей усталости.

–Я занимаюсь этим уже четыре года, – говорит он мне о своей работе. – И ни разу за это время мне не хотелось что-то менять. Я всем был доволен. Мне казалось, что я получил благословение на то, что я делаю. Но теперь мне захотелось что-то изменить.

–Срок действия благословения истек, – пошутил я.

–Точно, – вполне серьезно говорит Леша. – Любой договор имеет временные рамки. Нужно помнить об этом, когда заключаешь сделки с небесной канцелярией. Я не думал об этом. Не заботился об этом. Меня все устраивало. Мне все нравилось.

Он поднес ко рту рацию и сказал в нее:

–Эти двое остаются на улице.

Рация откашлялась линейным треском и выплюнула подтверждение.

–Так значит, ты теперь чем-то недоволен, – говорю я ему. – Интересно!

–Нет, братан. Ты слишком резко повернул на перекрестке. Слышишь, как тебе сигналят другие водители?

Я ответил молча, одним взглядом и пожиманием плеч: «Конечно, слышу, братан! О чем речь?».

Он продолжил свою мысль о бестактном поведении на дороге:

–Это потому, что ты был слишком дерзок; ты не посмотрел по сторонам, и потому не увидел многих вещей.

–Скажи мне, что я пропустил.

–Я всегда доволен тем, что происходит в моей жизни… Хорошо, – стараюсь быть довольным.

–Тогда зачем отказываться от того, что имеешь? – Я не даю ему ответить сразу. – Стало мало, ведь так? Хочется больше!

Я подтруниваю его. Как и он меня. В нашем общении так было всегда.

–Дело не в объемах. И не в массе. Дело в том, что творится здесь, – он указал на сердце, – и здесь, – и на мозг.

–О! – вздохнул я. – Там какие-то сложные перемены?

–Я не могу больше стоять на одном месте. Но и не могу двигаться. Это просто… Я срываюсь на всех! Веду себя, как кретин!

–Не заставляй меня говорить, что ты всегда не мог стоять на одном месте.

–Как ни крути, но раньше я был более терпим.

Я ухмыльнулся.

–Даже эта комната мне кажется бестолковой, – говорит Леша. – А люди… Люди просто добивают меня!

Рация ожила, и прошипела: Война – отец всего. Война – отец…

Я удивляюсь такой необычной передаче информации. Но, так как Леша и оператор за пультом даже не обращают на это никакого внимания, я делаю вид, что пропустил сложную кодировку мимо ушей, – у каждого свои способы общаться и понимать друг друга, верно?

–Может, тебе просто потрахаться нужно? – грубо говорю я Леше.

Не могу сдержаться. Иногда проще все свести к чему-то базовому, более обыденному, чтобы не напрягать свои мысли и не испытывать на прочность свои нервы.

–С этим у меня все в порядке, – нехотя отвечает он мне.

Мы редко говорим о нашей интимной стороне жизни. По многим причинам. Основную роль играет взаимоуважение. Эту роль я иногда исполняю из рук вон плохо.

–Познакомился с кем-то?

Я заинтригован. И мои глаза заинтригованы. И когда я отпиваю из бутылки пива, мой рот заинтригован тоже.

–Поверь мне, – говорит мне Леша, замечая, как я встрепенулся, – лучше бы этого не было.

–Не заставляй меня спрашивать, почему.

–Потому что человек, который ждет меня дома, который предан мне, как пес, и который во многом способен поддержать меня, – этот человек принимает сейчас весь удар на себя. Представь теперь, как ему тяжело.

–Открою тебе тайну, – приблизившись к нему ближе, сказал я. – Он извращенец. Ему это нравится. Этот человек – мазохист. Привяжи его к кровати и отшлепай до красных пятен, – уверяю, ему это понравится!

–Как бы не так!

Я поднял бутылку так, как будто это был тост, и за последние слова нужно было выпить. Выпил. И вдруг увидел на мониторе знакомое лицо.

Бывают в жизни лица, которых по многим причинам лучше не встречать на своем пути. Это было одно из этих лиц.

–Твою мать! – говорю я. – Вот же ублюдок!

Леша сразу понял, о ком я так славно отзывался.

Парня, приближающегося к face control, звали Олегом. Он определенно был болен. Болен своим самолюбием, целеустремленностью, трудоголизмом и потребностью вечно испытывать стресс. А еще он был маниакально одержим стремлением к физическому насилию. Одна девчонка рассказывала мне, каким он был с ней, когда они оказались тет-а-тет у него дома. Она говорила об этом, не смотря мне в глаза, куда-то в сторону, сохраняя хладнокровие и стойкость духа. Хотя, после того, как тебя поимели, как животное, избили, как проститутку (удары точные и умышленные; такие, что после них не остается синяка), а потом еще и посмеялись в лицо за все проделанное, – после такого хочется только одного, – скинуть бремя стыда, остаться понятой, сбросить с себя груз насилия.

Олег был влиятелен. В лидеры и Гитлер когда-то выбился, не так ли? Короче говоря, спорить с ним было опасно.

Но Леша, заметив мою реакцию, не раздумывая, сказал мне:

–Если хочешь, мы можем не пропускать его.

–В этом нет надобности, – уверенно ответил я, хотя пульс стал биться намного быстрее.

–Справишься?

–Без проблем!

–Ты говори, если что…

Олег поднял руки. Охрана проверила его, и пропустила.

–Носит же земля уродов! – сказал Леша.

Я был с ним согласен. Повезло тому, кто ни разу не встречал на своем пути одержимого извращенца. Мне вот не повезло. Олег никогда не мог спокойно пройти мимо меня. А когда узнал, что я совершеннолетний и вполне сексуально активен, так и вовсе начал охоту за мной. Меня спасало от него мое окружение, – люди всегда могут войти в положение. Да и я был далеко не слабоволен. Лучше вообще не думать об этом…

Бутылка оставалась на четверть полной, – я почти ее допил.

–Чем занят не следующей неделе? – вдруг спрашивает у меня Леша.

Это логичный вопрос после того, как мы затронули тему интимности. Он рассказал о себе, но, не став спрашивать обо мне, уже хотел предложить встретиться…

Я отвечаю совершенно спокойно:

–Учеба, учеба и еще раз учеба!

Он удивлено смотрит на меня. От этого у него становится то самое выражение лица, которое мне всегда нравилось, – от удивления его красивые брови становились домиком, а взгляд был таким добрым, что казалось, что все грехи прощены и отпущены.

–С утра до ночи что ли? – спрашивает он.

Мне же остается только держать себя в руках. Я бы тоже мог сказать, что у меня кое-кто появился, потому что, от части, это была правда. Но только лишь от части… Короче, «я запутался», – мой статус в соц сетях.

–Очередная курсовая, – отвечаю я, разведя в стороны руки. – Не забывай, я учусь на гранте. Всем нужно заниматься во время.

–Значит, все-таки, нашел себе кого-то, – сказал он и отвернулся от меня.

Я не выдержал напора такой проницательности, и, выдавив из себя улыбку, сказал честно:

–Все сложно! Чертовски сложно!

Ты – ключ к божественному, прохрипела рация.

–Что?.. Что это?..

Леша говорит в рацию:

–Война – отец всего. Важное. Очень важное.

Ставит ее обратно на стол, и снова поворачивается ко мне.

–Все правильно, – говорит, – все так, как оно и должно быть.

Я неуверенно отвечаю коротким «да…», хотя не могу понять, что происходит. Атмосфера в комнате как-то резко меняется. Все становится похоже на декорации. И много света. Здесь становится невероятно светло, так, что я даже начинаю щуриться. Леша смотрит на меня, как актер, который ждет реплику своего партнера, прежде чем продолжить самому.

–Что?.. – Я вновь повторяюсь.

–Ты – ключ к божественному, – говорит он мне. – Это так важно!

По его лицу этого не скажешь. Он улыбается как-то по-глупому.

Я призываю (треск на линии) Я призываю свою смерть

–Бог – важность, – говорит он. – Верни себе утраченное.

Я в недоумении. Он и оператор смотрят на меня, словно ожидая моей реакции.

–Хорошо! – говорю я. – Без проблем!

Я показываю пустую бутылку.

–У меня пиво кончилось. Пойду, возьму еще?..

Леша ответил взглядом: «Пожалуйста!».

–О’кей, – говорю я. – О’кей, братан…

Я поднимаюсь и выхожу из комнаты.

Звон в ушах сразу пропадает. Окружающее перестает выглядеть декоративным. И свет от ламп не такой пронзительный.

Сделав пару глубоких вдохов, я направляюсь к звукам музыки, к людям.

Клубная музыка – это гимн современным наслаждениям, главным из которых является внутренняя глухота. Не правда ли, как это прекрасно, не слышать самого себя? Точнее, того себя, который делится на несколько частей, и говорит с тобой, как Бог, или твой отец в один момент, и твой адвокат в другой. Попадая в зону, где все пространство заполняет dance, я уверенно преломляю то свое чувство внутреннего дискомфорта, которое случилось со мной минуту назад. Только что я был в смятении от

(что это было? Галлюцинации?)

образов, которые предложило мне воображение в ответ на выпитое спиртное. Но теперь это уже позади, как вчерашний день.

Я подумываю взять еще бутылку пива, и все же вернуться в операторскую, – от части мне было интересно, что может случиться дальше. Что еще я могу себе навоображать. Но решаю перед этим сходить на перекур. И поэтому отправляюсь в комнату, где обычно дым стоит коромыслом. Не обращая ни на кого внимания, я достаю из пачки сигарету, и не могу найти зажигалку, – шарю по карманам. Пусто. А так хотелось перекурить по быстрому.

В следующий момент я слышу щелчок барабана, и возле моего лица горит стройный огонек. Я поднимаю глаза, и вижу Олега. Он деликатно предлагает мне подкурить. Можно иногда быть бестактным, это ведь не уголовно наказуемо. Но сейчас был не тот случай. Когда рядом стоит отморозок, и предлагает тебе какую-то мелочь, лучше ее принять. Холодно и сдержанно. Ему все понравится, что ты поддался ему.

Диалог с таким человеком похож на охоту. Только на этот раз ты в роли жертвы; и лучше не смотреть слишком долго в глаза этому хищнику. Потому что он умеет гипнотизировать, – мнимым добродушием, понимающим взглядом, в котором лидерствует всепрощение, ну, и, конечно, проникновенностью. Конечно, можно не париться по поводу этого всего; вести себя расслабленно и непринужденно. Но дело в том, что Олег никому не позволял этого так рядом с собой. Он требовал конфликта. Он постоянно вызывал на дуэль. А во время драки он мог проявить весь свой спектр «романтичности»: потереться об тебя, как при половом акте (когда дело доходило до борьбы), провести между делом ладонью по твоим гениталиям, по твоей заднице, и при этом улыбаться так, как будто он побывал на седьмом небе от того, что сделал.

Сейчас мы говорили о чем-то отвлеченном, а он вдруг придвинулся ко мне, и сказал:

–У меня стоит весь день!

Это был человек, который никогда не покидал джунглей. Он находился в них постоянно… Он охотится…

Он говорил:

–У меня есть деньги. Много денег!

Он считает это аргументом; своим большим достоинством.

–Сегодня я заработал еще больше, чем вчера! Я мужик с большими яйцами!

Так он себя называет. Прозвище, данное самому себе.

–Я думаю податься в политики! Больше власти еще никому не повредило!

Меня начинает откровенно тошнить.

Я тушу сигарету, и хочу отправиться восвояси. Я знаю, что он меня просто так не отпустит. Его рука ложится мне на плечи. Он нарушает все границы, но ему плевать. Он действует напролом.

–Пойдем выпьем! – говорит он. – Я угощаю! Что ты хочешь?

Я мог бы сказать, что я не один, что с компанией. Но это была неправда. И он узнал бы об этом.

Я убираю его руку подальше от себя. Ему это не нравится. Сначала он улыбается, так, что видно, – он понимает, что снова перегнул палку, и у него ничего не вышло.

Он хватает меня за локоть.

–Ты единственный, кому я позволяю вести себя так со мной! Никто не смеет мне отказывать! Никто!

Он говорит правду. Ему действительно не отказывают, когда он предлагает выпить. Не отказывают из-за этикета и уважения. Я же не собирался терпеть всего этого.

Из приветливого рубахи-парня он вдруг превращается в разъяренного мафиози. В его глазах больше нет наигранного добродушия; только ярость. Он бы ударил меня, прямо здесь, на этом самом месте, не раздумывая. Ему просто не пришло это в голову.

Я не могу совладать с собой. Меня также начинает переполнять ярость. И я больше не могу этого скрывать. Будь, что будет! Мне плевать!

–Привет, парни!

Около нас стоит Сергей – его, как и меня, тоже знают многие. Почему то из одежды на нем только шорты и тапки. В руках у него кажется футболка, но не разобрать. У него отличная фигура, и многие сразу обращают на него свое внимание.

–Опять заламываешь руки, Олежек?

Сергей улыбается. Он всегда улыбается.

Он улыбается мне, и я понимаю, что моя чаша злости переполнилась, и все лишнее должно были вылиться на Олега; но когда я смотрю на Сергея, злость утекает вовнутрь меня, она растворяется во мне. То же самое происходит и с Олегом. Мы оба приходим в себя, в свое нормальное состояние сознания (насколько оно может быть нормальным).

–Хотел сделать массаж, – отвечает Олег Сергею. – Ты ведь знаешь, о чем я?.

И в следующий момент он подмигивает ему.

–Ладно, парни, веселитесь! – Олег хоть и в расстроенных чувствах, но отходит от нас, и пропадает из поля зрения.

–Какого черта? – взрываюсь я на Сергея. – Ты путался с ним?

–Почему бы и нет? – отвечает он мне. – Давай отойдем отсюда.

Мы идем в сторону служебного хода.

–Почему ты голый? – спрашиваю я него.

–А в чем дело? Тебе не нравится мое тело? Посмотри на эту бицуху! А на сиськи! Я полтора года убил, чтобы заполучить себе все это!

–Ты теперь везде так ходишь?

–Расслабься, братиш! Сегодня я go-go!

Он двигается, как чертов twerk boy, – руки вверх и в стороны, таз вперед-назад.

На самом деле мы с ним однокурсники. Только учимся на разных факультетах. По идее, Серега в будущем должен был стать журналистом. А не танцором go-go, или еще кем-то вроде этого.

–Не смотри на меня так! – говорит он мне. – Я просто забавляюсь!

Я знаю, что лучше поддержать человека в чем-то, нежели осуждать его. Сергей мне не родня, и через несколько лет мы окончательно утратим с ним всякую связь. Поэтому лучше получать удовольствие от общения, чем заниматься поучениями.

–Все супер! – Я хлопаю его по плечу. – Иди и танцуй в лучах софита, если тебе это так надо!

–Согласись, меня хочется полапать! – Ему плевать на мое мнение. – Ты только что потрогал меня, сам того не осознавая!

Я обреченно вздыхаю.

–И давно ты этим занимаешься?

–Чем? Танцами перед публикой?

–Да. Если эти дерганья вообще можно назвать танцами.

–На прошлой неделе я наткнулся на группу в соц сетях, и мне показалось это интересным. Я стал интересоваться, что да как. Потом попробовал разок, и мне понравилось. На самом деле, это отличный драйв, братиш! У меня был жесткий стояк, когда я первый раз это проделал!

Разговоры между парнями об эрекции и сексе – это обычное дело. Раньше они волновали меня на много больше, чем сейчас. Я получал от них удовольствие, возбуждался, и это был верный путь к джунглям, туда, где я мог спрятаться от всего, что волновало меня. Теперь же подобные диалоги в меньшей степени вызывают у меня смущение, в большей – весьма странные чувства (я словно не принадлежу самому себе; мне хочется вырваться из самого себя и убежать подальше; оставить свое тело, и скрыться от собеседника).

Мое общение с Серегой всегда складывалось в непринужденной форме. Мы могли говорить, о чем угодно. Его нестандартность привлекала, и это тяжело было отрицать. Но любой моралист сбежал бы от него уже после первой минуты разговора.

Я решаю слегка пошутить над ним и говорю:

–Рад, что ты всегда пробуешь новые вещи для себя!

Он оценивает мою реплику по достоинству и отвечает:

–Конечно! Более того, я и тебе советую найти для себя какое-то занятие, от которого можно было бы получить мимолетное удовольствие, а потом просто забросить все это!

Он выкинул воображаемый моток мусора куда-то мне за спину.

–Проводя свое время с отморозками, ты тоже получаешь мимолетное удовольствие?

Я имею в виду Олега, и он это понимает. Но уводит меня совсем в другую сторону, говоря:

–Да, мне всегда очень интересно с тобой!

Он улыбается почти в тридцать два зуба от того, как у него удачно получилось подколоть меня. Я оцениваю его юмор по достоинству, – я улыбаюсь и прячу взгляд.

–Послушай, – говорит он мне, – не висну я ни с какими идиотами! Особенно с этим!..

Мы оба понимаем, о ком он говорит.

–Так что расслабься! Я просто умею находить с людьми общий язык!

–По ходу, вашей общей темой стал массаж!

–Ему бы этого хотелось. Но не мне…

Мы оба молчим и пристально смотрим друг на друга.

Может ли один человек восхищаться другим? Просто так, без вознаграждений. Ответ: да, может. Именно этим мы с Серегой и занимаемся время от времени, – выказываем друг другу наше чувство восхищения. И мы предпочитаем делать это молча. Глазами.

–Справедливости ради я могу дать пару раз полапать себя, – вдруг говорит он мне.

–Это точно! Справедливость!

Некоторые журналисты, так или иначе, болеют за справедливость. Похоже, что Сергей был одним из них.

–Да, – еще более оживленно говорит он, – хорошо, что мы об этом заговорили! На следующей неделе мы снова идем ухаживать за стариками в хоспис. Присоединишься к нам?

Он имеет в виду свою волонтерскую группу, которую он сам собрал из всех желающих в университете. Людей набралось немного. Но большинство всегда были полны альтруизмом, и это уже было что-то.

Бывало, что и я тоже не мог остаться равнодушным (к сожалению, альтруизмом я никогда не болел, и заразиться этим от кого-то мне всегда было сложно). Поэтому я даю положительный ответ:

–Конечно, братиш! Какой разговор!

–Отлично! – В эту секунду он сияет, как солнце. – Люблю тебя!

Мы обнимаемся, а он собирается уходить.

–Увидимся на учебе! – говорит он мне. – Добро?

Я утвердительно моргнул один раз, так, чтобы он это увидел: добро!

Сергей идет в сторону сцены, чтобы снова получить свою порцию адреналина.

Я же отправляюсь к бару. Очевидно, у меня только один адреналин, – спиртное.

Я беру еще пива и беседую со знакомым барменом. Мы говорим о девушках: о его невесте, которую он безумно любит, и с которой хочет детей, о моих девушках, которых у меня никогда не было, но могло бы быть, и о тех, кто решил заглянуть сегодня на огонек. Мы обсуждаем каждую женскую попку, которую еще не успели обсудить, и которую сложно пропустить мимо глаз. Я рассказываю о своей жизни; уровень лжи при этом иногда достигает недопустимый уровень. Но это простительно, – иначе при моем рассказе можно было бы умереть от скуки. Когда он в очередной раз уходит к клиентам, чтобы принять у них заказ, я осматриваюсь по сторонам, – у меня постоянное ощущение, что на меня постоянно кто-то смотрит. И я не ошибаюсь.

По правую сторону от бара стоят двое молодых людей, в строгих, но вполне симпатичных костюмах; один из них был постарше, другой младше. Оба они пристально смотрели на меня. Я не имел ничего против, но почему-то чувствовал себя при этом как-то странно.

Я немного посмотрел на них в ответ, не желая показывать своего конфуза. Потом мне это надоело, и я стал шарить глазами по залу.

Серега вовсю зажигал на одной из ниш. Ничего особенного он не делал, но двигался красиво. На него никто не обращал внимания. Но, похоже, он не был против чувствовать себя декорацией.

А потом случилось то, от чего по всему моему телу разлилось тепло. При входе в зал появилась Дина со своим возлюбленным. И с ним был Айдын.

Я даже не знал, кого я был рад видеть больше. Поэтому решил радоваться всем троим одинаково.

Я встречаю их. Дина ведет себя не так, как обычно; точнее, не так, когда мы с ней наедине ведем наш разгульный образ жизни. Сейчас она со своим потенциальным женихом (она часто отрицает это, но я более чем уверен, – эти двое соединят свои судьбы надолго). Она более скромная, не вопиющая; она та, кем она хочет быть – женщиной позади своего мужчины – замужняя женщина.

Кирилл не отпускает ее ни на шаг. Они держатся за руки, когда мы идем в lounge bar, он незаметно обнимает ее, когда мы приземляемся на удобные диваны (они принимают нас сегодня, как родных), он что-то шепчет ей на ухо, – и явно видно, что она не против всего этого внимания к своей персоне. Она готова утонуть с ним в их общей любвеобильной мягкотелости в любой момент и надолго.

Айдын был спокоен, как гора, встречающая Магомеда. Мы постоянно меняемся с ним взглядами; каким-то образом, мы стали понимать друг друга без слов. От этой немоты я часто получаю удовольствие какого-то духовного порядка.

Когда вдруг понимаешь, что одиночество далеко не твой удел, и что рядом есть люди, способные прочитать твой взгляд, то от этого порой вырастают крылья за спиной.

Это момент, когда мы снова вместе. Когда мы снова в некотором плане разделены по парам. Девочка со своим мальчиком. И я, в компании с… Признаться честно, я долго думал, в какую категорию лиц отнести человека, которого никак не можешь назвать своим другом (потому что между нами пропасть в понимании этого мира), или просто знакомым (он был для меня больше, чем просто знакомым, с которым я походя здороваюсь и также разговариваю на отвлеченные темы).

Атмосфера вокруг нас умножалась на счастье, и все в итоге приходило к чувству благодарности, – за минуты общения, прерываемые вздохами смеха и радости.

Потом я, конечно, оглядывался на этот отрезок континуума, в котором одна точка полыхала восторгом, а следом за ней другая падала в пучину черноты. Тогда, в те отрадные моменты невозможно было представить себе, что все вдруг оборвется, и моя жизнь уже не станет прежней. Именно поэтому, скорее всего, счастье часто видится как пролетевший мимо чужой ангел. В ответ на ожидание благословления приходит пустое письмо.

Хотя, если присмотреться внимательней, то все было вполне логично.

Я призываю свою смерть

Что это было? И откуда оно взялось? Родилось, как раковая опухоль в голове? Или проникло извне, как опытный шпион? Пожалуй, все же, первое…

Полюбоваться на эту строгую линейность теперь можно со стороны. Молодой человек не ведает, что творит. Три года назад я отказался от трезвости ума. И, пожалуй, именно в тот момент перекрылся канал, по которому проходит свободная от невротизма мысль, – сухая, понятная каждому, и не терпящая долгих измышлений мысль. С тех пор я не мог найти простое в сложном. Мой разум был опьянен болью и переживаниями. И так до самого финала…

–…В финале главный герой умирает для того, чтобы мы смогли обратить внимания на что-то очень важное, – говорит Дина. – Смерть всегда расставляет акценты…

Мы обсуждаем противоречивый финал какого-то второсортного фильма, на который недавно умудрились сходить в кинотеатр. В итоге половина зрителей оставила в креслах с высокими спинками часть своей уверенности в изначальной доброте этого мира. Практически весь сеанс демонстрации однобокой реальности я умудрился проспать, поэтому оказался в другой половине, – в той, которая понимает современные методы изложения, и которая, в принципе, осталась вполне довольна увиденным (отзывы демонстрировали объективность).

Кирилл выносит жестокий вердикт мотивации главного героя:

–Он сам виноват! Весь фильм шел к этому! Мы полтора часа смотрели на человека, который губил себя практически методично! Понимал это и продолжал это делать! Кровавая жесткость в финале только подчеркнула все это!

Похоже, я проспал все самое интересное.

–В любом случае, он не сам себя убил, – говорит Айдын. – Ему помогли. Из вашей логики выходит так, что он хотел, чтобы его убили.

–Это что-то метафизическое! – говорит Дина.

–Чушь! – бросает в сторону Айдын.

От обсуждения «высокого искусства» (сказано с сарказмом) мы переходим в плоскость нашей молодости. Здесь каждый седлает своего коня. Возлюбленные ставят на пьедестал свою верность, и вечно напоминают об этом друг другу. Я, в пику им (не могу сдержаться), постоянно намекаю, какое наслаждения можно получить от некоторой доли промискуитета, восхваляя при этом красоту человеческого тела. А наш главный остряк (от которого я, почему-то, не могу отвести взгляд этим вечером) прикалывается над нами в самых грубых формах, нагло ставя нас на место (и мы, конечно, просим еще).

–Вообще, я не люблю, когда моя девушка шляется по ночным клубам, – говорит Кирилл. – И она это знает! И ты тоже это знаешь, братан!

Он указывает на меня.

Кирилл чертовски недоволен. Он не любит «ночную жизнь», и людей, которые собираются в одном месте, чтобы ослабить свою хватку, выпить, повеселиться, потанцевать. Это все не его. И ему не хочется, чтобы Дина была причастна ко всему этому.

Но, как заядлый мыслитель, он понимает, что давить на молодую женщину бесполезно. Ее инфантильная природа рвалась из нее фонтаном. Дине всегда хотелось смеяться и веселиться. В этом она была неудержима. Хотя всегда представляла себя довольно консервативным человеком.

Каким-то образом, их обходит ревность. Они оба уверены друг в друге. И в этом я постоянно им завидую.

–Ты мужик! – говорит мне Кирилл, иногда предпринимающий открытые попытки вернуть мое «самосознание». – Ты не должен веселиться с бабой! Не надо опускаться до их уровня!

–Почему это? – вопрошает Дина, делая круглые глаза. – До какого еще уровня???

–Наш Тим – весельчак! – встает на мою защиту Айдын. – Это его природа! Наслаждайся жизнью, пока можешь! Верно?

Мне не особо нравится слово «весельчак». Но, в целом, я согласен с этой мыслью.

Примирившись в очередной раз со своей очевидной природой гедониста, а также дождавшись удобного момента, когда наш общительный квинтет разбился на скучные индивидуальности со своими мобильниками в руках, я улизнул в туалет.

Как это часто бывает, по моему телу пробежала легкая дрожь, когда я выпустил из себя долгую дугообразную струю – один из промежуточных итогов общения с янтарным напитком.

Парочка молодых людей, между делом, обсудили какие-то важные деловые вопросы. Они не торопились – тщательно мыли руки после того, как отошли от писсуаров, вытирались, не жалея бумаги, и смотрелись в зеркало, как настоящие франты. Потом они вышли, и мне казалось, что я до сих пор слышу их красивые голоса, так непринужденно говорившие о чем-то важном в такой совсем несерьезной обстановке.

Я решил последовать их примеру. Остановился возле раковины, все делал не торопясь, мысленно общался с отражением.

И вдруг услышал, как медленно стихла музыка – так умирает догорающая свеча – а затем пропали голоса, веселые крики и смех. Где-то неподалеку эхом отозвался дуэт, покинувший water closet, да и тот стих.

В душной и безжизненной тишине размеренно падали капли из-под крана и нудно шумели лампы.

Прислушавшись к пустоте, я не смело надавил на ручку и открыл дверь. Как и ожидалось, я никого не встретил. Без людей все выглядело таким скудным и декоративным, что становилось грустно. Более того, поражала дешевизна интерьера. В темноте, как правило, ничего не видно. Да и формообразующая работа света, напускного дыма и тех вывертов, которые производил ди-джей за своим пультом (если музыка – это Его глас, то в ночном клубе слышно сплошное ругательство), все это закрывало то, что пряталось за темнотой, за приподнятым настроением и за всем тем, что по обыкновению называется «праздником жизни».

Передвигаясь из одной комнаты в другую, я вдруг понял, что меня незаметно окутал туман, и я блуждал абсолютно запутавшись в лабиринте повторяющихся интерьерных мелочей – безвкусных картин, всегда только початых бутылок с дорогим спиртным, элегантных рюмок и бокалов…

Потом я услышал, как кто-то молиться. Почти шепотом, для самого себя. Мне казалось, что это был мой голос. Но я молчал.

Мне стало страшно.

Какая-то тень надвигалась на меня из дальнего конца огромного зала. Она бесшумно пробиралась все нарастающим черным пятном сквозь млеко тумана, и от того молитва становилась все громче, и мне хотелось повторять вслед за этим голосом, произносить те же самые слова, которые были во мне еще в детском возрасте, когда была жива бабушка, и солнце светило в закрытые веки, отпечатываясь кисло-сладким яблочно-гранатовым оттенком, заставляя проснуться, очнуться от ночного забытья, и мчаться навстречу вечности… Навстречу любви… Утраченной любви…

–НЕ ЗАСЫПАЙ!

Вокруг меня в танце двигались тела.

–ДАВАЙ! ДАВАЙ!

Кирилл кричит мне это прямо в лицо, расплываясь в простодушной улыбке, а затем приподнимает меня над полом несколько раз в попытке растормошить меня.

Это разгар вечеринки. Скучно только тем, кто не умеет веселиться.

В толпе я нахожу Дину с Айдыном. Я ищу их, как младенец ищет взгляд своей матери, когда его подбрасывает под потолок какой-то чужой дядя. Если мама улыбается, то значит, все в порядке. В отличие от младенца, я искал не испуганную улыбку мамы, а признаки нормальности. Дина вела себя так, как это обычно бывает, когда мы с ней выпиваем.

Вот портрет девушки, которая проявляет себя, как настоящая женщина, например, по отношению к своему парню: она невротична, ей нужно, чтобы ее выслушали (просто выслушали, ничего более!), и закутали в объятия из мужских рук (достаточно двух, самых любимых). Но на воле она превращается в волчицу. Ее скрытая маскулинность вдруг восходит на пьедестал почета, и располагается рядом с природной женственностью так, что всякий мужчина, видя это, приходит в неописуемый восторг. Она уверена в себе, она готова покорить мир! Вся ее суть – это элегантная стрела. И, находясь в умелых руках, способных подтолкнуть ее в нужном направлении, несомненно, она угодит исключительно в яблочко.

Как жаль, что такая степень человеческого духа достигается у многих только через распахнутую настежь дверь к полкам со спиртным. Дина не была в этом исключением. Опьянение украшало ее возбужденный интеллект и сложный характер. Но только на пару часов, не более.

Именно на этот прискорбный факт я удачно наталкиваюсь, когда Кирилл, схватив меня подмышки, встряхивает меня по-доброму, по дружески, по мужски.

Это означает только одно. Все нормально. Все так, как и было прежде.

И только в моей душе остался горячий след после обволакивающей пустоты и страха. Страшно билось сердце…

Кирилл опускает меня на землю, и заставляет меня танцевать.

–НЕ СПИ!

Мне не хочется перечить ему. Он такой радостный и свободный в этот момент! Что я тоже начинаю пританцовывать, чтобы не испортить его стараний. Он делает такое лицо, будто выполнил важную миссию, и отворачивается от меня, чтобы танцевать наедине с самим собой.

–Голоса говорят нам много лишнего.

Я поднимаю глаза, и вижу напротив себя солидно одетого молодого человека моих лет. Мы сидим с ним за столиком в lounge bar. Я понимаю, что где-то уже видел это лицо. Сегодня, несколько раньше. Да, точно…

Они пристально смотрели на меня, когда я сидел за баром.

Этот был тот, что помладше.

–Ты уже слышишь голоса? – спрашивает он у меня.

Я не могу опомниться. Только что я закрыл глаза, чтобы немного успокоиться, сделать вдох-выдох, чтобы потанцевать, немного растрястись. А когда открыл их, оказался уже в другом месте и в другое время. Кажется, уже под утро. Так подсказывают мне мои биологические часы. Да и обстановка говорит то же самое: большинство столиков свободны, темп музыки более спокойный. Людям пора по домам.

Между тем, парень, сидящий напротив меня, терпеливо ждет моего ответа.

Я снова решаю не подавать вида, что с моим сознанием происходит нечто странное.

–Голоса? – переспрашиваю я.

–Я скажу тебе кое-что. – Он говорит со мной так, как будто мы знаем друг друга всю жизнь. – Эволюция даровала нам разум. Не безупречный, но все же… Мы способны осознавать свою смертность, способны находить себя в этом мире и очерчивать границы своего существования. Вера позволяет нам надежду на роскошь – разум высшего порядка. Возможно, это просто мечты. Но как знать… Не всем всю жизнь хочется оставаться дураками. Находятся смельчаки, которые не могут стоять на месте. Так вот, всякую надежду и веру разрушают голоса. Они могут уничтожить наш дух, сломить до невыносимой боли в суставах, так, что невозможно подняться с постели. Мы можем сойти с ума от того, что слышим… Особенно, в своей голове…

Скажи мне, ты уже слышишь эти голоса?

Это был убедительный монолог. Но мне не понравилось. Я не знал этого типа, и понятия не имел, чего он от меня хочет. Потому я ответил:

–Я слышу только то, что может остановить меня от неверного шага. Ну, ты знаешь, от человеческой тупости…

–Да? Вот как?

–От глупостей… От слюнтяйства…

Он кивал в такт моим словам.

–Не хочу говорить, что всегда могу действовать осознанно, – продолжаю я, – но голова на плечах у меня есть. Это факт!

Я пожимаю плечами.

–Да, тут не поспоришь… – говорит он без былой уверенности.

–Что здесь происходит?

Это был голос Айдына. Я не видел, как он подошел к нам.

Я немного обескуражен его вопросом. Мне хочется ответить, что тут просто беседа, ничего такого (сам не понимаю, с чего бы мне это все говорить). Но я успеваю только открыть рот, как Айдын обращается к моему визави:

–Почему ты говоришь с ним? Не можешь этого делать!

–Нет, – спокойно отвечает тот. – Могу.

Теперь Айдын говорит мне:

–Теперь иди домой!

–А как же?..

–Твоя подружка со своим парнем уже давно на пути в свое любовное ложе, оба в стельку пьяные. Тебе тоже советую последовать их примеру. Я еле как усадил их в такси. Думаю, с тобой такой проблемы не будет. Верно?

–Никаких проблем, братан! – без оговорок отвечаю я.

С ним лучше не спорить. Я пожимаю руку «парню с голосами».

–Счастливо! – говорю ему.

И также прощаюсь с Айдыном.

–Домой! – говорит он мне. – Ты понимаешь меня?

Хоть меня это и раздражает, я киваю, и отправляюсь восвояси.

На выходе на меня падает совсем нетрезвый Олег.

–А вот и наш несломленный малой! – говорит он мне, повиснув на моем плече. – Куда направляешься? И почему в одиночестве?

–Нам всем следует проспаться.

–Как мудро, мать твою! – Он смеется, и запускают свою пятерню в мои волосы. Я выворачиваюсь от его ладони. – Недотрога! Маленький недотрога!

Я молчу. Его провокации не срабатывают.

–Проваливай! – Он нагло толкает меня к выходу. – Черт!..

Тяжко вздыхая, я выхожу на свежий воздух.

Утро нового дня есть Божье благословение. Свет снова побеждает тьму, и все демоны отступают прочь, в ожидании своего часа.

Действительность прославляет саму себя: щебетом птиц, шелковистостью рассвета, бодрящей прохладой.

Ночная жизнь юного студента остается позади где-то на парковочной стоянке около ночного клуба, с ее разговорами возле машин, и легкой эйфорией.

Городской пейзаж окутывает утренняя дымка полусна. Все готово к очередному старту. Несколько коротких часов отделяют естественное спокойствие от будничного движения.

Мне нужно идти домой. Прилечь, отоспаться. Но мне хочется насладиться тишиной пустых улиц, свободными лавочками, пустыми окнами и солнечными бликами.

Я плутаю разбитыми дорожками, тротуарами, среди высаженных живых изгородей, и песочно-травяными тропками. Эти излюбленные пути! Такие тайные, такие личные! И такие одинокие! У каждого свои…

–Домой… Ах, мой милый-милый дом!

–Бесцельное шатание – результат разнузданности мысли, – говорит мне поравнявшийся рядом со мной молодой человек.

–Поэтому приятно осознавать отчетливые очертания конечного пункта, – отвечаю я ему.

–Выбранное направление не всегда верно. Вектор соскальзывает с плоскости и плюхается в лужу. Тебе нужно вернуться домой.

–Я не хочу. Бессмысленно возвращаться туда, где ничего не меняется. Меня там никто не ждет.

–Ожидания и мечтания. Сомнения и неверие. Тупики.

–Со временем все осознают трагичность. Двигаются в темпе нового дня. Ничего нового.

–Хорошо здесь, не правда ли?..

Он сорвал травинку и положил ее себе между губ. Покусал, подумал.

–Представь, что все улицы принадлежат тебе одному. Когда ты идешь по ним, люди вынуждены расступиться, попрятаться по своим норам. Дорогу хозяину! Занавески задернуты, свет выключен, шептаться запрещено! Ваш променад весьма эгоистичен, молодой человек!

–Мне достаточно одной полянки в лесу – не замусоренной использованными пачками, пустыми бутылками и точно такими же людьми, – уверенно сказал я.

И вдруг услышал третий голос, ту его интонацию, которая преследовала меня этой ночью:

–Война – отец всего! Взойди на алтарь! Ты ключ к божественному!

Я оглянулся по сторонам и никого не увидел.

Я все также был один.

Вопреки представлениям о бесцельном шатании я все же добрался до конечного пункта своего получасового наслаждения местностью.

Не единожды посещаемый мной палисадник всегда встречал меня, как тайный друг. Редко я натыкался здесь на наглых эксбиционистов с нервным блеском в глазах и милых парочек, сладострастно поделивших свое совокупление с красотой природы. Несколько раз мне и самому доводилось привести сюда кого-то еще и разделить свое возбуждение в стане таких же nature love men (между прочим, каждый из нас мог легко угадить за подобные проделки в историю о нарушении закона, в котором страсть обесценивается и прячется под плинтусом). Отсюда можно сделать вывод, что я не делал из этого места какой-то секретности и не думал присваивать его себе лично. Место моего одиночества всегда было общественным.

Лишь небольшой облюбованный закуток оставался единственной точкой во всем периметре палисадника, которую я постоянно оставлял для своего кроткого уединения. Здесь, среди веток пестрых кустарников, я валился на высохшею листву, давно опавшую с деревьев (она хрустела подо мной так, как стонет старая, но все еще любимая кроватка), и оставался наедине с солнечными лучами, изображавшими на полотне закрытых век искажения тонов и красок.

Нежданно-негаданно я мог услышать шум моря, почувствовать прикосновение соленых (но таких желанных!) губ, и представить себе, что я вновь просыпаюсь дома у своей бабушки, и мчусь к ней, чтобы она меня крепко поцеловала, любвеобильно обругала и отпустила на все четыре стороны так же легко, как отпускают грехи дураку.

Тогда мне снова станет не по себе. Сердце начнет биться быстрее обычного. Я открою глаза, и скажу себе «нет!» воспоминаниям. Увижу красный знак и белое слово на нем: «СТОП!». Остановлю время. Приду в себя.

В этот раз, когда я упал в любимом логове, меня одолело огромное, как гигант, чувство благодарности за то, что я наконец-то могу немного поваляться. Каким-то чудом я не придавал странной форме поведения своего сознания какую-то оценочную мерку. Эта ночь была ночью неожиданных открытий. По большому счету, я был счастлив. Меня больше занимало ослепительное солнце и чирикающие птички, а не результат нескольких подходов в серии смешиваний «медикаментов» со спиртным.

Я тогда и не мог подозревать, что кристально чистые в своем видении и осязаемо слышимые в своем звуке, эти частые галлюцинации станут моими спутниками на долгое время.

Находиться в плену своего коротконогого счастья в большей мере означает – «рыть себе глубокую яму».

–Так-так-так! А я то думал, что уже не найду тебя!

Я сразу узнал этот голос.

Это был Олег.

Я перестал дышать ровно, и мне еще больше не хотелось поднимать голову с земли, – я смотрел на небо. Оно почему-то вдруг показалось мне серым.

–Ты нырнул в кусты, как шпион! – говорил он, двигаясь в мою сторону. – Уровень маскировки восемьдесятого уровня, черт возьми!

Под его ногами тихо хрустнули ветки. В следующий момент его лицо закрыло мне солнце.

–Fuck ye! – сказало его довольное лицо. – Балдеешь, да?

–Батарейки заряжаю! – ровно ответил я, и проверил температуру своей ярости: очень высоко!

Я поднялся, маленько отряхнулся, и сказал:

–Братан, только не говори мне, что ты следил за мной!

–И не скажу! Вот те крест!

Он провел невидимые линии ото лба к груди, от одного плеча к другому.

Я нащупал в кармане толстовки сигареты, достал, закурил – проигнорировал этот богохульный юмор.

–Значит, здесь твое укрытие, – говорит он, смотря по сторонам. – Очень недурно! Тихо. Безлюдно. Идеальное место преступления!

Посреди желто-зеленого оттенка палисадника он выглядит, как инородное тело, заброшенное сюда по дикой случайности. Ему это место не по нраву. Это читается в его пафосном и пренебрежительном выражении лица.

–Место преступления? – переспрашиваю я.

–Да. – Он кивает головой. – Можно напасть на жертву и делать с ней все, что угодно. Никто ничего не услышит.

Я шумно выдыхаю дым. Недовольство переполняет меня. Так нагло мое уединение, кажется, не прерывалось еще никогда до этого.

–Ладно, – говорю я и отворачиваюсь. – Пойдем потихоньку.

–Да перестань! – Он разводит руками в стороны. – Давай постоим немного! Пообщаемся!

Ведет себя, как рубаха-парень. На самом деле, просто исполняет роль. Для чего? Этого я не знаю.

–Мне не хочется, – говорю я ему. – Пора домой. Я ухожу.

–Ты уходишь?

–Да. Оставайся, раз тебе здесь так понравилось. Найдешь подходящую жертву, попируешь…

Я нагло подмигиваю ему, и вновь собираюсь уходить. Но слышу за своей спиной его внятный голос – несколько уверенных шагов на шатком бревне.

–Лучше бы тебе остановиться, малой!

Он говорит это так, что я действительно замираю, и не могу сдвинуться с места. Не знаю, что конкретно заставило меня остановиться, – его устрашающий голос или моя неспособность ровно отреагировать на оценочное высказывание в мою честь («малой»), – ясно одно. Он загипнотизировал меня, не прилагая особых усилий.

Он продолжал говорить все тем же ровным уверенным голосом:

–Вот так. Теперь, – я повторюсь, – мы немного постоим и пообщаемся. Ты еще куришь свою сигарету? Кури. Не торопись.

Он подошел ко мне.

–Не торопись…

Сделав последнюю затяжку, я бросаю окурок на землю и тушу его ботинком.

–Смотри, не сделай нам всем пожар, малой, – говорит он мне. – Иначе сгорим. Будем полыхать в вечном пламени. Пока не оставим прах после себя.

–Рано или поздно, это произойдет с каждым, – говорю я просто, чтобы что-то сказать. Молчать нельзя.

–Только не сегодня.

Он тянет к моему лицу свою ладонь, и я немного отстраняюсь.

–Можно? – спрашивает он. – У тебя здесь что-то…

Он снимает с моей брови какую-то пылинку.

–Изъян! На таком красивом лице не должно быть изъянов!

И в следующий момент его кулак врезается в мою скулу. Вокруг меня все превращается в какой-то звездный парад. Во рту – привкус соли. Я не удерживаюсь на ногах и падаю в траву.

–Всем нужна хорошая трепка, малец Тим!

В его голосе слышится удовлетворение. Так говорит человек, который встречается со своей первой порцией спиртного за день. Нередко и я говорю точно так же.

–Эти руки! – Он показывает свои ладони. – Эти кулаки! – Сжимает их. – Они могут создать произведение искусства с любым телом! Любой художник, специализирующийся на телесных патологиях, позавидовал бы мне! Представь себе – создавать шедевр на живом человеке! Превращение красоты в уродство!

Я отхаркиваю кровью и прихожу в себя. Как и всегда, от чьих-то кулаков не чувствуешь физической боли. Здесь больше психологических факторов. Ты отвечаешь тем же, не потому, что защищаешься от ударов или тебе больно. Ты отстаиваешь свою честь и самолюбие.

Поэтому я поднимаюсь на ноги, судорожно думая о том, как буду защищаться и отвечать. Терпеть ублюдочные выходки не в моем стиле.

–Не будь ты таким настырным, – говорит он мне, – я был бы с тобой более терпим. Но ты проявил свой сложный характер, малой! Поэтому тебе придется принять сложное наказание за свое поведение!

–Да ну?!

–Вот видишь! – Он ликующе смотрит на меня. – Ты продолжаешь! Что может остановить тебя и принять иное решение? Ответ: ничего в этом мире! Ты упрямый осел, малой! Признай это!

Я уже давно держу ладонь сжатой в кулак, и это самый удобный момент, чтобы стукнуть его, пока он так сосредоточен на моем взгляде. Но он опережает меня (будто прочитал мое намерение в моих же глазах). От его удара у меня снова все пляшет и водит хоровод. На этот раз он сходил по моей переносице. Поэтому передо мной не просто звездочки, а бенгальские искры.

–Да! – восклицает он. – ДА!!! Сопротивляйся мне! Думай, что сможешь справиться со мной! Да не угаснет надежда!

Он валит меня с ног легким толчком ноги. Я падаю на колени, упираясь одной рукой о землю. Потом воздеваю взгляд к небу, – мне кажется, что так можно остановить кровь, хлещущую носом. Но приходится снова плеваться бордовыми ошметками.

Я тяжело вбираю воздух, и из меня непроизвольно вырывается звучный выдох с нотой отчаяния.

–Хватит!

Это кто-то третий.

Боже, спасибо! Ты не оставляешь своих грешников!

В нашу сторону, вдоль тропинки, уверенным шагом идет Айдын.

Вы прикалываетесь, мать вашу!

Что он-то здесь делает?

–Пришел спаситель, и все испортил, – сказал Олег. – Малой получил по заслугам! В основном, за свой характер…

–Если не хочешь, чтобы твои яйца оказались у тебя на голове в качестве петушиного гребешка, – говорил ему Айдын, – лучше заткнись.

Потом мне:

–Поднимайся!

Мой обидчик несколько опешил от такого к нему обращения. Поэтому его реакция не заставила долго ждать. Теперь его целью стал Айдын. И, пожалуй, зря…

–Что ты сейчас сказал?

Олег не мог просто так промолчать. И стоять на месте после того, как его оскорбили, он тоже не мог. Он уже делал короткие, но очень уверенные, шаги к своему противнику, – к Айдыну, который, одной рукой поддерживал мое равновесие, не упуская ни на секунду из вида Олега.

–Повтори то, что ты сейчас сказал, урод!

Олег был настроен серьезно.

Видимо, Айдын не стал тратить нервы на бессмысленный треп, и сразу перешел к внушительной обороне. Он достал из-за пояса пистолет и направил его на Олега (увидев ствол, я был шокирован; такого поворота событий я никак не ожидал).

–Стой там, где стоишь! – сказал Айдын.

И в этот момент стало ясно, что просто так все не кончится. Такой отморозок, как Олег, не испугается вида оружия.

–Мальчик с пукалкой! – улыбаясь, сказал Олег.

Он тоже не ожидал, что все так повернется, и, остановился больше от неожиданности, нежели чем от предупреждения.

–Да кто ты вообще такой?! Кто ты такой, чтобы угрожать мне?! Чтобы появляться, как черт из табакерки, и портить мне удовольствие! А?! Малой, это твой дружок? Ну, конечно! Твой верный защитник! От него ты здесь прячешься? Или нет… Вы здесь встречаетесь! Точно! Вы договорились встретиться здесь; ты ждал его в вашем тайном месте! А тут появился я, и все испортил! Ух, какая горячая история! Чудовище в саду наслаждений! Садист и любовники!

–Ты придурок! – с горечью в голосе сказал ему Айдын.

–А вот это уже чересчур! Это уже слишком много! Лучше тебе стрелять, если ты не хочешь знать, на сколько это много!

–Придурок и несешь хрень!

–Ох, любовничек, ты распаляешь во мне жар!

–Дебил!

–Держите меня семеро!

–Подрочи и успокойся!

–Нам всем нужно успокоиться…

–Начинай молиться, малой! Когда я доберусь до тебя, пощады уже не будет!

–Айдын!..

Я уже ничего не соображал. Мне хотелось, чтобы все закончилось мирно, но эта мысль терялась где-то между прошлым и настоящим.

Тем временем они обменялись еще парочкой скабрезностей, и тут Олег заорал, как сумасшедший, и бросился на Айдына. Я стал пятиться от них. Они вцепились друг в друга, как дикие звери. Мне казалось, что Олег окажется сильнее и проворнее, и от этой мысли у меня подогнулись ноги.

Пистолет всегда был где-то между ними. Все время, пока продолжалась их неистовая борьба, оружие было, как камень преткновения между ними. Все упиралось в пулю. Прошли долгие секунды молчаливого пыхтения, и мне подумалось, что все обойдется, что парни просто выпустят друг на друге пар, и успокоятся на этом. Но вдруг, нарушив утреннюю тишину, раздался выстрел, раскаты которого перепугали все живое, что было в лесопосадке, – сразу все вокруг зашуршало и стало разбегаться и разлетаться по разным сторонам.

Я замер.

Айдын оттолкнул от себя Олега, который держал руку на животе, в том месте, где прошла пуля, и где уже появилось огромное красное пятно.

–Такие игрушки не для детей, малой, – прохрипел он. – Запомни это!..

Он упал на спину, и стал захлебываться собственной кровью. Смотреть на это было страшно, но и продолжалось это недолго. Хладнокровный Олег принял смерть быстро, не противясь ей.

Вот он, тот момент, который меняет все. Ничего и никогда уже не будет, как прежде. Жизнь поделилась на «до» и «после»; «до» этого было затмение, темнота незнания; «после» открылось второе зрение, все поменяло контуры, стало отчетливым и внятным.

–Этого не должно было случиться, – внятно сказал мне Айдын.

Я словно очнулся от его слов, и почувствовал, как меня трясет мелкой дрожью. Мое тело и моя одежда смешалась пылью, потом и кровью. Мое тело было не моим. Меня не должно было быть здесь; в этом отношении Айдын был прав. Этого не должно было случиться, и мы не должны были быть здесь.

Но когда он сказал, что надо избавиться от тела (от мертвого тела, черт возьми!), я был полностью с ним согласен. Ему было виднее, и он разбирался в таких делах больше меня (промелькнула мысль, что это уже не первое убийство, которое он совершил).

Дело было не в том, чтобы как можно скорее скрыть труп. Для меня все сосредоточилось совсем на другом.

Айдын, которого я знал, ни много ни мало, два года, и с которым у нас завязались вполне доверительные отношения, он, этот человек, только что совершил страшное деяние. Одним словом, смертный грех. Не убий! Прописная истина.

Совершенно ясно, что для Айдына не существовало истин. У него были свои принципы, по которым он жил, и вполне удачно (по крайне мере, создавалось подобное впечатление). Он производил на меня впечатление достойного человека. Он мог быть отличным другом, но никогда не нарушал чужих границ и уж тем более не подпускал никого к себе.

Мне хотелось помочь ему. Я не хотел, чтобы у него были проблемы…

–Да ладно, черт возьми! Что кружить вокруг да около? Ты влюбился в него! Признайся в этом себе хоть сейчас! Когда уже все былью поросло!

–Ничего не поросло! Я хочу выйти из машины! Выпусти меня!

–Ты не можешь двигаться, Тим! Еле шевелишься! Посмотри! Куда ты пойдешь? Здесь везде темнота! Ночная степь! Куда ты пойдешь в таком состоянии? В нору к сусликам?

–Я пойду своей дорогой…

–Смирись, Тим! Твоей дороги больше нет. Ее смыло наводнением. Ее уничтожило землетрясение. Сам Бог подписал распоряжение по ее деконкструкции! Чего ты хочешь теперь? Выйти на очередной перекресток? Задуматься, какой на этот раз выбрать путь? Хочешь попросить о втором шансе? Так вот он, этот шанс! Я обещаю тебе, – когда ты взойдешь на алтарь, все уже будет не важно! Алтарь – это твой большой шанс! Ты – ключ к божественному! Ты откроешь двери новому миру!

–Я слышу эту чушь уже очень долгое время! Ты понял, чертов придурок?! Слишком долго! СЛИШКОМ!..

Настолько долго, что я уже принял это за веру. Кому могли принадлежать эти голоса? Кто увидел во мне миссионера? Возможно, это был Он? Тот, кто узрел мое мученичество и решил отпустить мне мой великий грех?

Какая чушь!.. Не могу поверить, что я все еще могу так думать!..

–Это был твой выбор, Тим! Ты должен смириться с этим!

Это правда…

Я призываю свою смерть

Я никогда не хватался за соломинки. Не буду этого делать и теперь. В этом нет никакого смысла, и никогда не было.

Слишком пусто в воздухе. Ветер носит с собой только песок. На руинах поставлен крест.

Джунгли в тумане…

–Зачем мне все это?..

–Ваш променад был слишком эгоистичен, молодой человек! В конечном итоге, все мы возвращаемся домой после долгой прогулки. Ты вдохнул столько воздуха, сколько тебе хотелось. Увидел мир таким, каким хотел его увидеть. Пришло время возвращаться домой. Туда, откуда ты пришел…

–Дом… Мой милый-милый дом…

Скрипучая половица и пара ступенек. Небольшой палисадник. И свет… Как же много света!..

Смирение…

По большому счету, я уже давно смирился со многим.

Мир – это большая книга фактов. И пока листаешь ее, плачешь, как маленькая девочка. Частенько, смирение помогало мне не останавливаться на режущей глаз строчке. Кажется, что здесь, в этом самом месте, грубая опечатка. А после, – нет, никакой ошибки. Все верно! Не остается ничего, как перейти на следующую страницу. Нередко, в этом помогало смирение…

-У меня никогда не будет детей, – сказал я Дине.

Она закатила глаза, потому что поняла, что я снова собираюсь немного поныть.

Мы пили уже часа четыре к ряду. Пришло время для жалоб. Для обоснованных жалоб.

–По сути, ты счастливый человек, – продолжил я. – Возле тебя вертится потенциальный муж, с которым ты можешь зачать и родить в любое время. Я же, в свою очередь, готов избегать любых намеков на то, чтобы быть окольцованным.

–К твоему сведению, – парировала Дина, – пока я и мой будущий супруг, более или менее, не встанем на ноги, ни о каких кольцах не может быть и речи! Нищая семья – это грустно. Как ни крути. Зачем плодить нищету?

–Чтобы любить друг друга во что бы то ни стало.

–Ммм… Ну, да! Конечно!

Она чокнулась со мной, и прикончила очередную порцию красного полусладкого.

–Будут у тебя дети! – уверенно сказала она мне, ткнув в мою сторону пальцем. – Повзрослеешь – перебесишься!.. Или наоборот… Не знаю! В любом случае, рано или поздно, настанет момент, когда ты перестанешь заниматься глупостями, экспериментировать и находиться в вечном поиске! Это будет тот самый момент!

Она полагает, что я просто балуюсь или развлекаюсь; ищу себя; пробую разные вещи… Мне даже сложно представить себе что-то более мерзкое, чем та степень вульгарности, о которой она говорила. Именно таким она меня видела – подростком, находящимся в режиме поиска.

Дина не задавалась целью оскорбить меня. Поэтому я пропускаю ее слова мимо ушей. Уничтожаю их контекст.

Она мечтательно воззрилась в потолок и сказала:

–Ребенок появляется у тех, кто к нему готов. Кто нередко думает о нем. Где-то там, на задворках своего сознания, человек постоянно ищет свое продолжение… Продолжение самого себя!

–Да, – сказал я, вспоминая своих родителей. – Пожалуй, ты права!

Признаться честно, меня никогда не занимал вопрос о продолжении рода. Мне попросту хотелось, чтобы у меня был ребенок. Это могло означать, что я способен следовать стандартам; что я не отклоняюсь от нормы… Кажется, здесь попахивало тривиальной прихотью.

При этом я не имел ни малейшего понятия об отцовстве и воспитании… Боже! Да из меня бы вышел никудышный отец, черт возьми! О чем я только думаю?!

–А ты готова к ребенку? – вдруг спросил я у Дины. – Ты думаешь о нем?

–Я? – Она изумленно посмотрела на меня. – Нет! Тим, о чем ты говоришь? Меня мать на первом же столбе повесит, если узнает, что я забеременела! Даже и речи быть не может!

Логика девушки-подростка из воспитанной семьи частенько кажется мне очевидной.

–Похоже, твоя мама не из добрячек! – сказал я.

–Это нормально! – Она небрежно махнула рукой. – Так у всех! Поверь мне!

После этого мы замолчали – добавить было нечего.

Была холодная осень. Тепло по домам еще не дали. Мы мерзли в нашей старенькой съемной квартирке. День становился короче, и вечерами мы согревались горячим душем, чаем или кофе. Сегодня мы решили подключить тяжелую артиллерию – начали с глинтвейна, но потом побежали за бутылкой грузинского вина. Ушли за одной, вернулись с двумя.

Было приятно сидеть в этой мерзлой тишине, вдвоем, и, на пьяную голову, думать о чем-то личном; о какой-нибудь глупости.

Но внезапно время остановилось. Секундная стрелка на кухонных часах встала, словно получила инсульт. Комната наполнилась ярким светом, и интерьер оказался им парализован – замерло дыхание жизни.

Дина застыла в своей задумчивой позе, превратившись в человекоподобный манекен. Ее хотелось разбудить. Но я не стал прикасаться к ней, потому что понимал – это уже не моя подруга. Она стала иллюзией. Моей иллюзией.

Я поднялся из-за стола и вышел в коридор.

Куда-то пропала мебель. И наших вещей тоже не было. Квартира, и без того похожая на умирающего больного преклонного возраста, теперь, со своими голыми стенами и желтыми пятнами по углам, стала отдавать ветхостью и заброшенностью.

Медленно и бесшумно открылась балконная дверь, и только сейчас я обратил вниманием, что вся улица утонула в тумане. Окно от этого превратилось в белый прямоугольник, обрамленный деревянной рамкой. Я подошел к нему, преодолевая высушенную до краев пустоту. Ничего не было видно: соседние дома, тротуары, небо, – все проглотил туман.

Я переступил обветшалый порожек, оказался на балконе и вдруг понял, что все это время ходил, замерев дыхание. Это просветление помогло мне немного ослабить деревянную хватку, сковавшую все внутри меня, и я постарался сделать глубокий вдох. Который сразу перебил чей-то внятный голос, который назвал меня по имени:

–…Тим…

Откуда-то по левую сторону от меня. Кажется, с соседнего балкона.

Возможно, мне просто показалось… Точнее, мне хотелось бы, чтобы этого жуткого и холодного голоса просто не было. Но он был. И снова он произнес, более настойчиво:

–Тим!

Я медленно стал поворачиваться в его сторону, боясь увидеть того, кто обращался ко мне. Но в тумане все было скрыто.

–Скажи, ты видишь меня? – спросил он.

–Нет, – ответил я, и почувствовал, как паника покатилась от меня в разные стороны мелкими градинами. – Кто ты?

–Как же так, Тим! – почти разочаровано сказал голос. – Это я! Ты меня не узнаешь?

Напротив меня, на расстоянии пяти шагов, как раз там, где проходила полоса тумана, я стал различать чью-то огромную тень. Ее очертания постоянно менялись в какой-то размеренной хаотичности. Единый образ уловить было невозможно.

Кто-то

(что-то)

смотрел на меня оттуда, и от этой расчетливой неизвестности становилось страшно не по себе.

–Скажи, кто ты?

Я решил быть настойчивым.

В ответ он промолчал, выдержав характерную паузу оскорбленной персоны.

Фигура, что пряталась в тумане, на чужом балконе, внушала мне тревожность, которой я еще не знал. Человеческим эмоциям нет границ в степени их проявлений.

–Ты сам позвал меня, – вдруг сказал он.

(где-то там… на задворках своего сознания… я звал…)

–Ты знаешь, кто я.

Да…

Я знаю…

(я призываю свою…)

–Не бойся меня, Тим! Во мне нет ничего страшного!

–Наступило то самое время?

–Да. Этот момент пришел.

Время остановилось. Камень упал с души и ударился тяжелым колоколом. My time is gone…

Что же это?..

–Я… – Ком, застрявший в горле, оборвал начало фразы. – Я ни с кем не попрощался…

–Не надо прощаться, – твердо сказал он. – Ни с кем и никогда не надо прощаться.

–Я еще встречусь с ними?

Ответа на мой вопрос не последовало.

В моей голове пронеслась мысль, что можно убежать в открытую дверь, вовнутрь, в квартиру. А дальше вон из нее, по лестничной площадке, на улицу, и, сквозь туман, куда подальше… Но вместо этого я сделал уверенный шаг вперед… Шажок… Ноги стали тяжелыми, налились свинцом.

Я ступил еще раз.

–Стой! – вдруг скомандовало голос. – Стой…

Послушав его, я словно врос в холодный пол. Меня слегка качнуло. Перед глазами поплыл туман, огромная тень, стена, кусочек комнаты, окно; и все то же, по кругу.

–Стой…

Голос становился тише.

Мои ноги подкашивались. В глазах темнело.

Я положил руку на перила, и решил держаться за них до самого конца.

Меня начало трясти от холода. Боже, как же холодно!

–Стооой…

Этот мир стал медленно погружаться во тьму…

Мы остановились посреди степи. Ночной простор был любвеобильно обласкан мягким лунным светом. Тени по-родственному сплелись в заставшие узоры. Воздуха не было, он куда-то пропал; я не чувствовал его. Все казалось декоративным, не настоящим.

–Приехали, брат. Пора возвращаться домой…

Он помог мне выйти из машины. Чертовски не хотелось ощущать чьи-то чужие прикосновения, и поэтому я отстранился от него и своим видом показал, что со мной все в порядке, – на ногах стою крепко и без чьей-то помощи.

–Там вход в пещеру, – сказал он. – Тебе нужно идти туда.

Потом он положил свою ладонь мне на плечо, сжал его, и сказал по-доброму:

–Удачи!

Я пошел в ту сторону, куда он показывал – вход в пещеру.

Почва под ногами казалась искусственной. Вокруг повисла тишина, и я шел сквозь нее, словно глухой.

Это не по-настоящему Еще одна галлюцинация

Я прошел невысокий аркообразный проем в скале и оказался в темноте. После нескольких шагов ощутил под ногами пустоту, но сразу нашел ровный выступ; следом еще один. Что-то вроде ступенек, ведущих вниз, откуда струился пламенный свет, на который можно было ориентироваться.

Мне нужно идти туда Это моя миссия

Нет Чушь какая-то

Что со мной

Минуя десяток выступов, я оказался возле еще одного входа, который вывел меня в небольшой зал, освещенный свечами и факелами. Я услышал знакомый голос. Он вещал о моей готовности принести себя в жертву.

Ложись на алтарь

Ложись на алтарь

Ложись

На мгновение меня проглотила тьма, и в следующий миг я уже лежал на холодном камне, не в силах пошевелиться. Тот же знакомый голос повторял, как заклинание.

Война – отец всего

Война – отец всего

Война

Я увидел над собой человека в огромной сутане, и то, как в его руке блеснуло лезвие ножа. Это его голос я постоянно слышал у себя в голове. Он меня гипнотизировал.

Мне становилось понятно, что я его знаю. Но не могу догадаться, кто он. Его лицо скрыто под темным глубоким капюшоном. И как только у меня получается разглядеть его, я прихожу в ужас

и лезвие ножа падает на мое горло и скользит по нему мне кажется что кровь заливает все вокруг и я умираю да я умираю

Я покидаю этот мир…

Часть 2

Эпизод 5

Друг

Этим утром Дина проснулась от кошмара, который навеяло событие из вечерних новостей.

За последние пару лет у нее появилось убеждение, что новостные передачи – это отличная почва для роста новых страхов и неврозов. Поэтому она предпочитала не уделять своего внимания ежевечернему потоку всемирных проблем, трудно поддающихся решению, и поданных в последнее время весьма необъективно (так ей казалось; и это весьма походило на правду). Конечно, аполитичность и пассивная общественная позиция совсем не то, что может украшать современного человека. «Но, какого черта?! – говорила себе Дина. – Я молодая женщина, и мне предпочтительней думать о замужестве! Все-таки, я имею на это право».

Между прочим, в списке приоритетов замужество никогда не стояло для нее на первом месте. Возможно где-то в десятом ряду. С краю. Но никак не ближе, чем того хотелось, например, ее матери.

Мимоходом Дина услышала, что где-то взорвалась очередная бомба, что снова террористический акт, и что в результате среди мирного населения много жертв. Ее это взволновало, и просто так пройти мимо она не смогла. Не желая быть замеченной, она неслышно прошла по коридору в комнату, где говорил телевизор.

Отец с матерью смотрели в экран с тем умиротворенным выражением лица, какое появляется у многих людей, когда они приходят домой после рабочего дня, и в скором времени готовятся лечь спать.

«Они равнодушны к тому, что слышат, – подумала Дина. – Возможно, возраст?..»

Она глянула на экран, и увидела страх, панику и отчаяние…

Дина не смогла смотреть на это. Она вышла обратно в коридор, и вернулась к тому, чем была занята, не подозревая, что ночью, в глубоком сне, к ней вернутся образы чьей-то чужой войны. Оказавшись в их плену, она уже не сможет откреститься от того, на что вдруг откликнулась ее душа, когда было озвучено новостное сообщение о теракте.

Это случилось не в первый раз, и Дина с изумлением подумала об этом сразу после пробуждения: «Надо же! Снова!». Память оставила пометку напротив того волнительного сновидения, которое запомнилось яркими деталями, и тем странным чувством, словно падаешь в небытие и задыхаешься от немого вопля.

Все было почти точно так же, с одним лишь отличием: никакого родительского умиротворения. Весь ТВ-эфир прервался, и только на нескольких каналах повисла картинка страшного теракта, жертвами которого стали сотни людей. Определенно ясно было то, что это финал мирного времени. К людям снова пришла война.

Мать плакала, повторяя, что «это снова началось». Что опять наступит этот ужас, который был преодолен около полувека тому назад. Отец старался успокоить ее, но все было тщетно. Да и сам он был порядочно взволнован. Трудно было поверить во все происходящее. Пусть и на чужой земле, совсем на другом континенте; но это было.

Тогда Дина была еще совсем ребенком, и, неврозы, которые приходят с дурными известиями, обходили ее стороной, словно на ней был защитный слой. И, все же, наблюдая стресс, который испытывали ее родители, она ощутила волнение, которого не знала раньше. Представление об ужасах войны она имела, в основном, из вполне серьезных фильмов. Но война всегда оставалась для нее событием, которое произошло единожды, в иной плоскости существования мира. Иначе говоря, война была запечатана в прошлом. Кошмар закончился, люди умерли, другие остались в живых, у них родились дети, внуки и правнуки. Родилась сама Дина, и, посмотрев достойное кино, сделала «правильные выводы», и, выходило так, что и остальные тоже должны были сделать аналогичные выводы. Все в этом мире уже давно должны были что-то понять о войне…

Да… Так она полагала…

Когда телевидение открыло всему миру демонстрацию массового уничтожения, маленькая девочка почувствовала во всем фальшь. Она ни капли не поверила всеобщему волнению. Родительские переживания вообще выглядели для нее минутной слабостью, ничем более.

Это было время, когда на территорию человека заступил интернет, и провозгласил для многих несложный постулат позитивизма: «на все забей! Все о’кей!». Дина оказалась как раз на этой волне, когда между человеком и истиной возводился железный занавес. В отличие от Дины-подростка, Дина-ребенок была весела, более или менее высокомерна и самодовольна. Ответственности она смогла научиться немного позднее.

Поэтому ее позитивизм нисколько не позволил ей разделить чувства родителей, а также скорбь и ужас всего мира.

Но занавес немного приподнялся.

Через пару недель, ранним сентябрьским утром, когда Дина была дома на пару с матерью (отец уже давно ушел на работу), вдруг сработала воздушная тревога. Ее страшный гул разносился по всему кварталу, рождая в сознании образы взрывов и разрушений.

Мать и дочь обомлели. Они не знали, как поступить. Выбежать на улицу? Или остаться дома? Позвонить кому-нибудь?

В какой-то момент они решили распределиться по дверным проемам. Когда все взрывается и рушится, есть небольшой шанс остаться в живых: в разрушенных зданиях, чаще всего, остаются места с дверными проемами (очередная подсказка из телевизора).

Они замерли в дверных проемах.

Они стояли у окна в ожидании того, когда начнется ужас.

Они со страхом следили за небом, но там, кроме осенней серости, больше ничего не было.

Они обреченно смотрели друг на друга.

Но ничего не происходило.

–Да что же это? – повторяла мать.

Тревожная серена возвещала для них наступление хаоса на протяжении долгих минут. Потом, уже после, наступила тишина. Та самая – мирная, утренняя. Не было ни гула падающих бомб, ни взрывов, и не было истребителей в небе.

Все стало выглядеть декорацией. Даже тучи, и холодный воздух…

Потом, в дневных новостях, сообщили, что учебная воздушная тревога была проведена успешно…

Эта, по сути, каламбурная ситуация, заставила ребенка-Дину сделать маленький шаг навстречу реальному положению дел.

Той же ночью ей приснился сон.

Ударная волна невероятной силы сносила все на своем пути: сначала крыши домов, потом и этажи, оставляя после себя дырявые развалины. В небе мельтешили какие-то огромные самолеты, которые, как вспышки фотоаппаратов, возникали с разных сторон. Дина находилась в центре этого огромного взрыва, посреди серого неба со всполохами падающих лучей яркого света, которые отбрасывали на землю самолеты. Гибли люди. Все вокруг нее умирали. Смерть победила жизнь.

Она проснулась от того, что начала задыхаться. Долго не могла уснуть, думая об образах, что подарило ей спящее сознание. Она словно побывала в мире ином, ей неведомом.

Тот сон, который она увидела уже через десяток лет, – «кошмар», как она назвала его про себя, пробудившись, – был чем-то похож на уже знакомый детский трепет перед неизвестным.

Теперь не было никаких взрывов и света в небе.

Были люди. Много людей. Все были в поиске, и куда-то бежали.

Была ночь, и фонари отбрасывали свет на брусчатку возле супермаркета. Дул ветер, разнося пыль и мусор… что-то еще… Прах…

Дина искала родителей. Прежде всего, ей хотелось найти мать. Потому что та с каждым годом становилась заносчивей и беспомощней. Во сне Дина знала, что отец мог побеспокоиться о себе сам, и что он никак не оскорбиться на выбор дочери.

Мать жалась спиной к огромной стене супермаркета, и горько плакала, закрыв лицо руками. Ветер трепал ее прическу; дорогую одежду превращал в обноски.

Дина помогала ей подняться и идти, в то время, как материнская истерика не останавливалась. Дочери хотелось укрыть свою мать огромным вороньим крылом, и унести ее подальше от этого места, как маленького птенца.

Дина не знала, куда бежать. Она смотрела по сторонам в поисках ориентиров, но не находила их.

Она видела другое…. В небе… В ночном небе, среди туч, начинало что-то образовываться. Нечто сферическое вбирало в себя облака и воздух. В центре сферы танцевали электрические молнии.

Дина подумала: «Это бомба! Какая-то новая бомба, от которой не сможет укрыться ни одна живая душа. Ни на моей земле, на моей родине; ни в любой другой стране. Никто не сможет спастись от подобного оружия».

Все заворожено смотрели, как сфера набирает энергию, расширяется, раздувается.

Потом Дина увидела яркую вспышку, и почему-то услышала знакомую мелодию.

Она проснулась. Мобильник насвистывал популярную песенку, выбранную в качестве будильника.

Она сходила в туалет, слушая свое сердцебиение. Она сняла пижаму, и встала под душ – для нее это был лучший способ быстро победить сонливость. Сердце начинало успокаиваться.

Она пила горячий чай, прокручивая перед глазами материал, подготовленный к семинару.

Сон быстро отпустил ее, и она совсем о нем не задумывалась. Только напомнило о себе знакомое с детства чувство, которое промелькнуло за пару секунд после пробуждения. Она не стала на нем останавливаться, распознавать его, потому что все ее мысли были заняты учебой.

В автобусе, в тепле, в удобном сиденье с высокой спинкой, она думала о том, как ей поскорее хотелось увидеть Кирилла. Она мечтала о его объятьях и поцелуях. Порой об этом невозможно было не думать…

Если Кирилл, поступив на факультет психологии, находился в постоянном поиске ответов на своим вопросы, лежащих в плоскости семейного драматизма, то Дина, напротив, все ответы определила для себя уже давно. Она была способна применить гибкость, и впустить в свою орбиту новое знание. Но вырабатывать его она не собиралась.

Для Кирилла внутрисемейные отношения были зоной, в которую можно было войти, глядя на нее при этом со стороны. Выходило так, что с помощью научного познания, он мог чувствовать себя некой силой, воздействующей в основном с конструктивным исходом. Невольно он брал на себя функцию «божественного» – он намеревался направить в «верное» русло судьбу членов своей семьи, и изменить многое из того, что ему казалось неприемлемым.

Должно заметить, что все из вполне альтруистичных намерений. От этого Кирилл частенько оказывался в невыгодном для себя положении. Он попросту был еще слишком молод для того, чтобы понять: для его семьи дорога к благополучию – это путь человека, глубоко в душе преданного ряду особенностей своей нации, от которых отказаться (сменив при этом полностью стиль жизни) не всегда возможно.

Дину все эти бытийные хитросплетения интересовали мало. Она просто обходила их стороной.

Она действовала соответственно правилам общественной нормы: почитай родителей, не сиди у них на шее; верь и действуй – Бог во всем поможет; и, хотя бы время от времени, веди себя, как воспитанная девушка из интеллигентной семьи.

О Боге ей часто говорила мать, потому что веровала, и хотела, чтобы ее дочь тоже могла находиться под оберегающим колпаком небесной канцелярии. В этом плане Дина разделилась пополам: душой, она, безусловно, всегда была с Богом (хотя и верила в него с каждым годом своего взросления все меньше; ее вера слабла); головой же она понимала, откуда душа черпает стремление и потребность каждую ночь перед сном обратиться молитвословом в небытие. К подобному ритуалу ее приучила мать, религиозность которой с возрастом вызывала у Дины усмешку.

Не все способны отыскать в вере дорогу к душевному спокойствию. Дина замечала, что вера для ее матери была всего лишь ширмой, за которой можно было спрятать любой из своих грехов: самым типичным, в отношении родительницы, было уныние. Мать никогда не смогла бы верить по-настоящему, ибо была не согласна с этим миром; и, следовательно, и с самим Богом. Она отправляла свои молитвы, как сотни лет тому назад отправляли письмо с голубем; письмо с какой-нибудь просьбой. Проще говоря, молитва перед сном была для нее почти что заклинательной палочкой, которую она доставала из-под подушки и убирала туда же, оставляя себе возможность «переспать с этой просьбой». Дина не могла подавить в себе усмешку, когда ее мать из вздорной девчонки вдруг превращалась в истинную христианку, стоило той трижды перекреститься и переступить порог божьего дома. Она ходила от иконы к иконе, как благословенная; ее лицо менялось, обретая маску смиренности и почитания; ее спина становилась прямее, и она выглядела, как по-настоящему благочестивая прихожанка, хоть и не понимала (и не признавала вовсе) ни одно из правил богослужения. Когда она останавливалась возле своей «любимой» иконы, чтобы снова наладить связь с небесами, Дина отворачивалась – более этот спектакль она видеть не могла. Пожалуй, именно через эту дверь она и выходила из божьего дома, и забывала все чаще о вере.

В любом случае, девочки всегда стремятся к своему отцу.

Дина любила своего отца. И, наверное, этой всеобъемлющей любви ей было бы достаточно, чтобы прожить свою жизнь в ровном сиянии разума. Этого хватило бы каждой девочке. Ровно, как и каждому мальчику в отношениях со своей матерью.

Но Дина была обычным человеком, и со временем плоть стала проявлять свои физические потребности. Да и постоянные материнские разговоры о замужестве не давали покоя ее сознанию. К мальчикам она стала присматриваться намного раньше, чем того обычно ожидает общество от простой девочки. Разница заключалась лишь в том, что это никак не было сексуальным созреванием, как иногда можно было бы подумать.

Она присматривалась, оценивала, возможно, создавала себе образы, которые, к счастью, чаще всего обрывались. Никаких знакомств на школьных переменах, никаких переглядываний с объектом интереса, сидящим за соседней партой; не говоря уже о заигрываниях и жеманничаний перед сильным полом.

Дина никогда не попадала в чьи-то избранники. Выбирала всегда она. И это было неизменно.

–Право выбора, ответственность и свобода, – говорил ей отец. – Три тесно связанных понятия. И, когда-нибудь, ты сама поймешь, в чем состоит их связь.

Это значило, что Дина должна была включить терпеливость, и узнать подробности немного позже. Подробности трудно осмыслить, и приходили они в качестве эмпатийного озарения.

К тому моменту, когда Дина познакомилась с Тимом, который стал ей единственным и настоящим другом за всю ее недолгую жизнь, она уже понимала, что, выбирая такого непоседливого парня себе в наперсники, необходимо быть ответственной. Причем в равной степени и за себя, и за него. В итоге, эта ответственность, безусловно, предполагала свободу – душевную и физическую. Она не ошиблась – когда они находились рядом, то были по-настоящему счастливы. Это трудно было понять. Как и то, что многие их мысли совпадали. К примеру, Тим тоже был осведомлен о связи трех понятий…

Впервые Дина увидела Тима в поточной аудитории, когда только начиналась учеба в университете. Это был первый курс, и многие пожирали друг друга глазами. На Тима не обратил внимание только равнодушный студент. Остальные, в том числе и Дина, по достоинству оценили простоту в купе с верными чертами лица и спортивной фигурой (что не шибко характерно для типичного гуманитария).

Пожалуй, это было впервые, когда Дина проявила такую заинтересованность в знакомстве. Из сотен и тысяч лиц мужского пола среди своих сверстников, она никогда до этого не чувствовала такого притяжения, как к тому лицу, какое было у Тима. В нем было что-то родное, близкое и всегда понятное.

Постоянно находясь в состоянии тайного поиска потенциального жениха, она отметала каждого, кто предлагал ей открыться сердцем, или, хотя бы, тем, что находилось ниже пояса. Она редко с кем сближалась, потому что не могла позволить себе ошибиться. Она воображала себя невероятно умной, и этот несгибаемый женский ум почти всегда говорил «нет».

А теперь он говорил «да!». Да и да! Ее ум возвещал свободу рядом с этим человеком еще до момента знакомства.

Дина встала рядом с Тимом, который покуривал сигаретку, и взглянула в ту сторону, куда он смотрел. Не увидела ничего (и никого) конкретного, и тут же сказала первое, что пришло на ум. Кажется, это было нечто саркастичное. Тим обратил внимание на девушку, которая стояла около него; она была красива, и не смотрела на него пристально, как обычно это делали все остальные. Но он сразу ответил ей что-то подтверждающее ее сарказм, и она отреагировала на его слова легко и просто.

Его удивило, что ему хотелось общения с ней.

Она удивилась, что парень общителен и совсем не высокомерен, как это часто бывало. И что-то подсказало ей, что и на нем она не сможет остановить выбора в качестве своего молодого человека.

Но, как бы там ни было, прервать их диалог уже не находилось возможным.

–Я общаюсь с теми людьми, рядом с которыми мне комфортно, – говорил Дине отец. – Если бы я угодил на остров с самой продвинутой цивилизацией, какую только может представить себе человечество, но при этом там велись бредовые разговоры или пустословие, я, либо в скором времени сошел с ума, либо научился жить, как Робинзон Крузо.

Если бы обстоятельства того потребовали, Дина тоже с готовностью могла отнестись к тому, чтобы превратить свою жизнь в Робинзонаду. Но сейчас было другое – нужно было позаботиться о замужестве; Дине не хотелось разочаровать мать в своем выборе будущего спутника.

–Я не хочу, чтобы он был бабником! – говорила мать.– Твой отец никогда не был бабником! Я даже не знаю, как это, жить под одной крышей с кобелем!

Дина была равнодушна ко многим мужским качествам, в том числе, и к сексуальной нетерпимости. Ее отец никогда не изменял своей супруге, и к другим женщинам, он, чаще всего, был равнодушен. Сколько бы его не ревновала мать (которая, в итоге, признавалась, что ревность между супругами необходима, как воздух; что ревность – это доказательство дыхания любви), Дина всегда понимала, что ее отец был натурально однолюб. Он не умел флиртовать, не умел подчеркивать перед другой женщиной своих мужских качеств, на которых выезжают все пикаперы, и попросту не был способен заниматься «пустым мясотерством».

–Приятно тебе это будет слышать, или нет, – говорил он, – но я буду не я, если этого не скажу. В сексе главное чувство. Не само движение, а чувство. Хочешь, называй его любовью, хочешь, как-то еще. Но лучше, чтобы оно было. Особенно это необходимо для женщины… Если я вообще правильно понимаю женщину!

Моногамности Кирилла позавидовала бы любая девушка, страдающая от вечной ревности к своему возлюбленному, который в тайне или в открытую лез под чужую юбку. Для Дины моногамия ее избранника была нормой. Она всю жизнь прожила под одной крышей рядом с моногамным отцом. Ее душа никогда не могла бы отозваться на «гуляющего» молодого человека, который всю жизнь находится в ожидании момента того, когда он перебесится.

В отличие от Кирилла, Тим был достаточно полигамен. И это его никак не ободряло; скорее наоборот, – удручало. А когда он вдруг услышал новое для себя слово «промискуитет», то вообще впал в какое-то подобие отчаяния. Ему стало казаться, что его поиски любви, о которой он так часто мечтал, но которые всегда заканчивались парой ночей, – это ничто иное, как бесконечная смена партнеров, которая никогда не прекратится. В этом плане его юношеский максимализм проявил себя в полной мере. Он настолько накрутил себя, что готов был встать в ряды антисексуалов, или, вообще, дать что-то, вроде обеда безбрачия.

Оба молодых человека стремились любить и быть любимыми. Кирилл стремился к факту любви, как к таковому. И, со временем, он нашел ее в Дине, – нашел, и принял все таким, как оно было. Тим не был на это способен. Он готов был купаться в этом источнике, словно желая испить его до дна. Ему нужно было исследовать эту область, потому что он ничего о ней не знал. Для него не существовало любви без секса. Он и был бы рад, чтобы любовь существовала вокруг него и без сексуального удовлетворения, но этого не происходило, это казалось невозможным. Ему хотелось испытывать оргазмы разных цветов и оттенков, и он делал это, начиная с четырнадцати лет. Когда он осознал, что любовь – это нечто, что не имеет к сексу никакого отношения, он разочаровался. В первую очередь, в себе. Вслух он говорил:

–Я не шлюха!

Но думал обратное. Что больше всего ужасало его, так это то, что он не мог остановить свой бег в погоне за новыми вспышками, когда мир взрывался, переворачивался, кружился вокруг своей оси и обволакивался в финале пленкой, тонкой, прозрачной и теплой. Это были минуты восторга и ощущения защищенности.

В итоге, Дина находилась в обществе парней, которых связывала вполне женственная черта, – потребность в любви. Первый был способен заставить Дину почувствовать себя женщиной, другой – свободным человеком.

Не смотря на то, что Кирилл постоянно проявлял ревность к Тиму, и на то, что Тим частенько робел перед парнем своей лучшей подруги, оба они всегда были способны найти общий язык. Их разномастное трио частенько бросалось в глаза. Для некоторых они выглядели неформально. Большинство оценивало их положительно, нежели отрицательно. Дина хоть и была несколько высокомерна, но дурой ее назвать было трудно. Тим хоть и причислял себя к несколько «иной» касте, но при этом никогда не выставлял сей факт напоказ. Кирилл хоть и хотел часто показаться безразличным, все прекрасно видели, что это всего лишь его маска, с которой он никогда не расставался; обычно его считали рубахой-парнем, и все мужики принимали его за своего.

Когда к ним присоединялся Айдын, трио превращалось в квинтет. Про Айдына никто и ничего толком не знал. Одни его побаивались, потому что считали отморозком (в основном, опираясь на слухи). Другие испытывали к нему уважение, потому что он был одним из лучших студентов, и, в целом, преподаватели его любили. Он был со всеми и ни с кем. Он приезжал в своей красивой машине, шел уверенной и свободной походкой, улыбчивый или хмурый, всегда по-разному, с кем-то здоровался, кого-то умышленно пропускал мимо себя. Поговаривали, что он бандит. Но трудно было поверить в бандитизм подростка, которому было всего двадцать (пусть и выглядел он старше), да и еще отличался интеллектом выше среднего и был на короткой ноге с доктором психологических наук Нелли Артуровной, – с женщиной, на лекциях которой все сидели смирно и боялись проявить свое скудоумие. Ибо всех, в итоге, ждали судные дни – сессия – и всем воздастся по делам и по речам их (это была шутка Тима, которую Дина обычно завершала суховатым: «Аминь!»).

Айдын выбрал себе в наперсники Кирилла. Все думали, что Кирилл единственный, кто знает что-то об этом «таинственном и опасном», но, все же, притягательном молодом человеке. На самом же деле Кириллу было достаточно того, что ему теперь было с кем поговорить, не стесняясь своих мыслей, которые порой уводили его в темную сторону бытия. Кирилл знал, что Айдын занимался чем-то, что может быть противозаконным. Но это его мало волновало.

На вопрос, как в одном человеке уживаются две полярные стороны: стремление к просвещению и потребность в противозаконных действиях, – он мог ответить однозначно и просто:

–Это новый уровень преступности. Гений и злодей в одном лице. Вот и все!

Для него это была шутка. Он был счастлив, и ему не хотелось нарушать устоявшийся баланс.

Сначала Дина познакомилась с Тимом, а уже только потом с Кириллом.

У Дины никогда не было друга. Все люди (исключая родителей) были «приходящие» и «уходящие». В начальной школе было несколько девочек, в своем или параллельном классе, с которыми Дина проходила детскую самоидентификацию, не испытывая никаких сложностей. Далее она переходила из одного класса в другой: из класса с техническим уклоном в класс гуманитариев; из одной школы в другую: из обычной средней в школу для одаренных; из одного коллектива в другой: где-то хуже, где-то лучше.

К тому моменту, когда началась учеба в университете, за ее спиной осталось несколько парней, которым она умудрилась разбить сердца, нисколько не сомневаясь в том, что они сами были в этом виноваты («Я предупреждала, что со мной сложно!»), и парочка подружек, опять же из разных классов и школ, с которыми она виделась редко и по отдельности. Как-то она решила собрать их вместе, но знакомства между ними не случилось – обе подруги крайне ревностно относились друг к другу, и к «общению на стороне».

Тим был ее человеком, и это она поняла сразу. Но она редко считала его своим другом. Она чувствовала родственность душ, но не была готова это признать. Она частенько находилась в некотором отдалении от него в большинстве своем уже по привычке, – дружеское сближение до той степени, что порою растворяешься в своем собеседнике, было для нее незнакомым опытом. И он ей казался не самым полезным, даже лишним.

Тима это совсем не огорчало. Он тоже предпочитал находиться с людьми на разумном расстоянии. Но так было не всегда. В прошлом у него было много хороших друзей, с которыми ему пришлось распрощаться. Причина была тривиальной. Однажды его семье пришлось переезжать в другую страну. Его родителям необходимо было поднимать новый регион. Результаты вышли отличными, как и всегда. Но домой возврата уже не было. Этот факт заставил Тима на некоторое, весьма продолжительное время, озлобиться на своих родителей. Он утратил друзей (тех, что встречаются в детском возрасте), и, конечно, ему пришлось попрощаться со своей первой и главной любовью. Пожалуй, в этом и заключалась невозможность «остановить бег». Все, кто был после, не мог заменить того, кто был первым. Трагедия первой любви. Тим был ее заложником. Он расставался с новыми знакомыми, которые только-только успели привыкнуть к нему, попасть под его природное обаяние и шарм; некоторые переносили эту утрату весьма болезненно. Но подростковая бесчувственность изолировала Тима от подобных сентиментальностей; по сути он не жалел никого, и общение с этим подростком могло стать вполне разрушительным. Сначала он в себя влюблял, а потом выказывал безразличие.

По каким причинам Дина все больше и больше привязывалась к совершенно чужому человеку, а Тим вдруг решил отбросить свою бесчувственность и проявить завидный интерес, было непонятно.

Они были из тех студентов, которые не все свое время проводили за подготовкой к семинарам. Любой материал они усваивали легко, и также легко подтверждали свои гранты. Но большинство свободного времени они проводили в каком-нибудь кафе, пили пиво, иногда напивались, и требовали продолжения банкета; обсуждали прохожих за окном, свою жизнь, нередко разговор заходил и о сексуальных пристрастиях. По поводу последнего, Дина, как девственница, сказать ничего не могла, и поэтому молча краснела, когда Тим делился откровениями из своего богатого опыта. Тим был единственным человеком, перед которым Дина могла позволить себе смущение и легкий румянец на смуглых щеках.

Однажды Тим пропал. Он не появился на учебе, и Дина, которая нередко сидела рядом с ним, сразу почувствовала в душе легкую обиду, – обычно они прикрывали друг друга, если того требовала ситуация.

Дина даже не знала истинной причины отсутствия друга, и от этого первую пару она отсидела в некотором недовольстве, ибо не знала, что конкретно говорить, когда преподаватели начнут устраивать свои допросы. Озлобленность усиливалась тем, что далее на горизонте появлялась Нелли, которая славилась нежеланием давать поблажки своим студентам, как бы хороши они ни были. Отсутствие на ее лекциях оправдывалось только в крайних случаях. Естественно, Дине пришлось выслушать по этому поводу отдельную лекцию.

–Позвольте вам напомнить, – сказала ей Нелли, – что студент, получающий образование за счет выделенного гранта, должен подтверждать оказанную ему честь. «Грант» – это не просто слово, которое вы употребляете между собой, когда знакомитесь друг с другом. Например, «Ты учишься на гранте?», «Нет, я на коммерческой основе!». – Нелли изобразила на своем лице студенческую беспечность. – Или: «Полученный грант нужно потом отрабатывать! Это не по мне!». – Она сделала круглые глаза. – Между прочим, я недавно встретила студента, который вообще не в курсе о том, что такое грант. Такое бывает тоже. Напоминаю, что грант – это деньги; которые, говоря между нами, мог бы присвоить себе какой-нибудь пухленький воришка-чиновник. Но эти деньги попали к вам!

Она указала пальцем на Дину:

–Помните об этом! Об этом должен помнить каждый «грантник»!

–Мы помним об этом! – вдруг выпалила, но совсем скромно, еще одна студентка, получившая честь учиться на бесплатной основе.

–Прелестно! – подытожила Нелли. – Тогда начнем нашу лекцию!

Лекцию о «подарке судьбы» (гранте) Дина выслушала очень внимательно, и принимала все усилия воли, чтобы не закипеть, как чайник, под свист и бурление собственного мозга. Такое же усилие она приложила для того, чтобы дождаться финала лекции (от которой, временами, невероятно клонило в сон), выйти из кабинета, и первым делом сделать то, что ей хотелось сделать на протяжении неполного часа, – обматерить как следует Тима и узнать, когда он, наконец, соизволит притащить в университет свой королевский зад.

Она набрала его номер, но ответа не дождалась. В трубке шагали только долгие гудки.

Дина «бомбила» его номер до тех пор, пока «электронная женщина» (так Кирилл называл голос в трубке, который появлялся при недозвонах) не сообщила о том, что «мобильный телефон выключен или находиться вне зоны действия».

–Вот же негодник! – сказала Дина.

Она подумала, что ее друг погулял, и погулял хорошенько, раз он даже отказывался отвечать на ее настойчивые звонки, а потом и вовсе отправил свой мобильник на время к праотцам.

Дина пообещала себе, что еще отомстит ему за такое вольничество. Отомстит не с чувством злости, как можно было подумать, а с тем ощущением дружественности, какое может возникнуть между парнем и девушкой.

Конечно, Дина была уверена, что Тим, рано или поздно, но выйдет на связь. Сам. Отоспится, умоется, приведет себя в порядок, или что он там еще может с собой сделать с похмелья, а потом просто позвонит, и расскажет ей, какой он падонок и негодяй.

Но этого не случилось. Ни к обеду, ни к концу учебного дня.

Тим мог выпить сколько угодно. Но проводить весь следующий день в амебном состоянии было не его прерогативой. Его можно было найти за рабочим столом, в ванной, на кухне, в конце концов, на брусьях в школьном дворе. Но никак не в постели.

Ну, случаются же исключения, сказала себе Дина, начинающая нервничать, как и любая другая нормальная женщина в подобной ситуации.

К удивлению, дома она его не обнаружила. Как и на турнике, на который она бросила взгляд, будучи еще находясь на улице.

Его кружка была чистой. Еда, оставшаяся со вчерашнего вечера, была не тронута (студенческий паек). Его постель была заправлена.

–Козел! – опять выругалась Дина, подумав о том, что друг загулял не по-детски.

Но она уже не могла остановить свою убегающую в воспоминания мысль.

Она вдруг поняла, что не видела его дома уже пару дней, только в университете. Что она была так поглощена учебой и ссорами с Кириллом, что на общение с другом у нее просто не оставалось энтузиазма. Она поняла, что он был молчалив, и, как ей казалось, сдержан, не потому что видел ее женскую нервозность и решал просто «не трогать» ее какое-то время, а, видимо, совсем по другой причине. Она поняла, что кое-что проглядела. Кое-что совсем непростительное.

Дина сделала вывод, что пропустила боль своего друга. Ту боль, о которой обычно молчат. Ту боль, о которой не говорят вслух по одной причине, – потому что она кажется вздорной. Иными словами, настоящую боль, боль истинную, далеко не надуманную…

К слову, о надуманности. Дина была вынуждена остановить свою минутную женскую слабость «накручивать себя и страдать от этого». Она сказала себе, что все в порядке, что Тим взрослый и умный парень

да он же ребенок черт возьми

все мужики ведут себя как дети это норма

и что рано или поздно, но он объявится. И вот тогда она устроит ему веселуху! Бог свидетель!

Дина не могла поступить иначе. Это была молодая женщина, которая развивала в себе интеллект, всегда и всю жизнь.

Развивающийся интеллект помогает женщине притупить на какое-то время ее природный дар видеть мир таким, каков он есть (не страдать от правды невозможно). Мужчина, развивающий чувствительность, способен на некоторое время избавить себя от вечного прагматизма.

Тим был чувствителен. И Дине потом снилась эта чувствительность. Редко, но снилась. Когда она просыпалась, то не могла понять, почему ее подушка была мокрой от слез. Ничего трагичного в своем сне она не видела и вспомнить не могла.

Прошли сутки, прежде чем Дина начала действовать. Все предыдущие двадцать четыре часа она называла мысли о пропавшем друге глупыми и лишними. В конце концов, кто он ей такой? Не брат, и не сват! Детей с ним крестить она не собиралась… Хотя, если задуматься, было бы и можно…

Да, по крайней мере, она старалась считать свое волнение вздорным. Оно возникало, как будто, ежесекундно, и она боролась с ним, как библейский персонаж боролся с ангелом.

Она увидела Айдына, и подошла к нему решительным шагом. Он ее заметил не сразу, но когда увидел ее возбужденный взгляд, решил ничего не говорить. Точнее, она даже не дала ему ничего сказать. Она выпалила:

–Айдын, кажется, я схожу с ума!

–О, ты должна была заметить это еще пару лет назад! Сейчас уже все потеряно! Можешь в этом не сомневаться!

–Без шуток! – Дина резко убрала прядь волос с лица. – Если я хоть с кем-то не поговорю, нервный срыв мне обеспечен!

–Я бы на это посмотрел!

Через мгновение они уже сидели друг напротив друга в университетской столовой, и Дина выкладывала все, как есть, на духу, – Тим пропал, и с ним определенно что-то случилось. Что-то неладное, конечно.

–Ты хочешь, чтобы мы на время стали Малдером и Скалли? – спросил он.

–Думаешь, его похитили пришельцы? – ответила она вопросом на вопрос, и не сдержала улыбки.

–Вот видишь, – сказал Айдын победно, – ты уже шутишь! Все отлично! Ты просто накрутила себя!

–Разум мой веселиться, но душа моя неспокойна!

–Это у всех так!

–Айдын, я знаю, что ты легко можешь узнать, куда он подевался.

–Легко?

–Более того, в короткие сроки! Ты должен вернуть мне мое спокойствие! Я хочу, чтобы все было, как пару дней тому назад: чтобы я занималась учебой, ругалась с Кириллом и вырубалась без сил еще до полуночи!

–Так вот почему ты решила рассказать об этом мне. Ты повздорила со своим женишком.

–Даже если бы у нас были идеальные отношения, я бы еще сотню раз подумала, нужно ли говорить ему что-то, или нет.

–Невротизм и истероидность. Тебе знакомы эти понятия?

–Айдын, я серьезно.

–Возможно, я не могу говорить о многом с таким настойчивым выражением лица, как у тебя. – Он передразнил ее. – Но, поверь мне, я тоже вполне серьезен. Я стараюсь превратить все в шутку только потому, что ты девушка моего друга. В противном случае ты уже была бы со мной в одной постели, либо я разговаривал с тобой совсем в ином тоне и ином порядке.

Дина скрутила губки в недовольный бантик, и сказала:

–Ясно!

Затем поднялась из-за стола, накинув на тело сумку и прихватив со стола бутылку с недопитым лимонадом. Она уже хотела развернуться и уйти, но не сдержалась. Сказала:

–Знаешь, что я думаю?

–Иногда я умею читать чужие мысли, но не сейчас.

–Я думаю, ты на него в обиде.

–На кого? На Тима?

–Да, на него.

–Хм! С чего бы это?

–Он пропал, скрылся, ничего никому не сказав… Ничего не сказав тебе!

–Поздравляю, Скалли! Ты нашла улики!

–Для тебя это должно быть оскорбительно, не так ли? Ты ведь уделял ему столько внимания!..

Дина ехидно улыбнулась.

Айдын усмехнулся, но потом стал хмурый. Сказал ей:

–Дина, я совсем не из-за этого не хочу заниматься пустым делом! Или, что бы ты там не думала своей женской головой… Тим самостоятельный парень! И всегда им был! Да, немного максималист! Но это только его фронт. И возраст; это тоже играет значение.

Дине не понравилось, что Айдын не поддался на ее провокацию.

Айдын тяжело вздохнул и сказал:

–Посмотри на меня. Вот он я здесь. Завтра меня здесь может не быть. Я могу сорваться в другую часть света в любую секунду, ни сколько не задумываясь о чувствах людей, которые окружают меня изо дня в день! И, знаешь, почему? Потому что я предоставлен самому себе! Точно так же, как и Тим. Могу поспорить, он встретил кого-то, и они сорвались в какую-нибудь поездку, или еще что-нибудь в этом роде. Полет души! Понимаешь, о чем я?

–Да, ты прав. В этом вы похожи. Но это не в твоем стиле. И, я думаю, Тим тоже не способен на подобное безрассудство. Я думаю, здесь что-то другое. Да. Я так полагаю…

–Как знаешь!

Айдын устало потер лицо ладонью.

–Все-таки, мне кажется, что ты равнодушен не так, как себе это представляешь.

–Это уже неважно! – Он тоже поднялся со стула. – У нас обоих есть дела, которые зовутся одним славным словом «учеба». Я планировал уделить сегодня именно этим делам немного своего времени. Если ты не против, конечно!

Дина покачала головой.

–Значит, ты будешь заниматься его поисками? – спросил Айдын.

–Только лишь ради своего душевного равновесия.

–Удачи!

Дина стала искать знакомых своего друга. Тех знакомых, о которых она знала. Таких было немало; но это, безусловно, была капля в океане по сравнению с тем, скольких на самом деле знал Тим и сколько людей, в свою очередь, знало его.

Дина считала неважным степень знакомства и общения по отношению к разным лицам – Тим всегда был на одной волне, в одном настроении практически со всеми, кроме редких исключений. В этом было его преимущество, о котором он, к сожалению, не догадывался. Дина считала это очевидным – парню несказанно повезло; он находил себя везде и всюду. И, наверное, от этого многое казалось ему простым, пустым и однодневным. Она решила, что не стоит очевидное переводить в конструктив – мальчик мог зазнаться. Теперь она понимала, насколько глупа была эта мысль.

Она могла сказать ему многое. Но почему-то этого не сделала. Причину своего странного поведения она искать не хотела; ей становилось от этого тошно.

На общение с малознакомыми ей людьми у нее было не так много времени, как ей бы того хотелось. За вечер она успевала созвониться или встретиться максимум с двумя, и то, при условии, если они еще согласились на встречу. Слухи разлетались быстро, и за несколько дней уже многие знали, что мальчишка пропал, и что мало кто знает, куда именно.

В конечном итоге, с Диной разговаривать отказывались все. Ее звонки игнорировали. Игнорировали ее персону.

Дина от этого не переживала. В уныние ее приводил тот факт, что большинство из окружения ее друга открещивались от знакомства с ним, как отказываются от человека с дурным тоном и отсутствием воспитания или выраженной мысли. Тиму не было свойственно ни первое, ни второе, ни третье. Но выходило так, что он все равно оказывался человеком второго сорта, чья судьба не особо волновала остальных. Всех, кроме Дины, конечно…

Неизвестно, как и откуда (скорее всего, от Айдына, как она полагала), Кирилл узнал о ее происках. Поначалу он не слишком обрадовался всему этому; прежде всего ему не нравилось, что его девушка занималась поисками другого парня, словно Тим был ей кто-то из родни или близких родственников. Дина ожидала похожей реакции, – она уже свыклась с мыслями своего избранника, и этот его выпад она приняла с равнодушием, сказав убедительно, что она не может «оставить все просто так». В итоге, Кирилл смог разделить с ней ее душевные (и сознательные) переживания, и даже, в какой-то момент проникся ситуацией. Ему стало жалко Дину, которая всхлипывала временами, отгоняя от себя истерику; и ему стало жалко Тима – действительно, с этим пройдохой могло произойти все, что угодно.

И поэтому Кирилл обратился к человеку, который, наверняка, смог бы пролить свет на многие вещи чистыми фактами. Кирилл обратился с ситуацией о Тиме к своему суровому руководителю и доктору психологических наук. Он обратился к Нелли.

И она, действительно, сказала то, что и должно было быть сказано:

–Мы уже в курсе об этом. Деканат связался с родителями Тима, и те сказали, что их сын не выходил на связь уже неделю. Насколько ты понимаешь, наш факультет готов оказать любую поддержку в поиске нашего студента. Но это не значит, что тебя, или кого-то еще, будут беспокоить лишними расспросами. Надеюсь, я выражаюсь внятно?

Кирилл молчал. Он не находил, что сказать.

–Кирилл, – сказала Нелли уже менее официальным тоном. – Мы знаем Тима уже достаточно долго для того, чтобы предполагать самые обычные вещи, которые частенько случаются в жизни подростков, живущих вдали от родителей и имеющих весьма скверный характер, – уж извини, но это так. Тим далеко не пай мальчик.

–Обычные вещи? – Кириллу нужны были уточнения.

–Например, он решил скрыться, никого не предупредив. Это вполне в духе таких людей.

–Дина не желает верить в это.

–Дина? – Ее брови изогнулись.

–Мне по большому счету безразлично. Хотя, это с какой стороны посмотреть…

–Главное, не поднимать панику.

–Думаете, мне не говорить ей о нашем разговоре?

–Почему? Рано или поздно, она узнает об этом сама. Только будь тактичен. Пожалей ее возбужденность. Наверное, она держится из последних сил. Они очень хорошо общались друг с другом.

–Она сказала, что у нее никогда не было такого друга, как он.

–Тебя это оскорбило?

–Скорее, удивило.

–В этом нет ничего удивительного, дорогой. Девушки частенько выбирают себе в друзья именно таких парней. Ты ведь понимаешь, о чем я?

Кирилл скривил рот, но утвердительно покачала головой – «конечно, понимаю».

–Она сильная, – сказала Нелли. – Она справится.

–Я знаю.

Для Дины поиски друга не увенчались успехом. Но она, как человек, ступивший на путь психолога, отыскала в этом факте плюсы. Например, неожиданно закончились ее бесконечные споры (или «дискуссии», как они их оба называли) с Кириллом. Он вдруг стал чрезвычайно нежен с ней, заботлив, и даже принимал завидную участливость. Дина думала, что Кирилл (наконец-то!) проникся ее переживаниями. От части, это было правдой. Но в большинстве он ликовал (в тайне, конечно) от того факта, что рядом с его девушкой хотя бы какое-то время не будет мельтешить другой парень (пусть и не представляющий никакой угрозы их отношениям).

Кирилл последовал настоянию Нелли. Когда он поделился с Диной тем, что узнал в отношении поисков Тима, он был крайне тактичен. Он уже устал повторять, что все будет нормально, и только обнял ее и прижал к себе, когда та не сдержала слез. На минуту он усомнился в том, что Дина сможет перенести стойко «временную» потерю друга. Но Дина была не из слабаков. Как только она почувствовала к себе жалость, сразу сделала глубокий вдох, вытерла слезы и вывернулась из объятий Кирилла, в которых, как и всегда, было приятно.

–Я в порядке, – сказала она.

Она была в порядке, безусловно. Стойкости ей было не занимать.

Да и все остальное было в порядке, по своей сути. Ей никто не сочувствовал, кроме ее парня. Никто не проникся, а даже, напротив, как только почуяли нечистое, так сразу все пропали, и отказывались разговаривать с ней. Это был порядок, в котором изо дня в день шагал этот мир. Так что, все было более, чем нормально.

Хотя некоторые вещи не вписывались в категорию нормы. По крайней мере, в сознании Дины.

Когда она старалась с кем-то связаться, чтобы дойти до какого-то края истины, любой ее грани, за ней постоянно велась слежка…

Нет. Ей казалось, что была слежка. На самом деле ничего такого не было. Ведь так?

Но я видела их Одни и те же люди Одни и те же лица Всегда где-то неподалеку

Чушь

Они смотрели на меня Прямо мне в глаза Настойчиво А потом отворачивались и уходили

В итоге, Дина решила, что у нее мания преследования. И уж о чем, но только не об этом стоило говорить кому-то еще!

Если ты сходишь понемногу с ума на нервной почве, то лучше об этом молчать, и… Что? Лечиться?

Чем? Успокоительными?

Этот вариант нельзя было исключать. Но Дина предпочитала взамен плацебо сухие факты. То, что видят глаза и слышат уши.

Пожалуй, именно поэтому она не смогла остановить свои поиски.

Позволив себе минутную слабость, Дина почувствовала, что не готова сдаться так быстро. На следующий день, во время учебы, она решила обратиться еще к парочке ее с Тимом знакомых.

На перерыве Дина вышла на улицу, чтобы не находиться в шумном помещении среди галдящих студентов. В такой обстановке говорить по телефону было невыносимо.

Дина решила поменять тактику, и в этот раз ей должны были оказать содействие. Хотя бы дружественной беседой.

Она достала свой мобильник, нашла среди контактов нужное имя, нажала на дозвон, и, оторвав взгляд от дисплея, оторопела. В шагах десяти от себя она вновь увидела тех же людей, что казались ей «шпионами». Они смотрели именно на нее, и никуда больше. Сложно было сказать, что конкретно было в их лицах – предупреждающая злоба, сосредоточенность, безразличие или что-то еще. Дина увидела все это сразу. Хотя мимика обоих никак не менялась. Она не могла оторвать от них взгляда, будто ее гипнотизировали. Один из них был немного старше другого. На обоих – костюмы. Никакой официальности и амплуа бизнесмена; никаких «людей в черном».

Дина вдруг поняла, что когда-то она их уже видела. И не только на этой или прошлой неделе, в толпе остальных лиц. Нет. Это было давно. Возможно, в прошлом месяце. Возможно, еще раньше. Она не помнила точно. Слишком много людей вокруг Музыка И Тим Он тоже там был…

…И когда Дина какой-то частью своего сознания вдруг поняла, что она замерла, как парализованная, и, одномоментно, как будто, увидела себя со стороны – с остекленевшими глазам, с мобильником в одной руке и открытой сумочкой, повисшей на другой, и, кажется, с открытым от изумления ртом – именно в эту секунду на ее плечи легли мужские ладони.

Дина вздрогнула. От испуга весь мир вокруг нее перевернулся.

–Что такое? – спросил у нее Кирилл. – В чем дело?

Мобильник, дорогостоящая вещица, выпал из ее рук и ударился об асфальт. Сказать, от чего именно Дине сделалось плохо – от этих двух, пристально смотрящих на нее, или от вида ударившегося о землю IPhone – Дина не могла.

Она посмотрела на Кирилла, обрадовалась от того, что это был он, а не кто-нибудь из тех, кто пристально смотрел на нее просто потому, что она шла по улице

(или еще по какой-то причине?)

Она уже хотела обнять его, но снова увидела свой мобильник, валяющийся на земле, как мертвец, которого еще живым неаккуратно толкнули с возвышенности, и тот упал лицом вниз. У нее снова в голове повторился этот страшный звук, который сопровождает удар гаджета об асфальт. Ей хотелось поднять его, но она до сих пор находилась в оторопи.

Его поднял Кирилл.

–Боже мой! – взмолилась Дина. – Скажи мне, что с ним все в порядке!

–Я, конечно, не тот, к кому ты обратилась, – сказал Кирилл, – но могу сказать точно, что он цел, и работает так же, как и раньше.

–О, Боже, спасибо!

–Я случайно не третий лишний?

Дина взяла свой телефон из рук Кирилла и убедилась в его исправности.

И только потом она смогла снова посмотреть в ту сторону, где стояли те двое.

–Что с тобой? – настойчивей спросил Кирилл. – Что-то опять случилось?

«Ох, уж мне это «опять»!»– подумала Дина; но вслух сказала:

–Не знаю.

Ей хотелось сказать, что она сходит с ума, потому что она не увидела вокруг ни одного человека, даже близко напоминавшего кого-то из тех двоих. Прошло всего лишь несколько секунд. Не могли же они так быстро скрыться!

–Я не знаю…

Теперь она долго не могла решиться на какие-то действия. Прошло около шести часов, а она до сих пор не сделала простой телефонный звонок к людям, у которых она могла найти какие-то подсказки.

В их с Тимом съемной квартире она теперь была одна. Иногда с ней оставался Кирилл, и ей уже не было так мучительно от гнетущей тишины и полнейшего душевного одиночества. Сегодня Кирилл ушел в ночную смену. На этот раз он нашел работу охранника в каком-то государственном учреждении. Как-то раз рассказал байку о призраках, которые появлялись в пустом здании, которое он сторожил по ночам. Дина не поверила его рассказам. Прагматик по натуре, она не верила в рассказы о сверхъестественном, и «ужасающее» повествование Кирилла показалось ей неинтересным.

Сейчас она не была против послушать еще одну из его историй. Так у нее могла появиться возможность хоть немного отвлечься от своих мыслей, и спокойно уснуть рядом со своим парнем.

Ей не хотелось слушать музыку. И она до сих пор не могла настроиться на учебный лад. Одним словом, ей приходилось тяжко.

Она долго сидела в тишине, рядом со своим мобильником, который лежал на столе, и с пепельницей, куда тушила бычки, покуривая Тимины сигареты.

Она полезла в контакты, покопалась, нажала дозвон. В трубке медленным и размеренным шагом пошли гудки, которые не вызывали у Дины никаких эмоций. Она сильно устала.

Потом гудки вдруг оборвались. На линии все зашумело, затрещало, а затем и вовсе все замолкло. Дина посмотрела на дисплей. Звонок оборвался.

Она положила мобильник обратно на стол, и обреченно вздохнула. От сигарет ей стало нехорошо, потому что курила она совсем редко, обычно, только когда находилась навеселе с Тимом, и никогда больше… кроме сегодняшнего вечера.

Ей снова захотелось плакать, но вместо этого она почему-то смачно зевнула.

Вдруг завибрировал мобильник. Дине звонили со скрытого номера.

Почему-то это ее насторожило. Она сама не могла понять, с чего бы это – звонить со скрытого номера мог кто угодно, даже Кирилл. Но именно сейчас все было не так, как обычно. У Дины вдруг начались развиваться неврозы, чего она замечала за собой, ну, разве что, за всю жизнь лишь однажды – когда в ее семье возникли финансовые затруднения, и родители могли спорить часами, ничуть не стесняясь ни друг друга, ни своей дочери.

Дина не могла вновь посвятить себя учебе. Не могла отвлечься на что-то другое, как-то развеяться.

Мир встал с ног на голову.

Она думала об этом, когда видела свой вибрирующий мобильник, который вдруг люто возненавидела за то, что было на его дисплее – указание на вызов со скрытого номера.

Дина решила ответить. Поднесла гаджет к уху, и, откашлявшись, сказала:

–Алло!

Сначала с той стороны молчали. Потом заговорил мужской голос. Заговорил очень внятно, так, чтобы его слова были разборчивы.

–Ты должна остановиться! – сказал мужчина.

Дина проигнорировала этот приказной тон. Она схватилась за эту соломинку; от нее посыпался град вопросов:

–Где он находится? С ним все в порядке? Он еще жив? Мне нужно знать!

Мужчина молчал. На линии послышался треск. Потом он сказал:

–Ты зря тратишь свое время! Забудь об этом, и ложись спать.

Он сказал это мягко, как будто даря поцелуй на ночь. Холодный поцелуй.

Потом побежал гудок. Разговор был окончен.

Дина была шокирована.

Вроде бы не было сказано ничего внушительного. Но звучало все это как реальная угроза.

Вечерняя прохлада заставила Дину одеть под толстое пальто теплый свитер и обмотаться как следует длинным шарфом. Перед выходом она глянула на себя в зеркало (бросила взгляд), и не смогла обратить внимания ни на свою прическу, ни на весь образ. Она увидела только грустное выражение своих глаз и уставшее лицо. Этого ей было достаточно.

Она вышла из своей квартиры в тот же вечер, как получила предупреждение остановиться. Она захлопнула за собой дверь, покинула подъезд, и оказалась на улице. Свежий воздух немного ее взбодрил. Она отправилась в тихое кафе, где было немного людей, и где можно было поговорить.

Тот человек, мужчина с внушительным голосом, не мог знать, какого сумасшедшую он будит в обычной, на первый взгляд, девушке, когда диктовал ей через мобильник свои указания.

Дина была не из робкого десятка. Эти предупреждения, от кого бы они ни были, только прибавили к ее апатии огня. Проще говоря, она не на шутку разозлилась. Подобные предупреждения действовали на нее, как красная тряпка на быка. В таких случаях она долго не раздумывала, и шла наперекор. Ее железный характер не позволил бы ей действовать по-другому.

Она позвонила по другому номеру, услышала гудок, и когда ей ответили, она не увидела в этом никакого чуда, только судьбу. При разговоре она была вежлива, обходила все острые углы, иногда взывая к здравому рассудку и простой логике своего собеседника. Хотя последнее было необязательным. Дина априори знала, что ее мысли по поводу пропавшего без вести друга на этот раз не будут полностью проигнорированы, и эта уверенность помогла добиться встречи.

На этот раз положение меняло то, что это был их общий друг – каждый из них любил Тима по-своему.

Поначалу ее собеседник хоть и хотел показаться равнодушным, но было ясно, что его принципы не совпадали с подобным качеством, и ушли давно вперед всякой стандартной мысли, к которым привыкло большинство людей.

Дина добралась до кафешки, где ее уже ждали.

Парня звали Алексеем. Он был воспитанным трудоголиком, на редкость прорывным, и таким холеным, что за него сразу хотелось выйти замуж. Тим всегда был ему подстать, и некоторые даже заходились завистью, когда видели их вместе.

Дина была несказанно рада еще раз встретиться с Лешей (так он всегда просил себя называть в неформальной обстановке), и ей ответили взаимностью. Они виделись много времени, и поэтому долго говорили о том, какие у кого дела.

Приятный разговор «за жизнь» прервался, когда речь зашла о Тиме.

–До сих пор не могу поверить, что это произошло, – сказал Леша.

–Ты его уже похоронил? – спросила Дина.

–Он не вернется. – В его словах была возвышенная уверенность и падшая вера. – Так обычно происходит… Либо, через какое-то время, где-нибудь обнаружится мертвое тело… Я понимаю твое упрямство. Даже восхищаюсь, в какой-то степени. Но Тима больше нет… Я знаю это… Извини…

–Но как? Откуда?..

–Я ждал такого исхода… Или нечто подобного…

Дина не находила, что сказать.

–Мы были с ним близки, ты знаешь это. – Леша покрутил в руке свой бокал, на дне которого блестела жидкость. – Он разрушал себя… Он был не в ладах с самим собой… И он был безутешен…

Они замолчали, не в силах больше произнести ни слова.

За окном росло большое красивое дерево, половина листьев которого успела пожелтеть и опасть. Дина смотрела на него, и представляла себе Тима. Это было в последний раз, когда она смогла ясно увидеть его своим внутренним взором…

Вечерний сумрак ранней осени смешался с дождем сомнений, хлынувшим сразу после того, как Дина кончила разговор, сделала пару последних глотков легкого спиртного (запечатала конверт с эмоцией) и покинула теплое помещение, после которого по телу пробежала легкая дрожь.

Образы падали с торфяного неба, суетились среди прохожих под светом фонарных столбов и неоновых ламп рекламных щитов.

Тим приводит Дину на концерт симфонического оркестра. Он в предвкушении. Его глаза горят. Дина равнодушно удивляется, почему в зале не гаснет свет.

–Не обязательно погружаться во мрак, чтобы распознать красоту музыки, – отвечает он ей. – Это не театр, и не кино.

Дают Шуберта.

–Это очень сложные произведения! – говорит Тим.

–Надеюсь, мой интеллект это оценит! – говорит Дина, присматриваясь к музыкантам. Один из виолончелистов показался ей симпатичным.

И когда пальцы музыканта повисли над рядом черно-белых клавиш фортепьяно, готовясь снова отправиться в долгий путь проблесков надежд и падений в ничто, Дина почувствовала, как Тимино сердце вдруг ухнуло и побежало куда-то вдаль. Он весь замер, перестав поглаживать свою юношескую щетину, и так и сидел с блестящими, широко открытыми глазами и рвущейся из своего тела душой.

–Боже! – сказал он в какой-то момент. – Как же это красиво!

В ту секунду, совсем ненадолго, у Дины надломилось ее равнодушие, – она наконец-то смогла почувствовать красоту музыкальной гаммы. Она почувствовала это благодаря своему другу. Он пропустил через себя свое непреодолимое восхищение и подарил ей.

Дина, захваченная образами прошлого, шла мимо людей, отпечатывающихся тенями на фоне ее воспоминаний, проходила сквозь слепленные, словно маленьким ребенком, шумы знакомой музыки, отчаливающих машин и расточительных голосов. Лужи отражали огонь предночного города, и асфальт блестел, как ледовый каток небывалого черного цвета. Дина не могла заметить этой красоты. Ибо красота интерьера жизни была порождением красоты экстерьера памяти. И Дина была счастлива в этом закутке света, в котором радость воспоминаний побеждала любые толки и споры о личности ее друга.

На перекресте она дождалась, когда светофор равнодушно подмигнет водителям желтым цветом. Движение остановилось, и она пересекла пешеходную зебру…

Еще одно:

Тим знакомит Дину с Библией.

–Священная книга! – говорит он. – Священный текст!

–Священные странички! – шутит Дина. – Священный переплет!

В этом случае она не могла не съязвить.

Тогда он представил ее вниманию издание с гравюрами Гюстава Доре.

Дина свернула за угол дома, и прошла мимо знакомых подъездов, которые указывали близость ее квартиры, ее четырех стен. Она зашла в арку, в плотную темноту; ей оставалось пройти еще немного…

И последнее – поднялось словно со дна колодца:

Кровь. На его руках. На его одежде.

…Ее как будто накрыло огромное крыло черной птицы, и тьма поглотила все вокруг.

Чья-то рука уверенно легла на ее плечо. Кто-то стал отводить ее в сторону. Она повернулась, и увидела лицо, спрятанное под капюшоном – это было одно из тех лиц, что преследовали ее в толпе!

От страха Дина окаменела. Но ее не покинула способность мыслить. Она отреагировала так, как это сделала бы любая другая на ее месте. Точнее, она хотела бы отреагировать, но мужская ладонь закрыла ей рот, и поэтому ее отчаянный крик превратился в бесполезное мычание.

Она начала сопротивляться, но, словно Бог покинул ее, появился второй, который сковал ее своей крепкой хваткой и прижал к холодной стене.

Один из них заговорил, и Дина поняла, что они немногим старше нее, возможно, на пару лет, не больше. Но наглости и прыти в них было, как во взрослых мужчинах.

–Заткнись! – злобно сказал первый. – Лучше заткнись! Иначе я обойдусь с тобой, как со свиньей на бойне!

Он приложил к ее щеке огромное лезвие. Оно блеснуло в темноте, и Дина ужаснулась, когда поняла, что это был охотничий нож. Холодное оружие.

Она перестала сопротивляться. Руки второго отморозка не прекращали шарить по ее телу.

–Ты идиотка! И шлюха! Упрямая идиотка и шлюха!

Руки с силой дернули за воротник пальто, и оно распахнулось. Потом эти же руки полезли туда, куда допускался только Кирилл. Больше никого там никогда не было.

Дина заплакала. Ей нечем было дышать. Она не могла пошевелиться. И ей было ясно, что с ней сейчас сделают.

–Конечно, ты шлюха! Одна из тех шлюх, которая продолжает делать то, чего ей велели не делать!

Дина постаралась освободиться, но ее попытки были тщетны. Она снова что-то промычала – ей хотелось, чтобы ее кто-нибудь услышал. Но это было не то время и не то место – здесь мало кто проходил, особенно в этот час.

К ней приблизились и нашептали на ухо:

–Знаю, ты теперь сожалеешь о содеянном. Но придется сделать это с тобой. Мне нравится делать это, особенно с такими непослушными бабами, как ты. Так что приготовься получить удовольствие, малышка!

И вдруг этот кошмар оборвался, упал в бездну, разбиваясь на осколки. Дина оказалась освобожденной от крепкой хватки, и снова смогла дышать. Ее дыхание сбивалось. Паника сковала ее, и она молилась, чтобы это ужас скорее кончился.

Один из отморозков хрипел, скрючившись пополам, и никак не мог прийти в сознание. Другой оказался в удушливом плену кого-то третьего; спасителя, скрытого во мраке.

–Пока вы живы, твари, лучше проваливайте, чтобы я вас не видел! – сказал он.

Оба придурка прислушались к его совету, и сделали ноги сразу, как только у них появился шанс. Один из них имел наглость обернуться, и Дина увидела его недоуменное выражение лица – отморозок до сих пор не верил, что их чертов план с треском провалился.

Дина стала поправлять на себе одежду. Ей было стыдно смотреть в лицо молодому человеку, который прервал эту экзекуцию. По правде говоря, такого стыда она не испытывала уже давно.

–Их было двое, – сказала она первое, что пришло ей на ум. – Возможно, с одним я еще бы и справилось. Но двое…

–Я и не ожидал, что ты рассыплешься в благодарностях.

Его голос был до боли знакомым. Да, безусловно, Дина знала этого парня, и, стараясь смотреть сквозь дымчатую пелену, повисшую повсюду после испытанного стресса, и сквозь сумерки.

–И часто ты так развлекаешься?

–Айдын! – Дина вцепилась в него, и не хотела отпускать его от себя ни на шаг. – Кажется, я влипла в ужасную историю! Сначала я даже не могла поверить! Думала, кажется! Но нет! Во всем этом есть что-то дикое! Не уходи, прошу тебя! Останься со мной!

–Я уже подумал, что тебя привлекают ролевые игры…

–Айдын, меня только что чуть не изнасиловали! Это было ужасно! Почему ты не убил их?

Он промолчал, и, наконец-то, обнял ее. По-настоящему, по-мужски.

–Послушай, ты вся дрожишь. Мы должны привести тебя в порядок.

–Я не смогу от этого избавиться, Айдын! Я никогда не смогу это забыть! Никогда не смогу справиться с этим!

Когда она это говорила, Айдын уже вел ее домой.

По дороге она рассказала ему все, как было: и то, как за ней постоянно велась слежка, и про звонок со скрытого номера, и о том, как она не прислушалась к мужскому голосу по ту сторону телефонной трубки, который «советовал» ей остановиться в поисках пропавшего друга.

Айдын слушал молча, и, как показалось Дине, скрывал свое недовольство.

Он помог ей подняться по ступеням в полутемном подъезде; когда открылась соседская дверь, Дина в ужасе вздрогнула, и сжала его ладонь так, что на его руке еще сутки не сходили следы от ее ногтей. Оказавшись в квартире, он довел ее до ванны, и сказал, глядя неожиданно добрыми глазами:

–Позови меня, если тебе что-то будет нужно. Я буду рядом. Приготовлю тебе чаю, или то, что обнаружу на кухне.

Немного помолчав, он добавил:

–Все хорошо. Ты не должна винить себя в чем-то. Может быть, и стоило выполнять чьи-то чужие приказы. Но ты действовала по велению сердца.

–Ты можешь быть заботливым и добрым, Айдын! – сказала она ему. – Я об этом даже и не подозревала!

Она все еще была измученна, с бледным лицом и опустошенным взглядом. Резать себе вены она, конечно, не собиралась. Но в эмоциональной поддержке она нуждалась намного больше, чем обычно.

Айдын прошел на кухню, включил чайник, чтобы вскипятить воду, проверил заварку. Заглянул в холодильник, нашел остаток недопитого спиртного. Налил себе немного, выпил. Покопался еще, в поисках чего-нибудь съедобного, сладкого. Чего-то, что сможет успокоить девушку в небольших дозах, которая только что подверглась нападению.

Кухня была маленькой и тесной. Тускло горел плафон. Старая микроволновка, старая газовая плита, старая мебель. Стены пожелтели и молили о ремонте.

Айдын присел на скрипучий табурет, положил руки на стол, и устало вздохнул.

Увидел пепельницу с сигаретными окурками, и пачку сигарет рядом с ней. Задержал на ней взгляд. Замер.

Он знал, кому она принадлежал. Обычно только Тим курил эту марку.

Айдын долго смотрел на сигаретную пачку, и вместе с ним в этом мире все замерло. Не было слышно ни звука, и краски сгущались вокруг него, и все начинало осыпаться вокруг, до того момента, пока Айдын не взял ее в руки, вернув все на прежнее место.

Он достал одну сигарету, повернул ее в руке, затем закурил.

Это был тот момент, когда он снова позволил себе быть слабым.

Скоро из ванны появилась Дина, явно отошедшая от того, что с ней приключилось. В ее взгляде мельтешила суровая ярость, и, отодвинув крепко заваренный чай, она по-мужски налила себе из той бутылки, что покоилась в холодильнике, и стала пить и рассказывать. Это был не просто жалобный рассказ о том, как маленькая девочка Дина с диким альтруизмом кинулась искать своего пропавшего друга, а ей на пути встали непонимание людей, преследования, угрозы, и, наконец, грубое нападение! Это было озлобленное повествование неуемной фурии, суть которого заключалась в простой истине – Дина была готова идти до конца. Более того, ей хотелось снова повстречаться со своими обидчиками, которые подстерегли ее в уличной темноте, и собственноручно лишить их своих достоинств.

–Я хочу взять остро заточенный нож, и отрезать им яйца! – говорила она, подогревая себя спиртным. – Хочу схватить их чертовы пиписьки и подергать их так, как в школе мальчики дергают девочек за косички! Только увеличить при этом силу дерганья в десяток раз! Хочу слышать их мучительные стоны и вопли! Хочу…

–Иными словами, – прервал ее Айдын, – ты хочешь мести!

–Да! – твердо сказала Дина. – Это будет главное блюдо на праздничном столе моего ликования! И оно будет холодным! Сурово холодным!

Это были слова женщины, которая поддерживала себя в трудный и чрезвычайно непривычный для нее момент, и Айдын понимал это.

Но думал он совсем о другом, думал уже долгое время. Ему было, что сказать Дине.

–Я рад, что ты снова в норме, – сказал он ей, для начала.

–По-другому и быть не могло!

–Но ты должна знать кое-что.

Дина посмотрела на него, и сразу почувствовала неладное. Ее настрой надломился.

–Как ты понимаешь, я не смог остаться безучастным. – Айдын говорил размеренно и внятно, потирая свои ладони, заметно волнуясь. – Твоя настойчивость не оставляет ни капли равнодушия, видишь ли…

На его лице промелькнула нервная улыбка, но он снова стал серьезен.

– Как ты понимаешь, я приехал к тебе сегодня не для того, чтобы спасать тебя от… кого бы там ни было. Совсем не поэтому…

Если бы ты тогда не подошла ко мне, я бы и пальцем не пошевелил в сторону всей этой истории. Тим не был мне так дорог, как ты думаешь. Для меня это был проходной человек. Как и многие в моей жизни. Поэтому я не мог знать точно, что именно заставило меня искать его след. И почему, какая сила помогла мне, найти его так быстро.

–Ты знаешь, что с ним? – Дина была поражена, но уже предвидела беду.

Она видела сожаление в его глазах, и ту горечь, которая висит в воздухе, когда кто-то покидает этот мир.

–Ты должна быть сильной, Дина, – сказал он ей. – Намного сильнее, чем ты можешь быть.

–Боже! – Она отвернулась от него, вытирая побежавшие по щекам слезы. – Он, что, мертв?

После недолгой паузы он сказал:

–Думаю, тебе лучше самой все увидеть.

Дина молча поднялась, чтобы одеться в новую одежду. Ту, что была на ней тогда, ей хотелось сжечь.

Она была сломлена. И Айдын это заметил.

Они долго ехали в ночной тьме. Их спутницей была огромная луна. Белым светящимся шаром она повисла в небе, и не жаловала этой ночью облака – они проплывали мимо нее стороной.

Черта города осталась позади, началась проселочной дороге. На пути не встречались автомобили.

Их фары были одинокими путниками, стремящимися к своей цели.

–Айдын, – сказала Дина, – куда мы едем?

Она постоянно сдерживала свои слезы. Ожидание убивало ее.

–Есть дом. В лесу. Среди деревьев. Тебе придется зайти в него, Дина. И спуститься в подвал. По-другому никак.

Ей стало казаться, что она сходит с ума. Что все не по-настоящему. Что ж, это было уже не единожды. Похоже, этот мир менялся. И не в самую лучшую сторону.

Она не знала, сколько еще времени они ехали в темноте, и ей уже захотелось спать, как вдруг машина замедлила ход, и медленно съехала с дороги на еле заметную тропку среди деревьев. Через сотню метров свет фар наткнулся на обветшалый особняк с пустыми окнами.

–Что там внутри? – спросила Дина, вглядываясь в темноту.

–Я долго следил за этими людьми. Они приезжают сюда, занимаются своими делами, и снова уезжают. Никогда не задерживаются там на долгое время. Приехали-уехали.

–Какие люди, Айдын?

–Те самые, с кем нам теперь приходится иметь дело после того, как пропал Тим. Сейчас там никого нет. В этом я уверен. Они бывают здесь только в определенное время.

Он сделал глубокий вдох и продолжил:

–Все, что тебе нужно, это зайти вовнутрь, спуститься по лестнице в подвал и найти комод.

–Комод?

–Да, старый комод. Найти его и открыть. И быть сильной, Дина. Нужно быть сильной, не забывай об этом.

–Ты пойдешь со мной?

–Нет. Я останусь здесь. Кто-то должен остаться на стреме. Всякое может случиться. Я не могу быть уверен до конца. Включи фонарик, и освети себе дорогу. Ты сможешь! Слышишь?

Дина кивнула и решительно покинула машину. Она достала свой мобильник и нажала на нужную кнопку: луч света упал с задней панели телефона. Под ее ногами звучно зашепталась трава, и она шла по земле, как по поверхности чего-то мягкого. В городе такой почвы не бывает.

Из дома на нее дыхнуло холодом. Она закрыла глаза, сосчитала до пяти, сделала глубокий вдох, и переступила порог. Под ее ногами поскрипывала половица. Она сразу увидела лестницу в подвал. Она находилась в прихожей – не было никакой двери, никакой маскировки. Заплутать было невозможно.

Дина стала спускаться.

А потом она увидела свет от пламени. Это не был обычный подвал, каким он ей представлялся изначально. Это была обустроенная комната с аккуратными стенами, которая горящими свечами. Это показалось ей странным. Словно ее здесь ждали…

Она увидела комод и подошла к нему. Были две большие створки. Борясь с диким волнением и сбившимся дыханием, Дина потянулась к ним, дотронулась до холодных ручек…

–Боже, помоги мне!

Створки со скрипом открылись, и… О, Боже! Что же это?! Как это может быть правдой?!

Дина кричала. Вопль звенел в ее ушах отчаяньем и болью.

И она вспомнила. Вспомнила ту ночь, и как он вернулся, и как смывал кровь со своих рук.

Крик застрял где-то внутри нее, и там убивал своим отчаяньем. Она не давала ему выйти. Она закрыла свой рот рукой, чтобы не кричать от ужаса, который она увидела.

Нет, она кричала. Она кричала…

Эпизод 6

Джунгли В Тумане

Дина проснулась от грохота. Где-то в глубине квартиры упал и покатился какой-то предмет, причем с таким грохотом, что на границе сна и бодрствования родились случайные образы – горы, камнепад, катастрофа. От этого, как сумасшедшее, заухало сердце, побежало вызнавать догадки, что это могло быть. Предположения были разными. Но среди них Дина сразу выбрала верное: Тим вернулся домой.

Он всегда следовал их общей договоренности «о трезвом и пьяном студенте»: пьяный студент, воротившийся среди ночи в жилье, которое делится (по воле случая) с трезвым студентом, должен вести себя, более или менее, скромно, и не уподобляться слону в посудной лавке. Ибо сон трезвого студента, отказавшегося от соблазнов, поджидающих чуть ли не за каждым углом, в пользу учебной усидчивости, свят и неприкосновенен.

Дина взглянула на дисплей мобильника, чтобы узнать время. Раннее утро. За окном уже давно светало.

В этот раз она не была трезва. Университет, с его лекциями и семинарами, полыхал в пламени выходного дня. Можно было предаваться сладостной праздности как минимум до обеда.

Было мутное похмелье, и от шума, который все никак не прекращался, ускользал сон, а на смену ему приходила головная боль. Вдобавок рядышком храпел Кирилл, и этот храп, который Дина не всегда находила музыкальным, окончательно вытянул ее из страны грез, переливающихся световыми бликами, где, как ей помнилось, она видела себя в честолюбивом образе – прекрасной принцессой-воином.

Неожиданно факты реальности накинулись дурным скопом. Она вспомнила, как этой ночью они изрядно напились, и как Тим вдруг куда-то пропал, и как ей хотелось найти его, чтобы срочно сказать какую-то важную глупость, а его все нигде не было. И в итоге пришлось покинуть night club и отправиться домой в изрядно плохом настроении и с пьянющим в драбадан Кириллом. Кажется, загрузиться в такси им помогал Айдын. Но точно уже не вспомнить…

Дина почувствовала потребность в отмщении за прерванный сон, а также в двух десятках глотков минеральной воды, чтобы утолить мучившую ее жажду.

Она поднялась с постели, и, качнувшись из стороны в сторону, как маятник, в утреннем полумраке отправилась искать Тима, чтобы злобным шепотом выказать ему свое недовольство.

В ванной комнате горел свет, и было слышно, как из открытого крана бежала вода. Дверь была приоткрыта на ладонь, и Дина, находясь в несколько невменяемом состоянии, не смогла понять, куда вдруг пропал ее задор потрепать немного нервишки другу. Как только она увидела его, склоненного над раковиной, то, как он судорожно мылился, смывал с себя пену, – с ладоней, рук, лица, снова и снова повторяя то же самое, – она сразу почувствовала – что-то не так. Она определенно четко услышала его беспокойство, и уже не знала, нужно ли его тревожить без толку.

На его одежде остались следы от земли. Он словно вывалялся в траве и песке, как какой-нибудь жизнерадостный пес.

Подрался с кем-то, пронеслось у Дины в голове.

Почему полностью не помоется?

Примерив на себя роль заботливой матери, она решила дать другу дельный совет по поводу того, как быстро привести себя в порядок. Все же, она девушка; об этом ей известно гораздо больше.

И на какой-то момент беспокойство отошло на второй план. Но вернулось сразу же, как только Дина решительно открыла дверь, а Тим повернулся к ней лицом, – она увидела его стеклянные, полные испуга, глаза, от одного вида которых становилось не по себе.

Она потеряла дар речи, а потом осторожно произнесла его имя, как бы спрашивая, все ли в порядке.

Он резко отвернулся от нее, и злобно приказал ей идти спать.

Сконфузившись, она все же сказала ему (сама уже не зная, зачем):

–Помойся в душе, ополоснись целиком! Намылься, как следует!..

–Дина, пьяная ты сучка! – Он закрыл кран и снова встретился с ней взглядом. – Просто вернись обратно в постель, и оставь меня наедине с самим собой!

–Но… – Она не унималась. – Что это? Кровь? Ты весь в крови!

Тим быстро глянул на свои руки, одежду, и отчаянно бросил:

–Да все нормально!

–Тогда что это? У тебя все лицо побито!

–Это просто… Повздорил! Как обычно! Со мной все в порядке! Я цел! Видишь?

Шестым чувством Дина понимала, что ее водят вокруг пальца, и настойчиво не хотят говорить правду (они могли простить друг другу мимолетную ложь, но откровенная изворотливость, – так называемая «ложь во благо», – больно ударяла не только по уху, но и по сердцу), и, оскорбившись не на шутку, она твердо высказалась:

–А вот мне так не кажется!

–Дина! Чтоб тебя!

Теперь в его глазах было столько злости, сколько не было, кажется, никогда. Возможно, так он мог смотреть только в глаза своего обидчика. Но не в ее сторону.

–Посмотри на себя! – сказал он ей, и развернул ее лицом к зеркалу.

Она ужаснулась своему отражению. Похмелье никогда не украшало человека.

–Ты пьяна! Иди и проспись! Поняла?!

Он снова развернул ее к себе, и весь он показался ей настолько чужим и совсем незнакомым, что ей стало страшно. Она прижала руки к груди, как испуганный ребенок, который из благих намерений хотел помочь своему родителю, а тот отругал его за этот ненужный шаг.

–Уйди и оставь меня!

Он вытолкнул ее в коридор и захлопнул дверь. Щелкнула щеколда.

Дину трясло, как в сильный мороз, непонятно от чего, – из-за нервной обстановки, или из-за такой вольной грубости. Не сумев вынести такого к себе отношения, она решила не отступать.

–Я хочу в туалет!

Упрямства ей было не занимать.

–Найди чертову бутылку! – послышалось за закрытой дверью.

–Не могу! – Дина вдруг ощутила ком в горле. – Я же девочка!..

Тим прекрасно знал, что ей не нужно то, о чем она говорила. Он посмотрел на себя в зеркало, – изможденного и потрепанного, – и стал просить Бога, чтобы пьяная девчонка оставила его в покое.

–Дина. – Он решил перейти на спокойный тон. – Послушай меня. Просто иди спать. А утром мы обо всем поговорим. Обещаю тебе!

–Ты обещаешь? – Она взмолилась, как маленький ребенок.

–Да, я обещаю.

Тим с трудом не менял мнимое успокоение на злость.

–Я просто беспокоюсь за тебя, – сказала Дина.

И ее голос, там, за дверью, был родным, как ничто другое в этом мире.

Тим вздохнул и опустил голову. Ему не хотелось отвечать, но он, все же, сказал:

–Я сейчас разденусь, и приму душ. Так, как ты мне и советовала. Потом высплюсь. И ты тоже выспишься. А утром мы поговорим.

После недолгой паузы за дверью послышался все тот же родственный голос, но с глупой инфантильной интонацией.

Дина сказала:

–Хорошо.

А затем зачем-то добавила:

–Я только попью, а потом сразу лягу спать. Ужасно хочется пить!

Ее босые ноги прошлепали в сторону кухни. Можно было сказать с уверенностью на сто процентов, что больше она его не тронет.

–Боже!.. – тихо сказал себе Тим, и, закрыв лицо ладонями, присел на край ванны. – Боже!..

Он больше не мог сдерживать это в себе.

Он замер, зацепился за какую-то болезненную мысль, и по его щекам побежали горячие слезы.

Освобождение…

Как-то раз, Леша, в благом стремлении, решил помочь Тиму отчиститься хотя бы от небольшой части ненужных мыслей. Он высказал ему идею с философским окрасом. Ее основной тезис заключался в том, что «человеческий ум – это облако пыли над головой каждого из нас; и хорошо бы, так сказать, протирать, хоть иногда, стеклянную поверхность сознания, чтобы увидеть на долю секунды часть наших истинных стремлений или намерений».

Тим с ним быстро согласился, и, в качестве ответного выстрела (когда говорят нечто очевидное, хочется эту очевидность пристрелить) попросил достать внушительных размеров тряпку для смахивания «пыльных мыслей и образов».

Леша озадачился, затем усмехнулся, и сказал: «Для твоей тыквы одной тряпки будет маловато! Придется подключать клининговую компанию!».

Признаться честно, это была правда; и Тим даже с этим не спорил. Только надулся, для вида. Он и сам иногда напоминал себе о том, что, время от времени, в голове нужно наводить порядок. Только в роли «большой тряпки» чаще всего он почему-то выбирал крепкий напиток или курительную смесь.

К тому моменту, когда его депрессивное настроение достигало своего апогея, когда было испробовано с десяток любовных и сексуальных связей, когда наступил период затишья познания прелестей чужих тел (про себя он называл это «молчаньем в джунглях»), тогда жизнь подготовила странный сюрприз в виде повседневного знакомого, проявившего неожиданную заботу.

Этим знакомым оказался Айдын. Именно он протянул свою «руку помощи», когда Тим ощутил тотальное бессилие и душевное одиночество, свойственное подросткам его склада характера.

Айдын показал раскрытую ладонь, в которой покоилась пара круглых таблеток, и сказал:

–Выпей. Станет легче.

–Что это? – спросил у него Тим.

–Всего лишь успокоительное, братан. Ничего больше.

Тим доверился, и через короткий промежуток времени действительно почувствовал легкое облегчение, а вслед за ним всегда желанную эйфорию. Неоднократность подобной терапии доказывала то, что был обнаружен еще один незадачливый способ в преодолении некоторых нежелательных эмоций.

Мир снова погрузился в чудесную палитру, и противиться этому было сложно. К тому же Айдын, такой мужественный и красивый, циничный и рассудительный, сильный и добрый, серьезный, но с выразительным чувством юмора (соблазнительных дихотомий можно было перечислять сколь угодно), был прекрасным сопроводителем в плоскость новых впечатлений. Трудно было понять его намерения (ничего ведь не делается просто так, верно?), но он никогда не требовал что-нибудь взамен своей доброжелательности.

Внутренний голос, или голос разума, оставил под этим событием следующий комментарий из едких скабрезностей:

Молодой человек, прельстившийся легкодоступной дармовщинкой, может выглядеть со стороны не только, как «девушка легкого поведения» (проще говоря, шлюшка), но и как мужчина с отсутствием корневого стержня, на котором держится вся его мужественная природа (говоря короче, «моральный импотент»). Также следует отметить ничем непреодолимый гедонизм, что в очередной раз подтверждает гомосексуальную натуру; как ни крути – факт. Sorry. Good lock!

В ответ не оставалось ничего, кроме как послать подобное хамство к черту, и продолжать делать то, что делается.

Первым над Тимом стал подтрунивать Сергей, студент журфака, с заметным блеском в глазах (новые идеи, постоянно посещавшие его, ждали воплощения в жизнь), и неисправимо веселый парень. Они сошлись уже в первый месяц своей учебы, и надолго скрепили себя доверительной дружбой, привлекая к себе при этом немалое внимание, – один был неотразимо красив, другой ярко подвижен и гибок в подходе к любому делу.

–Впервые вижу, как ты смущаешься! – весело заявил Сергей Тиму.

Провоцирующий триггер: «смущаться». Тим не отличался конфузами. Поэтому на реплику друга он отреагировал внушительным взглядом, в котором не было ни капли смущения; только лишь немного раздраженности, ничего больше.

–Да ладно! – Сергей сделал простецкое лицо. – Признайся, тебе с ним хорошо! Твое сияние видать за километр!

–Иногда, после душа я полирую свое тело… – Нужно было сказать какую-нибудь глупость, чтобы уйти от ответа. – Может быть, в этом дело?

Но друг не унимался:

–Расскажи о нем? Он хорошо этим занимается?

Сергей вышел за рамки приличия, и Тим снова дал ему это понять. Молча.

Дина тоже проявила неравнодушие к неожиданно чрезмерному (как ей самой казалось) общению Тима с Айдыном.

Сохраняя в своем голосе фонетический баланс между подростковой наивностью и напористостью следователя, она задала прямой вопрос:

–Что между вами?

В этот раз Тим не стал ходить вокруг да около.

–А что между нами может быть? Мы выпиваем, общаемся, иногда где-нибудь отрываемся.

–Ммм… – В такт своему многозначительному мычанию Дина покачала головой. Это можно было толковать, как угодно.

–Временами он дает попробовать что-нибудь запрещенное, – продолжал Тим. – Это «что-нибудь», между прочим, всегда нелегко достать. Понимаешь, о чем я?

Дина была против «запрещенных препаратов», и поэтому сначала недовольно промолчала, а потом сказала:

–Предположим, понимаю. Значит, он твой новый «фармацевт»?

–Можно и так сказать.

На что Дина прочла короткую лекцию по поводу того, как важно сохранять хладнокровие и внимательность в подобных делишках.

Сергей же расплылся в удовлетворительном возгласе:

–Круто!

–Да, – охотно согласился с ним Тим. – К тому же, он всегда угощает.

–Но ведь когда-нибудь он попросит расплатиться…

У Сергея многозначительно поднялись брови, вновь затронув тему про это.

–В мире нет ничего бесплатного, и ты знаешь об этом, – сказала Дина.

–Если мне придется расплатиться душой, я продам ее. – Тим улыбнулся. – Тут уже ничего не попишешь.

–Я уже говорила, что фатализм тебя не украшает?

–Ты обратила внимания на мои кеды, которые пришлись тебе не по вкусу. Про фатализм я не припомню.

–Давайте отрываться вместе! – воскликнул Сергей. – Я люблю халяву!

И только один человек, не прекращая, взывал к осознанности.

Леша положил свою руку на плечо парня, которого когда-то любил страстно, а теперь спокойно, и сказал ему:

–Тим, так ты только задергиваешь шторы. Закрываешь себе обзор. Отказываешься от солнца. Нет солнца – нет света. Нет света – нет жизни. Всё.

Душа заблудилась в тумане в тот момент, когда пошатнулась вера.

Тим отвернулся от Бога не потому, что вдруг возвысился в гордом атеизме; отнюдь. На самом деле он оказался в западне того гнетущего чувства, которое способно сожрать даже самого сильного человека. Проще говоря, Тим испытывал стыд. Зазорно он прятал свое лицо от Его лика (обычно возникавшего в неожиданных иконостасах), но продолжал верить в радость жизни и безопасность мира, ибо никак не мог от этого отказаться. Природа создала его именно таким – жизнерадостным.

В детстве его радость была помножена в десятки раз.

Детское счастье не имеет границ осознанности.

Оно плавится под солнцем куском сливочного масла. Становится сладким, как мед, или как дешевые рыночные конфетки в целлофановом пакете.

«Ничего не оставляй на столе в такую жару! – говорила бабушка. – Солнце светит во всю харю!»

Тим любил солнце. В особенности, когда под его лучами оказывалось любимое лакомство; оно становилось липким и тягучим, и наполняло собой радостью, от которой хотелось замереть, и не дышать.

Неведение раннего возраста – это неповторимый вкус жизни, ее прелестный аромат, поиск которого заканчивается провалом, когда начинаешь его в зрелые годы.

Был родительский дом, и был бабушкин дом.

Было море…

–Мне оно снова снится, Дина, – говорил своей подруге часто нетрезвый Тим перед сном, засыпая. – Море… Мое любимое море!

Первый поцелуй случился именно там, в тех водах, под куполом ночного неба, утыканного миллионом мерцающих звезд. Недалеко от каменистого берега, в качке легких волн, произошло чудо, не поддающееся внятному описанию – впервые, к его губам прикоснулись чьи-то чужие уста – бессловесный диалог. И пусть это был самый обыкновенный «чмок», непродолжительный и с малой долей смущения. Все равно он стал началом того времени, когда начинаешь давать себе обеты романтического и духовного характера. К тому же все вокруг изменилось, преобразилось до неузнаваемости, и окрасилось в те тона, которые обычно сопровождают на каждом углу влюбленного человека.

Тим, такой счастливый и беззаботный подросток, воспринял все как должное. И только потом стал придавать этому событию оттенок неповторимости; он видел тот момент, ту секунду, то возобновленное дыхание, как нечто, свершающееся лишь единожды и более неповторяющееся.

Действительно, скопировать то время было невозможно.

Тим просыпался рано утром, без труда, без лености, легко поднимался со своей удобной кровати, принимал душ с неосознанным чувством обреченности на бесцельное существование, и, более посвежевший и удовлетворенный собственной внешностью (выразительность которой он отметил для себя еще в раннем возрасте), отправлялся на тренировку с чувством такой радости, что обычный солнечный свет в обычном дряхлом автобусе превращался в переливы и отблески ритма, в коем билось его сердце. И там, среди десятка подобных ему молодых спортсменов, он находил того, с кем однажды чмокнулся в теплой морской воде, а затем перешагнул с ним на следующую ступень уже более продолжительного вида поцелуя, в коем было и признание, и обещание, и самое обычное исследование закоулков души.

Нередко, они то и дело переглядывались и перемигивались в стремлении выказать друг другу хотя бы каплю внимания. Было ощущение беззаботности и все того же счастья, о котором догадываешься по чужим взглядам, транслирующих скрытую зависть, непомерное удивление и даже некоторую снисходительность.

То было время искренней благодарности своим родителям. Никакого автоматического «спасибо!». Никакой расчетливой признательности, когда ребенок использует сахарные слова вроде «мамулечка» или «папулечка», лезет обниматься с безразмерной лыбой-улыбой на лице, а затем с чувством выполненного долга отправляется дальше. Все заключилось в исключительно добрых глазах и теплой отрывистой речи – подход зрелого интеллекта. Сложно было узнать подростка в подобном стиле поведения. Таким образом, Тим вызывал больше доверия и взаимной симпатии (сам даже не подозревая об этом).

Необходимость перейти из одной спортивной секции в другую объяснялась простым родительским недовольством в отношении тренера. В итоге Тим попал в группу отличного специалиста, где готовили спортсменов, а не шалтай-болтаев, а вместе с тем и в распростертые объятия влюбленности.

Всегда было сложно забыть тот момент, когда Тим впервые встретился со своей любовью глазами. Это должен был быть еще один тренировочный день в новой группе, не больше… Но случай определил несколько дальнейших лет.

Как раз в этом и были «повинны» родители Тима. Именно за это он выказывал им свою молчаливую благодарность.

При этом он думал, размышлял и анализировал обо всем с ним происходящем, долгое время не имея возможности остановить себя в этом занятии.

Цепочка случайностей прокручивалась в его голове, как лента сентиментального фильма, в котором обыкновенная последовательность событий превращалась в дар судьбы, в то время, как реальность доказывала обратное, отбрасывая всякую чувствительность. После одухотворенных идей о любви, которая, как странник, путешествует от одного одинокого сознания к другому, огибая незаслуженных ее внимания пришлых, Тим возвращался в свой радостный быт и отпускал все догадки о мироустройстве и его действенных принципах так же легко, как и приходил к ним. Он свободно пролетал мимо той потребности, которая призывает к рефлексии, к превращению реальности в романтическую фантазию, к расстановке всего по своим местам.

В морских водах Тим принял поцелуй, и был счастлив. За его спиной выросли крылья. Именно они уносили его от стремления, которое было в нем всегда – познавать этот мир, его неизведанные тропки и закоулки, его невидимые нити и тонкие связи.

Еще в детском возрасте родители отметили в нем эту черту. Веселый и жизнерадостный ребенок вдруг замолкал, становился тихим и не шибко общительным. И потом, после длительно молчания (формулировал мысль?), он вдруг задавал вопрос, суть которого трудно было обозначить, как обычный детский интерес. В отличие от большинства, эти родители не придавала особого значения подобному проявлению детской психики. Магия сложного вопроса, сошедшая с уст ребенка, действовала на них точно так же, как на слона дробина. Они не испытывали по этому поводу никакого восхищения, и уж тем более не связывали детскость с ореолом взрослого состояния, когда в сознании вполне зрелого человека рождаются такого рода вопросы, подумав над которыми какое-то время, голова начинала ходить кругом.

Лишь однажды между молодыми супругами случился диалог, между строк которого стал просвечиваться силуэт их сына в будущем – смутно, невнятно, без всякой конкретики было выяснено, что Тим несет в себе потенциал незаурядной личности.

–Все же, согласись, – сказала она ему, – в его возрасте, как правило, мысли движутся совсем в другом направлении.

Оторвавшись от своих бумаг, он вопросительно посмотрел на нее поверх ободка очков. Выражение его лица говорило о том, что он был поглощен своим делом, а теперь обратил на нее самое искренне внимание. Ей это всегда нравилось.

Чтобы ему было легче вникнуть в несложную суть ее слов, она прибавила:

–Подобные мысли и вопросы возникают позже… Намного позже, если ты понимаешь, о чем я.

Он уловил смысл, и спокойно сказал:

–Он напоминает мне моего деда.

И это действительно вносило некую ясность. Его дед был профессором. Серьезный и уважаемый человек.

–Да, – согласилась она, – я понимаю. Это, безусловно, зачатки интеллекта. Но само содержание вопросов…

–Что не так с содержанием?

–Они граничат с… – Она искала подходящее слово. – С абстракциями!

Он никак не поменялся в лице, но она почувствовала его удивление, и кое-что еще…

Это был один из тех редких моментов, когда их дуэт (муж-жена) превращался в трио (отец-мать-сын), грозясь распасться на еще один дует, в котором уже не найдется место отцу, а только матери и ее ребенку.

Не все супружеские пары на данной ступени брака смогли добиться определенного баланса…

Разделение неизбежно. Они знали об этом. Как и о том, что необходимо всегда и во всем договариваться, находить общее решение.

Их резолюция в данном отношении была предопределенна заранее – они были парой, не способной превратить свой дуэт в трио.

Он проявлял все возможные черты авторитарного отца, не забывая, время от времени, оказывать моральную поддержку своему сыну и разъяснять ему суть простых сложностей, которыми полон мир. Она же дарила своему чаду ровно столько любви, сколько могла себе позволить; конечно, чувствуя при этом малоприятный душевный диссонанс, который можно было сгладить успехами в работе или близостью с супругом.

Они нарисовали черту и обозначили ею безопасную стабильность своих отношений, а также, что немаловажно, карьерного роста.

Поэтому, когда его глаза ясно дали ей понять: «Ты начинаешь волноваться за нашего ребенка, у которого и так все в порядке», она сказала ему:

–Не подумай, пожалуйста, что я придаю всему этому какое-то большое значение. Просто мне видится это, мягко говоря, необычным.

Он отменил «необычную» версию сразу, как та подняла перископ над водной гладью, и уже после, в некоторых более или менее простых фразах, напомнил своей любимой (жену он любил вечно) о простой истине: личность не может породить бездарность; индивидуальность – это только старт полноценной личности; их ребенок индивидуален; все просто.

–Ну, да! – сказала она в ответ на его непринужденность.– А мы с тобой, значит, две великие личности, породившие индивидуальность!

Он улыбнулся ей и сказал:

–Я благодарю Бога за то, что величие обошло меня стороной, а такая девушка, как ты, нет.

Она не могла не растаять от этих слов…

Так в очередной раз был сохранен их союз.

Приближаясь к отрочеству, и почувствовав обычную для того возраста возможность все преувеличивать в стремлении изменить мир вокруг себя, Тим никогда (лишь за редким исключением) не обвинял своих родителей в недостаточном к себе внимании. Хотя отец с матерью и проводили на работе всю свою сознательную жизнь, назвать их черствыми и невнимательными было трудно. Тим чувствовал с их стороны пусть и не любовь, но что-то очень схожее с этим. Он видел, как они были преданы друг другу, и мечтал испытать в будущем нечто подобное. В ночной тишине, преодолевая разделение стен, он слышал их любовь, и эти звуки растекались в нем спокойствием; он засыпал, улавливая их дубликаты уже во сне, с кем-то еще, кто может быть любим и предан.

Была предоставлена свобода мысли и чувств. Было позволено оставаться самим собой. Всегда находилось пространство на шанс задаться сложным вопросом и постараться найти не менее простой ответ.

За что же тут корить своих родителей?

Определенно не за их дистанцированность.

Шанс показать свой юношеский протест выпал несколько позже…

И, все-таки, кое-что было сделано, чтобы предотвратить отчужденность маленького ребенка. Тим приближался к пятилетнему возрасту.

(Первый юбилей! Большая пятерка, украшавшая торт, была бережно перенесена в тарелку именинника, после того, как тот успешно задул все свечи, и преспокойно отправилась в его же рот вместе с куском бисквитного коржа!)

Умные люди подсказали, что это идеальный возраст для усвоения ребенком иностранных языков, поэтому его безоговорочно отправили изучать английский. А также определили в спортивную секцию по гимнастике. Мальчик отреагировал на оба нововведения с завидным энтузиазмом. В итоге, английский шел не шатко, не валко. Зато спорт укрепился в детские годы надежно и прочно.

Тим-ребенок жил, предоставленный самому себе. К десяти годам он имел четкое представление о дисциплине, и о том, как вызвать вынужденный интерес к делу, которое надоедает со временем. В одни дни он посвящал себя гимнастике, в другие – прилагал усилия, чтобы усвоить чужестранную речь. В нем выработалась ответственность и усидчивость, и поэтому любые школьные задания приходились ему по плечу. Порой он проявлял социальную активность. Началось все с того, что ему понравилось чувствовать себя «левой рукой» своего классного руководителя; а прерывалось в те моменты, когда навязывалась глупая общественная работа.

Все это помогло ему получить свой грант на образование в университете. Только вот радости от этого факта Тим испытать не смог.

В то время туман сгущался до невозможности, – до тайных слез в ванной комнате у незнакомых лиц, до пьяного угара, повторяющегося ежедневно, и до того, что немногие люди называют промискуитетом. На все это были свои причины, с которыми Тим-подросток примириться никак не мог.

Болезненная сторона его счастья было связана с переездом. Не в соседний квартал, и не в другой город. В чужую страну.

Родители добились в своем деле ощутимого результата. Им предложили выгодные должности управляющих, двух разных отделов, но в одной компании (если говорить точнее, – динамично развивающейся компании). Иностранный инвестор, открытые перспективы, возможность бесконечного развития. Предложение, от которого не отказываются.

Все благодаря полезным ископаемым… в которых Тим ничего не смыслил.

По началу, он был ошарашен этой вестью. С диким изумлением он задавал сотни вопросов, предлагал десятки вариантов, за счет которых мог остаться рядом с тем, что любил, и, прежде всего, кого любил. Он выдвигал одну дельную идею за другой. Отец и мать сменяли друг друга в качестве слушателей, и терпеливо разъясняли невозможность реализовать понятный даже дураку порыв их сына сохранить свое право на родину.

Потом он замолчал. И его молчаливое согласие не вызывало ничего, кроме жалости.

–Но как же так?.. – спрашивал он у пустоты. – Как это может происходить?.. Почему?..

Главным побочным эффектом стала утрата красоты, незаметно прятавшейся все это время в обычных вещах.

Пропало желание заниматься спортом. Да и вообще, двигаться к чему-то, делать очередные достижения, выглядело теперь бессмысленным.

Тело стало ныть и жаловаться.

Однажды Тим сломался соматически, – заболел так, что врачи забили тревогу. Его срочно госпитализировали, и потому он долгое время вынужден был провести в больничной палате. Но поправку он пошел, когда стали пускать посетителей: друзей, однокашников, гимнастов; и, конечно, среди всех лиц выделялось одно. «Даритель-первого-поцелуя»… который всем своим видом показал, что не происходит ничего страшного, и нет причин для волнений.

В ответ на такое равнодушие Тим оскорбился и сказал (стараясь сдерживать ровный тон в голосе):

–Чувак, если ты задался целью успокоить или поддержать меня, то получилось у тебя откровенно хреново!

«Чуваком» они обзывались только в начале их знакомства. То, что Тим вновь вернулся к этому словцу, означало одно – тем самым он завершил начатое. Они оба возвращались к одиночному существованию. Сделал он это со зла, и потом, конечно, жалел. Но поделать с этим ничего уже не мог. Все было так очевидно, что хотелось повеситься на первом же столбе. Поэтому вид ночных фонарей со временем стал вызывать в нем тошноту…

И я не знаю, почему, но на небе не видно солнца. Штормовая погода. С тех самых пор, как мой любимый и я не вместе. Беспрерывно льет дождь… Штормовая погода… Штормовая погода…

Боль первой влюбленности могла бы скраситься обычными событиями – бессонными ночами, душевной тревожностью и стремлением немного порушить себя каким-нибудь деструктивным способом, вроде спиртного в неограниченных объемах. Но Тим был безутешен.

Его выводила из себя мысль, что он больше не сможет совершить тот сладостный homecoming, который случается после курортного отдыха где-нибудь заграницей. К себе на родину он теперь сможет вернуться только для того, чтобы погостить, и не более.

Весь этот абсурдный кошмар, – и подготовка к переезду, и постоянное ощущение, что нужно со всем прощаться, и муки непримиримости с действительностью, – все это продолжалось три затяжных месяца.

Девяносто дней, за которые молодой человек поменялся до неузнаваемости.

Тим неожиданно обнаружил в себе дар пытливого истерика. Он срывался на всех, кто попадался ему под горячую руку, начиная с родных, и заканчивая людьми, привыкших относиться к нему уважительно. Все безропотно терпели это, хотя было уже невозможно смотреть на душевные муки всегда и во всем довольного паренька.

–Ты как солнышко! – говорила влюбленная в него девочка. – Всегда улыбаешься! Шутишь, радуешься! Ты такой хороший!

Для Тима подобный набор слов не выражал ничего значительного. Он видел, как девчонка сохнет по нему, как из-за своего интеллигентного воспитания не знает, с какой стороны к нему подступиться, и поэтому ей ничего не оставалось, как восхищаться красивым мальчиком со стороны, на расстоянии, осыпая его самыми обычными комплиментами. Тим подшучивал над ней, а в ответ она весело обзывала его, и с наигранной злостью хлопала своей невесомой ладошкой по его сильной руке, твердому плечу или широкой спине. И, конечно, была счастлива от этого – так она могла прикоснуться к нему. Многим девочкам, чтобы жить дальше, достаточно и такой незатейливой прозы.

Но настал момент, когда Тим сорвался и на ней тоже. Она, в стремлении утешить его (видеть его страдания для нее было просто невыносимо; и она жалела о том, что может поддержать его только словом; если бы он любил ее хоть немного, она могла бы безответно отдать ему себя, лишь однажды; ей думалось, что так ему станет легче) сказала, что на «новом месте» будет все новое, все другое; разве это не здорово? Другие люди, другая жизнь! Сама она была бы на седьмом небе от такого подарка судьбы, как полная смена обстановки и перемена мест. Наверняка, он встретит девушку, которая ему наконец-то понравится, и… Тут он ее оборвал. Его терпение лопнуло. Он спокойно назвал ее «совсем дурой», и прибавил, что она вообще ничего не понимает.

Ее душа укатилась в пятки, и пряталась где-то там, в подножии, еще очень долгое время.

–О чем… ты… говоришь? – спросила она, стараясь сохранить свою воспитанную деликатность, и сдерживая при этом фонтан слез, который под жгучим напором застрял в горле, застилал глаза, и только не лился из ушей.

–Всякая на твоем месте уже давно бы все поняла! Не с пятого, так с десятого захода!

–Не надо… так… говорить… Прошу тебя!..

Памятуя о «девушке на новом месте», он продолжал:

–Мне не нравятся девушки, понимаешь? Мне нравятся парни. Всегда нравились… И влюбляюсь я обычно только в парней. И целуюсь с ними. И…

–Нет! – Она показала ладонь, как полицейский на перекресте. – Зачем ты говоришь такое?

–Потому что это правда. И ты должна это знать.

Он посмотрел на нее, как уставший взрослый на неразумное дитя.

–Ты должна знать, что у меня был парень, которого я очень любил. И он любил меня в ответ.

–Зачем мне это знать? – Она сделала круглые глаза. – Это твое личное дело! Я не сую нос в чужие дела!

А он не останавливался:

–И вот теперь я уезжаю. Навсегда. И мы с ним больше не увидимся. Понимаешь ты это? Никогда мы с ним больше не увидим друг друга!

–Ну почему же? Все возможно…

–Хватит! – Он взорвался. – Перестань поддерживать меня! Ты не сможешь добиться моего расположения! Не сможешь добиться моей любви к тебе! Ее не было, нет, и не будет! Пойми ты это наконец!

Она открыла сумочку, достала салфетку, сжала ее в кулаке, и сидела так с полминуты. Тим прекрасно понимал, что наговорил лишнего. Но назад дороги уже не было. Поэтому он просто отвернулся.

Все так же сдерживая слезы, она сказала:

–К твоему сведению… Со мной все в порядке… Не такая я и дурочка, как ты считаешь… – Шмыгнула носом. – Но никто и ничто не может лишить меня права испытывать чувства к человеку, который мне нравится… Прости, если была слишком назойлива!

Она захлопнула сумочку, поднялась со скамьи, и пошла восвояси.

–Постой! – крикнул Тим.

С сожалением он вынужден был признать, что вел себя не по человечески.

–Прости меня!

Она не обернулась. Только махнула рукой в воздухе – прощаю!

Тиму этого было мало. Он догнал ее, обнял и стал успокаивать. А она разлилась в девичьем рыдании, прижавшись к его телу, и снова была самой счастливой девушкой на свете. Ведь ее обнимал не кто-то, а объект ее воздыханий. Делал он это сам. Наконец-то…

–Ну, – ласково мычал он ей под нос, вытирая с ее щек слезы, – ты прощаешь меня? Скажи, что я тварь, но ты меня прощаешь!

–Ты тварь! – сказала она, и, улыбнувшись, обняла его еще сильнее.

Он обнимал ее в ответ, прижимал к себе, и бесконечно извинялся.

И именно в этот момент, в эту секунду, она вдруг поняла, что для того, чтобы прикоснуться к нему, почувствовать тепло его тела, им всегда нужно было как следует повздорить…

Пожалуй, это был последний раз, когда Тим снизошел до извинений. Девочка, которая так искренне втрескалась в него, проявляла на постой все черты выходца из интеллигентной семьи. Тим понятия не имел, что значит слово «интеллигенция»; возможно, только самое пространное. Но он, безусловно, почувствовал эту почти святую искренность, привязанность, которая могла продлиться на всю жизнь, и стремление к некоторому самообману, – она все прекрасно про него понимала, но продолжала где-то глубоко в душе надеяться на взаимность с его стороны. Тим в такой ситуации мог сказать себе только одно: людей такого рода оскорблять не рекомендуется; их необходимо беречь, как нечто священное. Он не мог объяснить себе такой сложный оборот мысли. Но его национальная интуитивность безусловно оказалась права.

После этого он словно обезумел в своей черствости, и, впервые в жизни, объявил своим родителям войну.

Господь презрел мои мучения, подумал он. Он (мой Бог) да не оставит меня ныне, в моей борьбе за Дом мой.

Веру поселила в нем его бабушка. Часто они читали Библию, обходя в сложном архитектоническом составе, сложенном веками, пустозвонные места свода правил и прочей воды, необходимой в то время, когда начиналось летоисчисление Новой Эры. Понимание смыслов требовало пытливости ума. Поэтому Тим часто перечитывал особо запавшие в душу места, стараясь вникнуть в суть выразительности, что, к слову, заканчивалось полным фиаско – семантика древнего текста с трудом отражалась в современном бытии ребенка.

–Бог умер через текст, – однажды обронила Нелли на одной из лекций. – Смерть посредством морфологического величия. Слово не стоит на месте. Оно движется во времени и пространстве, избавляясь от мертвечины и создавая новую органическую модель. Возможно, чтобы возродить Бога, людям просто нужно создать новую библию…

После этих слов Тим сразу вспомнил, как неосознанно использовал библейский формат текста, чтобы воззвать к высшим силам.

К моменту скорбного прощания с родиной, бабушки уже давно не было в живых. Но вера не умерла. И библейский текст иногда всплывал в сознании подростка, трансформируясь под нужды верующего. Происходило это редко, и по большей части представляло собой благодарность за жизнь, и за судьбу. Теперь же это был вопиющий глас проснувшегося воина, и Тим, тем самым, придавал своей войне священной характер.

Как и любой подросток, действовал он неуклюже, и, порой, даже слишком грубо; и поэтому был вынужден получить кучу порицаний, со справедливостью которых ему самому согласиться было сложно.

Справедливость стала для него пустозвонием; словом, выброшенным в воздух каким-нибудь правозащитником. Чем-то, что никогда не вернется бумерангом обратной связи хотя бы дюжиной поддерживающих или согласных голосов.

Проще говоря, пришло время, когда он утвердился в мысли, что Бог покинул его; и причиной тому грех мужеложства и малакийства. Сие было вполне логично…

Так, в жизнь, где больше не было Бога, пришел туман, в котором царила пустота. И в этой пустоте Тим покидал свои родные места.

Он прошел мимо старого бабушкиного дома, где обычно проводил свое лето. Выставленный на продажу, дом пустовал. Окна-глазницы с задернутыми занавесками провожали маленького мальчика с его сладостно-солнечным, наполненным ежедневным счастьем, детством.

Краем глаза он пожаловал спортивный манеж, куда ходил заниматься гимнастикой. Он вспоминал снаряды в паре с воспитанной ловкостью, духоту и испарину, особенно в тренажерном зале, и то таинство первой влюбленности, дающее легкость и некоторый, пусть и ошибочный, стимул. Перемигивания, переглядывания, и даже поцелуйчики в пустой раздевалке, или в каком-нибудь темном углу. Покусывания и обнимашечки…

«Люблю обнимашки!» – вспоминал свою инфантильность Тим, и ему становилось тошно от самого себя.

Он побывал у любимого кинотеатра, куда частенько захаживал один, потому что имел склонность уделять внимание не только масскульту, но и чему-то, что могло поразить до глубины души (он отметил про себя, что не все в его окружении желали бы поразиться до глубины души).

Посетил место побоища, где был вовлечен в кровавую драку с местными отморозками, и из которой вышел только с легкими царапинами. Выяснилось, что в его теле жил настоящий боец, с сильными руками, отточенной реакцией и смекалкой, которая частенько уходит в неизвестном направлении, когда она так необходима на ринге или татами. Пару раз его хорошенько задели бейсбольной битой, но, опять же, никаких серьезных травм причинено не было.

После драки он краснел, бледнел и трясся от осознания того, что с ним приключилось. Его подбадривали, хлопали по плечам, называли его «настоящим мужиком». А он в тайне благодарил Бога за то, что остался жив, хотя ясно понимал, что до летальности дело бы никак не дошло.

И, наконец, он провел много часов на каменистом берегу. У моря. Смотрел на волны, и на закат.

Хотелось плакать. Но слез не было.

Море потихоньку окутывалось туманом. Пропадало солнце, светя большим круглым фонарем, тускло пробиваясь сквозь млечное изобилие.

Пустота…

Айдын протянул руку, и раскрыл ладонь, сжатую в кулак, показав жемчужину внутри ракушки – таблетка, но не такая, как обычно.

–Новое успокоительное? – спросил Тим.

–Почти, – ответил Айдын. – Кое-что получше.

-Так значит, тебе было плохо? – задал свой главный вопрос Леша. – Почему же ты всегда молчал? Зачем делал вид высокомерного и самодовольного принца? Мог бы сказать правду, и стало бы немного лучше! Просто от того, что сказал…

-Плохо – это тоже хорошо! – жизнеутверждающе продекламировал Сергей. – Лозунг мазохиста!

-Хватит вести себя, как глупый мальчишка! – Порой Дина не могла сдержать слов…

Когда ловушка сна отпустила его, Тиму показалось, что он вынырнул из воды. Он вдохнул полную грудь воздуха, и долго не мог выдохнуть, приходя в себя: ощупал взглядом стены (спросонья они выглядели, как плюш), оглядел знакомую мебель, и вдруг посмотрел на свои руки, ожидая увидеть на них стянувшуюся корочку бордового цвета, которая наверняка так и не получилось смыть до конца. И теперь эта явная улика останется на его теле врожденным пятном как доказательство причастности к одному из самых страшных грехов на планете.

Но ничего подобного на своих руках он не обнаружил.

В ушах тонко прозвенело, и стихло…

На улице резвились школьники. Кричали диким воплем, отстреливаясь иногда вполне остроумным матом.

Тим уронил голову обратно на подушку, и уставился в потолок, слушая детскую вакханалию. Его позабавили некоторые речевые обороты, и что-то он даже запомнил, чтобы передать другим.

Он помнил, как умылся в душе, а затем лег в свою постель вроде бы и уставший телом, но бодрый разумом. Перед его глазами, до сих пор, лежал, распластанный в траве, истекающий кровью труп…

Он слышал, как ухало его сердце, и понимал, что нужно выспаться, что сон в итоге подарит возможность дать более трезвую оценку всей ситуации. Но он не верил, что такое возможно.

Отключился он незаметно для самого себя. Ему ничего не снилось. И только в финале мир вдруг перевернулся, и сердце снова зашлось в беге.

Его тело было тяжелым, и ему мало хотелось шевелиться. Он стал подыскивать оправдание для Дины. Правду ей, да и кому бы то еще, говорить было нельзя.

Перед глазами стояла все та же картина. Сколько бы он не прогонял ее, она снова возвращалась. Это изматывало, и он понимал, что пора бы отвлечься на что-то другое, занять себя чем-нибудь.

–Только действие лучшее лекарство от недугов и нежелательных мыслей, – говорил ему отец.

Тим поднялся с кровати, размял свое одеревеневшее тело, оделся, и вышел из комнаты.

Дину он застал на кухне, за столом, в руках с какой-то объемной книгой. Она оторвала от страниц глаза, и Тим увидел, какая она уставшая.

–Это самое ужасное похмелье за всю мою жизнь! – хриплым голосом сказала она и откашлялась. – Никогда! Ты слышишь меня, Тим? Никогда я так не напивалась! Это ужасно!..

–Ужасно? – осторожно переспросил он.

–Я ничего не помню! Пустота! Обрыв! Пробел!

–Поэтичный образ!

–Как такое может быть возможным?

Тим готовил себе крепкий чай, методично окуная в кружку с кипятком треугольный пакетик. Послышался фруктовый аромат.

–Какое твое последнее воспоминание о прошлой ночи? – Тим ощупывал почву.

–Рюмка водки! Кто-то угостил меня! Я даже не помню, кто!

«Пьянчужка! – подумал Тим. – Все забыла!»

И улыбнулся ей как самому любимому человеку на свете.

–Не смей делать такое лицо! – твердо сказала она. – Мне все это не нравится, знаешь ли! Здоровье – оно не железное! Так нельзя!

–Да-да-да! Слышал сотню раз!

Тим звучно отхлебнул горячего чая из кружки с изображением белозубой улыбки.

–Нужно завязывать, Тим! Радикально пересмотреть взгляды на все эти наши гулянки!

–Ты говоришь это каждый раз, когда тебя мучает похмелье! Я вот, например, чувствую себя заново родившимся!

–Это самообман! Ты даже об этом не догадываешься! Уверенно шагаешь по тропе к зависимости!

–Если ты еще этого не заметила, мы уже давно шагаем с ней рука об руку!

–Страшно! Очень страшно!

Тим повернулся к окну. Наступал вечер. Солнце клонилось за дома.

–И во сколько ты проснулась? – вдруг спросил он.

–Примерно в обед, – сразу ответила она. – С головной болью и страшной усталостью! Как будто всю ночь вагоны разгружала!

Он бросил на нее незаметный взгляд. Дина разговаривала с ним, не отвлекаясь от книги.

Она помнит или нет? Молчит из приличия? Или ждет, что я сам заговорю?

–Я хочу прогуляться, – сказал он. – Пойдешь со мной?

Она уронила книгу себе на колени и посмотрела на него своим замученным взглядом в стиле Капитана Очевидность: «Ты сам знаешь, что я никуда сейчас не пойду».

–Понятно, – буркнул он, и вылил в раковину остатки чая, которые оказались лишними.

Затем бросил, покидая кухню:

–Я куплю что-нибудь к ужину.

Дина сразу встрепенулась:

–У тебя остались деньги?

–Немного, – ответил он уже из коридора. – Кажется…

–Я тебя обожаю! – крикнула она ему вслед.

–Ну, да… – сказал сам себе Тим и решил заглянуть в комнату, где спал Кирилл.

Было душно, и в спертом воздухе повис тот запах, который обычно остается от человека, пившего всю ночь.

Кирилл был наг. Белая простыня туго обмоталась вокруг его паха, захватив собой полностью одно из бедер.

Тим почувствовал восхищение от того, что увидел. Мужественное тело Кирилла забрало под себя большую часть разобранного для сна дивана, и беспорядок, царивший вокруг, только подчеркивал сознание человека, пребывающего в стране грез – раскиданные диванные подушки, одежда, неаккуратно упавшая на пол, криво задернутые занавески. У него были большие руки с выраженной линией бицепса и худые икры. И это грубое, но такое красивое лицо с умиротворенным выражением спокойствия – сон его был сладок, никаких окровавленных трупов и напряженного нерва.

Время застыло в замедленной минуте красоты.

Неожиданно Кирилл хрюкнул, заворочался, и свернулся в какой-то эмбрион, превратившись из мощной скульптуры в беззащитного ребенка.

Тим разочарованно отвернулся. Идиллия была грубо нарушена.

Он отправился в свою комнату за чистой одеждой. Ему не терпелось быстро ополоснуться в душе и выйти, наконец, на свежий воздух.

Паника, как горячая картофелина, ошпарила темную воду его сознания, и стало горячо; очень горячо.

Оказавшись на улице, Тим вмиг забыл о том, зачем вышел из дома. Урбанистический пейзаж с его цветущими клумбами поздней весны и кристально чистыми улицами центральных районов не привнес легкости подростку, как это обычно бывало. Красота мира проходила мимо, теряясь в том, что происходило в разуме.

(Такие игрушки не для детей, малой, – прохрипел Олег перед смертью. – Запомни это…)

Тим старался сохранять хладнокровие. Ему нужно было сделать важный звонок. Он подкурил сигарету, достал мобильник, пролистал контакты, нажал «дозвон», и, поднеся трубку к уху, сделал глубокий вдох. Дым, воздух, привкус железа во рту.

Ответа не было. Тим приготовился к отбою, но гудки вдруг прервались, и с той стороны ответил бодрый голос Айдына. Тим вдруг растерялся в своем волнении, и, не зная, что именно сказать, направился в сторону будничного разговора. Потом все же взял себя в руки, и полунамеками стал напоминать об утренних событиях в лесополосе.

–Братан, все нормально! – простецки оборвал его Айдын.

Тиму верилось в это с трудом. Он не был готов закончить разговор. Ему нужны были какие-то гарантии. Какие именно, было неясно.

–Тимон, если тебе нужно успокоить нервы, выпей и расслабься. Я занят, и поэтому не смогу составить тебе компанию. Извиняй. Позови свою подружку, похмелитесь вместе.

Уверенный тон Айдына внушал доверие и одновременно с тем вызывал раздражение.

–Дина не в состоянии… – сказал Тим. – Я позже перезвоню тебе. Не могу оставаться наедине с мыслями. Поделиться мне не с кем. Поэтому, как ты сам понимаешь, наш разговор еще не закончен.

Он не скрывал недовольства, и говорил уверенно и твердо.

Айдын помолчал, и нехотя согласился.

Тим подумал было навязать кому-нибудь свое общение, но все-таки решил побыть в одиночестве, среди толпы. Он отправился в свое любимое кафе, куда ходил исключительно в компании с самим собой. Ему пришлась по нраву теплая погода, и он остался на летней площадке, в нежном свете электрических ламп. Он утонул в удобном кресле, заказал себе мягкого пива, и попивал его уже через пару минут, ничего не слыша и не видя вокруг себя. Он спрятал свой отсутствующий взгляд за солнечными очками, сидел без движения, и поэтому с виду походил на спящего слепого. Но потом он вдруг «просыпался», чтобы сделать еще пару глотков, и снова принимал позу мыслителя.

Волнение постоянно накатывало мутными волнами, но теперь ветер слег, и на прибое стало тихо.

Мышцы более не оставались в напряжении. Уставшее тело постанывало, но стон этот доносился словно с соседней планеты; где-то далеко, и вместе с тем очень близко.

Тим думал.

Его размышления тонули в сомнениях, выбирались на поверхность, чтобы вдохнуть воздух осознанности, прятались от яркого света пылающей ярости, поднимались выше в поисках верных путей и выходов, и снова падали вниз, к безразличию.

Голоса сливались. Им нельзя было верить.

Сергей: «Вот теперь-то ты по-настоящему влип, братишка! Я бы посмеялся над тобой, да проявлю скромность. Зачем издеваться?..»

Леша: «Если не можешь действовать, остановись и подумай».

Отец: «Сынок, мы любим тебя! Не забывай об этом! Даже когда у тебя будут серьезные проблемы, знай, мы…»

Дина: «Нужно завязывать, Тим…»

Тим: «Кажется, меня гипнотизируют».

Айдын: «Тебя гипнотизируют?»

–Может быть, вы хотите что-нибудь к пиву?

Официанточка. Всегда строит глазки. Милая, как доброе утро.

–У нас жарят отменные крылышки! – Она улыбнулась. – В сочетании с соусом – объедение!

Тим молчал. Он только что как будто поймал за хвост какую-то важную мысль. Что-то было… Что-то между строк, где-то за текстом…

–Молодой человек?

Она слегка коснулась его плеча, и он обратил на нее внимание. Как во сне, через толстые линзы солнечных очков, он увидел ее красивое и доброе лицо.

–Да, – сказал он ей, – крылья! Давайте полетаем!

Она наклонилось к нему поближе, и прошептала на ухо:

–Жертвенность – это ключ. Ты открываешь врата божеству. Война – отец всего.

Ее дыхание было горячим, и когда она поцеловала его, он почувствовал женское желание, побудившее в нем страсть.

(джунгли проснулись)

Ему не хотелось отпускать ее губ, но она отстранилась, провела ладонью по его щеке, и ушла в туман.

Он снова был один. В пустой тишине. В тумане.

–Ты не один, братиш.

Это был Сергей. Он сидел напротив, всем телом подавшись вперед, проявляя заинтересованность.

–Попробуем почитать между строк? – В его глазах играла интрига. – Они нам помогут.

Леша и Дина сели с разных сторон, и стали ждать.

Тим положил руки на стол и решительно сказал:

–Нелли.

Это был не он. Кто-то сказал это за него. Внутренний голос.

–Айдын.

Это Тим произнес сам, отчетливо почувствовав эмоции, связанные с этим именем.

Забота… Доброта…

Вместе:

–Нелли и Айдын.

Дина: «Я бы никогда не пошла на консультацию. Это не в моем стиле».

…Всякая психологическая консультация покрыта куполом неизвестности.

Для специалиста событие икс заключается в глубокой индивидуальности каждой встречи. Человек – самое сложное, что есть в этом мире. Жизнь каждого достойна романа. Чтобы прикоснуться к этим переплетам (до финала, в любом случае, он не дойдет), упитанными сотнями историй, специалисту-консультанту необходимо быть готовым не только к личным драмам консультируемого, но и к своеобразию мира, в котором тысячелетиями живет и дышит все человечество (и который, как известно, далек от совершенства). Определенно, это работа предназначена не для высоконравственных персон. Хотя, при беглом взгляде, рядового обывателя всегда так и тянет убедить себя в обратном…

Как студент психологического факультета, в этом отношении Тим ни в чем себя не убеждал. Он быстро скумекал, что попал в «свою атмосферу»: никаких сюсюканий, моральных притязаний и прочего рассусоливания (слово его бабушки); только сухие факты, подтвержденные научно (математическими методами, между прочим!).

В науке психологии, тесно связанной с философией, как младшая сестра и старший брат, было посеяно зерно цинизма, и теория доктора Фрейда типичное тому подтверждение.

Те, кто рано или поздно смог отметить для себя сей факт, и сумел двигаться дальше, ступал на порог научного познания мира. Все остальные просто понимали, что постучались не в ту дверь.

Тим был среди первых, и был этому искренне рад. Прежде всего, он проявлял интерес к теории. Для начала Тим решил отобрать ярчайшие теоретические проблески всех времен и народов, и обнаружить среди них что-то общее (амбиции били ключом). А уж только потом подступиться к проблеме, которая интересовала его лично.

Сквозную линию он так и не нащупал. Ключевой вопрос и его формулировка остались загадкой. Заинтересованность таяла…

В этом состоянии ума Тим впервые обратил достойное внимание на практическую сторону психологии. Венцом всего здесь являлась консультация – все дороги вели к ней. Она возвышалась над старательными коуч-тренингами и пустозвонными семинарами, как королева среди подданных. Она хранила в себе тайну, к которой так или иначе, хотелось прикоснуться каждому, в особенности студенту.

Когда Тим шел на свой первый сеанс (уверенность в том, что это будет единственный консультационный час в его жизни, не покидала его), он, как и любой другой клиент, находился в плену стереотипов (это было неизбежно). Конечно, он не представлял себе психолога, как шамана, способного своими «волшебными» приемчиками сотворить чудо исцеления («Исцеления от чего?» – задавался вопросом Тим), и не воображал себе фрейдистский «лежак», позади которого таился молчаливый консультант с блокнотом (киношники обычно дорисовывают в нем самолетики).

Он знал, что результат достигается посредством коммуникации и нарратива. Так же он знал, как выглядит университетский «Кабинет Психологической Разгрузки» (просто потому, что случайно видел его через открытую дверь) – четыре стены, два кресла, жалюзи на окнах, и парочка горшков с неприхотливыми растениями.

О чем он не мог знать, так это о том, что любая серия консультаций у «мага-психолога» – это вход в лабиринт собственной жизни, полный зеркал, искажающих, деформирующих, вызывающих неожиданные слезы и смех. Глаз, смотрящий внутрь.

Лабиринт призывает в те моменты, когда возникают вопросы, на которых нет ответов. В свою очередь, психолог, это тот, кто помогает не заблудиться в лабиринте, и не застыть в ужасе или шоке перед одним из своих отражений.

Зов лабиринта души маскируется под разного вида оправдания. К примеру, Тим был абсолютно уверен, что им движет исключительно интерес к практической стороне науки. Все же он студент факультета психологии. Он должен знать и видеть все «изнутри»! Почему бы и нет?

На самом же деле в нем накопилось столько вопросов, что их вполне хватило бы на развлекательный журнальчик с желтым названием «Philosophy Magazine» – мысли вслух, постановка популярных вопросов и их возможные решения.

Нелли, асс практической психологии, и Тим, студент, обремененный сложносочиненными мыслями, не ожидали друг от друга продолжительной серии консультационных встреч. Но в итоге вышло десять часов и десять консультаций, – вполне недурно.

По началу Тим не мог зафиксировать вполне ощутимую пользу от «встреч». Он ощущал в себе какие-то сдвиги, но в силу возраста не был способен придать им форму. Он продолжал посещения. Ему снова и снова хотелось вернуться в этот кабинет, в это кресло, к этой невероятно умной и терпимой (возможно, даже терпеливой вынужденно) женщине, которая обычно была строга со студентами, а в рамках консультаций превращалась в добрейшую добрячку.

На старте Тим был откровенен. Он честно признался в своем интересе, и даже сделал вид, что пришел ради небольшого развлечения, так сказать, развеять дурман, нагнанный монотонностью лекций и семинарскими потугами.

Нелли приняла эту откровенность, и, как обычно, перешла к прозе, намекнув на то, что для реализации любой консультации необходимо найти «тему для разговора». А затем, проявив добропорядочность, сразу поставила жирную точку, избавив обоих от никому ненужных запятых и многоточий.

–В противном случае, нам придется распрощаться и не тратить наше время впустую.

Серьезность этих слов Тиму была ясна так же, как и то, что он повел себя несколько легкомысленно. Но он смело сделал себе скидку – студенту допустимо ошибаться.

Он вздохнул и призадумался. Нелли ему не мешала.

–Есть многое, о чем бы мне хотелось поговорить, – вдруг сказал он, нарушив молчание. – Но я не уверен, можно ли эти темы назвать «нормальными» или «подходящими»…

–Смотря, что считать нормальным, дорогой мой, – сказала она и улыбнулась.

Ему сразу стало от этого легче, как и от ее ясных глаз, в которых не было ни капли старости.

–Как ты сам думаешь, эти темы можно назвать нормальными? – спросила она у него.

Так началась его терапия…

Дина: «Надеюсь, ты не рыдал перед ней, как маленькая девочка?»

Тим: «Нет… Я старался быть откровенным. Мне хотелось прояснить для себя кое-что».

Сергей: «Прояснил?»

Тим: «Вполне»

…Бывает, что равнодушие утрачивает власть, и становится прямой противоположностью холодности чувств, перетекая в дружбу… или нечто большее.

Эта сторона жизни, чаще всего скрытая от чужих глаз, коснулась Тима подобно подозрительному незнакомцу – он не доверял таким поворотам. Постоянно находясь в атмосфере научности, первым делом он постарался объяснить все логическим путем, совершив при этом грубую ошибку рационализации чувств.

Всегда можно расставить эмоции по полкам и постараться взглянуть на них со стороны. Но проделать такое можно только по отношению к себе.

Что же делать с тем вторым, чьи чувства вдруг поменяли «минус» на «плюс»?

Не имея склонности упрощать, Тим пустился плутать среди предположений. Не удовлетворившись полученным результатом, он обратился к знакомым, в надежде отыскать опору в чужом опыте. Просто так, будто между делом, он задавал им вопросы:

–А случалось ли тебе держать строгий курс на ненависть, а потом менять его на любовь?

–Как ваша взаимная ненависть переросла в дружбу?

(Леша: «Очень просто – нужно переступить через долбанное «не хочу» и сделать широкий шаг к согласию»)

–Что лучше? Любить или ненавидеть?

(Сергей: «Это две стороны одной медали»)

Результат поисков и опросов был не самый лучший: тупые обобщенные факты. Ответа, от которого стало бы легче дышать, он не получил. Впрочем, это уже становилось привычным…

Оставалось довольствоваться трезвостью мысли, и душой, изогнувшейся в вопросительном знаке.

Закоулки памяти говорили немного (Мнемозина отказала этому молодому человеку в долговременном хранении): впервые Тим увидел Айдына в поточной аудитории, когда каждому новоявленному студенту вручали его билет (документ из узких штанин slender foot). Моментальный оценивающий взгляд, предвзятое мнение, отсутствие интереса. В следующий раз (стоило потрудиться, чтобы отыскать эти короткие пять минут жизни в пыльном хламе редких воспоминаний) уже через пару дней, они столкнулись на скучной перемене, и, не обремененные отсутствием коммуникабельности, узнавали без интереса, со взаимной надменностью, общедоступные биографические факты друг о друге: имена, даты, возраст, какие-то несхожие интересы. Тим так же вспомнил, что после того незначительного диалога у него остался неприятный осадок, и даже возмущение, – уже тогда было ясно, что Айдын превосходит многих, в том числе и избалованного мальца, каким часто воспринимали Тима.

Вот и все, что смог выдать архивариус после нескольких к нему обращений.

Безусловно, их поверхностное общение всегда имело место быть. Они не были врагами. Но и друзьями не назывались. Их общение входило в ту огромную часть заурядных диалогов, что происходят между людьми, видящихся по воле судьбы изо дня в день в одном и том же помещении (в данном случае: учебный корпус).

На этом самом факте Тим и спотыкался. «Что заставило его проявить ко мне такое благодушие? – задавал он себе вопрос. – Что могло измениться?».

(Сергей: «Как мило! Ты влюбился!»)

(Тим: «Я этого не говорил»)

И перед его глазами, как мастерский киноспецэффект, представал сгусток злости, окрашенный в бордовый цвет, переливающийся коричневыми прожилками и окутанный аналогичного тона туманностью. Так он увидел свой гнев, после того, как освободился от него.

То были дни открытий и понимания. Тим, в паре с Нелли, блуждал в лабиринте своей души. Стабильно, один раз в неделю, в рамках психологического консультирования.

Тим открывал двери, в которые не то, что никогда не решался входить, но и которых он даже никогда не замечал. Замки на них уже заржавели, настолько долго они оставались закрытыми. И за одной из таких дверей притаилась нелицеприятная, вызывающая бурю гнева, правда. Правда несправедливая; разочарование спутник такого вида правды.

–Ты можешь плакать, если хочешь, – сказала ему тогда Нелли. – Никто тебя за это здесь не осудит. Каждый из нас имеет право на слезы.

–Нет, – сказал Тим. – Плакать я не буду.

Он не улыбнулся, как обычно, отпуская свою боль и растворяя ее в беспечности, а только лишь уставился в одну точку, замолчал, и долго не хотел говорить. Глаза его стали цвета осеннего холода, и на время он превратился в грозную статую.

–Тим? – обратилась к нему Нелли. – Мы можем продолжать?

И он твердо ответил:

–Да, конечно.

Вечером того же дня он оторвался на каком-то незнакомце.

Тим приметил на себе чей-то «косой» взгляд, и вдруг позабыл о том, что его внешность часто оценивается окружающими, и что взгляды могут быть любыми, начиная от завистливых и заканчивая типично влюбленными.

Он вдруг стал дерзок, и, никого и ничего не видя вокруг, уверенно пошел на немного ошарашенного паренька («Я просто посмотрел на тебя, братан! – читалось в его глазах. – Ничего больше!»), но готового безусловно принять вызов. Они стали обмениваться резкостями, и их никто не останавливал – казалось, если прикоснуться к кому-то из них, можно было обжечься.

–А что случилось то? – не теряя рассудка, задался вопросом Кирилл.

–Не знаю! – ответила ему Дина, не скрывая своего недовольства. – Похоже, наш Тимон совсем погнал!

Следуя инстинкту сохранения, Кирилл стал изучать пацанов из «вражеского лагеря», и, признав со стыдом, что в одиночку он бы с ними навряд ли справился, мысленно поблагодарил Бога за то, что рядом был Айдын; в такие моменты от его присутствия всегда становилось намного легче.

Воздух накалился до предела. Тим придвинулся вплотную к своему «обидчику», так, что можно было чувствовать на своей коже его горячее дыхание, и, уже в следующий момент беспощадно накинулся на него, в стремлении положить на лопатки. Но не тут то было – противник оказал достойное сопротивление.

Дальше началось месиво.

Дине постоянно казалось, что вот сейчас Кирилл точно получит удар, который собьет его с ног, и его начнут жестоко пинать эти дикие животные. Глаза ее заблестели от слез, но она истово продолжала убеждать себя, что все обойдется.

Главный зачинщик этого глупого побоища, – Тимон, – стремительно сдавал позиции. Парень, на которого он решил спустить свой гнев, оказался недурен в рукопашном бою. Тимино лицо уже было в ссадинах и кровоподтеках (наметки для грядущих синяков), в то время, как из видимых показателей, которые оставляет на теле драка, у его противника была лишь разбитая губа, но при этом дышал он тяжело и громко.

Кто-то из свидетелей выкрикнул «дежурную» фразу:

–Зовите ментов!

«Превосходно!» – пронеслось в голове у Дины.

И вдруг она увидела, как Тим проделал со своим телом нечто, что может сделать только боец. Его корпус увертывался от ударов, как в танце; его руки закрывали лицо, и его глаза ждали удобного момента. Паренек отмолотил кулаками воздух, и когда в очередной раз его дыхание сбилось, Тим нанес свой удар. Не сокрушительный, но вполне успешный. Противник зашатался, стал терять равновесие.

Тим ощутил колоссальное облегчение. Но чествовать победу было нелепо, а точнее, неуместно. Битва еще не было кончена. Удары внушительной силы обрушились на Тима с другой стороны. Еще один «недруг». Если напал на одного члена стаи, готовься сойтись со всей стаей. Тим закрылся руками, не имея возможности оказать сопротивление.

Неожиданно удары остановились. Парень, молотящий кулаками со знанием дела, согнулся в какой-то неестественной позе, напоминая скрученного инвалида. Позади него стоял Айдын, который одним ударом помог тому лечь на землю.

То, что произошло дальше, Тим старался забыть, не придавая этому какого-либо значения, но у него так и не вышло.

Они впервые встретились глазами, так, как это бывает, когда заглядываешь в душу другому человеку. Тим увидел доброту, понимание, учтивость… И все это было адресовано к нему, к Тиму. А еще взгляд Айдына ждал взаимности.

Тим опешил от всего этого, но, не растерявшись, сказал:

–Это было не обязательно. Я бы и сам справился.

–«Спасибо» скажешь потом! – весело ответил тот, и,

«Будь я проклят!» – подумал Тим,

и увидел в глазах Айдына блеск, какой бывает, когда испытываешь восхищение.

(Леша: «Романтика!»)

Совершенно не понимая, что это было, Тим стоял на одном месте, как вкопанный, и очнулся только когда к нему подошел Кирилл и сказал:

–Если не хочешь встретить утро в обезьяннике, то советую пошевелиться!

Тим увидел его побитое лицо, и Дину, у которой был тот еще взгляд, и было непонятно, на что (или на кого) конкретно она злилась.

Вчетвером они быстренько совершили побег к машине Айдына, загрузились в нее, пыхтя, как старички, и вздохнули с облегчением, когда зарычал мотор. Они успели ретироваться до приезда кавалерии, и уже через полчаса сидели в своей студенческой квартире, попивали пиво и размышляли о том, как провести остаток вечера (часы даже не пробили полночь; Золушка в это время только начинает входить во вкус).

Тим до сих пор прибывал в недоумении – это продолжалось. Он решительно не знал, как стоит повести себя; нужно ли игнорировать откровенно интересующиеся им взгляды; эти блестящие глаза, вечно смотрящие в его сторону, – когда Дина настойчиво приближала к его ранам ватную палочку, искупанную в зеленке, приговаривая: «Хочу поблагодарить тебя за прекрасно проведенное время!»; когда он разделся и оказался по пояс голым; когда он незаметно выскользнул на балкон (наивно полагая, что остался незамеченным), затянулся несколько раз дымом через трубочку, набитую скифом (остатки с предыдущего раза), запил горечь парой внушительных глотков пива, и вернулся обратно в комнату… где его снова поджидали те же самые глаза.

В очередной раз Тим потерялся в догадках и в своих чувствах. Не было никакого влечения или сексуального желания. В воздухе витали все те же внятные ощущения доброты и легкости (и первое, и второе никак не ассоциировалось с Айдыном).

–Чего?.. – невнятно спросил Тим, откашлялся, и повторился: – Чего ты на меня так смотришь весь вечер?

Айдын помолчал, выдержав невесомую паузу.

Будто играет со мной, подумал Тим.

–Я и не думал, что ты такой дерзкий! – сказал Айдын.

Потом он улыбнулся, и край его нижней губы на несколько секунд оказался зажат в стройном ряду белых зубов, так, как это обычно бывает при флирте.

Тиму показалось, что его глаза полезли на лоб. Но они оставались на месте и старались не выдавать истинных чувств. Он сказал:

–По ходу, ты от этого балдеешь!

Айдын засмеялся и покачал головой.

Какие же у него глаза, черт возьми, подумал в этот момент Тим.

–Нужно беречь себя, – сказал Айдын.

И то было одно из первых проявлений благодушия с его стороны…

Дина: «Значит, это любовь!»

Тим: «Ничего подобного. Он оказался крайне заботливым человеком. Вот и все».

Леша: «Нет, не все. Что-то здесь не так. Чего-то не хватает».

Тим: «В последнее время я стал думать, что ему попросту не хватало друга. Настоящего верного друга».

Сергей: «Да перестань! Этот парень несовместим с обычной человеческой дружбой! Небо и земля!»

Дина: «Безусловно, Айдын может оказать поддержку. Но в основном, чтобы развеять повседневную скуку. Он самоутверждается через другие вещи. И одному только Богу известно, что это за вещи».

Леша: «Он никогда и ничего не требовал взамен…»

Тим: «Он любил находиться в компании со мной…»

Дина: «Вместе с ним ты подсел на таблетки. Не забывай об этом».

Тим: «Это важно?»

Леша: «Видимо, да…»

Сергей: «Когда ты стыл слышать голоса?»

Взойди на алтарь!

Сергей: «До того, как вы стали общаться? Или после?»

Война – отец всего.

Тим: «Это важно?»

Ты ключ к божественному.

Леша: «Здесь что-то скрыто. Нечто ужасное…»

Тим: «Голоса появились, когда стихли джунгли».

Когда стихли джунгли…

-Нелли.

…Как известно, бесконечно можно смотреть на две вещи: на то, как горит огонь, и на чью-то работу.

–Я бы добавил еще кое-что, – сказал Тим.

–Правда? – Нелли оказалась заинтригованной. – И что же это?

–То, как кто-то трахается…

Он выдержал паузу, ожидая реакции психолога-консультанта, чью роль исполняла Нелли. На ее лице не дрогнул ни один мускул.

–Конечно, если смотреть на это вечно, можно сойти с ума. Кто-то этого зрелища вообще не переносит (и, по-моему, занимается самообманом). Я же могу смотреть на это очень долго.

Нелли Артуровна, я не буду ходить вокруг да около. В разные времена были свои сексоголики. Калигула, Казанова, дон Жуан. И помимо них, кто-то еще. Обычные люди – назовем их так. Всегда это считалось нравственной проблемой. Сегодня угол зрения несколько поменялся. Сексуальная зависимость – это скорее проблема личная, и скрывать ее не имеет смысла.

Добро пожаловать в современный мир! Гаджеты стали продолжением нашего нерва. Вера стала продуктом в магазине – ассортимент на столько велик, что разбегаются глаза. Водочка! Ах, этот сладкий напиток! Вино виски шамПАНское! Что я забыл? Неважно! Лучше давайте затянемся? Сделаем крепкий затяг! Так, чтобы голова стала ясной, и все легло по своим местам! Чтобы разум прояснился! Устроим себе легкое просветление! Или нет! Лучше давайте заработаем себе статус! Точно! Это же так круто! Красивые машины портмоне с ожирением дорогие вещи beautiful life!

Это мир удовольствий, Нелли Артуровна. Мир, премьер-министр которого Его Величество Дофамин!

И среди всего этого мнимого великолепия спряталось нечто… Еще один элемент наслаждения… Он, как хамелеон, меняет свой цвет. Из отличного друга превращается во врага, иногда становясь тенью услады, прячась за вздохами чужого блаженства.

Что же это, Нелли Артуровна?

Это каменные джунгли. Это бешеный темп. Это самообман… В джунглях все трахаются. Вы знали об этом? Джунгли пропитаны сексом. Желание повсюду. Оно в самом воздухе.

Все это джунгли. Все это секс…

(Сергей: «Браво!»)

–Правильно ли я тебя понимаю?.. – Нелли попыталась найти лучшие слова, но остановилась на самых простых: – Ты считаешь себя сексоголиком?

–Только не сейчас… Нет… Сегодня джунгли молчат…

Это все из-за ваших прогулок, молодой человек. Слишком много их было, вам так не кажется? Сексуальное пресыщение. Сексуальная усталость. Джунгли замолчали… Потребность в любви превратилась в сладкое пирожное. Ты съел свою потребность, Тим.

(Сергей: «Это слишком категорично!»)

(Леша: «Я бы так не сказал…»)

–В начале нового века психологи дали ясный прогноз: порнография станет одним из лидирующих видов интерактивного развлечения. Они поставили интервал в десять лет, и эти десять лет прошли.

Сегодня нет ни одного сюжета, на который не была бы снята своя порноверсия. Любой современный или классический сюжет переложен на порно.

Представьте себе: камера, способная фиксировать такие вещи, какие подчас трудно выразить словами, в данном случае закрепляет в записи акт базовой потребности, причем во всех его изощренных формах. При этом самый обычный видеоряд, демонстрирующий самую неприхотливую работу съемочной группы, может в итоге принести далеко не самую малую финансовую прибыль. Люди не замечают вялый монтаж, закрывают глаза на вздорное актерство (даже стоны в процессе соития иногда выходят чудовищно неправдоподобными) и редко обращают внимание на отсутствие интеллектуальной индивидуальности (мясо занимается мясотерством). Иными словами, все видят то, что должны видеть. Секс.

Порно – это секс. Все остальные добавки только портят блюдо. Сюжет, если таковой наклевывается, заставляет ум скучать; романтика, подарок для женской половины аудитории, не сходится с финальными оргазмами, пещерными стонами и искореженными в физическом безумстве лицами; а любое структурирование, поиск определенного темпа и ритма, разваливается – невозможно регулировать досконально действия актеров, ибо тогда это будет нечестно, что означает только одно – это будет плохое порно.

Понимаете? Без честности нельзя даже здесь! Камера видит все!

Свой первый порнофильм я увидел еще когда начинал переступать школьный порог. Мой друг детства стащил у своего старшего братца диск, с тем самым кино. Для нас это была небольшая авантюра. Сначала взять чужую вещь, потом посмотреть то, что считалось запретным…

При первом просмотре из всего зрелища мы выдержали не больше минуты. Весь интерес пропал сразу, как только женский рот глотал сами знаете, что. От увиденного хотелось блевать! Это было настолько отвратно, что всякий раз, когда мы об этом вспоминали, нам обоим становилось тошно. И вот вам парадокс – то, что вызывало отвращение, притягивало ребенка так же, как и новая компьютерная игра, если не сильнее.

Не трудно догадаться, что мы потом пересмотрели все фильмы, которые были на том диске. Мой друг выказал большее равнодушие к подобному виду искусства, в отличие от меня. Я же смотрел на все, как завороженный. Оторваться от этого зрелища мне было сложно. К тому же, мне быстро перестало казаться это запретным.

Вообще, запретно ли это?

Шесть лет и первый порнофильм… Да… Любой моралист назвал бы это безнравственным…

–Не хочешь ли ты сказать, что порнография занимает особое место в жизни человека?

–Абсолютно верно! Именно это я и хочу сказать!

Более того, я считаю, что тот, кто хоть однажды увидел это, определенно получил свой пропуск в современный мир.

–То есть, современный мир – это мир порнографии?

Не совсем. Современный мир – это отражение эпохи. А сегодня мы живем в эпоху секса. Это очевидно. Порнография, как видеоаттракцион, лишнее тому подтверждение!

Секс, в своем большинстве, связан сегодня с деньгами. Деньги заставляют мир вращаться.

Мир, в котором мы живем, движется именно в этом ритме – в ритме секса. А тот, кто идет ему наперекор, становится аутсайдером.

–И постепенно обретает собственную индивидуальность. Разве нет?

–Аутсайдерскую индивидуальность.

Индивидуальность вне мира.

(Сергей: «Интересно, когда ты занимаешься сексом, ты тоже об этом обо всем думаешь?»)

(Дина: «Более того, я уверена, что он еще об этом и рассказывает! После секса, конечно. Или до него. Разницы нет».)

(Леша: «Меня эта страшная участь обошла стороной…»)

Мобильник зашелся в вибрации. Тим извинился, и ответил на звонок.

–Это очень важно, – сказал он.

Конечно, это важно, когда на связь выходит потенциальный сексуальный партнер, с которым случилось ночное интернет-знакомство.

Закончив короткий разговор, он откланялся, и сказал, что ему необходимо прервать консультацию и покинуть кабинет.

(Дина: «Ты этого не делал!»)

(Леша: «Ему нужно покинуть кабинет…»)

(Тим: «Всего лишь посмотреть, кто этот смельчак, который хотел со мной встречи»)

Тим повернул дверную ручку, и его обдал спертый воздух непроветренной квартиры, которую он и его новый знакомый сняли на пару часов.

–Именно так это и делается, – сказал он, обернувшись. – Непринужденно. Без сомнений.

–Хорошо, что не в кустах и не за первым поворотом, – добавила от себя Нелли.

Кабинет психологической разгрузки потерял свои очертания в тумане. На первом плане оказалась ванная комната. Тим увидел, что кран закрыт не до конца – вода не хотела останавливаться. Наверное, дело в незаметном волнении. Все делается не до конца. Он вернулся к раковине и потуже затянул крестообразную ручку крана.

Потом вышел в коридор, захлопнул дверь и выключил свет. Прошел в соседнюю комнату, где его ожидало плотское наслаждение. Паренек, его ровесник, разделся до нижнего белья, и сидел в ожидании на диване.

(Дина: «Нам обязательно это слушать?»)

(Сергей: «Женщины закрывают уши!»)

С одной дороги на другую дорогу, из одной постели в другую постель, от одного любовника к другому любовнику. От черного к красному. Теперь для меня нет спасения! Нет спасенья для меня! Но это нормально… Это нормально…

–Я скажу о том, что мне нравится.

Любовное выражение глаз, блеск которых видно даже в темноте (эти глаза сосредоточены не на внешности; они смотрят в душу, нагло заглядывают в нее, и честно находят там самих себя, в той или иной степени). Губы, цвета «облизанного барбарисового леденца» (встречаются редко, и потому занесены в Красную Книгу). Мягкие ладони, желательно теплые; холода мне хватает в самом себе. Стройность, атлетичность, самоценность.

Пожалуй, все. Именно эти эстетические черты я искал в разных людях, и встречал по отдельности, постоянно с сожалением понимая, что поиск может продолжаться до бесконечности, и что пора бы успокоиться; что прошлого не вернешь, и тот далекий образ, что остался позади, больше не повториться ни в ком другом.

Я старался рассыпать по полу все эти качества и распинать их по углам, покуда не дойдут руки до генеральной уборки – тогда уж точно все придется выбросить на свалку.

Но это только распаляло меня еще сильнее. Иногда желание обрывало все границы. Из одной постели в другую постель. От одного любовника к другому любовнику.

Это было нормально. Кажется, все, с кем я спал, так же переспали друг с другом. Надеюсь, мне только кажется…

Все это до того момента, пока джунгли не стихли. Впервые я почувствовал свой внутренний стержень. Впервые я почувствовал, что мне нужна пауза. Перерыв на неизвестный срок.

–Я призываю свою смерть.

Нелли удивленно посмотрела на него и спросила:

–Что, прости?

Он простодушно повторил:

–Я призываю свою смерть, – и глупо улыбнулся. – Не знаю, откуда это взялось. Просто слова в голове. Приходят ко мне в минуты отчаяния…

В тот момент, когда все обволакивает туманом. Когда ничего не видно. Когда пустота поглощает все с головой. Пожирает все оболочки, оставляя одни кости. Бесплодие разума. Мысли-блудницы, без разбора совокупляющиеся друг с другом.

–Видите ли, все задумываются о суициде. Рано или поздно, но это происходит. Современная тенденция такова, что молодой человек рассматривает вариант самоубийства как верный исход событий – именно так, и никак иначе. Без вариантов.

Не хочу сказать, что мне хотелось проделать над собой это грубое действо – стереть самого себя. Отнюдь. Могу сказать точно, что истероидные черты обошли меня стороной. Последнее, чего мне хочется, так это оказаться в центре внимания; чтобы все поняли, как мне было больно.

Боже! Оказывается этот мальчик страдал! Какой кошмар! Вроде бы из благополучной семьи. Общительный. Хорошо учился. И вдруг…

Нет. Эти спектакли не для меня.

Но смерть манила меня. Всегда. Ее лик. Ее прекрасный ужас…

У смерти есть образ – нечто, в саване, с косой. А у жизни? Какой образ можно придать жизни? Какую форму? Конечно, отсюда можно сделать вывод, что образ смерти – пустышка. Смерть так же сложна, как и жизнь. И накидывать на нее одежды, давать в руки крестьянский предмет, не более, чем вздор…

Почему же смерть выглядит для многих людей более привлекательно? Для меня в том числе. Подобно многим, я ищу в ней успокоение, избавление от собственного гнева, от щемящей пустоты, от боли и крика. В чем причина?

Повторюсь, что я никогда не собирался резать вены или вешаться на фонарном столбе.

И все же… Я призываю свою смерть… Я призываю ее, потому что не вижу смыслов и не нахожу ответов. Трагичность жизни не дает мне покоя. Я не способен посмотреть на нее со стороны, сделать ее своей подругой, своей сестрой. Мы постоянно в ссоре.

Я не согласен. И не знаю, что мне с этим делать…

(Леша: «Она должна была помочь тебе. Ты увидел свое отражение, опечалился ему. И теперь ее функцией являлось провести тебя дальше в том лабиринте, где ты заплутал»)

(Сергей: «Абсолютно верно! Она помогла?»)

(Тим: «…»)

Нелли посмотрела на него так, словно перед ней сидел ангел.

–Ты призываешь свою смерть, – повторила она. – Дай-ка я постараюсь сформулировать точнее… Выходит так, что ты отказываешься от греха самоубийства, обходишь его стороной, не признаешь его (и это верно!). Но при этом отказываешься жить.

–Точно, – обреченно сказал Тим. – Коротко и ясно.

–Ну что ж! Самое время поговорить об этом, если ты не против.

И они стали говорить. О том, каким прекрасным было его детство, и о его первой любви. О его несогласии с родителями – конфликт, который так и не разрешился. До сих пор он разговаривал с ними через себя; он продолжал чтить их, но только лишь потому, что того требовала жизнь. Без уважения к родителям, почему-то, все постоянно ломается, ничего уверенно не стоит на месте. Они заглянули в сторону, где таились промискуитетные связи, и выяснилось, что не все уж так было беспорядочно.

Из постели в постель. От любовника к любовнику. От черного к красному.

Но это нормально… Это нормально. Это нормально! Это НОРМАЛЬНО!

С одной дороги на другую дорогу! Из постели в постель! От любовника к любовнику! К любовнику! К любовнику! К любовнику!

Больше нет спасенья для меня! Нет спасенья для меня! Нет спасенья для меня!..

Действительно, обрести себя в бесконечных оргазмах с разными людьми невозможно. Напротив, можно себя раздать. Но после этого всегда приходилось собираться заново. Какой-то частью себя Тим понял это, и решил остановиться. Повиснуть в неопределенности. И даже на некоторое время отказаться от секса совсем (проще говоря, из крайности в крайность).

–Я поведал ей все, – однажды сказал Тим своей подруге.

Дина скептически переспросила:

–Все?

–Абсолютно все! – радостно подтвердил Тим.

–Зачем? – больше у себя, чем у него, спросила Дина, сделав ничего непонимающие большие глаза.

–Затем, что это консультация, и не нужно ходить вокруг да около, впустую растрачивая время.

–Я никогда бы не пошла консультацию. Это не в моем стиле.

–Кому же ты доверяешь свои тайные чувства и эмоции? Подушке перед сном? Или своему возлюбленному?

–Вообще то, я всегда доверяюсь тебе. А если я что-то подобное расскажу Кириллу, то он посчитает меня чокнутой, и будет шарахаться от меня сразу, как заметит на горизонте.

–Да… Но ведь я ничем не могу тебе помочь! Я не самый лучший советчик!

–Мне достаточно использовать тебя, как выгребную яму. Излила душу, и присыпала песочком до очередного стресса.

–Напоминает помойку.

–Ну, – она пожала плечами, – у кого какие ассоциации.

–Негодяйка!

Она смачно укусила пышный бутерброд с салатным листом и овощами, который готовила себе во время диалога.

–Ммм! – восхищенно промычала она. – Вкуснятина!

–Приготовь мне тоже! – попросил ее Тим.

Она сделала недовольное лицо и показала средний палец.

–Ну, пожалуйста! – настаивал Тим.

Она показала оба средних пальца. Затем еще раз откусила от своего бутерброда, положила его в тарелку, и принялась готовить новый. Для друга.

–Спасибо! – Тим расплылся в благодарственной улыбке.

–Ну, и каков же итог ваших разговоров по душам? – определенно, Дина относилась к индивидуальному консультированию весьма скептически.

–Мне стало намного легче, – сразу ответил Тим.

–Кто бы сомневался…

Дина шмякнула кусок салями на хлеб и хорошенько полила его майонезом.

–Это что б ты немножечко потолстел! – сказала она. – Перестанешь быть стройным, снова впадешь в очередную депрессию, и побежишь жаловаться нашей Нелличке.

–А она прижмет метя к своей груди и будет жалеть! Долго и страстно!

–Фу!.. Извращенец! Ешь свой бутерброд своими грязными извращенскими руками! – Она передала ему его порцию. – Ты сегодня моешь посуду! Ты об этом помнишь, раб?

–Да, моя госпожа!

–Так то! Знай свое место! Извращенец!..

(Сергей: «Джунгли умолкли. Туман сгущается».)

(Дина: «Извращенцы никогда не находят себе покоя»)

(Леша: «Здесь что-то не так… Что она тогда сказала? С чем тебе пришлось согласиться?»)

…И они говорили. Постоянной темой, проскальзывающей тут и там, было несовершенство мира. Трагичность жизни вечно выглядела удручающей. Тим со всем этим не мог согласиться, и Нелли поддерживала его несогласие, подтверждая достаточно жесткими примерами – несправедливость, психопатство, сильный побеждает слабого.

(Леша: «Укрепляла твою озлобленность. Вот, что она делала»)

И в какой-то момент пришлось открыть давно запертые двери…

–Я болен. – Тим пришел к удручающему выводу. – Ведь так?

Нелли с сожалением покачала головой: да, дорогой мой, ты болен.

(Сергей: «Старая стерва!»)

–Хотя, – тут же добавляла она, – гомосексуализм не такая уж страшная болезнь, на самом деле. Нужно всего лишь расслабиться, и получать удовольствие.

Естественно, Тим уже никогда не смог равнодушно реагировать на эту мысль. В тот же вечер, когда открылась эта карта, он выплеснул всю злость на случайном знакомом.

(Леша: «И тут же появляется наш таинственный мистер Икс»)

(Дина: «Айдын…»)

(Тим: «Вот, что я скажу. Все это бред! Ничтожный внутренний диалог!)

–Не нужно было оставаться наедине с самим собой! Напросился бы к кому-нибудь в гости, и все эти вздорные мысли обошли бы меня стороной!

В тумане промчалась огромная тень. Потом с другого бока.

–Черт! – Тим закрыл глаза. – Черт! Черт!

Он стал успокаивать себя: делал глубокий вдох и медленно выдыхал. Потом снова.

Его собеседники пропали. Вместе с дурными мыслями.

Когда он услышал музыку и голоса других людей, стало ясно, что туман рассеялся. Тим открыл глаза. Он снова оказался в своем любимом кафе, под мягким светом ламп. Был уже поздний вечер, и тепло сменилось прохладой.

–Наконец-то, – сказал сидевший напротив Айдын. – Я думал, ты уже не проснешься.

–Как ты здесь очутился? – Тим снял свои солнечные очки, и протер глаза.

Словно бы это помогло ему убедиться в том, что Айдын действительно сидел здесь же, за этим же столиком.

–Ты не поверишь! – ответил тот. – Я проходил мимо, и увидел, как ты сидишь здесь один. Как истукан. Подошел, толкнул тебя, а ты даже не отреагировал. Решил проследить за тобой, чтобы все было нормально. Не проходить же мимо, верно?

–Верно… – сконфуженно сказал Тим. – Сколько время?

–Скоро полночь.

–Я обещал Дине, что куплю чего-нибудь на ужин. Наверное, так и ждет.

–Что с тобой было? Все нормально? Ты разговаривал сам с собой.

–Кажется, меня кто-то гипнотизирует.

–Тебя гипнотизируют? – Айдын улыбнулся.

–У тебя никогда не случалось такого? Твои чувства не совпадают с мыслями. Ты хочешь сделать одно, но делаешь абсолютно другое. Словно кто-то другой приказывает тебе делать это.

–Это бывает только у тех, у кого рассеянное внимание. Кстати, на тебя это очень похоже.

–Неправда. Я умею сосредотачиваться на чем-то одном. В усидчивости я силен.

–Не будь таким серьезным.

–Что же тогда нужно делать. Выпить пива и расслабиться?

Было заметно, как Айдыну не пришелся по вкусу тон, которым с ним разговаривали. Но он был способен реагировать рационально, поэтому сказал:

–Слушай, я понимаю, что ты переживаешь. Произошел несчастный случай, и все такое. Теперь тебе повсюду видятся призраки. Тебе не по себе, а, возможно, ты даже испытываешь страх.

–Ты прав. И мне не стыдно в этом признаться.

–Я говорю тебе, здесь и сейчас. – Айдын наклонился в сторону Тима, и в его голосе прибавилось убедительности. – Все нормально. На самом деле, эту жизнь покинул еще один никому не нужный отморозок. Все это не имеет никакого значения. Я обо всем позаботился, и об этом никто не узнает.

–Ты говоришь об этом так, как будто сходил в магазин за продуктами.

–В этой жизни я ничему не придаю значения. Ближе к вечеру у меня выдался отличный секс. Так я был занят. Поэтому и не смог присоединиться к тебе. Я расслабился, получил удовольствие. Чего и тебе советую.

–У тебя был секс? Даже не верится!

–Ты думал, что я асексуален. Все так думают. Я не в обиде.

Они замолчали. Тим понимал, что немного нахамил. Но никак не чувствовал себя за это виноватым. Он испытывал к Айдыну злость за его постоянное спокойствие и непринужденность, даже когда дело касалось убийства (последнее слово трудно было произнести вслух, и Тим постоянно старался обогнуть его и в своих мыслях тоже). А еще его кольнула ревность.

–С кем это ты получал удовольствие?

–Не имеет значения. – Айдын даже не посмотрел в его сторону.

–У тебя завелась невеста?

Айдын, наконец, снова показал свои добрые глаза, посмотрел в упор на Тима, и по мальчишески произнес:

–Невеста не помеха.

Тим подумал, что ему это должно нравиться, то, как с ним флиртуют, стараются успокоить, придать уверенности. Только что-то всегда было за тем смешанным, неясным образом, который представлял Айдын. Это чувство пугало Тима, и он не находил возможности расслабиться. Его тело было в напряжении, его мысли гуляли вразнобой, его воля была сломлена сильными препаратами.

Что-то было в его лице… Оно говорило… Говорило о том, что Айдын станет его убийцей… Да! Так оно и было! Это его лицо Тим увидел его над собой, скрытое под саваном. Айдын и его палач – это один и тот же человек! Тим понимает это, когда Айдын перерезает ему горло холодным лезвием, и теплая кровь заливает шею и камень на котором он лежит обездвиженный она льется из его рта и голос этот проклятый голос ЕГО голос повторяет одно и то же

Война – отец всего

Война – отец всего

Окрой двери божественной силе

Ты ключ

Это голос Айдына Это он его гипнотизировал Это всегда был он

Он

Его друг и убийца

Тим почувствовал, как его жизнь обрывается. Сначала он провалился во тьму, а потом будто огромная пушка выплюнула его вверх, и он взмыл в небо, выше птиц и облаков, и ощутил вокруг себя свободу и свежий воздух, и смог, наконец, увидеть все то, о чем так долго мечтал! Всю красоту мира! Все архитектурные шедевры! Древние сокровища и новейшие достижения инженерной мысли!

Да! Его грезы стали явью! И он понял, что он, и вся планета – это единое целое! Что он, и все остальные – все связаны едиными нитями! Что рождение и умирание – есть непрерывный процесс, и в нем заключается великое торжество экзистенции!

Он был счастлив… Он видел своих родителей, видел свою покойную бабушку, видел своих друзей и возлюбленных…

Все это долго мчалось мимо него, и завершалось. Медленно. Тихо. Успокаивающе…

Он снова был на земле, на проселочной мостовой. Была ночь, и вдоль дороги горели фонари. Он стоял под одним из них, под тем, что горел намного ярче остальных. В его сторону ехала машина. Она пронеслась мимо, и Тиму показалось, что он как будто увидел себя со стороны. Словно он был пассажиром в том проезжающем автомобиле…

Машина скрылась вдали, и ее звук был последним, что было слышно в этом месте.

Тим вдруг почувствовал, как пространство вокруг него группируется, сжимается, и вот уже дорога с обеих сторон взмыла ввысь, и соединилась со звездным небом. Фонари разом погасли, и Тим оказался заточен в темной сфере, в невесомости, посреди бесконечного количества звезд. Он парил, и понимал, что его тела больше нет, что его жизнь окончена, и что у него есть выбор…

Ему вспомнился его убийца. И люди, которые продолжали с ним общаться. Он вспомнил Дину, своего лучшего друга, и что-то подсказывало ему, что она в опасности. Она и ее возлюбленный.

Что-то подсказывало ему говорить… Предупреждать… Являться…

Так беспокойная душа стала искать выходы в мир живых, чтобы предупредить их о том, что ей стало известно…

Эпизод 7

Сильный Характер

-Все, что тебе нужно, это зайти вовнутрь, спуститься по лестнице в подвал и найти комод, – сказал Айдын.

–Комод? – переспросила у него Дина.

Было заметно ее смятение. Ею овладевал страх перед неизвестностью (перед тем, что предстояло увидеть), терзала горечь (тот ее вид, когда осознаешь смерть близкого человека), и в то же время на ее лице оставалась печать смирения (молчание в этом случае таило в себе боль). Все это смешалось в ней, пропахивая внутри нее огромную борозду, которая вряд ли сможет зажить со временем.

Айдын ожидал подобной реакции, и поэтому ему было легче сохранять хладнокровие. Но он был потрясен самому себе: весь вид беспрекословного повиновения сложившейся ситуации вызывал в нем сочувствие и даже некоторую жалость к этой молодой женщине, в компании с которой ему довелось впервые в жизни испытать пусть и приблизительное, не точное, не до конца оформленное, но все же чувство дружественности. Раньше с ним такого не случалось. К чужой дружбе он был ровен, а к женской неспособности проявить черствость в стрессовой ситуации относился больше с нисхождением – в этой природной данности ему виделся огромный минус.

То, что сейчас происходило с Диной, стало для Айдына откровением. Но, как и всегда, он даже не подал вида.

–Да, – сказал он ей, – старый комод. Найти его и открыть. И быть сильной, Дина. Нужно быть сильной, не забывай об этом.

–Ты пойдешь со мной?

–Нет. Я останусь здесь. Кто-то должен остаться на стреме. Всякое может случиться. Я не могу быть уверен до конца… – Он понимал, что ее нужно подтолкнуть, и решил добавить: – Ты сможешь, слышишь!

Дина кивнула, и решительно открыла дверцу, впустив вовнутрь холодный ночной воздух. Она покидала салон с той симфонией звуков, которая рождается, когда человек в глубокой тишине выныривает из комфортной утробы современного автомобиля: язычок натянутого ремня высвобождается из плена пряжки, ремень вытягивается в привычную вертикальность, а кресло прощается со своим пассажиром, сохраняя его фантом.

Он дождался момента, когда она зашла в дом, и тьма поглотила ее.

Он вышел из машины и неслышимо двинулся вслед за ней…

Утро начиналось с разминки тела и концентрации ума. Пятиминутная растяжка, доведенная до автоматизма, помогала появиться солнцу из-под линии горизонта, отделяющей сон от бодрствования, которое проливало свет на поверхность сознания, на ту ее сторону, где, подобно душам умерших во тьме, метались несколько лишних мыслей, и лишь парочка важных. Необходимо было отделить зерна от плевел. Расставить приоритеты. Обнаружить цели.

Два десятка отжиманий попросили подождать какое-то время, а затем снова пропустили вперед бегущую линию раздумий, которая с каждым новым шагом – контрастный душ, быстрое бритье, сытный завтрак – становилась тоньше, до того момента, пока не превращалась в тонкий звон, фиксируя мысль в одной точке.

–Ну что ж, – говорил Айдын своему отражению, которое уже подружилось с новым днем, – время веселиться!

И он отправлялся навстречу своей жизни, чтобы в очередной раз заглянуть ей в лицо, и получить от этого моральное удовлетворение того типа, какое обычно наступает после хорошей встряски.

Всякий день готовит что-то новое.

Невольно оглядываясь назад, на эту долгую вереницу часов и минут, на этот черный клубок событий, Айдын обнаруживал в хаосе порядок. Не так давно он был способен только лишь сердито шипеть на врага; теперь же появилась возможность расчертить собственные границы, четко разделив территорию на свою и чужую.

Айдын отдавал себе отсчет в том, что он стал тем, кем он был сегодня, благодаря своим наставникам.

Нынешним ментором (четвертым по счету) была профессор психологии Нелли Артуровна. Для Айдына она была просто Нелли. Только ему позволялось в неформальной обстановке называть своего учителя коротко, по имени. Однажды она сама попросила его об этом, скромно прибавив, что в душе она все еще чувствует себя молодой.

Стоило отдать ей должное. Она перевоспитала его, помогла ему ощутить незримые грани воспитанной мужественности, в которых нервный подросток способен перерасти в усидчивого юношу. К его незрячему солдафонству она прибавила честолюбие и доблесть. Она рассеяла в нем мрак невежества и научила следовать свету бесконечного саморазвития. Она подарила ему ценности, которые он принял, взял на веру и неукоснительно следовал им.

Айдын был безгранично благодарен ей, и порой с теплотой в душе вспоминал то время, когда завязывались их отношения – ему казалось, что он наконец-то встретил родную мать, ту, которой он никогда не знал, не видел и не слышал. Теперь данный факт выглядел, как сентиментальная слабость, с которой трудно было поспорить – Нелли действительно проявляла материнские черты, достойные похвалы.

Неизвестных Айдыну родителей всегда заменяли менторы – сильные и волевые люди. В итоге, из мальчика-сироты вышел строгий молодой человек, не знающий атмосферы обыкновенной семейственности, и ориентированный на весьма нестандартные цели, отличающиеся от привычной схемы родиться для того, чтобы создать еще одну социальную ячейку и продолжить свой род.

В этом месте Айдын предпочитал оборвать свои нередкие размышления. Он не знал, нужно ли благодарить судьбу за то, что с ним стало, и чего с ним не было. Глубоко внутри себя он все еще стоял на перепутье.

Сильный характер не беспокоиться в отсутствии друзей. Ему с головой хватает самого себя.

Дружба обходила Айдына стороной. Он не находил отображения своих эмоций в других людях. Его сила воли и состояние пытливого ума останавливали даже легкую волну товарищества, случайно посланную разными людьми в разные времена его недолгой жизни.

Без проблем он был способен найти общий язык с любым встречным, если тот, конечно, не проявлял упрямого нежелания общаться. Айдын выбирал маску, создавал вокруг себя иллюзию и заставлял поверить в нее. Он был мастером перевоплощения, прирожденным хамелеоном и королем маскарада. Ложь украшала его бытие. Выдумка служила мостом к собеседнику, который Айдын безжалостно уничтожал, как только понимал, что завладел чужим умом, а иногда и сердцем.

Он никак не мог и помыслить, что настанет день, и вдруг приоткроется темный занавес, и забрезжит свет дружественности, который не сможет привлечь, не станет предметом исследований и не вызовет любования; но будет оплотом новых эмоций, таких теплых и порой проницательных.

Оказавшись в университете, Айдын долго держался аутсайдером. Он приезжал на своей машине и моментально привлекал к себе внимание окружающих – его высокий рост и спортивная осанка не могли не вызывать скрытого восхищения даже у самых заядлых завистников. В том, как он себя представлял, в его походке, в строгости взгляда – во всем этом отчетливо чувствовалось мужское начало. Чаще всего именно таких парней девушки находят весьма привлекательными (опасность, таящаяся за образом таинственности, есть слабость ума не только доброй доли юных леди, но и молодых женщин в том числе). Те студентки, что заручились овладеть этим загадочным юношей, хоть и ощущали вокруг Айдына ореол опасности, по обыкновению полагали, что все это до первого откровенного разговора, когда мужчина превращается в маленького мальчика, которому нужна еще одна мама. Они же в итоге вынуждены были не только разочароваться, но и не на шутку испугаться, если обладали хоть какой-то каплей ума. После некоторых бесед с Айдыном становилось ясно, что парень действительно занимается чем-то «нечистым». Было удивительно уловить это – по сути, он никогда и ничего толком не говорил о себе напрямую, но понимание приходило где-то между сказанных им слов.

Пару раз Айдын все же подпустил к себе двух разных красоток. Но только ради того, чтобы провести время с одной из них в своей машине на заднем сиденье, а с другой – в пустой аудитории, дверь в которую можно было закрыть на щеколду. Обе не испытали особого удовлетворения. Их партнер хоть и проявлял в некоторых моментах горячую страсть, но все равно оставался холоден, в сосредоточении самого себя, в своей крепости, в своей броне.

Все-таки, не для этого он оказался в университете. Цель была иной. Она была ведома ему, и еще нескольким людям; и представляла собой значительный интерес, практически планетарного масштаба. Айдын нес в себе эту тайну, как священный огонь, параллельно тому, что касалось студенчества. Высшее образование, получение знаний, «защита диплома» – ко всему этому он шел навстречу с одной только мыслью – ничего из вышеперечисленного не будет лишним. Хотя и был уверен, что в грядущем мировом порядке, совсем в недалеком будущем, все эти формальности уже не будут иметь никакого значения…

Можно было только догадываться, как этот мистер Икс оказался на факультете психологии. Вряд ли он был движем научным интересом. Бытовало мнение, что не самую последнюю роль в этом казусе сыграла Нелли.

«Скорее всего, это она привела его сюда за ручку, – говорили злые языки. – Как маленького ребенка».

«Ему подошла бы юриспруденция. Там таким самое место».

«Все качки туповаты. Шагал бы он к физрукам».

«Я бы не сказала, что он туповат…»

Крайняя реплика принадлежала голосу студента более или менее равнодушному к малознакомым лицам мужского пола. Этим студентом была Дина. И с ней в этом случае было трудно поспорить.

Факты говорили сами за себя. Хотя Айдын и пропускал немало лекций, на семинарах он проявлял вполне достойное знание материала. В те минуты, когда и ему, как и всем остальным, приходилось выступать с докладом, аудитория, как правило, замирала. Одна часть ждала полного провала, чтобы дать себе волю похихикать наконец-таки над тем, кто постоянно ставил себя выше остальных; другая часть готовилась к моменту, когда тишину прервет немногословная личность (голос Айдына в такие моменты приобретал магический оттенок); оставшаяся часть попросту проявляла безразличие, по-студенчески стараясь вникнуть в предлагаемый материал.

Не сложно догадаться, что Дина входила в число последней категории лиц.

Если бы ей сказали, что она когда-нибудь будет проводить свободное время в компании с Айдыном и другими людьми, которые со временем обрели статус значимости, она нашла бы такую реплику пустой, глупой и не имеющей никакого отношения к реальности.

Но этой бессмыслице суждено было случиться. В основном, благодаря доверительному общению, завязавшемуся между Кириллом и Айдыном. Со стороны их «дружба» выглядела как подарок судьбы. Словно сирота обнаружил свою родню, которую искал долго, но безрезультатно. Ни тот, ни другой никогда не занимались целенаправленным поиском родственных душ, и даже не помышляли об этом. Поэтому было вдвойне приятно обнаружить в своем соседе по парте нечто близкое, эхообразное, с еле видимой чертой аналога.

Кирилл был рубахой-парнем. Границы его личного пространства были весьма гибкими. Он легко подпускал к себе людей, и с той же легкостью с ними прощался. Исключение составляла его родня, и девушка, в которую он был влюблен. Каким-то образом, Айдын со временем тоже перекочевал в эту особую группу лиц.

Как и почему это произошло, самого Кирилла особо не волновало. Он принимал события таковыми, какими они являлись. В то время, как Дине постоянно не давал покоя тот факт, что ее молодой человек стал водиться с каким-то непонятным субъектом, промышляющим темными делишками. До этого Айдын был ей безразличен. Она могла случайно пересечься с ним у входа в университет, в пустом коридоре, или на какой-нибудь из городских улочек, поприветствовать его (ненароком отмечая про себя бойцовскую фигуру), и уже не вспоминать о нем до следующего момента их неумышленной встречи.

Но когда Айдын стал водить дружбу с Кириллом, ее это сразу встревожило, и она находила в этом непонятную расчетливость.

–Когда он затянет тебя в свои дела, раскрутит как следует, а потом кинет, я обязательно напомню, что предупреждала, но ты не слушал. Жалеть я тебя не стану. Назову дураком.

Порой Дина воспитывала Кирилла в самых строгих формах.

На такие реплики Кирилл реагировал, как правило, одинаково: тепло улыбался, прижимал свою девушку к себе, в очередной раз признавался ей в любви, и благодарил за заботу.

–Посмотри на них, – говорила Нелли Айдыну. – Последи за этой влюбленной парочкой. Отметь для себя, как развиваются отношения между потенциальными супругами. С возрастом я нахожу это забавным. Эдакая трагикомедия. Будь я писателем, то уже давно сподобилась написать пьесу о влюбленных студентах…

Айдын стал наблюдать. Он редко присматривался к людям, окружавшим его. Все полезное, что он мог взять, он брал от наставников. Остальные были ему неинтересны. Люди казались ему примитивными, однобокими, ведомыми.

Но теперь многое менялось. Назвав себя другом, и тем самым приблизившись к человеческой простоте, он смог, наконец, почувствовать то многообразие мира, которое всегда двигалось где-то в параллелях, и от того выглядело чужим, а временами даже ненастоящим.

Приоткрылся занавес, и забрезжил свет…

В Кирилле сошлись две разности – невесомость простодушия и сложное видение мира. С удивлением, Айдын обнаружил для себя, что ему это импонирует. Общаясь с Кириллом, он испытывал истинное удовольствие. Их разговоры могли опуститься до самых низких пошлостей. Но, благодаря Кирилловой добросердечности и его стремлению рационализировать даже самые глупые проявление человека в мире, их пустозвонные беседы сохраняли здравомыслие, и никогда не укатывались в холодную прорубь цинизма. С сожалением, Айдын вынужден был отметить для себя, что он неожиданно оказался в том круге, где уважительные отношения свободно перетекают в дружбу, а вынужденная ложь непреодолимо стремиться к искренности чувств. В его планы это не входило…

Он смотрел на Кирилла, и видел его будущим семьянином. Он видел, как он будет возвращаться домой после работы, вкусно ужинать, и валяться на диване до того момента, пока не наступит время сна. Айдын представлял себе, как Кирилл станет приближаться к обрюзглости, и как молодость будет уходить из него, и как он будет стареть в кругу своих родных и близких. Это был примитивный портрет стандарта, безжизненный и лишенный биографических подробностей. И потому такой непривлекательный для всякого индивидуалиста, каким был Айдын.

Потом Айдын приглядывался к Дине, к потенциальной супруге Кирилла, и также легко обнаруживал в ней будущую жену, способную к истовому воспитанию своих детей, бездумному пропиливанию своего мужа, к периодическим жалобам, которые способна воспринять только еще одна женщина, и всему прочему, что не сильно украшает слабую половину человечества. Но то была одна Дина; в паре с ней шла другая, которую Айдын разглядел сразу и окрестил «стойким оловянным солдатиком».

–У нее железная хватка, – говорил он Кириллу; и добавлял, опираясь на свой опыт: – Из нее может выйти сильный воин. Конечно, пришлось бы заняться перевоспитанием. Выбить из головы бабскую дурь. Но она бы это выдержала.

В ответ Кирилл посмотрел на него круглыми глазами. Ему было приятно, что его девушку хвалят в таких необычных формах. Но ему не хотелось, чтобы Дина из нормального человека превратилась в феминистку, или еще что-то в этом роде. Кириллу была важна женская простота.

–Ты сказал это, как какой-нибудь генераллисимус! – сказал он другу.

–Я всегда вижу в людях потенциал.

Кирилл не мог тогда знать, что Айдын действительно был предводителем, и вел за собой людей к событию, которое могло изменить мир до неузнаваемости… В основном, Кирилл видел перед собой человека, которому нравился он, которому нравилась его девушка (это было немаловажно), и с который всегда было чертовски комфортно.

Действительно, Айдын не жаловался, сохранял прямолинейность, в любой ситуации не терял лица и оставался самим собой.

Быть настоящим, насколько это вообще представляется возможным, для Кирилла было важным. Когда он почувствовал в Айдыне неподдельность, от которой в лучшие моменты жизни вырастали крылья, и от которой частенько открещивалась добрая половина человечества в пользу персональной иллюзии, то сразу понял, что даже заядлый мизантроп в лице нетипичного однокурсника может таить в себе сильный интеллект и немалую долю человечности.

Иными словами, непритворность стала точкой соприкосновения этих двух молодых людей.

Способность Дины смотреть за фронтальную зону любой личности не давала ей покоя в отношении искренности Айдына. Она улавливала в нем волны подхалимства, и постоянно ставила под сомнение его дружеские намерения, о чем непременно старалась ввинтить в вечерних беседах, которые случались между ней и ее молодым человеком. Но сколько бы Дина не говорила об этом, – настойчиво, или просто так, чтобы не уходило из-под внимания, – от Кирилла шла однообразная реакция.

–Мне плевать! – говорил он. – Я рад, что все мы ладим друг с другом! Это здорово!

После подобных реплик Дине постоянно хотелось назвать его котом Леопольдом, который постоянно заводил свою песню о пользе дружности. Но из-за уважения к Кириллу она не могла произнести подобную чушь вслух. Поэтому она проговаривала это про себя и отгоняла подальше.

Кирилл тоже мысленно проговаривал фразы, которые рвались из него, как бешеные кони, но при этом выглядели чересчур импульсивными, и потому, чаще всего, оставались в темнице сознания, словно преступники, осужденные на короткий срок, и ждущие своего часа, чтобы наконец выйти на свободу.

Вот типичный пример этих фраз:

«Ты общаешься со своим дружком, который постоянно таскает тебя по ночным клубам, и, черт его знает, чем вы там занимаетесь. Я доверяю тебе и твоему выбору. Более того, я уважаю твой выбор, каким бы странным он мне не казался. Позволь и мне отдать предпочтение человеку, который мне импонирует. Мы оба общаемся с теми, с кем нам хочется общаться. Не нужно совать палки в колеса».

Айдын наблюдал, и ему казалось, что он видит больше, чем ему нужно. Но с этим уже ничего нельзя было поделать. Обстоятельства складывались таким образом, что он вынужден был разделить мысли Кирилла, не реагировать на холодность Дины, а потом и вовсе стать эдаким оберегом для парня, которому суждено было уйти из этого мира жертвой, принесенному великому божеству. Этим парнем был Тим. Или, как снисходительно говорил Кирилл: ее дружок…

-Мне нужно перерезать парню горло, – говорил Айдын своему помощнику. – Всего лишь пустить кровь. Уверен, он даже не почувствует боли.

–Такое впечатление, словно тебе не хочется, чтобы он ее чувствовал, – отвечал тот.

–В том то и дело, Макс. На этот раз все не так, как обычно. Не так, как это было до этого.

Максим, Айдынова «правая рука», всегда верил в то, что говорил ему его лидер. Когда происходили изменения в планах, необходимо было проявить внимательность. Сейчас был один из таких случаев.

–Этот парень должен отдать свою жизнь добровольно, – продолжал Айдын. – Во имя нашей общей цели. Во имя нашего Бога. Я не хочу, чтобы он дал деру, как только увидит жертвенный алтарь. Он должен принимать все так, как оно есть. Поэтому тебе нужно сохранить его безмятежность на столько, на сколько это будет возможно. Скорее всего, он мало что будет соображать. Поэтому не стоит ждать от него связанной речи. Наверняка, это будет что-то из его жизни. Он любит поговорить о себе, показать свои переживания. Не обязательно обращать на это какое-то внимание. Главное – поддерживать его слова на всем вашем пути, начиная от его квартиры, откуда ты его заберешь, и заканчивая тем моментом, когда ты привезешь его к пещере. Не стоит сопровождать его вовнутрь. Он дойдет сам. Ты понимаешь меня?

–Да, – ответил Макс, – я понимаю тебя.

–Скоро этот момент настанет. И, будь уверен, теперь ошибки не будет.

В одну секунду перед глазами Макса пролетели предыдущие попытки жертвоприношений. Он, на пару с Айдыном, буквально купались в крови, растекающейся по каменному алтарю. Жертвы, до последней минуты готовые к своему предназначению, теряли над собой контроль, и боролись за свою жизнь, хватаясь за невидимые соломины. В итоге они покидали этот мир с неприглядным видом. Более всего трудно было забыть глаза, в которых все становилось холодным, и проваливалось куда-то в бездну, констатируя полное опустошение, – душа покидала свою оболочку…

–На этот раз мы обойдемся без жестокостей, – сказал ему Айдын, словно прочитав его мысли. – Я много сделал для этого… Даже больше, чем «много»…

Готовя себе овощной салат с излюбленной куриной грудкой, Айдын повторял:

–Война – отец всего. Взойди на алтарь. Жертвенность – ключ к божественному. Жертвенность – ключ к божественному… Ты открываешь дверь божеству… Ты слышишь меня, Тим? Ты – ключ к божественному!

Он добавил немного соли, которую часто забывал использовать перед трапезой, и перемешал.

В этот, казалось бы, совершенно непринужденной для Айдына момент, Тим сидел в кресле, пребывая в невменяемом состоянии. Для его сознания настало то время, когда огромное количество спиртного вперемешку с запрещенными медикаментами дало невероятный эффект опьянения. Выручить его мог только продолжительный сон; чего Айдын не допускал до нужной поры. Он удерживал Тима в этом состоянии столько, сколько было нужно, и продолжал свою внушительную гипнотизацию.

–Война – отец всего! Взойди на алтарь! Взойди на алтарь!

Он обвернул заполненную салатницу пищевой пленкой и убрал в холодильник. Затем подошел к Тиму, помог ему подняться с кресла, довел до своей кровати, уложил его. Снял с него футболку, джинсы и носки.

Почувствовав мягкий матрац, Тим заворочался, устраиваясь удобнее; лег на бок, засопел. Сон пришел к нему моментально.

Айдын тоже разделся до нижнего белья – боксеров темного цвета – и лег на свободной стороне двуспальной постели. Он знал наверняка, что с пробуждением Тима одолеют мысли разного толка, и потом, как всякий зависимый от спиртного человек, он будет жалеть о том, что снова напился до беспамятства, и теперь не помнил, что конкретно было ночью.

Так и должно было быть. Айдын добивался этого эффекта.

Пусть Тим забьет себе голову романтизмом и чувством вины.

Но там, за толстым слоем льда поверхностной мысли, Айдын доберется до самых глубин, и поселит в нем уверенность в том, что принести себя в жертву – есть большая честь и редкое предназначение; что он открывает этому миру еще один проход, новый путь. И то была истинная правда – жертвенность способна была дать миру иное дыхание.

Тим должен верить в это. Ибо без веры все теряло свою силу…

Айдын использовал любой удобный момент. Как только опьянение Тима достигало своего апогея, Айдын начинал разговаривать с ним, почти как гипнотизер со своим пациентом. Айдын щелкал пальцами, и то был сигнал для Тима к активному слушанию; в эти моменты включалось подсознательное Тима. Оно вбирало в себя информацию. Двери были раскрыты настежь, и враг с легкостью проникал извне, совершенно незамеченный.

Конечно, всем этим лучше было заниматься будучи находясь наедине с Тимом. Обычно это происходило дома, или в машине. Но если выпадал случай вне стандартной обстановки, а поблизости не было никого из знакомых, Айдын без сомнений заводил свою уже привычную «песню», от которой сам уже немного подустал.

–Ты ключ к божественному, Тим! Только ты!

Как-то раз Тим стал засыпать, когда они сидели за баром в ночном клубе, попивая виски. Айдын оглянулся по сторонам, не увидел никого, кто смог бы помешать ему, придвинулся поближе к Тиму, и стал наговаривать ему на ухо свои «волшебные слова»:

–Война – отец всего! Взойди на алтарь, Тим! Ты слышишь меня? Взойди на алтарь!

Не открывая глаз, находясь на границе сна и бодрствования, Тим ответил, что слышит, и вполне внятно. Айдын осекся, замолчал, и дал парню уснуть. Подобное произошло единожды, и больше не повторялось.

Вообще, все складывалось весьма необычно. По началу сложившаяся ситуация Тиму показалась даже несколько пикантной. Чтобы Айдын вдруг стал проявлять такой нестандартный интерес, так сказочно улыбаться, проникать взглядом в душу, и вообще, проявлять завидное благодушие; где такое можно было увидеть? Да только в каком-нибудь индии-фильме, созданном исключительно для узкого круга лиц. А здесь эта история складывалась в реальности, и, честно говоря, дико возбуждала воображение, которое начинало выдавать чересчур бурные образы (чего сам Тим даже не ожидал от самого себя).

Тим долго старался понять, что от него хочет Айдын. Когда становилось ясно, что, по большому счету, Айдыну ничего и не нужно, положение вещей стало приобретать оттенок странности.

Действуя по плану, Айдын видел все наперед. Он подготовил эксклюзив: соблазн высшего масштаба. Для начала он привлек к себе внимание Тима, затем стал с ним сближаться.

На тот момент сердце Тима было закрыто за семью печатями, и это было заметно. Он мало кого подпускал к себе, пил пуще прежнего, и держал общение в основном с теми, с кем у него складывались более или менее дружеские отношения. Новостей от судьбы он не ждал. И каким же было его удивление, когда к нему проявился интерес совершенно с иной стороны. Айдын знал, что доброта и благодушие есть серьезные отмычки против любого замка, за которым пряталась душа. И все держалось именно на этих двух китах, – устоять перед Айдыном было сложно.

Айдын отчетливо видел, что творится с Тимом. Оказавшись в плену новых отношений, которые вели непонятно куда – то ли к новой дружбе, то ли к сексуальному раскрепощению, то ли, вообще, к новой любви – Тим терялся в догадках, и не смел задать свои вопросы напрямую. Потому что боялся испортить это новое образование, так неожиданно окрасившее его жизнь.

Это было мучительно: наслаждайся видом телесности, но не смей прикасаться; смотри, но не вздумай мечтать; получай удовольствие от общения, но терзайся сомнениями и непониманием.

Айдын ликовал. Тим проглотил наживку настолько легко, что в это даже трудно было поверить. Как и всегда, Айдын вынужденно сделал свой успех невидимым. Необходимо было довести дело до конца: жертва сама должна была взойти на алтарь, безо всякого принуждения.

Он вспоминал, как поначалу был не в восторге от одной только мысли, что ему предстоит проводить время с каким-то взбалмошным парнем, вроде Тима. Приходилось переступать через самого себя, что случалось с Айдыном крайне редко. Но потом он напомнил себе, как ему не хотелось заводить дружбу с Кириллом, а потом вышло так, что в итоге Айдын оказывался рад любой их встрече. Потом к ним присоединилась Дина, в которой он также смог углядеть приятные для себя черты – когда он говорил Кириллу о том, что его девушка напоминает ему воина, он нисколько не лукавил; Дина действительно импонировала ему этим качеством.

То же самое вышло и с Тимом. В какой-то момент Айдын просто отпустил ситуацию. Оказалось, что жертва может сделать все сама. Стоило только подтолкнуть.

–Ты ключ к божественному! Взойди на алтарь!

Словом, Айдын пользовался симбиозом дружбы и влюбленности. Он расставил ловушки в том пространстве, которое образуется между людьми, когда интеллект следует в том же направлении, что и эмоция. Спиртное, в котором Тим находил упоение, легко вливалось в эту территорию, и закрепляло чувство доверия, возникшее практически на ровном месте. В то время Айдын обнаружил для себя талант располагать к себе людей. До этого он был уверен, что люди, не скрепленные единым делом (или миссией), потеряны друг для друга. Для него заводить какие-либо бесполезные знакомства было занятием пустым, заранее обреченным на провал.

С сожалением Айдын вынужден был признать, что не только был в заблуждении, но и в том, что дружба, которая изначально должна была быть не более чем просто актерской игрой, заведомо расчетливой и продуманной чуть ли не до мелочей, открыла для него горизонты новых чувств. Перед ним вдруг предстал один из элементов трагичности человеческого существования – он использовал людей, которых в какой-то момент искренне полюбил, хоть и не желал себе признаваться в этом факте.

–Мне нужно перерезать парню горло, – говорил он.

А сам этого даже не хотел.

Айдын наблюдал, и видел, как страсть заменяется спокойствием. Все читалось на Тимином лице: шок следовал за руку с заинтересованностью, затем на смену этой парочке пришло сексуальное возбуждение, высокую температуру которого постоянно сбивало непонимание; а уж только потом наступило умиротворение любви, ничего не вопрошающей, не требующей никаких объяснений, и абсолютно тихой, почти немой.

Тим хоть и был инфантилен, да только это был всего лишь первый слой. Там, глубоко внутри, он был вполне серьезным молодым человеком, которого очень сложно было разглядеть. Когда он показывал свое истинное лицо, от неожиданности Айдын деревенел, понимая, что полоснуть лезвием по горлу человека, открывшемуся со своей тайной стороны, будет гораздо сложнее, чем если бы это был заклятый враг, от которого чесались избавиться руки.

Иного пути не было.

Методичный гипноз делал свое дело.

–Взойди на алтарь! Взойди на алтарь!

Айдыну не приходилось раньше заниматься программированием чьих-то мыслей и действий. Но, так как он ни капли не сомневался в своих возможностях (ему это просто не приходило в голову), возможно, именно поэтому дело продвигалось с завидной успешностью.

Он никак и подумать не мог, что все его установки, произносимые со знанием дела, и с непринужденной напористостью, обретут для Тима набор уникальных образов, постоянно являющихся к нему, и ставших его спутниками до самой его кончины.

Айдын думал, что он всего лишь заставит паренька принести себя в жертву. Вот и все. Он не знал, что Тим перед своим «добровольным» уходом из жизни будет мучиться бесконечной чередой галлюцинаций и видений, в которых сливались голоса, образы и времена…

Больничные двери раздвинулись, и на улицу своим привычно торопливым шагом вышла Нелли. Айдын ждал ее на парковке, в своей машине. Нелли преодолела десяток метров, распахнула дверцу автомобиля, и устроилась в пассажирском кресле, рядом со своим подопечным.

Она замерла, и молча смотрела перед собой.

Улица была тихой. На землю ложилось яркое предвечернее солнце, стремящееся к закату.

Больничный городок окружила любвеобильно ухоженная живая изгородь, которой можно было любоваться до бесконечности. Несколько аспирантов пристроились под тенью деревьев и о чем-то живо общались. Их молодые лица успешно сочетались с белыми халатами.

Минивен, похожий на черного жука, припарковался на свободном месте, и из него вышла женщина. Она держала в руках пакет с продуктами – было время посещений.

Только что Нелли покинула палату, в которой лежала ее старшая сестра, и теперь не могла вымолвить ни слова.

Айдын решил нарушить молчание, которое уже наполнялось лишним напряжением.

Вкрадчиво он спросил:

–Как она?

Несколько секунд (которые показались Айдыну вечностью) Нелли ничего не отвечала, а потом сказала:

–Катя умирает. – Она покачала головой, как бы в подтверждение своих слов. – Человек умирает…

Удивительно, что только сейчас, с ее еще не свершившимся уходом, я вдруг почувствовала, как в полной мере смогу узнать, что же такое одиночество. Видишь ли, для меня это всегда было какой-то абстракцией. Пусть я и была практически всю жизнь сама по себе, как такового душевного одиночества я не испытывала. Мне нравилось то, каким образом складываются мои мысли, нравилось быть не как все, – не скрою, я получала удовольствие от общества самой себя! Этого мне всегда было вполне достаточно!

Но теперь, когда жизнь покидает последний родной человек, все меняется до неузнаваемости.

Катя всегда была где-то рядом, неподалеку. Как и мой покойный супруг. Они оба не были способны оставить меня. Что бы ни случилось. Поразительно, как я никогда не ценила этого! Для меня это было само собой разумеющийся факт! Ничего больше!.. Возможно, именно поэтому мне никогда не приходилось скучать в кулуарах собственных мыслей…

Ох, Айдын, я разменяла восьмой десяток, и до сих пор мне открываются скрытые факты…

Знаешь, я благодарю судьбу за то, что рядом со мной есть ты. Волею судьбы именно ты стал продолжением моих родных и близких.

Прошу тебя, не смущайся!

Айдын посмотрел ей в глаза. Ему не особо нравилось, когда она вот так начинала разговаривать с ним – много откровений, много чувств – это было слишком. Он предпочитал видеть ее сильной и волевой женщиной, умной и расчетливой; такой, какой он увидел ее в самом начале их знакомства, и какой она была почти всегда… Кроме таких моментов, как этот.

–Я знаю, что ты сейчас чувствуешь, – сказала она ему. – Неловкость. Волнение. Старуха снова начала нести свой вздор.

–Не говорите так. – Он удрученно отвернулся.

–Но, знаешь, если бы тебе удалось сейчас распознать свои эмоции, так сказать, расставить их по полкам, то ты обязательно наткнулся на нечто приятное. – Фанатик своего дела. Даже в минуты скорби Нелли призывала своего главного ученика к конструктивной рефлексии. – Это легкие сердечные уколы. Душевные переживания того, о чем говорит тебе твой собеседник.

Сердечные уколы… Айдын знавал их, пусть это начало случаться с ним совсем недавно.

–Вот тебе еще одно старческое признание, – говорила Нелли. – Я ни разу не пожалела о том, что ты стал моим союзником, Айдын! Ты слышишь меня? Ни разу!

Я могла злиться на жизнь. Могла любить и ненавидеть абсолютно разных людей. В конце концов, я могла заниматься убийственной самокритикой.

Но никогда мне не хотелось высказать тебе ни одной претензии.

В тебе свет, мой мальчик! И, думается мне, я приметила его сразу, как только ты появился передо мной.

Нелли сделала глубокий вдох и замолчала, поправляя сумку, что лежала на ее коленях.

–Я не брошу вас, – сказал он ей. – Мы дойдем вместе. До конца. Как и договаривались.

–Спасибо тебе! – сказала она. – Ну, что ж! Давай сделаем то, что мы должны были сегодня сделать. Кажется, я немного отпустила свою меланхолию. Способность к самообладанию еще при мне!

Она победоносно подняла кулак в воздух.

И в следующую минуту они уже катили по мостовой.

Солнце почти ушло за горизонт. На землю ложились длинные тени.

Когда они добрались до места назначения, наступили сумерки. Вечерняя прохлада, которая случается после жаркого летнего дня, приходила вместе с темнотой – стрекот сверчков, жуки и «ночные бабочки» вокруг фонарных столбов, кроны деревьев с элементами картины звездного неба.

Градус важности грядущего повышался с каждым днем, как только приближался этот вечер, и этот час.

По дороге они снова проговорили все вслух: прошлись по каждому пункту своего плана. Нельзя было упускать ничего. Другого шанса могло не случиться. Да он был и не нужен – многому суждено было свершиться именно сегодня.

Еще один огромный шаг к их общей цели…

Оказавшись в положении неопределенности, когда исход дела совсем неизвестен, на удивление, Нелли открыла для себя, что ей нравится, когда перед ней стоит конкретное препятствие, которое необходимо преодолеть, да притом с «хорошими показателями». Она снова ощутила в себе дыхание молодости, возрожденное вместе с духом авантюризма.

Они остановились у дорогого отеля, во внутреннем дворике которого должна была случиться светская вечеринка – ее «след» тянулся уже с самого входа. Отель был высоким зданием с расправленными плечами, одетый в согревающую теплом световую гамму, – несколько разных цветов сливались в один, мягко упавший на стены. Гостей встречали хорошей музыкой и приветливыми служащими на парковке, кои с завидной позитивностью помогали правильно поставить свою машину, или попросту сами усаживались за руль некоторых важных персон, и отгоняли автомобиль на крытый паркинг.

В то время, как Нелли благодарила метрдотеля за предоставленный сервис, поражающий сверхуютной атмосферой, Айдын в один момент отметил нескольких охранников и их месторасположения.

Сегодня Айдын выглядел несколько необычно (в основном, лишь по отношению к самому себе): на нем был взятый напрокат смокинг с бабочкой, один из тех, который стоит много дороже обычного, и не рвется, даже если его как следует растянуть. Также он добавил к своему образу очки в роговой оправе темного цвета, и сразу стал походить на заядлого стилягу. Его прическа поблескивала от мусса для волос – укладкой он не занимался еще ни разу в жизни.

Когда он случайно столкнулся со своим отражением, ему вполне понравилось то, что он увидел – неожиданное амплуа прибавило ему тройку лет, и каким-то образом от этого факта поднималась самооценка.

Айдын вдруг отчетливо понял, что способен выглядеть для остальных вполне соблазнительно.

Закончив с самолюбованием, он поинтересовался у Нелли:

–Вы узнали, где он?

–Более того, я вижу его собственными глазами.

Он увидел, как она улыбается в какую-то определенную сторону, и последовал за ее взглядом.

Человек, с которым должны были состояться сегодняшние «переговоры» (это слово подобрала Нелли, хотя на какие-то договоренности никто не рассчитывал), сидел в своем инвалидном кресле, обустроенном по всем техническим условиям, в окружении каких-то незнакомых людей, и тоже смотрел в их сторону. В частности, он смотрел на Нелли, и его взгляд не выражал радости.

–Итак, в очередной раз пришло время поговорить с нашим общим другом, – сказала Нелли Айдыну. – Когда Катя уйдет, Гектор останется единственным человеком, связывающим меня и мое прошлое. С сожалением готова отметить, что судьба не всегда оставляет этому миру лучших людей…

–Вы готовы? – спросил у нее Айдын.

–Безусловно! И я жду от тебя того же!

Выказывая всем своим видом доброжелательность, она решительно двинулась в сторону мужчины, о котором, по привычке, отзывалась в не самых лучших эпитетах.

–Здравствуй, Гектор!..

Теперь у Айдына появилось немного времени, чтобы посвятить себя новообразованной стороне своей жизни…

Марьяна, слепая с рождения девушка, «видела» окружающий мир несколько с иной стороны: не в виде постоянно рождающихся и умирающих образов, и не в виде каких-то отдельных сцен, некоторые из которых с течением времени преобразуются в памятные моменты. Ее мир рождался и умирал в отчетливых звучаниях окружающего бытия. Он окрашивался в запахи, вкусы и прикосновения, некоторые из которых забыть было невозможно. Точно так же, как и перестать ожидать их чуть ли не каждую секунду.

В силу своей юности ей было непросто понять, что конкретно с ней происходит. Но она знала отчетливо – с ней случилось нечто, что называют любовью. И пусть эта любовь совсем не такая, какой ее часто описывают в книгах (в которые всегда можно было окунуться с помощью аудиоверсий), все же Марьяна принимала странность событий, ураганом ворвавшуюся в ее жизнь вместе с полюбившимся ей молодым человеком, как нечто обыденное, без проблем придавая всему оттенок нормальности. Она сказала себе, что когда-нибудь это тоже должно было произойти. Все же, она живой человек, из плоти и крови, и с тем, что называют душой; а если так, то значит, что она тоже достойна любить и быть любимой, не смотря на свой врожденный недуг.

При этом она никоим образом не ожидала счастливого финала. Но и к трагедии она себя не готовила (хотя именно к такому исходу склонялся ее жизненный опыт – никогда и ничего для нее еще не заканчивалось добром, и поэтому питать надежды на что-то иное было трудно). Скорее, она вообще старалась не думать об исходах, и финалах, и линиях жизни. Ей хотелось, чтобы то, что сейчас происходило, – и горькая сладость ожидания, и учащенное сердцебиение, и жар тела, – чтобы все это никогда не заканчивалось.

Она сидела на скамейке, в тени живой изгороди, думая о том, что где-то проходит очередное празднество, к которому она не имеет абсолютно никакого отношения, кроме того, что ее приемный отец всегда был во главе каждого из них, хоть и прерывал на время посещения этих бесконечных жизнерадостных собраний, где его воспринимали никак иначе, как бизнес-идола. Она сидела там, и не знала, с каким упоением на нее смотрел ее возлюбленный. На ней было роскошное вечернее платье, и Айдын видел ее в таком виде впервые. Конечно, он не смог избежать ложных ассоциаций с глянцевыми красавицами.

Марьяна сидела с прямой спиной – осанка балерины. Ее круглые незрячие глаза смотрели в пустоту, но уши слышали и угадывали множество из того, что способен заметить глаз.

Это могло показаться странным, но почему-то Айдыну импонировал тот факт, что девушка, к которой он испытывал остроту теплых чувств, не знает его внешности, – того, как он выглядит, и как ему пришлось вырядиться для сегодняшнего event.

Они заранее договорились, что встретятся здесь, на этой скамейке. Она попросила свою воспитательницу оставить ее одну, и та воспользовалась удобным случаем, чтобы отвлечься на время от своих обязанностей (с ней это происходило всегда и всюду, и уже стало обыденным, особенно в силу того, что Марьяна взрослела, и была способна проявить самостоятельность).

Она замерла, и слушала. Айдын понимал, что ею владело ничем непреодолимое ожидание, так как угадывал в себе то же самое чувство.

Каждая с ней встреча была наполнена светом, и объяснить рационально это было невозможно. Никогда раньше Айдын не испытывал подобных эмоций, находясь исключительно рядом с одним и тем же человеком.

–Добрый вечер! – сказал он ей, когда подсел рядом на скамейку.

Чаще всего он старался делать это незаметно, тем самым устраивая из своего появления небольшой, но приятный сюрприз. Он подозревал о том, что она уже различает среди общей звуковой гаммы его шаги, и, конечно, слышит его запах. Поэтому, чтобы сохранить «эффект приятной неожиданности», он приближался как можно тише и незаметнее, стараясь не выдавать свое взволнованное сердце.

Она встрепенулась, лицо ее посветлело, и перестало выглядеть таким сосредоточенным. Она подняла руку в воздух и приблизила ее в его сторону. Он уже знал, как поступать в такой момент, и положил ее мягкую ладошку, эту маленькую лодочку, в свои.

Этот ритуал возник сам по себе, как и многие другие приятные мелочи, возникающие между влюбленными.

–Здравствуй! – сказала она, и не нашлась, что сказать дальше.

Они могли бы сидеть так вечность, молча, рядом друг с другом, не требуя ничего сверх того, что у них уже было.

Айдын снова подумал о том, как ему всегда были чужды мысли о любовном настроении, о романтических мечтаниях, которыми страдала слабая половина человечества, и о мужском самоутверждении перед женщинами, за которыми они любили ухаживать. Теперь же все это непонимание померкло перед образом необъятного чувства, овладевшего им, и он знал только одно – без этой девушки он уже не сможет двигаться дальше. Это выглядело невозможным.

–Тебе очень идет это платье, – сказал он ей.

Она улыбнулась, провела свободной ладонью по линии декольте, и сказала:

–Моя гувернантка помогла мне с выбором… Знаешь, до этого я никогда не думала, что можно получать какое-то удовольствие от знакомства с одеждой. Как правило, мой гардероб мне был безразличен. Но вчера я не выдержала, стала выбирать. И, должна сказать, пережила весьма приятные ощущения!

–Ты никогда не рассказывала о своей гувернантке, – вдруг сказал Айдын.

–По большому счету, мы с ней уже подруги. Конечно, мы продолжаем обучение. Но мне кажется, что грань между преподавателем и ученицей стерлась уже давно. На этой неделе мы должны разбирать немецкую философию, но у нас не вышло. Разговор быстро перетек во что-то обыденное. Удивительно, но она даже этому не препятствует. Похоже, ей импонирует моя общительность. Ведь раньше я была более замкнутой в себе, знаешь ли.

–И о чем вы говорите?

–Я не рассказываю ей о тебе, если ты об этом.

Ему совсем не хотелось задавать подобные вопросы, и он был благодарен ей за то, что она сама все поняла, каким-то образом почувствовав его скрытую тревожность, и произнесла вслух то, что ему хотелось бы услышать от нее.

–Хотя, сказать по правде, мне иногда хочется кричать, – сказала она. – И мне самой трудно понять, от чего именно. Может быть, от переизбытка чувств. А может от того, что наши встречи пролетают, как мимолетное мгновение, и приходится вновь оставаться наедине с самой собой, и ожиданием, с которым никак не справиться.

–Ожидание – это нелегко. Пообещай мне, что не будешь мучить себя этим пустым занятием.

–Это не так просто.

–Нужно совершить над собой усилие.

–Ты предельно консервативен сегодня.

–Ты против?

–Наоборот, мне это нравится.

–Прикоснись ко мне, к моему лицу…

Айдын приложил ее ладони к своим щекам. Она водила кончиками пальцев по его губам, слегка небритым скулам, по закрытым глазам и ровному лбу.

–Думаю, что ты слишком красивый, – сказала она. – Думаю, девушки сходят с ума, когда видят тебя.

–Возможно. Вот только я к ним равнодушен.

–От чего же?

–Еще ни одна из них не вызывала во мне ответных чувств.

Марьяна провела ладонями по его шее, плечам.

–Ты самолюбивый? – спросила она у него.

–Почему ты об этом спрашиваешь? – Он был искренне удивлен.

–Мне хочется знать о тебе все. Или хотя бы то немногое, что ты можешь сказать за время наших коротких встреч. Вдруг ты Нарцисс, и скрываешь это даже от самого себя.

Он вдруг поймал ее ладонь возле своего сердца, твердо сказал:

–Марьяна, мне нужно идти.

–Так скоро?

–К сожалению, да. Но ты должна обещать мне кое-что. Это очень серьезно.

–Я слушаю.

–Что бы ты не услышала сейчас, когда я уйду, не покидай этой скамьи. Дай мне обещание, что ни при каких условиях не покинешь этого места.

–Что же такого я могу услышать?

–Все, что угодно.

Марьяна выдержала паузу, понимая, что все это не к добру.

–В таком случае, я тоже кое о чем попрошу тебя, – сказала она.

–Все, что угодно.

–Дай мне обещание, что сегодня с моим отцом не случится ничего дурного.

Айдын осекся, но был вынужден дать положительный ответ. В любом случае, он и сам не желал, чтобы с Гектором что-либо приключилось. Все же, он был верным опекуном этой девушки, пусть и не совсем надежным.

–Обещаю, – сказал он.

И почувствовал, как у него резко пересохло в горле.

–Хорошо, – сказала Марьяна. – Тогда я останусь сидеть здесь, прилагая все возможные усилия, чтобы ни при каких условиях не двигаться с места.

–Отлично!

Он поцеловал ее, осознавая эффект успокоения для них обоих от такого простого действия.

В такие моменты он с трудом узнавал самого себя. Он никогда бы и помыслить не мог, что способен проявлять к кому-то из людей такую доброту и нежность. Безусловно, терапевтическое воздействие подобных проявлений человечности ныне он находил бесценным. Хотя до сих пор ставил под сомнение их нужность.

–Надеюсь, что наша следующая встреча продлится дольше, – сказала она.

Он ответил, что подумает, как это можно устроить.

После этого он покинул ее, и через десяток шагов любовную крылатость сняло, как рукой. Он был сосредоточен уже совсем на другом: пришло время действовать согласно их с Нелли плану.

Он юркнул в кусты, и быстро окинул взглядом территорию: охрана находилась на своих местах.

Айдын бросил взгляд на часы. Время поджимало.

Он освободил горло от галстука, спрятав бабочку в карман и расстегнув пару верхних пуговиц. Затем пробрался на парковку, и, улучив удобный момент, вырубил охранника, стремительно подкравшись к нему сзади. Тяжелое тело он оттащил темноту, и оставил там, где на него трудно будет наткнуться – между двумя огромными мусорными баками. Потом его обнаружат и помогут очнуться.

То же самое он проделал еще с одним охранником, который держал свой пост с восточной стороны отеля.

Когда же Айдын направлялся к своей машине, сверху прогремел взрыв (именно эта секунда волновала его более всего). Показалось, что затряслась земля. Айдын вынужденно остановился, и на секунду закрыл глаза.

Дай мне обещание что сегодня с моим отцом не случится ничего дурного

За его спиной посыпался строительный мусор.

Не оборачиваясь, Айдын двинулся дальше.

С гостевой площадки послышались женские крики. Постояльцев и посетителей снежной лавиной накрыло паникой. Через полминуты они уже начнут разбегаться, и для Айдына это был самый нужный момент.

Он сел в машину, и проехал на крытую парковку.

Остановился напротив лифта. Увидел в зеркале первых людей, семенящих к своим авто.

–Ну, давай… – сказал он.

И неотрывно смотрел на электронное табло, расположенное сверху над металлическими дверями лифта. Неожиданно на них появилась цифра 19, а рядом с ней стрела движения вниз. Цифры убывали, и это казалось вечностью. Неожиданно обратный отсчет прервался на десятке.

Десятый этаж Что там может быть на десятом этаже

Главное не покидать машину Оставаться там, где нужно

Следовать плану, и никуда не сворачивать. Таков был уговор.

Айдын не дышал.

Цифра не менялась.

Лифт остановился.

–Не верю, – сказал он.

Похоже, нужно было изобретать новый план. Но вдруг снова появилась стрела с указанием «вниз», и счет вновь пошел на убыль.

Айдын осмотрелся по сторонам. Паника верно перемещалась на паркинг. Гости стремились покинуть отель.

3…

2…

1

Лифт остановился, издав умиротворяющий звоночек. Обе его двери разошлись в разные стороны, и изнутри быстрым шагом вышла Нелли, прижимая к себе сумку с порванной лямкой.

Айдын распахнул дверь со стороны пассажира.

Передвигаясь уже быстрее, Нелли подбежала к машине, села в нее, и захлопнула за собой дверцу.

–Вы добыли их! – не скрывая восхищения, сказал ей Айдын. – Добыли Книги!

–Да, – уверенно ответила Нелли. – И, поверь мне, это было чертовски непросто!

–Что со стариком?

–Гектор живее всех живых. – Нелли посмотрела в его сторону. – Тебе не следует так беспокоиться о Марьяне, дорогой! Согласись, о ней всегда есть кому позаботиться.

Айдын понимал, что в данном случае она имела в виду его.

Он не показал своего недовольство по отношению к ее равнодушию, и в следующую секунду они уже выезжали на улицу, оставляя позади себя погром и хаос.

Когда впервые оказываешься во владениях влюбленности, разгадать сложный спектр собственной эмоциональности, который вдруг приобрел совершенно иной код, почти невозможно; по крайней мере, без посторенней помощи, наедине с самим собой, это выглядит куда более сложным, чем обычное состояние, в котором иллюзия здравого рассуждения имеет устойчивую силу.

Перед тем, как во второй раз повидать Марьяну

Снова увидеть ее Возможно, даже прикоснуться к ней Заглянуть в ее слепые глаза

Айдын провел много часов в одиночестве, размышляя о дальнейших действиях. Что было удивительно, он не приходил к какому-то окончательному решению. Все видимые пути сходились на его учащенном сердцебиении, и на том подстроенном Гектором вечере, когда Айдын оказался в доме старика наедине с его падчерицей, хотя пришел он совсем по другому поводу. Воистину, он никак не мог ожидать, что его жизнь возьмет такой крутой поворот, и что все вокруг так измениться, и перестанет поддаваться здравому рассудку.

Проще говоря, он оказался в тупике, и чем дольше он прибывал в этом состоянии, тем сильнее ему сдавливало виски и горло невидимое нечто, что таилось внутри него. Нечто неразгаданное, нераспознаваемое, скрытое от любых радаров.

Со всем этим в любом случае нужно было что-то делать. Оставлять этот душевный вопль внутри самого себя представлялось уже не просто невозможным, но и более того, крайне неконструктивным.

Айдын рассказал все Нелли. Выложил все, как на духу.

По большому счету, ему было плевать, что она ему скажет. Потому что он заметил одну странную особенность – как только он стал проговаривать вслух историю своего неожиданного знакомства с Марьяной, историю, которая днями напролет рвалась из него дикими конями, именно в этот момент чувство возвышенной влюбленности резко сходило на нет, и уже не выглядело таким уж значительным (хотя до этого казалось, что от него никак не избавиться). В первые секунды этого открытия Айдын подумал, что ему это только кажется, и даже постарался добавить своему рассказу капельку драматизма и щепотку романтики, находя в расчетливом плане старика какие-то надуманные случайности и совпадения. Поняв, что он просто валяет дурака, пытаясь оправдать выросшие за спиной крылья, которые опали сразу, как только о них зашла речь, он снова вернулся в привычное русло рассказа, и успел даже пожалеть, что пошел со своей любовной сказочкой именно к своему наставнику. По этой причине он даже испытал легкий стыд, в большинстве своем перед самим собой.

Нелли поддержала его, и помогла найти верное русло. Другого от нее и не стоило ждать.

Но Айдын тут же прояснил для себя, что об этих мелочах можно было бы поговорить и с Кириллом (не раскрывая, конечно, всех подробностей, а, как обычно, немного приукрасить реальность, оставив самую суть); и в этом потенциальном разговоре двух мужчин не ожидалось ни капли сентиментальности. Напротив, история с умеренным романтизмом добавила бы Айдыну плюсов к его человечности, которую было частенько совсем незаметно (а это было не очень хорошо; необходимо было поддерживать образ по-обычному «живого человека»).

В итоге, он так и поступил. Причем полувыдуманную историю первой любви слушал не только Кирилл, но и Дина, прилегшая на плечо своего молодого человека. На нее повествование действовало неизгладимым эффектом. Постоянно относясь к Айдыну с малой долей недоверия и подозрительности, Дина вдруг сняла свою защитную броню, и отпустила «дежурного-по-недоверию» на короткий отдых. Это читалось в ее взгляде, в котором бежала строка сочувствия: «Бедный парень! Такой чувствительный!».

Хотя Айдын говорил абсолютные банальности, – о том, что вдруг влюбился, что никогда не испытывал до этого ничего подобного, и что даже теперь не знает, как ему поступать, – он видел, каким чарующим образом его простые слова действуют на его слушателей.

Кирилл с Диной не выражали никаких видимых эмоций. Но по всему их виду было ясно, что они включены в его рассказ и сочувствуют ему.

Айдын решил поиграть с драмой:

–По натуре я одиночка. Одна только мысль о том, что появится девушка, с которой нужно будет проводить время, претит мне. Такое мне представляется с трудом. Что тут говорить? Видимо, я просто боюсь отношений. Кажется, именно эти слова частенько используют женщины в подобных ситуациях?

Крайняя реплика была умышленно адресована лично Дине. Естественно, после подобной шовинистской наглости она фыркнула, и ничего не сказала в ответ.

Все это было проделано вполне умышленно. Он успешно создавал о себе двойственное впечатление, но ему не хотелось, чтобы Дина обманывала саму себя, ибо больше спектаклей он перед ней разыгрывать не собирался.

Кирилл проигнорировал романтику и драматизм (он сделал вид, что всего этого попросту не услышал), и сказал:

–Когда ты ее с нами познакомишь?

–С чего это тебе захотелось с ней познакомиться? – тут же выказала свое недовольство Дина.

–Интересно, что за леди, которая смогла поразить сердце нашего Айдына, – отвечал тот.

–Ну, да, конечно!

–Что?!

У пары завязался спор.

Это был момент, когда стоило позабыть историю, рассказанную Айдыном. К ней они уже не вернутся никогда. Спор между возлюбленными сможет сойти на нет только после смены темы разговора, – проще говоря, потенциальная девушка Айдына должна была быть забыта.

Но не для самого Айдына.

Настал день, и пробил час, когда Айдын, после долгих слежек за Марьяной и ее окружением, смог подловить удобные минуты, когда она оставалась наедине, и к ней можно было подойти.

Марьяна могла выйти на улицу одна только вблизи своего дома, прогуляться во внутреннем дворике с раскладной палочкой в руке, и под чутким взглядом гувернантки, что следила за ней из окна, и с которой Марьяна обычно выходила на прогулки или по магазинам. Но случались моменты, когда гувернантка (с виду добродушная зрелая женщина) иногда позволяла себе ослабить свою профессиональную хватку и отвлекалась на обыденные вещи, окружавшие ее повсюду. Например, когда они прогуливались по парку, она вдруг отвлеклась на случайно встреченную подругу…

–Я только с ней поздороваюсь, – сказала она Марьяне, и быстренько удалилась куда-то по диагонали, в неизвестном направлении.

Марьяна все же успела за эти доли секунды ответить услужливое и короткое: «Конечно», но услышала ли ее гувернантка, это вряд ли.

Теперь оставалось только на слух ощупывать окружающий мир, чтобы с кем-нибудь вдруг не столкнуться, или не встать у кого-нибудь на пути (находились такие субъекты, которые шли напролом, не умея из вежливости обогнуть робкую девушку, конечно, не подозревая при этом о ее слепоте; хотя места вокруг Марьяны было предостаточно; но, видимо, некоторых людей раздражало, что девушка стояла, как вкопанная, и не уступала место, ей занятое).

Вдруг Марьяна отчетливо ощутила в свою сторону уверенный шаг, и испытала один из тех приступов паники, когда знаешь, что, вот, опять, станешь помехой какому-то незнакомцу. Все внутри нее сжалось. И тут она снова услышала этот голос; и почувствовала его присутствие рядом с собой.

Он стоял к ней так близко, что казалось, будто напротив нее выросла гора. Пожалуй, это было впервые, когда она приблизительно узнала, что значит быть защищенной женщиной.

–Прошу вас, не волнуйтесь! – мягко сказал он ей, приблизившись к ее лицу. – Я подошел только чтобы поздороваться!

–Это вы! – Марьяна была ошарашена. Кроме этой пары слов она больше ничего не могла сказать.

Ее глаза стали такими панически-радостными, что он даже немного взволновался. Ему хотелось обнять ее, прижать к себе и успокоить. Но это было невозможно.

–Да, – сказал он, – я. Вы мне не рады?

Он всего лишь изобразил скромность.

–Напротив! – чуть ли не выкрикнула она. – Просто для меня это неожиданно! И, если быть честной, совсем непривычно!

Она сдалась напору своих чувств: ее плечи безнадежно опустились, и руки ослабли. Она явно была расстроена тем, что не знает, как именно вести себя в таких ситуациях: когда подходит молодой человек, который тебе нравится.

Айдын прибавил своему голосу оптимизма и сказал:

–Думаю, это можно исправить.

–Я была бы благодарна!

–Для того, чтобы непривычное стало обыденным, необходимо это непривычное превратить в привычное.

–Вот как? – Марьяна пыталась понять, что это такое он сейчас имел в виду. – И как же это осуществить?

–Нам нужно чаще видеться. И, со временем, вы почувствуете, как этот барьер будет преодолен. В отношении вас, и незнакомых вам лиц!

По его мнению, все это было так просто!

Марьяна сохраняла молчание. Она старалась «воочию» представить себе нечто, что звучало, как бред сумасшедшего.

–Вы ведь не против этого, – осторожно спросил Айдын, – если мы будем видеться время от времени?

–Боже мой! – Марьяна пожала плечами. – Как я могу быть против? Вот только… Как же мой отец? Если он узнает?.. На сколько я понимаю, у вас с ним не самые доброжелательные отношения.

–О вашем отце я позабочусь.

–И что же это должно означать?

–Ничего двусмысленного. Уверен, он не будет против.

–В вас столько уверенности! Как вы этому научились?

–Ваша гувернантка заканчивает беседу. Мне пора.

На ее лице отразилась паника, и Айдыну показалась, что в эту секунду она готова была прижаться к нему, и замереть так на долгое время. Чтобы не дать ей сорваться в бездонную пропасть собственных чувств, он добавил легкое успокоительное:

–Наша следующая встреча случится послезавтра. Согласитесь, сорок восемь часов – это не так уж много. Прощайте!

–Да… – сказала Марьяна; и гора удалилась. – Прощайте!..

–Дорогая, все в порядке? – задала ей вопрос вернувшаяся женщина, которая уже давно умела ясно распознать эмоции своей воспитанности. – Извини, что оставила тебя одну. Я и моя подруга любим много говорить о работе… Марьяна, милая?

Все ей сказанное Марьяна слышала вполовину – голос ее гувернантки пару раз всплывал на поверхности, но в большинстве булькал где-то под водой, опускаясь на дно. Почти параллельно ему тонула и сама Марьяна, но только где-то в отдалении, совершенно в другой Вселенной, в ином океане.

Теперь она осознавала себя с новой стороны, и ей не терпелось исследовать вдоль и поперек эту новую область, эту terra nova своей внутренней империи.

Начало было положено самой пустой банальностью. Своей гувернантке она задала прямой вопрос, ожидая получить вполне откровенный ответ:

–Скажи мне, как я выгляжу?..

Так начались их полутайные встречи, чутким модератором которых был Айдын.

За ним больше не тянулся шлейф того странного эмоционального взрыва, который произошел с ним при их знакомстве в квартире у Гектора; и его не разрывало на части от невозможности идентифицировать свои чувства.

Но в нем осталась сердечная мягкость, от которой, как он догадывался, нельзя было отказываться. Она не выглядела опасной, и не несла в себе разрушений. И, более того, Айдын был не против всего этого. Он решил отдаться течению, не забывая в нужных случаях управлять плотом…

Как бы там ни было, с появлением Марьяны в привычном жизненном ритме Айдына произошли изменения.

К его самодовольной уверенности прибавились легкие волнения. Он заметил за собой возникшую потребность додумывать события, большинство из которых еще не успели случиться.

Его конфликт с реальностью обрел новые грани, и теперь он мог нащупать края собственного безумия: стремление радикального изменения мира (главная идея-фикс; двигатель всего; мысль, дарующая силу), – когда все вопросы этики отходили на последний план, и действие порождало все большее насилие, – теперь утратило свою первостепенность, и уступало место доселе неведомым рефлексиям.

Айдыну стало казаться, что он порой слишком жесток. Что его эго слишком велико, и потому опасно, для такой невинной и слабой девушки, какой была Марьяна. И что, рано или поздно, но придется иметь дело со стариком Гектором. Последнее было неизбежным.

И здесь он впервые предпочитал обойти боком предполагаемое будущее. Хотя раньше он склонялся просчитывать многое наперед.

В любом случае, Айдын возвращался к своей миссии, к своему делу, к своей небольшой, но ладно работающей группе единомышленников.

Он был назначенным лидером, и данное предписание было неизменно. И совсем не из-за его абсолюта. Напротив, подчиненные Айдына видела в нем явного лидера, – они любили его, уважали, и готовы были пройти с ним до самого финала, каким бы он ни был.

Айдын умел поощрять и подпитывать. Кроме того, он имел способность притуплять интеллект своих подопечных. Ум им был ни к чему; в большинстве была важна сноровка и способность быстро ориентироваться в экстремальной ситуации.

–Ты не робот, – говорил Айдын Максу. – Ты живой человек. Ты воин. Внутри тебя сильный дух. И когда ты сможешь почувствовать его мощь, ты осознаешь, насколько безграничны твои возможности.

Мы приближаемся к нашей общей цели, Макс! Когда все вокруг нас начнет меняться, преображаться, становиться новым и красивым, я хочу, чтобы ты, – все мы, – полностью почувствовали это. А не смотрели на все тупым коровьим взглядом, испытывая безразличие. Этот путь того не стоит. Нет, брат, это того не стоит…

Долгое время Айдын одержимо кружился вокруг своих стремлений, и его честолюбие взлетало до небес, а потом падало вниз камнем, когда сталкивалось с неожиданным препятствием. Со временем, его пыл вынужденно поутих, и в этом волшебном состоянии, когда отчетливо слышишь, как ветер играет с деревьями, в то время, как весь мир придается хаотичному порядку вещей, он понимал, что цель – это не какая-то определенная точка в пространстве. Она многомерна, и не имеет ни начала, ни конца.

Айдын понял, что ему не хочется в какой-то момент остановиться, и замереть в ступоре, лихорадочно стараясь понять, куда двигаться дальше.

Поэтому он обрел спартанское спокойствие, и подчас принимал все таким, каким оно к нему являлось, не забывая подгонять некоторые моменты под себя (если то было возможным, конечно).

Цели более не существовало. То был один из явных показателей того, что миру, так или иначе предстоит пройти через многомерные изменения. В таком умозаключении прибывал молодой человек просто потому, что к тому привела его жизнь, и по-иному мыслить уже было невозможно.

Как бы там ни было, умение справляться со своими эмоциями приходит с опытом. В этом юность всегда будет завидовать зрелости. А зрелость, в свою очередь, абстрактной нирване, в которой царит вечное умиротворение.

Когда на горизонте появлялись люди, которых Айдын уже по привычке называл врагами, просто потому, что так все его существо приходило в готовность воевать, совладать со своей злостью было сложно. Особенно в те моменты, когда возникала иллюзия, что все идет, как по маслу…

…Тим сидел за столиком в lounge bar напротив субъекта, которого Айдын не встречал уже продолжительное время, и никак не ожидал его появления, особенно сейчас, когда все действия оправдывались ощутимыми результатами, и шаги казались более уверенными, и все вокруг обретало некоторую целостность.

Сказать, что Айдын почувствовал злость, было сказать ничего. Злость – это ничто. Лишь отзвук внутреннего взрыва.

Айдын был в ярости. Так, и только так.

Но к этому моменту он уже был способен контролировать себя.

Решительным шагом он приблизился к этому дуэту, их диалогу, и прервал его, даже не вслушиваясь.

–Почему ты говоришь с ним? – спросил он у Младшего. – Ты не можешь этого делать!

Младший посмотрел на Айдына снизу вверх, и совершенно спокойно, но между тем уверенно, дал ответ:

–Нет, могу.

Айдын повернулся к Тиму, и приказным тоном сказал ему:

–Теперь иди домой!

–А как же?..

–Твоя подружка со своим парнем уже давно на пути в свое любовное ложе, оба в стельку пьяные. Тебе я тоже советую последовать их примеру, и отправиться в вашу съемную квартиру. Я не без труда усадил их в такси. Думаю, с тобой подобной проблемы не возникнет. Верно?

–Никаких проблем, брат!

Тим поднялся из-за стола, и, попрощавшись с Младшим, молча пошел в сторону выхода.

Айдын впервые испытал волнение за жертву, которую он охаживал уже продолжительное время, и поэтому ему пришлось повторить Тиму:

–Домой! Ты понял меня?

В ответ Тим уже на ходу показал свой недоумевающий взгляд, глянув в сторону Айдына через плечо, а затем удалился окончательно.

Айдын сел за стол, туда же, где до него был Тим.

–Итак, – сказал он.

–Итак, – повторил Младший.

–Что происходит? Почему ты с ним разговаривал?

–Причина нашего вмешательства должна быть ясна без лишних объяснений. Уж кому, тебе знать об этом лучше всего, Айдын.

–В связи с тем, что я не видел ни тебя, ни твоего Старшего, уже больше двух лет, я бы хотел получить какие-нибудь объяснения. Если это возможно, конечно.

–Ты научился говорить, – сказал подошедший мужчина. – Поздравляю с прогрессом!

Это был Старший. Он отодвинул стул, и сел в него, положив руки на шаткую столешницу, от чего та накренилась в его сторону, под его весом.

–Все мы способны развиваться, – сказал Айдын. – Я напомню, что я улучшил не только навыки коммуникации.

–Это нужно расценивать, как угрозу? – спросил Старший.

–Как тебе удобно, так и понимай, – ответил Айдын.

–Как видишь, – Старший посмотрел на своего подопечного, – характер и манеры остались прежними.

Младший удрученно кивнул.

–У нас вышел небольшой спор, – продолжал Старший, – по поводу того, на сколько ты окажешься сговорчивым. То есть, на сколько ты смог измениться за последнее время. Оказалось, что время меняет лишь немногих людей.

–И то, только потому, что они сами этого желают для себя, – добавил Младший.

–Пустой треп! – высказался Айдын. – Выкладывайте все, как есть. Иначе все произойдет, как несколько лет тому назад . Нам бы этого не хотелось, верно?

–Позволь напомнить, что твое хладнокровие, каким бы оно ни было напускным, не способно внушить то чувство ужаса, какое обычно испытывают те, кого ты про себя называешь своими врагами. Мы купаемся в безразличии на протяжении долгих десятилетий. И время от времени выходим из своей берлоги, чтобы вернуть некоторых личностей к собственному рассудку.

–Не могу согласиться с последней формулировкой, уж слишком она утрирует наш последний конфликт.

–Согласен, – кивнул Старший. – Все мы чудом остались живы, хотя все могло закончиться совсем наоборот. Такой накал скорее исключение из правил, чем норма.

–Думаю, что если ты связался со мной, то это норма. Я все и всегда довожу до крайности, если не вижу иного выхода.

–Да, это мы уяснили, как простую арифметику, – сказал Старший. – Но теперь ты находишься в несколько ином положении.

–Что ты имеешь ввиду?

–Ты сам знаешь, к чему я клоню.

Айдын нащупал это знание внутри самого себя – нашел эту брешь, это слабое место в самом себе, тот отрезок, которого раньше не было – и старался никак не обнародовать свою находку, стремясь скрыть свою эмоцию, и внутреннюю дрожь. Старался никак не выдавать себя.

Пускай сами произнесут это.

–Любовь, – сказал Младший. – Весна в твоей душе. Изменение в твоей крови.

–Все мы рано или поздно привязываемся к кому-то, Айдын. – добавил Старший. – Невозможно жить вечно в броне. Иначе можно просто сойти с ума. В тебе безусловно есть своя доля безумия. Но ее корни совсем в других землях.

–Она здесь не причем! – сказал Айдын.

Перед его глазами замелькал образ Марьяны, и ему вдруг представился ужас потери, утраты, и от бессилия он закрыл глаза и вымолвил:

–Она не имеет никакого отношения к нашим делам.

–Так это или нет, покажет история, – сказал Старший. – Или же, та сущность, что дарует нам неизвестность, и которой никому не дано управлять.

–Если с ней хоть что-нибудь случиться!..

–Теперь уже не время для угроз. Главная угроза для нее – это ты сам, Айдын… – Старший выдержал небольшую паузу. – Ты зашел слишком далеко. Ты и вся твоя компания по изменению обычного мироустройства. Конечно, мы знаем, что все вы находитесь под влиянием чужих мыслей и взглядов. Но, позволь заметить, ты уже давно научился делать свой выбор.

–Ты находишься под серьезным воздействием чужих взглядов и ценностей, – сказал Младший. – Поверь, те мысли, которыми ты часто питаешься, не принадлежат тебе самому, или твоей личности.

–Ты не можешь знать до конца о моих мыслях! Ты не у меня в голове!

–Твоя новая привязанность заставит со временем почувствовать то, о чем мы говорим.

–Я ни к чему и не к кому не привязан!

–Занимайся самообманом сколько хочешь, – сказал Старший. – Каждый мужчина проходит через это.

Мы уходим, Айдын.

Как видишь, на этот раз все обошлось обычным разговором.

–Мы не виделись долгое время. Поэтому сохранили приличие.

–Удачи, Айдын! – сказал Младший.

Айдын не посмотрел в их сторону, и просто помахал ладонью, больше обозначая то, чтобы они проваливали.

Словно скованный цепью, он остался сидеть в одиночестве, не в силах пошевелиться, и выдохнуть свою злость.

Какая-то молодая женщина пристально смотрела на него. Она сидела за баром, с бокалом мартини в руке. Глубокое декольте позволяло насладиться открытостью ее огромных буферов, а из-под длинной юбки выглядывали стройные ноги.

Она спустилась с высокого стула, и пошла в сторону Айдына, не упуская его взгляда. Она двигалась грациозно, как пантера, и Айдын не мог понять, что за странное чувство охватило его. Это нечто пронзало его насквозь, и он уже не мог понять, от чего именно взялся этот непонятный паралич: от неприятного разговора, от этого пристального взгляда, или от чего-то еще, что рождалось прямо перед ним, перед его глазами.

И когда эта женщина проходила возле него, именно тогда это случилось. Страшные образы войны посыпались на него один за другим, и его затрясло мелкой дрожью. Он увидел, как людей разрывают взрывы, как части их тел разлетаются в разные стороны, как солдаты бегут с простреленными головами, не в силах остановиться, упасть замертво, закрывают свои кровоточащие раны ладонями, до конца не веря в то, что вот уже сейчас им суждено покинуть этот мир.

Айдын увидел хаос. Смерть. Разрушение…

Женщина покидала lounge bar, и уносила с собой этот кошмар, но оставляя нечто, с чем невозможно было справиться.

Айдын чувствовал это в себе, в своем быстро бьющемся сердце. Он чувствовал, как слезы подступают к его глазами, и он ничего не может с этим поделать, не может повернуть вспять.

Он закрыл лицо ладонями, в готовности разрыдаться, но вокруг были люди, и Айдын никогда и не перед кем не лил слез. Ему хотелось избежать этого и сейчас, но чем больше усилий он предпринимал для того, чтобы не расплакаться, тем сильнее истерика подпирала к его горлу.

Айдын поднялся из-за стола, и быстрым шагом дошел до уборной. Заперся в отдельной кабинке, и беззвучно рыдал очень долгое время.

Образы войн и смертей продолжали проходить через него, и это казалось вечностью, которую ничем не остановить…

Айдын вдруг вспомнил об этом, когда увидел в глазах Дины отчаяние, и когда она вышла из машины, направляясь в сторону дома, чтобы спуститься в подвал. Он вспоминал и женщину, и свою истерику, когда Дина пропала в дверном проеме, и ему нужно было идти за ней. Потому что шестое чувство подсказывало ему, что с ней сейчас должно произойти нечто подобное – она не сможет отреагировать мужской холодностью на то, что увидит. Какой бы сильной она не старалась быть, она все равно оставалась женщиной. И это было неизменно.

Отбросив от себя вновь всплывшее странное чувство, Айдын тоже вышел из машины, по-тихому прикрывая за собой дверцу, и двинулся за Диной.

Когда он неслышно зашел в дом, он увидел, как Дина уже спустилась в подвал. Он прошел за ней, и когда она уже открывала створки комода, и он чувствовал, как ее дыхание прервалось, и ему казалось, что он видит ее огромные от ужаса глаза, и когда она закричала, как дикарка, у которой убили ее брата или мужа, он зажал ее рот ладонью, и она продолжала мычать, и цепляться за его локоть, размахивать своими руками в воздухе, пока, наконец, не обмякла, и не потеряла сознание, повиснув на его руках, как мертвец.

Айдын снова посмотрел на результат своей работы, и замер, не в силах пошевелиться.

На полке комода стояла банка с формальдегидом. В ней покоилась отрубленная голова Тима.

Жертва во имя божества, что изменит этот мир со своим пришествием.

В свете слабых электрических ламп и свечей, Айдын держал в своих руках потерявшую сознание девушку, и видел напротив себя обезображенное смертью лицо ее лучшего друга.

Айдын ничего не чувствовал, кроме пустоты вокруг себя. Триумф в его душе замолк, словно уже навсегда. Он все еще не мог пошевелиться, и слушал тишину, которая настала после долгих криков и мычаний в его ладонь.

Впервые за долгое время ему подумалось, что он делает шаги не в ту сторону…

Эпизод 8

Скорбь

В ночном небе рождалась смерть, – из воздуха, из страшных черных туч, – она обретала форму огромного шара, в котором концентрировалась невероятная мощь (извилистые молнии танцевали в центре него; сила природы; ее неконтролируемое могущество; божье чудо).

Это зрелище, – этот образ, эта минута, – завораживало до умиротворенного остолбенения, и, более того, ужасало мыслью о конечности жизни, о ее финале.

Дина была бы рада принять эту невиданную доселе метаморфозу за очередной природный каприз, – новый штрих к старым добрым небесам.

Да вот только она отчетливо понимала, что все совсем наоборот.

От набирающей объем сферы, от ее титанических размеров, несло разрушением и гибелью.

«Это бомба, – подумала Дина, – готовая уничтожить все живое».

Теперь паника спала. Страх остался позади. Все замерли в ожидании. В безмолвном смирении.

Бежать было некуда. Бег остановился.

Дина оглядела людей, следящих за гигантским электрическим шаром, обернутым в слои черных облаков; и увидела обреченность мира, в котором она жила; все это было на лицах, все это было в воздухе, в резком и холодном ветре; в последнем дуновении, в последнем вздохе…

Шумели деревья, раскачиваясь из стороны в сторону. Дурно закрепленный прожектор на фонарном столбе кивал, как остолоп. Смачно хлопая, трепалась разорванная ткань билборда…

Неожиданно для Дины апокалипсическое настроение вдруг оборвалось, всего на секунду, споткнувшись в одной неприметной точке. Там, где стоял маленький мальчик. Он посмотрел на нее, и в его взгляде Дина прочла осознанную власть, вселяющую страх. Потом он отвернулся. Он был поглощен бомбой, он был словно внутри нее, он…

«…ее создатель», – тут же пронеслось в голове у Дины.

Она поняла это, как нечто, само собой разумеющееся, где-то позади своего сознания.

Тем временем сфера стала настолько яркой, что многие не выдерживали, и отворачивались.

Дина хотела крикнуть мальчику, чтобы он остановил этот кошмар; попросить его об этом, умолять, если будет нужно. Но сразу поняла бесполезность своей затеи – никто не мог остановить ужас, поглотивший мир. Даже тот, кто его создает.

И в эту секунду бомба взорвалась; и ее волна пожирала все вокруг себя…

Дина открыла глаза, и первое, что она увидела, были смутные очертания ее тела, отраженные на полотне глянцевого потолка. По периметру бодро горели внутренние светильники, и от этого не совсем привычного обилия ярких лампочек на душе становилось спокойно (житье в съемной квартире бюджетного порядка частенько напоминало о себе эхом дискомфорта).

Благополучие. Безопасность. Комфорт.

Таковыми были первые женские ассоциации, связанные с абсолютно незнакомой обстановкой.

Дина решила осмотреться. Она приподнялась, и устроилась удобнее на диване, где обнаружила себя после пробуждения. Матовые стены с редкими украшениями – узорчики и картины. Предметы интерьера, подобранные не только с сопутствующим вкусом, но и особенной любовью – все говорило о чьей-то определенной личности, все принадлежало только одному человеку. Чувствовался стиль…

К своему стыду Дина до сих пор не разбиралась ни в одном из направлений декорирования, поэтому довольствоваться от «стильного интерьера», где бы она с ним не сталкивалась, ей постоянно приходилось только эмоционально; эстетического или интеллектуального наслаждения в данном случае она получить никак не могла.

Итак, эмоции. Чувства. Одно из них было в лидерах: защищенность. Именно так. Словно боевая крепость, которую сложно завоевать.

«Что же это? – подумала Дина. – Айдын привез меня к себе домой?».

Вряд ли. Здесь было много женственного. Возможно, это квартира матери Айдына?.. Которой у него нет.

И тут наступило легкое просветление.

Кто со стороны выглядел, как главный опекун ее одногруппника? От кого он не отходил ни на шаг, когда их видели вместе? С кем он постоянно поддерживал отношения?

Ну, конечно.

Нелли.

«Не может быть! – Дина не ожидала такого поворота мысли. – Он привез меня к Артуровне! Невероятно! Но, в этом еще стоит убедиться!»

Она поднялась с дивана, и вдруг почувствовала головокружение такой силы, с какой раньше ей ни разу не приходилось сталкиваться. В тихо звенящей, сбивающей с ног, слепоте, она вдруг вспомнила вид последнего, что она видела сегодня до того, как очнуться здесь, в этом месте.

голова

в формальдегидной банке

заплывшие глаза

вываленный язык в экстазе слился с губами которые словно целовали стекло банки

голова ее друга

Дина сама не могла понять, каким образом ей удалось моментально узнать в расплывшемся трупном окоченении именно того, кого она в нем распознала. В ту же секунду, как этот ужас предстал перед глазами; именно в этот момент, и не секундой позже, она впервые почувствовала себя обманутой самой жизнью: зачем же нужно было дарить такого чудесного друга, чтобы потом, в итоге, увидеть его страшную смерть?

Тогда из нее вырвался страшный крик, и она никак не могла остановить его. Она кричала, кажется, до бесконечности. Потом все пропало. Стало черным. Прервалось.

Теперь же все закипело. Температура поползла вверх, и все пять чувств ринулись в одну точку, туда, где постоянно рождалось и умирало отчаяние.

Это была пропасть, и, кажется, Дина собиралась прыгнуть с горы. По щеке покатилась первая слеза. По телу побежала дрожь. Стали подгибаться ноги.

Пока была возможность, нужно было остановиться. Схватить рациональность за шиворот, и усадить около себя. Прорыдаться можно будет в любое другое время.

Так решила для себя Дина, и сделала парочку глубоких вдохов, вытирая мокрые глаза и щеки.

«Только не здесь, – говорила она себя. – Не сейчас…»

Она отвлеклась на интерьер.

Вокруг нее царил творческий беспорядок. В обоих креслах, стоящих к дивану под прямым углом, и возле них, на полу, лежали какие-то худые папки и отливающие на свету файлы с документами. Огромное количество книг, по всем углам, и на разных языках. Немытая посуда, оставленная на попечение самой себе после славного перекуса.

Должно отметить, что «стильный интерьер» пусть и диссонировал с таким откровенным бардаком, но в этом сплетении прослеживалась какая-то особая, личная, гармония. Кое-где чувствовалось стремление удержать порядок, в то время как хаос спокойно перемещался в иную зону, спокойно обнаруживая для себя комфорт на новом месте.

Вдруг Дина услышала голоса. Они доносились из коридора; из другой части квартиры. Она выглянула в коридор, сделала несколько неслышных шагов, стараясь расшифровать слова, обрывки которых доносились из-за закрытой двери. По знакомой интонации Дина распознала голос Нелли.

Оставаясь незамеченной, она вернулась обратно в светлую комнату; в беспорядок, в гармонию.

Она решила никого не беспокоить, и терпеливо дождаться того момента, когда ей уделят внимание.

Не придаваясь размышлениям и скуке, она стала рассматривать раскиданные бумаги. На взгляд ей попадались: научные статьи (на родном и иностранном языках); электронные переписки (распечатанные письма); и даже бухгалтерские документы.

Затем она наткнулась на кипу фотографий, брошенных на столе. В хаотичности черно-белых и цветных фиксаций выглядывал случайный узор. Дина вглядывалась в изображения; узор пропадал, проявлялись лица.

Она решила, что фотокарточка – это единственная вещь, с которой можно контактировать, находясь в чужой квартире – все же, это снимки, которые делаются не только для самого себя, но и для остальных тоже; для истории, так сказать.

Здесь были разные времена. Послевоенные перепуганные глаза, душевная простота позднего советского периода, и жизнеутверждающая улыбка современности.

На фотографиях обнаружилась Нелли. В молодости она совсем не была похожа на себя настоящую. Не было и тени того выдержанного спокойствия, которое было в ней сейчас. Строгое и неулыбчивое лицо. Прямолинейный или безразличный взгляд.

Дина встретилась на фотографиях с Айдыном. Было похоже, что он тоже успел пережить некоторое преображение, не смотря на то, что был весьма юн. В подростковом возрасте он был несколько худощав, вытянут, и далеко не жизнерадостен. Тот мальчик, которым был Айдын не более чем с десяток лет назад, больше походил на злобного сторожевого пса, чем на простого ребенка из обычной семьи. На поздних фотографиях он, напротив, был улыбчив, и это выражение позитивности резко сказывалось на выражении всей его внешности: он сразу превращался в дружелюбного молодого человека, вызывающего чувства доверия и надежности. Дина редко наблюдала на лице Айдына улыбку; поэтому она знала его несколько с другой стороны; впрочем, как и все остальные.

Вот Нелли старается его обнять, и даже как-то прижать к себе. Объектив схватывает тот момент, когда Айдын несколько отстраняется от нее. Он не желает изображать из себя покладистость и родственность. Хотя на всех снимках Айдын и Нелли выглядят, как родные друг другу люди, даже не смотря на различия в этносах.

Потом Дина внимательнее пригляделась к другим лицам на фотографиях, и, почему-то, в этот момент ее пульс участился. Стало как-то не по себе. Было трудно найти объяснение этой телесной реакции. Была ясна надвигающаяся тревога, и уверенность в безопасности куда-то пропала.

«Где-то я их уже видела», – подумала Дина.

И в следующую же секунду перебирала картотеку своей памяти. Как только ей удалось зацепиться за какой-то крючок, за мимолетное воспоминание, ее взгляд ушел за фронт снимков, которые она рассматривала.

Под карточками лежало нечто, что привлекло внимание куда больше, чем все остальное в комнате.

Это была книга. И рядом с ней еще одна. Кажется, в аналогичном переплете – корешок выпирал из-под фотографий. Дина отложила снимки в сторону, совсем не заботясь о том, как они лежали – хаос отошел на третий план, его почти не существовало – и раздвинула немного карточки, чтобы лучше разглядеть то, что так приковывало к себе, и вызывало настоящий страх и трепет.

Красота не выходит в тираж. Она скрывается в исключительных вещах.

Именно это относилось к эксклюзивности переплета. Глубокий коричневый тон впитывал в себя смотрящего, и одновременно с тем веял тихой энергией, – словно вечерний прилив, легкий, спокойный и с приятным бульканьем.

Сложная печать, выдавленная в верхней части обложки, заставляла думать о каком-то таинственном величии.

Выведенные буквы на старорусском наречии получилось разобрать не сразу – они легли отчетливой парой черт темного оттенка; словно дымка на фоне задумчивости.

На другом экземпляре тоже были слова, но принадлежали они уже какому-то иному языку. Дина скользнула по нему тем мимолетным взглядом, который обычно сопровождает первое знакомство с любой книгой. Малая разборчивость букв, почти незнакомый диалект, смешанные чувства – все это помешало отчетливо прочесть «название» второй книги. Но по интонации это походило на латынь.

Иными словами, необходимо было применить небольшое усилие для того, чтобы в самом начале иметь представление, с чем имеешь дело.

Дина почувствовала готовность прикоснуться к чуду из чудес…

Как вдруг где-то открылась дверь, появились громкие голоса, и они стремительно приближались в ее сторону.

Дина запаниковала. Она отдернула руку, и, как это обычно бывает, в самый последний момент решила, что ее беспардонное вмешательство в интимность чужой жизни обязано быть незамеченным.

Она поправила фотографии так, как это было до того, как под ними обнаружился источник неведомой силы.

В следующую же секунду в комнате появились люди. Из знакомых лиц здесь были только Айдын и Нелли. Остальных троих Дина видела впервые.

То был старик в инвалидном кресле, которое катил, держась за ручки, молодой человек. С ними был еще один парень. У всех был серьезный вид. Но из всех троих говорил только старик, который явно был чем-то недоволен.

–Иными словами, вы переходите все дозволенные границы, и упрямо не желаете этого признавать! – говорил он.

–Иными словами, Гектор, – спокойно парировала ему Нелли, – мы делаем то, что считаем необходимым. У тебя есть возможность присоединиться к нам, и действовать вместе. Но, видимо, твоему отказу есть свои причины. И, кажется, я заранее догадываюсь, какие именно.

–Не будь таким самоуверенным циником, Нелли. У каждого из нас свои особые причины отстаивать свои позиции.

–Конечно же, твои причины оправдывают каждый твой поступок!

–Нелли, я смогу найти тысячи оправданий, но только одно из них окажется верным. И даже его можно будет поставить под сомнение. Твои же поступки ничем и никогда не оправдаются. Запомни этот момент, эти слова и эту секунду.

–Безусловно, Гектор! Я всегда знала, что у тебя есть дар предвидения!

–О, кто это у нас здесь! – Старик обратил внимание на Дину. – Одно из главных действующих лиц в этой вздорной пьесе!

Дина немного опешила, но постаралась никак этого не выдавать.

–Простите? – спросила она.

–Не удивляйся, дорогая, – сказала Нелли строгим голосом, встав около Дины. – Гектор злиться от того, что у него забирают пальму первенства.

В следующий момент она посмотрела на старика так, словно была готова уничтожить его в любую секунду.

Интуиция подсказала Дине, что она находится между двух огней.

–Девочка, – старик обратился к ней уже мягче, – скажи мне, когда ты перестала внимательно смотреть по сторонам и поверила во всякие сказки, которыми делятся с тобой сумасшедшие?

Дина хотела ответить, что, к сожалению, она не совсем понимает, о чем конкретно идет речь. Но только она успела открыть рот, как тут же ее перебила Нелли, с уже более внушительным тоном в голосе.

–Достаточно, Гектор! Будь добр, покинь мою квартиру! Прошу тебя по-хорошему!

–Вот как? Просишь меня по-хорошему? – Старик сделал смиренный вдох. – Нелли, тебе не кажется, что ты стала употреблять воинственные предупреждения в своей речи намного больше, чем это дозволено? По крайней мере, чаще, чем того позволяет этикет и воспитание!

–Нет, Гектор, я так не думаю.

–Ну, что ж, желаю удачи вам обоим и вашей свиноматке!

На последнем слове старик махнул рукой в сторону Дины, у которой от удивления только не отвалилась челюсть.

За нее заступился Айдын (по всему его виду было ясно, что его терпение лопнуло):

–Выбирай слова, старик!

Гектор крутил колеса на своем кресле и удалялся в сторону входной двери.

–Слова самые подходящие, мой мальчик! – отвечал он Айдыну. – Я всегда думаю, что говорю людям. Слова имеют особенную силу над теми, кто их слышит. Когда полностью осознаешь это, можно с легкостью позавидовать глухим. Участь слышать из уст близких людей гадости обходит их стороной.

Он убедительно посмотрел на Нелли, которая, похоже, в ответ только прыснула, и в следующий момент обратилась к Айдыну:

–Оставь это. Пусть говорит все, что хочет. Когда утрачивается способность мыслить разумно, грубость становится единственным оружием.

–Кто из нас мыслит разумно, покажет время, Нелли.

Распахнув входную дверь, старик остановился. Оба молодых человека ладно подхватили кресло, и стали выносить его, вместе с мужчиной, на лестничную площадку, чтобы пронести через ступени.

–Всего хорошего! – сказал старик. – Надеюсь, у нас еще будет возможность прийти к общему соглашению.

Ему ничего не ответили.

Когда Гектор и его спутники покинули квартиру, Нелли сразу переменилась. Она как будто скинула с себя тяжелую ношу, и вздохнула от этого с облегчением.

–Дина, ты должна простить нас! – сказала она. – У этого человека совсем поехала крыша! Он и сам не понимает, что иногда говорит!

Айдын запер входную дверь, предварительно бросив надменный взгляд на лестничную площадку.

–Думаю, я это переживу, – сказала Дина. – Главное, что у меня не было шанса ответить. Я бы не смогла простить себе пустой спор с пожилым человеком.

–Старость еще в почете, – сказала Нелли. – Это ободряет!

Затем она пригласила Дину сесть на диван, а сама убрала бумажный хлам с кресла, и удобно устроилась в нем. Айдын остался стоять в стороне, деловито скрестив руки на груди.

Все выглядело настолько слажено, что невозможно было этого не отметить. Дина подумала: «Видимо, предстоит серьезный разговор»; и нетрудно было догадаться о его содержании. Разговор о том, что разузнал Айдын, и что в дальнейшем увидела Дина.

Выдержав недолгую паузу, Нелли сказала:

–Ну, что ж, Айдын поведал мне, как ты стала свидетельницей того, чему, если рассуждать здраво, ты никак не должна была стать.

Перед глазами у Дины вновь всплыл искаженный образ того, что осталось от ее друга. Она ничего не смогла сказать в ответ. Ее снова готова была накрыть огромная волна горечи.

–То, что ты увидела, ужасно, – продолжала Нелли. – Поэтому я хочу предложить…

Неожиданно для себя самой, Дина вдруг перебила старшего, твердо сказав:

–Я хочу, чтобы тот, кто это сделал с Тимом, понес наказание! Я намерена сотрудничать с соответствующими органами, чтобы ускорить поимку этих подонков! Просто так я этого не оставлю!.. Черт возьми!..

Дина отвернулась, стараясь сдержать слезы.

Откашлявшись, Нелли сказала:

–Конечно, я целиком разделяю твое чувство долга перед другом. Но сейчас мы все должны четко понимать, что это не детские игры; и не кино; и мы не на сцене в театре. Это серьезное дело. Дело о жестоком убийстве, позволь заметить. И те люди, что посмели проделать подобное с невинным подростком, по всей видимости, больны на голову.

Нелли вскользь переглянулась с Айдыном, словно ища у него поддержки.

–Я очень сочувствую тебе, Дина! – говорила она. – Ты не представляешь, как я рада тому, с какой стойкостью ты переносишь все, что сейчас происходит! Хотя, я до сих пор не понимаю, зачем нужно было показывать бедной девушке весь этот ужас!

–Сказать такое вслух… – Айдын покачал головой. – Нет. Это прозвучало бы как вздорная шутка, или еще что-то в этом роде. Тогда мне показалось верным показать все воочию.

–Что было весьма опрометчиво! – Нелли сделала ему выговор. – Не все обладают психической устойчивостью, подобной твоей! Странно, что ты этого еще не заметил!

–Мне не хочется, чтобы мы сейчас кого-то осуждали, – сказала Дина. – Особенно среди нас, – людей, которые ежедневно окружали Тима… Айдын тоже был под впечатлением. – Она посмотрела в его сторону. – По крайней мере, мне так кажется. Под давлением обстоятельств я могла бы поступить еще глупее!

–Дай-ка угадаю, как именно! Наверное, разработать план мести!

Нелли попала в яблочко. Действительно, стремление к отмщению появилось сразу, как только Дина очнулась, и вспомнила о том, что скрывалось за створками комода.

Ей хотелось взять в руку кирпич с острыми углами, и применить его далеко не по назначению, – как следует, несколько раз пройтись им по лицу того ненормального ублюдка, который стоял за смертью Тима. Так, чтобы этого лица больше не осталось; чтобы на его месте было кровавое месиво.

–Мне трудно успокоиться, – сказала Дина. – Неужели мы ничего не предпримем?

Ей ответил Айдын:

–Видишь ли, за последние пару часов прибавилось пусть и не много, но крайне важной информации. Мы имеем дело не просто с какими-то отморозками, психопатами или еще с кем-то в этом роде. За всем этим стоит серьезно настроенная группировка.

–Что-то вроде секты, – без энтузиазма прибавила Нелли. – Вера в потусторонние силы, оргии, и ритуальные убийства, конечно.

–Причем во всем этом принимают участие люди, обладающие определенным статусом в обществе, – продолжал Айдын. – Я совершил большую глупость, отвезя тебя к той пещере. Определенно, мне не нужно было этого делать. К сожалению, я осознал это слишком поздно. Иными словами, нам придется защищаться.

Тебе угрожала носильная расправ, если ты помнишь. Теперь тебе стоит быть в десятки раз осмотрительней в своих действия и поступках.

Если они узнают о том, что ты видела… Тогда произойдет то, чего мы уже никак не сможем себе простить.

Из сказанных мною слов я принял очевидное решение: я сделаю все возможное, чтобы ты была в безопасности, и чтобы с тобой больше не случилось ничего дурного.

Дина внимательно выслушала его, и решила кое-что прояснить. Она задала уточняющий вопрос:

–Люди с определенным статусом. Что ты хочешь сказать?

–Мы пока не знаем точно, кто они. Возможно, речь идет о крупных политиках, защищенных неприкосновенностью. Возможно, это кто-то из серьезных бизнесменов. Короче, кого-то из них, деньги или власть (может быть и то, и другое) свели с ума. Эти люди ушли в иную веру. В ту, где в жертву богам приносят людей.

–Отвратительно! – Дина сморщила лицо. – Это поведал ваш грубиянистый старик?

–Конечно, Гектор не всегда проявляет корректность в общении с малознакомыми людьми, – сказала Нелли. – Но что касается нужной информации – тут ему нет равных. Мы обратились к нему сразу, как только появилась возможность.

–Почему же моя персона не пришлась ему по нраву? – спросила Дина. – Умный человек, как я понимаю.

–Видишь ли… – Нелли несколько сконфузилась. – Ты показалась ему…

Договорить ей помог Айдын:

–…Глупенькой девочкой. Той, которая способна всего лишь на замужество, деторождение, и глупости, вроде той, чтобы влезть в какую-нибудь историю с обезглавленным телом. – Он виновато пожал плечами. – Прости. Я всего лишь повторяю его слова.

Дина не оскорбилась. Только лишь заметила, с каким восхищением Нелли смотрела на своего воспитанника. Со стороны это выглядело несколько странно – от чужих переглядываний у Дины оставалось ощущение недосказанности. Словно от нее что-то скрывали. Поэтому ей захотелось поскорее прекратить этот спектакль (наверняка, ее в любом случае будут оберегать от правды; обычное дело).

–Нелли Артуровна, что же мне делать? – спросила Дина.

Нелли перестала смотреть на Айдына, как на первоклассного актера на театральной сцене, и обратила внимание на Дину.

Дина, в свою очередь, тактично сделала вид, что ничего не заметила.

–От тебя ничего не требуется, – ответила Нелли, – кроме как быть сдержанной. И никому не говорить о том, что ты видела. В особенности Кириллу. Конечно, тебе придется бороться с собой. Но мы ведь не хотим никого втягивать в эту историю, верно?

–Ни в коем случае! – Дина полностью разделяла такую позицию.

–Вот и славно! – Нелли подняла с пола свою сумочку и положила ее себе на колени. – Если тебе будет необходимо выговориться, я и Айдын, мы оба, всегда в твоем распоряжении. Мы должны стать немыми союзниками на некоторое время. Теперь главное не привлекать к себе особого внимания. Твоя задача непроста – жить дальше, как ни в чем не бывало. Словно ты ничего не видела и ничего не знаешь.

Она открыла сумку, достала из нее тюбик с таблетками и протянула его Дине, сказав:

–Это успокоительное. Пожалуйста, возьми его.

–Думаю, в этом нет необходимости. – Дина не разделяла страсть к фармацевтическому эффекту подобного толка.

–Ты молода, и еще не можешь знать до конца реакций своего тела или разума. Дело в том, что смерть близких людей вызывает в нас не только эмоциональные перепады.

Наверное, ты пока не знаешь, о чем я сейчас пытаюсь сказать тебе. Но в определенный момент ты сможешь это понять. И, если такой момент наступит, мне хочется, чтобы у тебя было, чем сбить подобное состояние.

Решив прислушаться к совету старшего, Дина молча взяла тюбик, и покрутила его в руках – никакой наклейки или маркировки. Только прозрачный пластик с небольшими таблетками в желтой оболочке.

–Теперь я приготовлю тебе чай, да покрепче. – Нелли поднялась с кресла.

–Не стоит. – Дина остановила ее. – Думаю, мне лучше вернуться домой.

Нелли посмотрела на нее, как на умалишенную, но задала свой вопрос с выдержанным спокойствием:

–Ты уверена в этом?

–Абсолютно!

–Айдын, не отпускай ее от себя ни на шаг!

–Без проблем! – сказал Айдын.

Похоже, он всегда был готов к бесконечным поручениям своего наставника.

Нелли обратила внимание на кучу фотографий, сложенных на столе, и сразу спросила у Дины:

–Дорогая, ты здесь что-нибудь трогала?

–Я смотрела фотографии, – ответила Дина. – Извиняюсь, если…

–Нет, все в порядке.

Через десяток минут Дина снова сидела в машине рядом с Айдыном.

–Мне не хотелось оставаться у нее, – говорила Дина. – Было не совсем уютно… Тебе не кажется, что было лишним втягивать ее во все это?

–Почему?

–Нелли уже пожилой человек. Зачем будоражить старость? Это не безопасно.

–Она не такая, как другие люди ее возраста. Уж это должно быть заметно. Разве нет?

Дина выдержала недолгую паузу и задала вопрос:

–Откуда вы знакомы? Извини, конечно, но ты никогда не говоришь об этом. Значит, и интересоваться не стоит. Но сегодня мы слишком сблизились, как мне показалось. Поэтому я решила поинтересоваться.

По всему его виду было ясно, что он встретил такой интерес далеко не с раскрытыми объятьями.

Он смотрел перед собой, на дорогу, и его взгляд не говорил ничего хорошего.

–Однажды я помог ей разобраться в одном непростом деле. С тех пор она считает, что должна опекать меня. Наверное, это такая форма благодарности с ее стороны. Я не против этого. Нелли умный человек, и мне есть, чему от нее поучиться.

Как и всегда, Айдын сохранял честность. Он высказал лишь малую долю той правды, что таилась за его спиной. Но, как ни крути, это была правда; и Дина это почувствовала.

Они направлялись к нему домой. Она должна была остаться у него до полудня – это выглядело безопасным.

Было раннее ноябрьское утро. Было холодно и тихо.

Дину снова начало клонить в сон; и где-то на границе между реальностью и забвением она почувствовала надломанную грань своей повседневности: теперь уже ничего не будет, как прежде. Учеба перестала казаться чем-то неотъемлемым, мысли о замужестве, которые обычно занимают всякую порядочную девушку, отошли на далекий план, и, вообще, весь быт выглядел не более, чем простой котовасией, абсолютно обесцененной.

События последнего дня заставили ее отделиться от обычной себя, и стать кем-то другим. По сути, тем, кто всегда был в ней, но таился где-то за темным поворотом, выглядывал, прощупывал почву, выбирал нужный момент для момента, когда можно будет выйти на свет.

То была черта личности с двойным дном. Она не требовала ничего, кроме желания докопаться до истины, и затем громко вострубить в рог, провозглашая справедливость и победу света над тьмой.

Но как только Дина нащупала в себе это необычное качество, это неожиданное стремление, она ощутила, как множится степень ее недоверия; к людям, которые ее окружали, к миру, что был вокруг нее; ко всему.

Она представила себе грядущий день, и поняла, что уже не сможет так беззаботно пройтись по улице или по коридору университетского корпуса, как это было раньше.

В ней стремительно возрастала непреодолимая подозрительность.

Вокруг нее легла кипа вопросов, и невольно приходилось мириться с тем неведением, которое за ними стояло.

Кто был тот старик? Гость в апартаментах Нелли.

Как Айдыну удалось обнаружить след Тима? Как он нашел тот дом в лесу? И, все-таки, каким образом такие разные люди, как старший преподаватель кафедры гуманитарных наук, и молодой человек, промышляющий какими-то темными делишками, вдруг стали чуть ли не закадычными друзьями?

Дина вспоминала то, как они переглядывались, и, несомненно, понимали друг друга без слов. Между ними пропасть в десятки лет. Что на самом деле их может объединять?

Неделей раньше она закрыла бы на все это глаза, плюнула и растерла; какое ей до всего этого дело?

Но теперь произошло нечто, что до сих пор трудно укладывалось в голове. Событие, давшее толчок к тому, чтобы начать перепроверять факты перед тем, как им предстояло стать фактами.

Дина вдруг поняла, что многое из того, что она видит, имеет не только обратную сторону, но и множество ответвлений; и пройтись по каждому было невозможно.

Подозрительность ширилась.

Кто были эти люди на фотографиях?

После ночной смены Кирилл обычно являл собой страшное олицетворение борьбы человека с Гипносом. Его усталую сонность могла развеять только продолжительная дрема.

На этот раз он был еще и молчалив; ему совсем не хотелось разговаривать.

Он лениво поедал свой сэндвич, запивая его горячим кофе, и Дина смотрела на это с несколько смешанными чувствами: с одной стороны она проникалась жалостью к своему молодому человеку, с другой – становилось немного тревожно. Он постоянно смотрел куда-то мимо нее, игнорировал ее попытки завести непринужденную беседу, хотя немного оживал при виде знакомых однокурсников, здоровался с ними и обменивался незначительными фразами. Но когда они отходили от него, оживленность куда-то пропадала, уступая место отчужденности.

«Он все знает, – подумала Дина. – Знает о том, что со мной произошло. И теперь молчит. Потому что в обиде. Испытывает меня. Ждет, когда я сама все расскажу».

Она пока не понимала, что ее избранник чувствует себя рядом с ней уже почти как с родной. Что он надевает маску приветливости, как это обычно бывает, когда хочешь сохранить перед другими людьми неувядающий позитивизм, просто из уважения к остальным, и становится самим собой, когда вокруг нет никого, кроме Дины.

В общем, он устал, и считал в праве не скрывать этого от своей девушки.

Дина была на измене. Но идти дальше собственной невротичности она не собиралась. Только обреченно смотрела на Кирилла, который, как ей думалось, нередко находился от нее за сотни миллионов километров, где-то там, в иной вселенной.

Потом к ней подошел Сергей, и поинтересовался, не видела ли она их общего друга.

–Тимон куда-то пропал, – сказал он ей. – Мобильник отключен. Никто не знает, где он. Думал, может быть, ты в курсе.

В ответ Дина только покачала головой.

–Сегодня очередная волонтерская группа в больнице, – говорил Сергей. – Как думаешь, сможешь к нам присоединиться?

На самом деле, всегда было трудно отказать его чувству альтруизма. Поэтому Дина согласилась. Не смотря на то, что за последние сутки ей постоянно хотелось спать, и она чувствовала себя невероятно уставшей (что случалось с ней только в периоды месячных, и то, не всегда), она, в какой-то степени, была рада отвлечься на что-то еще, помимо мыслей об учебе… (или умершем друге…)

Волонтерство изначально выглядело «хорошим» делом, даже благородным. Действительно, помощь лишней не бывает – иногда медицинским работникам тоже не мешает ослабить хватку в отношении своей бесконечно сложной и нервной профессии.

–Не забывай, бесплатная медицина нуждается в поддержке населения! – сказал Сергей свою дежурную фразу. – Даже в самой маленькой, но поддержке.

Конечно, он шутил. Серьезен он был только в чувстве своего альтруизма. Ему казалось важным вернуть альтруизм в моду, пусть даже и такими тривиальными способами.

Дина улыбнулась Сергею, обозначив свое согласие с его концепцией, и он удалился. И она вдруг обратила внимание на невероятную оптическую иллюзию: вокруг удаляющегося Сергея витал свет, словно аура, красивая и чистая.

Возможно, это все из-за постоянного стресса. Или можно было списать подобное видение на то, что Дина совершенно не высыпалась.

Но она вспомнила, что наблюдала подобное не единожды. Тим тоже был завернут в это странное облако, которое чудилось ей и в пьяном состоянии, и во время паршивого похмелья.

Мнемозина открыла один из ящиков, и выпустила оттуда запечатленные моменты работы в волонтерской группе. То, как она с Тимом ухаживали за стариками в их палатах…

Дина оглянулась по сторонам: никто не видит ее мыслей?..

…Она одела белый халат. Спрятала волосы под чепчик. Натянула на руки перчатки.

Почувствовала себя хирургом.

Представила, как входит в операционную, чтобы провести лучшую в истории человечества пересадку какого-нибудь жизненно-важного органа.

Увидев свое отражение, улыбнулась. Кажется, впервые за последние сутки.

Дина приступила к обязанностям. Помогла старикам добраться от своих коек до туалета – туда и обратно. Другим (как ей показалось) помогла развеять скуку: улыбалась, общалась.

Старики называли ее «дочкой»; или «внучкой». Те, кто запомнил ее с прошлых волонтерских групп, называли ее «Диночкой». И от этого она чувствовала с каждым из них далекое родство.

Кто-то из бабушек вдруг спросил, где же ее красивый и улыбчивый друг, с которым она всегда работала на пару; они говорили о Тиме.

Дина сконфузилась. Она почувствовала, как сжалось горло, и ей снова захотелось плакать.

Но она сдержала себя.

–Вряд ли он сможет снова приходить сюда, – сказала она. – Кажется, он куда-то уехал.

–Как жаль! – Бабушка интеллигентно опечалилась. – Он травил такие анекдоты! И, вообще, был очень добр и мил!

–Да…

–Я думала, это ваш жених. Разве нет?

Услышав это, Дине захотелось разрыдаться (натиск истерики) и одновременно с тем разразиться диким хохотом.

Она вынужденно проявила вежливость, ответив:

–Жених у меня кое-кто другой! И ничуть не хуже того, о ком мы сейчас говорили!

–О, надеюсь, у него такое же чувство юмора, как и у вашего друга!

–Мы над этим работаем.

Выдерживать в дальнейшем этот диалог было невозможно, и Дина отвернулась, будто занимаясь чем-то важным, но на самом деле сдерживая внутри себя свой отчаянный крик.

Похоже, что как раз таки об этом и говорила Нелли, когда убедила ее взять успокоительное.

Эта мысль промелькнула в сознании одновременно с тенью, скользнувшей в дверном проеме. То был весьма знакомый силуэт фигуры, важность которой оценивалась на кафедре психологии чрезвычайно высоко.

Конечно, Дина могла и ошибаться, но ей почему-то показалось (с уверенностью на сто процентов), что в коридоре только что прошла Нелли Артуровна (дверь в общую палату была открыта настежь, и поэтому всегда можно было видеть снующих туда-сюда людей).

В следующий момент Дина поспешила проверить свою догадку, но, почему-то, действовала, как шпион. Стараясь быть незамеченной, она немного выглянула из палаты.

Действительно, это была Нелли! Она направлялась по неосвещенному коридору на фоне широкого окна, в который падал солнечный свет; ее целью была одна из палат; она зашла в самую дальнюю, и прикрыла за собой дверь, которая не закрылась до конца; осталась открытой немного больше, чем на ладонь.

Равнодушие Дины дало выразительную трещину – такого интереса она не испытывала уже давно. Она достигла палаты спешным шагом, и приблизилась к дверному проему. Увидела двух женщин, одной из них была Нелли (вид сзади – круглая старческая спина), присевшая на край больничной койки, в которой лежала другая – у нее было уставшее, но умиротворенное лицо.

Эти две женщины явно испытывали радость от присутствия друг друга, хотя было ясно, что они здесь практически ради взаимной поддержки – этого требовала глубокая старость и факт конечности лет, отпущенной жизнью.

Дина вдруг поняла, что знает, кем приходилась Нелли та женщина, которая лежала в отдельной больничной палате. То была ее родная сестра.

Как бишь ее имя?

Лена?…

Нет, как-то иначе.

Катя?

Да, кажется, так.

В подтверждение догадок Нелли обратилась к женщине по имени – Катя.

Дина вспомнила тот день, когда впервые увидела ее прямо перед собой. Она и Тим

Тим

Дина закрыла глаза Не могла вынести спокойно даже простых воспоминаний

только познакомились, и пребывали в общении около входа в кампус. И тут появилась эта женщина, которая стала их фотографировать. Потом появилась Нелли, и прервала церемонию, которую Дина с другом потом называли «Сумасшедшая папарацци».

Было сложно разобрать, о чем говорили сестры. Но Дина продолжала напрягать слух, и, не отрываясь, следила за движениями обеих (в основном, она опасалась быть замеченной; поэтому каждую секунду готова была скрыться за дверью, и прикинуться иллюзией; словно ее не было; метод «шапки-невидимки»).

В основном, весь диалог сводился к тому, что Нелли терпеливо успокаивала Катю, выказывая свою моральную поддержку.

–Врачи сказали, что и на этот раз все обошлось. Что ничего страшного на самом деле не произошло. Тебя уже скоро можно будет выписывать.

–Когда находишься при смерти, единственное, чего хочется больше всего, чтобы это произошло не в больнице – почему-то такая смерть выглядит страшной.

–Катя, необходимо понять, что до сих пор еще рано заводить разговоры о смерти. Не настал еще для нас тот момент… Как видишь, мы всё также готовы пережить этот мир.

–Мне не хотелось бы уходить, когда остались незаконченные дела.

–Вот именно!

Нелли, почти ликующе, открыла свою сумку, и достала из нее фотокамеру.

–Я поставлю ее на тумбочку, чтобы тебе было спокойнее. Поверь мне, некоторые вещи могут оказывать на человека самое неожиданное действие. Особенно те вещи, что связаны с редким чудом, которые дарит нам жизнь.

Уверена, у тебя возникнет потребность запечатлеть что-нибудь важное. Все же, ты в больнице; а здесь наверняка может снизойти вдохновение.

–Ты сама знаешь, что я люблю фотографировать лица, Нелли. Здесь они все отвлечены белым цветом.

–Все же, вдруг ты наткнешься на что-нибудь особенное.

–Прошу тебя, не волнуйся так. Я пережила второй инсульт, и это не так уж и плохо для моего возраста. Я конкретно чувствовала, что отдаю концы. Но оказалось, что мой век еще не окончен. Обещаю тебе, что встану на ноги, и пойду. Только у меня есть весомые сомнения по поводу того, что давнишнее увлечение фотографией сможет оказать в данной ситуации благотворный эффект.

–Все же я оставлю ее. – Нелли была несгибаема. – Сейчас я уйду. Есть важные дела. Прости меня, пожалуйста!

–Нелли, у тебя всегда была достаточно активная жизнь, и, позволь заметить, я никогда на это не обижалась.

–Ну что ж… Я приду завтра, в это же время. И постараюсь побыть с тобой несколько дольше, чем сегодня.

–Я буду рада!

Нелли поднялась и направилась к двери, чтобы покинуть палату.

Дина встрепенулась, как ошпаренная. Она стала искать место, где можно было бы спрятать себя. Такого места не оказалось.

Она вспомнила, что у нее на шее висит намордник, и воспользовалась им, натянув на свое лицо. Достала мобильник и погрузилась в него так, словно остального мира не существовало. Затем облокотилась о стену, изобразив беспечную медсестру.

Нелли вышла из палаты, скользнула взглядом по девушке («медсестре»), что стояла рядом, и, не обратив на нее особого внимания, направилась прочь по коридору.

Исподлобья Дина наблюдала за тем, как увеличивалась дистанция между ней и Нелли. Через минуту уже можно было вздохнуть с облегчением и стянуть с лица белый намордник.

Возникла трудность с объяснением собственных поступков и их мотиваций.

Почему бы просто было не подойти, и не поздороваться, вежливо узнав при этом, какие дела привели преподавателя в приемный покой.

Впервые за долгое время Дина не могла понять своих действий, и скидывала все на постоянно растущую подозрительность.

Субъектами подозрения становились все, без исключений.

Она не доверяла Нелли. Совсем не доверяла Айдыну. И даже Кирилл, напоминающий собой по большей части мрачную тучу, нежели чем милого и забавного молодого человека, – даже он попал под прицел подозрений.

Также свое доверие резко утратили медсестры, большинство из которых часто стремится сбежать подальше от серьезной работы. Врачебное равнодушие у многих не вызывает доверия; но у Дины оно умножилась в высокую степень, почти достигая уровня преступности. Волонтерская группа вообще превратилась в средство по удовлетворению потребности в самоутверждении – более ничего она привнести не могла; иначе, слишком подозрительно.

Дина доверяла только этому окну, возле которого она стояла. Она не поняла сразу, почему. Но потом появился знакомый силуэт, – персона из ее воспоминаний, – который стоял к ней спиной, и смотрел куда-то на улицу, на идущих по пешеходной дорожке людей, и проезжающих мимо них машин на мостовой. Смотрел не отрываясь, словно загипнотизированный; словно сквозь все это.

Похоже, он снова что-то употреблял.

Надо же, даже на волонтерской группе умудрился чем-то закинуться!

–Тимон! – Она мягко толкнула его в плечо. – Я смотрю, тебе хорошо, друг мой!

Тим не двигался. Он словно увидел что-то в воздухе, вокруг себя.

Было слышно его дыхание.

–….алтарь… – вдруг сказал он.

–С кем это ты под алтарь собрался, невеста?

Дине захотелось разузнать больше, пока выдался удобный момент. Она решила, что если будет интересно, то можно не полениться, и записать все на видео, чтобы оставить на память бодренький материальчик из молодости.

Но в ответ прозвучало только тихое и односложное:

–Да…

И вдруг Тим словно очнулся от забытья, провел по лицу ладонями, и показал миру ясный взгляд.

–Да, Дина, что ты хотела? – спросил он, спрятав руки в карманах врачебного халата, и сделав при этом вполне серьезное выражение лица.

–Ты сейчас выглядишь, как врач, который переборщил с морфием. В собственных целях.

–Вам требуется лечение, больная.

–Я здорова.

–Все высокомерные глупцы утверждают, что они полностью здоровы.

–Ты там за кого-то замуж собрался? Или я ослышалась?

–Что?

–Ты говорил про алтарь.

–Ничего подобного.

–Стоял у окна, и сказал.

–Не помню. У меня провалы в памяти.

–Замечтался! Так мило!

–Что еще я сказал?

–Я не расслышала. Видимо, твои мечты трудно обретают словарную форму.

–Видимо, да.

Тим быстро решил согласиться, желая закруглить этот разговор. Но Дину было не остановить.

–Не расстраивайся, Тимон! Обещаю, что никому не расскажу о твоих грезах об алтаре!

–Мне это безразлично! Я бы хотел уже закончить здесь! Мне хочется свалить отсюда и как следует напиться!

–О, мечты о замужестве иногда такие болезненные! Я тебя всецело понимаю!

–Перестань!

–Не сдерживай себя! Не стоит стесняться!..

Она могла доставать его так до бесконечности, и это было весьма забавно. Конечно, при удобном случае Тим не видел ничего зазорного в том, чтобы ответить подруге разменной монетой в удобный момент

…Алтарь…

Боже, если бы она тогда могла знать, что это не просто какое-то слово, оброненное ее другом, находящимся в бессознательном состоянии. Что здесь было нечто большее. Что за этим словом стояла какая-то история.

–Черт возьми, Тим! – сказала Дина самой себе. – Ну, почему же ты был настолько сдержан?!

Неожиданно распахнулась дверь, и из палаты вышла красивая стройная женщина в юбке-трубе кремового оттенка и блузке с откровенно открытым декольте. Она посмотрела на Дину и улыбнулась ей – безусловно, она слышала, как Дина разговаривала сама с собой, коря при этом какое-то мужское имя. Дина расценила эту улыбку именно так – женщина поняла женщину. Но, то был только первый слой; глубже заглядывать не хотелось.

Но какая-то мощная сила надавила на Дину, и было видение…

Разрушение Все в огне Дома превращаются в руины от пронзительно громких взрывов Танки тянутся один за другим безжалостно расстреливая из пушек памятники культуры Оставляя после себя прах и тлен Ничто Смерть Темнота Конец жизни

Женщина проследила за взглядом Дины, в котором читался страх – душа, казалось, стремилась найти себе убежище, спрятаться куда подальше, скрыться от обрушившихся образов; а затем просто отправилась дальше, по коридору. Юбка-труба удалялась, пока не скрылась на лестнице.

Дину начало трясти. Потом ей вдруг стало трудно дышать. Горечь и паника переполняли ее. Она не могла продохнуть. Свет потемнел, и горячие слезы покатились по щекам.

Она вспомнила, что взяла тюбик с успокоительным с собой; что он в кармане ее халата. Она и сама не знала, для чего это сделала… Ах, да. Чтобы сильнее вжиться в роль воображаемого хирурга.

Дина проглотила таблетку в то время, как с трудом добиралась до туалета.

Она закрыла за собой щеколду, уперлась о раковину, и разразилась таким диким плачем, словно она действительно только что была свидетельницей смертоносного apocalypto. Она старалась делать это беззвучно – ей не хотелось, чтобы остались свидетели ее безумия.

Она задыхалась в плаче, и старалась успокоить себя, остановить этот ужас. Но все было впустую. Необходимо было пропустить все через себя, и дойти до финала – именно там был спасительный свет.

Перед ней продолжали мелькать образы смерти и разрушения. И она постоянно видела Тима.

Его живого.

Его голову в банке.

Его закатившиеся глаза.

Его добрый взгляд.

Его перекошенное лицо.

Его улыбку.

–Я люблю тебя, Дина! Ты мой лучший друг! Без тебя этот мир был бы не таким, каким я его знаю!

Тогда она обругала его слова за чрезмерную сентиментальность, к которой она часто испытывала непреодолимое отвращение. Теперь она осознавала степень своей черствости, и ей хотелось корить себя за это без остановки.

-На сегодня с меня хватит волонтерства, – сказала Дина Сергею. – Я жутко устала, и хочу спать. Прости меня, пожалуйста, но я намерена уйти.

У нее так и не вышло до конца привести себя в порядок после долгой истерики. На ее лице явно отражалась печать серьезных переживаний.

Сергей постоянно держался в неком позитивном состоянии, и поэтому, когда он натыкался на эмоциональный упадок в других людях, его это всегда изумляло. От Дины подобного он вообще не ожидал, поэтому он даже не смог внятно отреагировать. Он просто смотрел на ее заплаканные глаза и неровную осанку, – создавалось впечатление, что на ее плечи легло нечто невидимое, но весьма весомое, и от этого она немного сгорбилась, поникла.

–Я неважно себя чувствую, вот и все, – сказала Дина, заметив его замешательство.

–Конечно! – Сергей снова обрел дар речи, хотя и говорил неуверенно. – Возможно, я могу оказать какую-то поддержку? На тебе лица нет, если честно…

Дина ответила, что все терпимо.

–Я попрошу тебя об одном – сказал Сергей. – Скинь мне на мобильник какое-нибудь сообщение, когда доберешься до дома. Мне так будет спокойней.

–Без проблем!

Они распрощались.

Дина старалась действовать быстро, но ею овладело то вязкое состояние, какое обычно случается с нормальным человеком после стресса. Плюс успокоительное возымело свой эффект – тело стало тяжелым, почти налилось свинцом. Веки закрывались, и ей постоянно приходилось одергивать себя, чтобы не уснуть буквально на ходу.

Она оказалась на свежем воздухе, но от этого не становилось легче. Улица постоянно шла под наклон, горизонт качался.

Был вариант передохнуть на лавочке. Но ноябрьская погода не жаловала подобных передышек. Лучше было бы преодолеть сотню шагов до остановки, добраться до дома, где Кирилл предавался дневному сну, лечь рядом с ним, прижаться к нему, и они оба, такие уставшие, могли бы набраться сил, и вечером посвятили бы себя друг другу.

Она спряталась за солнечными очками, поблагодарив себя за то, что не забыла их, как это частенько случалось, на тумбочке, перед выходом.

Она старалась идти прямо, и это было не так уж сложно. Промелькнула мысль добраться до дома пешком (расстояние не самое далекое), но, то неясное состояние могло повториться снова, и Дине не хотелось в этот момент оказаться посреди улицы, среди незнакомых людей.

В ней все еще хранилась страшная тайна, и теперь это постоянно заставляло быть начеку, оглядываться по сторонам, высматривать людей, которые, возможно, могли следить за ней. Тех людей, которых Айдын назвал «серьезными»; с которыми шутки плохи. И это было не безосновательно:

Прохожие (в особенности, молодые люди) ежесекундно превращались в скрытых шпионов. Некоторые из них, как казалось Дине, так и норовили встать к ней поближе, прикоснуться к ее спине, или плечу, и, удовлетворив свои извращенные наклонности, шли дальше, своей дорогой.

Казалось, что на нее смотрят. Что за ней постоянно наблюдают. Дина кожей чувствовала на себе чужие взгляды. В какой-то момент она заметила, как один парень, стоящий поодаль, пристально глядел на нее. На нем тоже были солнечные очки, поэтому сложно было разгадать значение его интереса. Затем он просто отвернулся.

«Что это было? – спросила себя Дина. – Мною любовались? С каких это пор?»

Паранойя. Вот, что это. Ничего больше.

Она постаралась поставить точку в своей подозрительности, и терпеливо дождалась нужного автобуса, который, припарковавшись у остановки, стал с грохотом сотрясаться в ритмичных конвульсиях. Когда полный салон утрамбовался (Дине не досталось свободного места), автобус чихнул, и двери закрылись; с движением тряска прекратилась.

Дина крепко держалась за поручень, и смотрела перед собой, в запотевшее окно. Хотя морозный воздух появился только на днях, обогрев салона топил беспощадно.

Настал тот момент, когда Дина задалась вопросом, почему она просто не воспользовалась услугами такси.

«Ну, что же, мне теперь при каждом параноидальном приступе вести себя, как принцесса?» – сказала она себе.

И снова ощутила очередной мужской взгляд, прямо возле себя, по правую сторону. Она резко повернулась в этом направлении, стараясь всем видом источать крайнюю степень неприязни и усталости. Но была вынуждена сразу сменить свой настрой на более вежливый (чему сама была удивлена до предела).

На нее смотрел мужчина средних лет, ухоженный, невероятно красивый. С легкой щетиной, пальто, шарф, широкие плечи, – все, как положено. Дина всегда наблюдала со стороны этот типаж, у которого природа не забрала львиную долю мужского начала, и добавила хорошую щепотку вкуса. Но никогда не думала, что сможет пересечься с таким в переполненном автобусе, именно в тот момент, когда с ее жизнью творилось что-то непонятное.

–Добрый день! – сказал мужчина.

И Дина растаяла.

Она поняла, что этот голос приятней любого другого звука, который она слышала в жизни.

В данный момент необходимо не растеряться.

Дина ответила взаимным приветствием: «Здравствуйте!», и выжидала, что ей скажут дальше.

Но ничего не происходило; он не прерывал своего пристального взгляда, и, в общем то, этого было вполне достаточно, но тогда не стоило что-то начинать.

«Если он будет и дальше также молчать, клянусь, я плюну ему в лицо!» – подумала Дина.

Мужчина улыбнулся так, словно услышал ее мысли, и сказал:

–Я видел вас сегодня в больнице, пока навещал родных. Теперь встретил здесь.

–Надеетесь, что это не пустое совпадение? – спросила Дина.

–Вряд ли это всего лишь совпадение.

–Откуда такая уверенность?

–Вам ведь плохо. Физически. И морально. Верно?

Дина не нашлась, что ответить. Видимо, невооруженным глазом видно, насколько дурно она выглядит. Она отвернулась, ей стало неловко.

–Прошу, не смущайтесь, – сказал мужчина. – Этого совсем незаметно.

–Правда? – Дина не поверила ему. – Тогда как же вы об этом догадались? У вас повышенная чувствительность?

–Нет, – уверенно ответил мужчина. – Просто я всегда знаю, где и когда мне нужно быть. Рядом с кем. И что сказать этому человеку.

–То есть, вы должны сейчас находиться здесь, рядом со мной?

–Абсолютно верно.

–Позвольте узнать, для чего?

–Думаю, чтобы оказать вам поддержку, совсем немного. Уравновесить силы, так сказать. Всего лишь маленькая подсказка, ничего больше.

–У вас какая-то организация? Вы что-то продаете? Какие-нибудь полезные таблетки?

–Вовсе нет, – сказал мужчина. – Кстати, одну вы уже приняли. Думаю, больше не стоит.

–Откуда вы это знаете? Стоп! Значит, у меня не паранойя! Я так и знала, что за мной ведется слежка!

–Со всех сторон.

–Как это мерзко! Что вам нужно?!

–Всего лишь помочь.

–Да?! Точно так же, как вы помогли Тиму?!

–Пожалуйста, не так громко.

–Боитесь, что нас услышат?! Так вам и надо! Негодяй!

Ярость у Дины достигла предела. Тяжело дыша, она отвернулась.

–Вы меня не за того принимаете.

–Вам не удастся меня обольстить! У меня есть парень! Свои заискивания оставьте при себе!

–Слушайте, скоро ваша остановка. Мне нужно сказать вам кое-что важное.

Дина молчала.

–Вы в некоторой опасности, – говорил мужчина. – Но опасность эта не столь страшна, как может показаться на первый взгляд. Главное, действовать аккуратно, и все будут целы и невредимы.

–Только не надо угроз!

–Угрозы будут после. И совсем с другой стороны.

–С какой? – Дина устало посмотрела на мужчину. – О чем вообще речь? Кто вы такой?

–У нас осталось мало времени. В этом автобусе, позади вас, в отдалении, есть пара молодых людей, которые, возможно, могут вам навредить. Не оборачивайтесь так скоро! Эти парни хоть и идиоты, но лучше бы они думали, что вы ничего не знаете об их присутствии.

Дина медленно повернула голову назад, и, как шпион, стала рассматривать пассажиров.

–Это какой-то розыгрыш? – спросила она шепотом. – Я не вижу ни одного подозрительного лица.

Автобус остановился, снова чихнул, двери открылись, впуская в салон уличный воздух, от которого сразу становилось легче дышать.

–Вы сходите на следующей остановке, – говорил мужчина. – Будьте осторожны. И внимательны. Да, и берегите себя. У вас все получится.

–Чушь какая-то! – сказала Дина. – Я никого не вижу!

И вдруг она наткнулась на строгий взгляд какого-то бритоголового тощего парня, которого почему-то не замечала до этого. Словно он был невидим для ее глаз, а тут вдруг решил рассекретить себя. Потом она сразу увидела второго, такого же, похожего на предыдущего, только с чуть более широкими плечами. Они оба смотрели именно на нее. Словно хищники в высокой траве.

Дина до сих пор не могла понять, как она раньше не могла их разглядеть – у обоих была достаточно броская внешность.

–Невероятно! – сказала она. – Кажется, я их вижу! Двое бритоголовых! Верно?

Ей не ответили.

–Верно? Это они?

Дина снова повернулась к мужчине, но его уже не оказалось на месте. Она поискала его быстрым взглядом среди остальных пассажиров, но не нашла.

Потом она увидела его за окном. Он сошел на остановке, и теперь смотрел на нее уже с улицы. Он кивнул, и она вдруг поняла, что уже видела его однажды. Он следил за ней возле университета, тогда он тоже выглядел примерно также. И с ним был кое-кто еще, – парень, немного младший по возрасту. Это было время, когда Дина еще не знала, что случилось с Тимом, но уже начинала догадываться о неладном.

Водитель собрал последних пассажиров с остановки, и после очередного чиха, двери захлопнулись, и автобус тронулся. Дина проводила взглядом мужчину в пальто, который бросил ее в такой неясный момент, и поняла, что ненавидит его.

Она снова кинула взгляд в салон, отыскивая бритоголовых. Оба уже совсем не стеснялись показать себя – кажется, они поняли, что Дина знает об их присутствии.

«И что мне делать?» – было ее единственной мыслью.

Она расстегнула пару верхних пуговиц своего пальто, освободила петлю шарфа, смахнула со лба испарину.

Под сверлящим взглядом людей, которые, как выразился мужчина, могут ей навредить, она преодолела недалекое расстояние до своей остановки, и покинула наконец-то душный салон автобуса.

Немного постояла на одном месте, вдыхая холодный воздух. Поправляя на себе одежду, бросила взгляд по сторонам, и увидела тех двоих; они вышли из автобуса вместе с ней, и продолжали свою ничем неприкрытую слежку. Держались поодаль, на расстоянии нескольких метров.

«Пришло время сделать то, что следовало сделать в самом начале», – подумала Дина.

Ей в конец пришлось пожалеть о том, что она не добралась до дома на такси. Еще большее сожаление постигло ее, когда она поняла, что в видимом обозрении не было ни одного автомобиля с клетчатой шапочкой на крыше.

Слегка обидевшись на проведение, она обреченно направилась в сторону своего дома.

Неожиданно вспомнилась вчерашняя вечерняя прогулка, и тем, чем она кончилась – темная арка, и двое подонков, напавших с такой наглой легкостью, словно для этих людей не было ничего проще, как поступать подобным образом с беззащитной девушкой.

Дина автоматически стала прокладывать в уме иной маршрут до своего дома, огибая место неприятных воспоминаний и возможных нападений. Получалось, что если не идти через арку, то приходилось обходить весь дом; а это на пару сотню шагов дольше обычного.

Факт растянувшегося расстояния до заветного подъезда удручал не так сильно, как то, что двор, по обыкновению, всегда был тихим.

«Время уже пять, – подумала Дина. – Люди начинают возвращаться с работы. Должен же в моем районе жить кто-нибудь еще, кроме пенсионеров!»

Кто-нибудь, кто сможет защитить ее? Какой вздор!

Дина с трудом представляла себе, как она посреди бела дня разрывается диким воплем, чтобы дозваться помощи. Она готова была бороться за себя сама, но только не показаться слабачкой; последнее принижало ее честолюбие, пусть она и понимала, что это глупо.

Боже, в голове какие-то дикие мысли Они ведь мужчины А ты женщина Ты не сможешь с ними справиться Они сильнее тебя в несколько раз Никакое честолюбие или характерность здесь не поможет

Дина оглянулась. Те двое продолжали идти вслед за ней.

Невероятно!

Такого поворота событий Дина никак не ожидала.

Похоже, что она действительно видела и знает слишком много. Теперь дело осталось за малым, верно? Как в той незатейливой песенке: ее пора убить.

«Так, без паники! – сказала она себе. – Держись ближе к людям. Возле безобидных старушек, женщин с маленькими детьми, или возле брутальных парней, которых, в крайнем случае, можно будет попросить заступиться за несчастную девушку (главное, чтобы последние на поверку не оказались тряпками) – словом, ко всем тем, кто мог поднять своим воплем воздушную тревогу, либо дать достойный отпор.

Приближался момент истины. Необходимо было решать, как добираться до дома: через арку, или в обход.

Дина решила схитрить; и это решение, как и всегда, оказалось спонтанным.

Свернув за угол дома, и оказавшись тем самым на несколько секунд в невидимом для бритоголовых подонков обозрении, она бросилась бежать наутек.

Все вокруг нее пошло в пляс, панически переливаясь разными красками. Совладать с паникой было невозможно.

Словно пребывая в ночном кошмаре, она окинула взглядом арку, мимо которой промчалась быстрее ветра. Ее душа ушла в пятки. В арке стояла очередная парочка молодых людей, которые, заметив пробежавшую мимо девушку, сразу встрепенулись, и бросились вслед за ней.

Теперь за Диной гналось не двое, а четверо сорвавшихся с цепи псов; именно такими они ей и представлялись – дикими собаками, готовыми разорвать в клочья свою жертву.

С печатью ужаса на лице, она мчалась мимо прохожих, которые провожали ее ничего не понимающими взглядами. Затем мимо них пробегали четверо преследователей, которых тоже постигали не менее удивленные взоры.

«Прохожие даже никак не реагируют! – подумала Дина. – Хотя, они и не обязаны…»

В эту секунду отчаяния она приготовилась признать свое поражение – контроль над ситуацией был утрачен окончательно. Теперь никто не сможет ей помочь, кроме самой себя. Ей предстояло обогнуть дом, и вот уже через несколько десятков метров, она должна была оказаться возле своего подъезда.

Дина включила пятую скорость.

«Домофонный магнит спрятан глубоко в сумке, – вдруг подумала она. – Вместе с остальной связкой ключей».

Факт того, что ключи в женской сумочке смогут найтись за пару секунд, составлял примерно десять процентов из ста. Остальные девяносто заставили Дину проронить пару слезинок, прямо так, на ходу.

Спасительное убежище приближалось – Дина с успехом легкоатлетического бегуна обогнула дом, в котором жила, и от своего подъезда ее отделяло несколько десятков шагов, не больше.

Но как раз на повороте на нее налетел (или это она налетела, понять было сложно) очередной парень, который махал возле ее лица руками и пытался схватить ее. Они оказались друг напротив друга, и Дина могла чувствовать на себе его дыхание.

Из последних сил она старалась отделаться от цепкой хватки, и в какой-то момент решила, что больше не может сдерживаться, и закричала (хотя нет; «закричала» – это громко сказано; на самом деле, она всего лишь отчаянно взвизгнула). Затем взмахнула в воздухе сумкой, и выпустила ее из рук, как снаряд, который попал точно в цель – в голову противника – что смогло нейтрализовать его на долю секунды. И, на удивление, услышала в ответ родной голос:

–Дина, какого черта?!

Парень закрылся ладонями, и склонился перед ней, подняв верх руки, как перед божеством; это был Кирилл.

Дина оглянулась – преследователи пропали. За ней уже никто не гнался.

–Прости! – сказала Дина Кириллу, помогая ему подняться. – Прости меня! Я не видела, что это ты!

–Теперь и я не вижу тоже! У тебя в сумке кирпичи?

–Я тебя не сильно задела.

–Хочешь сказать, я легко отделался? – Он был на грани злости. – Что с тобой случилось? Что вообще происходит?

–Ничего особенного. Мне просто показалось…

–Ты обманываешь меня. Говори, иначе утратишь доверие!

–Давай для начала успокоимся. Ты озлоблен. Я только что пережила дикий стресс.

–Мне нужно к врачу. Кажется, у меня сотрясение…

–Кирилл, я влипла в небольшую историю.

–Поэтому тебя ищут какие-то отморозки?

–Что?.. О чем ты?

–Ты мне расскажи, о чем я. Двое парней. Попали в квартиру, пока я спал. Дверь была закрыта на замок. Это я помню точно.

–Они что-то сделали? – Дина взволновалась. – С тобой…

–Нет. У нас всего лишь сложился цивилизованный разговор. Речь шла о тебе. Им нужно было знать, где ты. Надеюсь, понятно, что я послал их нахрен? Почему-то я был уверен, что это не какие-то твои дальние родственники, с которыми не нужно портить отношений.

–Ты прав. Это не родственники…

Дина подумала, что сейчас как раз тот самый момент, когда нужно было связаться с Айдыном; и зачем-то сказала это вслух.

–А он-то здесь причем? – Кирилл недоумевал.

Дина только удрученно покачала головой, и пообещала, что все по порядку, постепенно.

Она достала мобильник и набрала Айдына.

Размеренные телефонные гудки медленно возвращали в реальность: к солнечному морозному ноябрю, к уличному спокойствию, к отдаленным голосам и городским звукам. От возникшего диссонанса Дине снова начинало казаться, что все происходит не с ней, а с каким-то ее двойником. Словно она разделилась пополам, и «другая она» – та, что оставалась настоящей, реальной – продолжала жить прежней размеренной жизнью, отдавая себя учебе и дискуссиям со своим молодым человеком. В то время, как сама Дина превратилась в своего допельгангера, злого двойника, и существовала теперь по другую сторону своей обыденности, где царил хаос, и опасность поджидала за каждым поворотом.

Она не была уверена в том, что Айдын сможет оказать соответствующую помощь; все же, не настолько он был всесилен, чтобы противостоять группе фанатиков, среди которых были так называемые серьезные люди. Хотя, как знать… К тому же, Дина не была уверена, что Айдыну вообще стоило что-либо говорить.

Кажется, она не доверяла уже собственной тени.

Иного выбора не было.

–Что-то случилось? – сразу спросил у нее Айдын, как только взял трубку.

Дине не нравилась его проницательность. Она вызывала подозрение…

Айдын проявил внимательность к рассказу обоих.

Дина поведала свою «параноидальную» историю, не забыв опустить то место, где с ней случилась истерика.

Кириллу тоже было, что сказать.

Он проснулся от того, что на него пристально смотрели. Когда он открыл глаза, им сразу овладело несколько чувств: паника, злость и недоумение. В основном из-за того, что напротив него, в одной с ним комнате, находились незнакомые люди.

Двое крепких парней, внушавших своим видом неслабое волнение.

Один сидел в кресле, а другой стоял поодаль, облокотившись о двустворчатый шкаф (закрыв его собой почти полностью), со скрещенными на груди руками.

Кирилл приподнялся, и, сохраняя спокойствие, устроился полулежа на разложенном диване. Он ничего не говорил; выжидал, что будет дальше. Прислушивался к эмоциям: особой опасности он не чувствовал. Но сама ситуация была, мягко говоря, нестандартной.

Говорить пришлось с тем, что сидел в кресле. Второй стоял молча, и будто чувствовал себя лишним – по нему было видно, что он скучает; для полноты образа ему не хватало смачного зевка.

Диалог долго кружил вокруг основной темы: с кем Кирилл тут живет, почему он сейчас один, где остальные.

Кирилл спросил, кто они такие. Дурные мысли непроизвольно кружили вокруг него, насылая тень паники, которую приходилось скрывать. Выходило весьма удачно.

–Мы ищем девушку, которая здесь живет.

–Дина, – вдруг сказал тот, что подпирал шкаф. – Так ее зовут.

–Где она сейчас?

В эту секунду паника отступила на десять шагов назад, уступив место злости. Кирилл ответил, что даже если он и знал что-то по этому поводу, то ничего бы не ответил; и после этих слов почувствовал себя персонажем дешевого шпионского триллера.

–Не к чему геройствовать, – сказал парень, сидящий в кресле.

Кирилл прыснул – ему стало совсем свободно – и задал свои вопросы, ясно демонстрирую свою сдержанную ярость:

–Кто вы такие? И что вам нужно от Дины?

В ответ они только устало стали собираться. Один поднялся с кресла, и поправил на себе джинсы. Другой наконец-то отступил от шкафа.

–Жаль, что мы не застали ее. Можно было бы разобраться быстро и безболезненно.

–Так он сказал? – спросила Дина, сделав круглые глаза.

–Потом они ушли, – сказал Кирилл, проигнорировав вопрос своей девушки.

Он понял, что брякнул лишнее.

–Ладно, – сказал Айдын, качая головой. – Ладно! У меня есть один знакомый, который уехал по работе заграницу на долгий срок, и оставил на меня свою квартиру. Вы в ней поселитесь. Желательно, чтобы вы не высовывались какое-то время. Залегли, затаились.

Дина удрученно закрыла глаза и поникла головой.

–Не расстраивайся так! Мы разберемся с этим! И к Новому году будем гулять и отрываться точно так же, как и в прежние времена, не вспоминая о том, что случилось.

Дина не смогла разделить его энтузиазм, и задала вопрос, который она не могла не задать:

–Скажи, почему мне так сложно поверить тебе сейчас?..

-Щелк!

Дина и Тим очнулись от того волшебного звука, когда фотографирующий аппарат фиксирует маленький момент обыденности.

–Вы прекрасно смотритесь в паре, дорогие! – сказал приятный старушечий голос.

Когда женщина убрала от своего лица огромную фотокамеру («Профессиональная!», – отметил про себя Тим), Дина смогла разглядеть ее лицо. Ее щеки покрывал необычно здоровый румянец, и от этого могло сложиться впечатление, что женщина немного пьяна. У нее были стеклянные глаза, но ясный взгляд. Брови были вздернуты кверху в застывшем, но при этом милом, изумлении. О той же изумленности, напоминавшей маленького ребенка, говорил и ее рот, сложившейся буквой «о».

–Наверняка, вы безумно друг в друга влюблены! – вполне добродушно сказала она молодым людям, образ которых только что заполучила в свою большую черную коробку.

–До потери пульса! – подыграла ей Дина.

–Катя! – заботливо обратилась к женщине Нелли, появившаяся из дверей кампуса. – Катенька! Господи! Что ты тут делаешь?

–Фотографирую твоих студентов, конечно! – простодушно ответила Катя. – У этих молодых людей невероятная печать интеллекта на их лицах! И я смогла это поймать!

Нелли положила свою ладонь на плечо женщины, с которой она, похоже была знакома уже давно, и весь вид старшего преподавателя кричал о том, что ей хотелось бы сопроводить свою знакомую куда-нибудь подальше. Если бы не условности, она избавилась от женщины, которую назвала Катей, ловкими толчками в спину, да поскорее. Почему ей так хотелось это сделать, было непонятно, и от этого в воздухе росли неловкость и дискомфорт.

–Катя, пойдем лучше в мой кабинет, – сказала Нелли.

–Здесь так много красивых лиц! – почти блаженно пропела Катя. – Не лишай меня их, прошу тебя!

Нелли обреченно обратилась к студентам:

–Вам не обязательно это слушать. Отправляйтесь по своим делам.

–Возможно, мы можем помочь? – спросил Тим.

Дина была с ним солидарна.

–Сомневаюсь. – Нелли уверенно покачала головой.

На этот раз студенты оказались не в удел, и вынуждены были удалиться.

–Как думаешь, что это было? – задалась вопросом Дина.

–Понятия не имею, – ответил Тим. – Лично я не приметил ни одного красивого лица во всей округе.

Он пока еще не знал, что пожилой возраст способен оценивать большинство молодых лиц не иначе, как красивыми…

Часть 3

Эпизод 9

Стены, Призрак и Демон

Глубокой холодной ночью, – ночью с колючим февральским морозом, когда все повторно уходит в зимнюю спячку, – несколько раз прогудел дверной звонок. Потом последовало несколько внушительных ударов в дверь.

Айдын резко проснулся, будто заранее знал до этого, что кто-то потревожит его сон. Его глаза открылись, и он поднялся с постели, доставая на ходу пистолет.

Неизвестный за входной дверью настойчиво продолжал нарушать застывшую ночную тишину.

Айдын остановился возле двери, прислонившись к стене. Прислушался. Знакомый голос отчаянно произнес его имя.

Это был Кирилл.

Айдын быстро заглянул в глазок, и увидел лицо своего друга. Оно было в крови.

Когда Айдын распахнул дверь, Кирилл тут же ввалился через порог, спотыкаясь и почти падая. Ноги его подкашивались. Айдын вовремя успел подхватить его, и помог ему усесться на полу. Тяжело дыша, Кирилл облокотился о стену.

Вид у него был неважный. Пижамные штаны (это все, что было на нем из одежды) были подраны и испачканы кровью. Лицо и руки – в глубоких ссадинах, словно он боролся с огромной кошкой.

Айдын закрыл дверь, и опустился перед Кириллом на корты, по ходу стараясь понять происходящее. Ему в голову приходили вполне ясные догадки, но поверить было сложно.

Он молчал. Ждал, пока Кирилл заговорит сам. И в какой-то момент он сказал:

–Это безумие…

–О чем ты? – спросил Айдын.

–Я хочу, чтобы это кончилось… – Кирилл посмотрел вокруг себя. – Все это… Чтобы всему настал конец.

–Скажи мне, кто сделал это с тобой.

Сначала Кирилл замер, уставившись в одну точку. Потом он закрыл лицо ладонями.

На самом деле, Айдын знал, что произошло с его другом. Точнее, он догадывался. Но говорить об этом было нельзя.

Кирилл сам все расскажет…

Он запомнил тот день, когда впервые переступил порог квартиры, – нового места его с Диной обитания.

Айдын завел их обоих в новостройку, они поднялись на второй этаж, а затем он открыл ключом новую красивую дверь, и сказал им заходить внутрь. Здесь теперь было их укрытие. От тех людей, которые преследовали Дину. От ужаса, что приключился с Тимом. От реальности, похожей на дурной сон.

Но как только они оказались в новых стенах, кошмар стал развеиваться.

Это были апартаменты, в которых царил уют минимализма того типа, в котором чувствовались общее благополучие и финансовая стабильность. Поэтому у Дины мигом заблестели глаза. Ей предстояло прожить здесь пусть совсем и недолго, но после старой студенческой квартиры, где постоянно приходилось «приспосабливаться», нынешнее место выглядело как подарок небес.

Не успев обойти весь периметр, мысленно она представила себе общую площадь квартиры, и выразила вслух мысль о том, что, наверняка, здесь живет большая и счастливая семья (при этом она переглянулась с Кириллом своим фирменным любовным взглядом).

Айдын ответил, что хозяин квартиры, – его хороший знакомый, – холост и живет здесь совершенно один.

Дина этому разочаровалась – ей не хотелось, чтобы такой простор был единоличным. В подобном факте разливалось море эгоизма.

Кирилл находился в смешанных чувствах. Он не уловил любовных флюидов в мимолетном взгляде своей девушки, и вообще не мог поверить в то, что им предоставляют жилье высшего класса. Последнее не укладывалось в его сознании. После этого Айдын стал видеться не просто, как лучший друг, или что-то вроде этого; а как нечто большее. Намного большее.

Он смотрел на них обоих – на свою девушку, и на человека, которого она постоянно недолюбливала. В данную минуту между ними пела хор гармония. Дина испытывала ту же самую благодарность, что и Кирилл, и это было заметно в том, как она вела себя с Айдыном – радостная вежливость только не вытекала из нее золотистым медом, настолько переменилось ее настроение.

От этого Кирилл снова почувствовал себя счастливым.

Как ни странно, ненадолго.

Он не мог признаться себе в этом так быстро, но вид всего этого благополучия (чьего-то чужого финансового спокойствия) раздавливал его эго в лепешку.

Кирилл видел, как тем же самым была обворожена Дина, – наконец-то пропала печаль, которая следовала за ней тенью и не желала покидать ее ясных и красивых глаз. Она была рада этому интерьеру – родство с первого знакомства. Кирилл понимал, как и большинство других нормальных мужчин его возраста, что он не может дать своей девушке подобной жизни. Это даже была не роскошь. Если только позже. Много позже…

Первые минуты пребывания в этих стенах им овладела отчаянная зависть. Холостяцкое жилище, каким бы оно ни было, заставляло мгновенно переоценить самого себя. Кирилл отчетливо ощутил собственную никчемность и бессилие, скрытно жившие в нем всегда, и незаметные лишь от того, что на них постоянно закрываешь глаза и прогоняешь от себя сей факт куда подальше.

Но потом Кирилл каким-то образом вернулся на землю. Стены вновь стали всего лишь стенами. Предметы интерьера вновь стали всего лишь предметами.

Он остался в эмоциональном недоумении, – что за волна самобичевания вдруг накатилась на него, и откуда она вообще взялась.

Он оставил Дину, мирно беседующую с Айдыном насчет квартиры и ее собственника, в просторном холле, а сам прошел в коридор, который вел в кухню с широким окном, – через него мягко ложился дневной свет.

Кирилл осматривался. Заглянул в ванную комнату. Она оказалась вполне просторной. Возле дальней стены была душевая кабина, умывальник, тумба и унитаз. Чуть ближе – ванна. При этом оставалось еще достаточно неиспользуемого пространства.

Он зашел на кухню, зонированную от рабочей области широкой стойкой, в близкой досягаемости от которой стоял обеденный стол, прямоугольник темно-коричневого цвета, с такого же цвета стульями на четырех ножках. Чуть поодаль – пара удобных стульев с обивкой из гобелена, прямо возле тонированного окна, вид которого выходил на тихую улочку с редкими деревцами, еще не оправившихся от утреннего инея.

В спальне, что была напротив ванной, все было куда прозаичней. Пустые стены с успокаивающим цветом обоями, кровать с двумя тумбами по бокам, и шкаф.

Было тихо, и от этого казалось, словно стены говорили с Кириллом на своем немом, и потому непонятном, языке. Где-то тикали часы…

–В другой спальне все намного интереснее.

Кирилл обернулся и увидел Дину.

Она хотела, чтобы он последовал за ней. Ее взгляд говорил о какой-то пикантной находке.

Они прошли через гостиную с большим диваном и плазменным экраном, и попали во вторую спальню, где их ждал Айдын.

Действительно, здесь было чему удивиться и дать волю воображению.

В более темных стенах, создававших исключительно интимную атмосферу, помимо прочей мебели, стояла высокая двуспальная кровать; а над ней – навесной стеклянный потолок…

Кирилл вздохнул и сказал:

–Я впечатлен!

Он усмехнулся, и Дина подыграла ему:

–Здесь чувствуется сексуальный изыск.

–У холостяков свои пристрастия, – сказал Айдын.

–Сколько лет твоему знакомому?

–Он уже взрослый мужик. Ему позволяется.

Дина скромно, но решительно, откашлялась, и спросила:

–А сколько он будет отсутствовать?

Ноябрь завершался морозом, и потому было приятно переселиться в комфортные и теплые апартаменты из слабо отапливаемой квартиры с пропускающими холод окнами. Батареи здесь грели много лучше, хотя и не прогревали полностью всю площадь. Окна были новыми, рамы – надежными. Они не выпускали домашнее тепло, и потому постояльцам чаще всего было уютно, тепло и хорошо.

Дина любовно принялась убираться. Она настолько влюбилась в это, что ей во что бы то ни стало, хотелось обжить это место, хотя бы на время почувствовав себя его владелицей.

Кирилл не разделял такой хозяйственности, да и вообще, многое, что было свойственно его избраннице, и потому смотрел на Дину, как на некое загадочное явление в своей жизни.

Больше всего он не мог постигнуть внешнюю красоту, которой Дину наделила природа. Красота эта была огромной тайной, которая пленила не только Кирилла, но и многих других молодых людей, тщетно старавшихся обнаружить путь к ее телу.

Он удивлялся тому, какой стойкой и сдержанной она могла быть. Тому, какой она могла быть рассудительной, и как умело она расставляла приоритеты. А потом она вдруг превращалась в милую и независимую девушку, которая с легкостью заводила новые знакомства, и веселилась с незнакомыми людьми до упаду; затем просто забывали про них, и никогда не вспоминала.

По началу, Кирилл думал, что такая же участь постигнет и его – быть еще одним проходным элементом в ее существовании. Но это была лишь любовная фобия, поборов которую он разглядел один любопытный момент: она тоже находилась в этом странном состоянии наблюдения за энигмой, – мужчина, в которого она влюбилась, порой вел себя чертовски таинственно и непонятно.

Кириллу все более становилось ясно, что они оба находились в плену друг у друга…

Через пару дней объявился Айдын. Он был уверен, что стоит потихоньку выбираться из укрытия. Он был крайне наблюдателен – высматривал людей, которые могли выглядеть как-то подозрительно, – возле предыдущей съемной квартиры, где Дина жила с Тимом, возле нынешней, и возле университета. Никто и ничто не привлекло его особого внимания.

Поэтому Кирилл и Дина смогли вновь окунуться в учебу, тем более, что им в глаза уже смотрела сессия.

Их совместная жизнь вдруг стала напоминать семейную. Чаще всего, они находились вместе. Были позабыты сомнительные вечеринки и, в целом, разгульный образ жизни студента. Все как будто подготавливалось к настоящим зрелым отношениям, какие случаются между молодыми супругами, и Кириллу это нравилось. Его девушка постоянно была у него на виду, и ему больше не приходилось придаваться ревностным мыслям, как это случалось раньше, когда она проводила свое время в веселье, в компании с лучшим другом…

О Тиме вслух не вспоминали. Как и том, какая участь его постигла. В мыслях у обоих он присутствовал всегда, – часто или редко, – как человек, которого не стало, но присутствие которого до сих пор ощущалось где-то около, рядом…

Кирилл стал замечать, что смена общей обстановки оказывала положительное влияние на него, и на его девушку.

Оба они с удивительной легкостью закрывали сессию, и, поэтому к середине декабря чувствовали себя, как две вольные птицы. В это же время случилось их любовное безумие.

Это напоминало огромный выброс энергии, о скоплении которой ничего не указывало, пока она, наконец, не выплеснулась наружу.

Время между экзаменами они проводили дома, – редко куда-то выходили, совсем не гуляли, – только были рядом, вместе. После соития ходили по комнатам обнаженными. Подобное с ними было впервые. Словно в них освободилось нечто, открывающее путь на новый уровень их отношений.

Она постоянно соблазняла его, а он хватал ее, ласкал, и постоянно был возбужден. В какой-то момент любовь прорывалась наружу, и они снова предавалась ей, уже намного дольше предыдущего раза.

В перерывах они беседовали. У них давно не было таких разговоров. Только при знакомстве, при первых встречах тет-а-тет. По видимому, сейчас настал момент еще большего сближения, и они спокойно отдались ему. Говорили друг другу вещи, о которых думали, что не признаются никому и никогда…

Потом страсть снова накрывала их, и Дина заметила про себя, что никогда не догадывалась о своей гибкости, – не только в физическом плане. Она делала для Кирилла такое, от чего у нее все внутри переворачивалось верх дном. Она видела его ошалелые глаза. Они умоляли продолжать, не останавливаясь. Один из путей к сердцу мужчины…

В одну из ночей, когда сон окутывал обессиленных любовников, Кирилл проснулся от чужого взгляда. В комнатной темноте на него кто-то пристально смотрел. В тот момент Кирилл подумал: вот она и наступила, та самая минута; их обнаружили; шутки кончены; теперь начнутся настоящие проблемы.

Но паника не наступала. Было спокойно и тихо. Вокруг словно все замерло.

Парень, стоявший у стены, напоминал какого-то знакомого. Его лицо сложно было разглядеть. Но очертания…

Сердце Кирилла замерло.

Это был Тим. Выражение его лица было умиротворенным, и, казалось, он хотел о чем-то сказать. Но почему-то молчал.

Кирилл замер.

Тим показал руку, которую держал за спиной – сверкнуло лезвие ножа. Тим резко размахнулся, и пронзил ножом стену позади себя, так, будто нанес смертельный удар живому существу. Раздался нечеловеческий вопль, прокатившийся вокруг громом.

Кирилл дернулся, и проснулся. Его дыхание сбилось, и поэтому рот ловил воздух какими-то обрывками.

Огляделся по сторонам.

Дина спала рядом, очень крепко. Мало что могло разбудить ее сейчас.

В комнате, кроме них, больше никого не было…

Любовное безумие имело странное продолжение. После сладострастного марафона сексуальное наводнение повторилось. Но на этот раз с иным настроением.

В Кирилле беспрерывно просыпалась похоть. Мысли о сексе превратились в дешевую одежду, которую постоянно носишь где-нибудь на работе, или у себя дома.

Ему думалось, что он просто вошел во вкус; что ему мало. Все же, он молодой мужчина, и для него это нормально – иметь такое буйное желание. Но мыслей этих было такое изобилие, что сконцентрироваться на чем-то ином становилось с каждым днем все сложнее. Его преследовали образы, в которых сливающиеся в экстазе тела меняли позы, доводили себя до финальной точки, и начинали снова. Он всецело был этим поглощен.

Когда он был один, то смотрел порно, и удовлетворял себя.

Когда рядом находилась Дина, он вдруг становился робким. Она странно смотрела на него, будто знала о его настроениях и одиночных занятиях. Он не мог понять, о чем она думала.

В какой-то момент они просто накинулись друг на друга, прямо посреди кухни. Он развернул ее к себе спиной, она уперлась о столешницу. Он залез к ней в трусики, дотронулся там, и она вздрогнула. Прижался к ней, лаская шею. Освободил ее левую грудь от растянутой домашней футболки. Затем приспустил с ее бедер джинсы с нижним бельем, а ей не составило труда спустить с него спортивные штаны. Потом они снова стали единым целым, и двигались, как обезумевшие, издавая стоны, которым мог бы позавидовать зажатый актер.

Столешница тряслась и поскрипывала.

–Да… да… Вот так…

Когда все закончилось, они тяжело дышали, и долго не могли прийти в себя.

–Мне так безумно хотелось этого! – сказала Дина.

Кирилл удивился. У него складывалось совсем иное впечатление.

Позже они выяснили, что мысли о диком сексе преследовали их обоих. Что оба они при этом не совсем были уверены в адекватности своего постоянного желания.

Через пару часов они повторили снова. В этот раз Дина предпочла смотреть в окно, облокотившись об подоконник. Кирилла это заводило не на шутку…

Кирилл не относил себя к группе лиц, всячески движимых сексом. В какой-то момент он почувствовал себя усталым и опустошенным. Ему казалось, что теперь он имеет приблизительное представление о сексуальной зависимости. Мечты об оргазме и пути к нему заменили ему его обычные мысли и чувства. Уверенность в том, что дома почти в любой момент можно было по-быстрому перепихнуться, покрывала любой неожиданный стресс, возникающий в течение дня. Он говорил себе: сначала учеба, работа, а потом все остальное. Под остальным предполагались сексуальные утехи со своей девушкой. Находиться рядом с ней просто так он не мог. Как и она.

Дина была ненасытна. Безусловно, Кириллу это нравилось; и даже льстило. Но в нем всегда была вера в умеренность и сдержанность. Она никогда не покидала его и сейчас.

–Доктор Фрейд, пожалуй, был прав, что нашей движущей силой является либидо – сексуальная энергия, – говорила на лекции Нелли. – Многие считают, что таким образом психоанализ определил судьбу человека – мы все делаем ради секса, и не для чего более. Это точка зрения дилетанта. Точнее, человека, который к науке психологии имеет опосредованное отношение. Безусловно, мы движимы какой-то энергией, которую Фрейд, условно, но вполне логично, определил, как либидо. Но, вы должны согласиться, что наша энергия может быть направлена не только на то, чтобы кинуться с кем-нибудь в постель при любом удобном случае. Если мы правильно распределим ее, то в нас рождается способность творить, создавая гениальные вещи; работать в поте лица, и порой получать от этого даже истинное наслаждение; в конце концов, мы способны созидать…

Либидо – это не секс в чистом виде. Либидо – это энергия, происходящая из чувства сексуальности. Она растет из корней нашей базовой потребности. Вопрос только в том, как именно мы ей воспользуемся. Будем ли мы сотрясаться в вечном оргазме? Или расширим границы наших возможностей?

Однажды услышав подобное от лица, которое Кирилл счел для себя авторитетным, он уже никогда не смог относиться к сексу как к событию, от которого люди способны получать непомерное удовольствие. Это было либо удовлетворение потребности (что было весьма скучно). Либо проявление любви (что было вполне естественно). Когда секса становилось слишком много, очевидно, энергия растрачивалась не на шутку. Ни о какой любви или удовлетворенности здесь не могло быть и речи.

Было что-то еще. И это что-то постоянно толкало его иметь свою любимую, как надувную куклу. Против чего она даже никак не высказывалась. Ей это нравилось. Хотя, по ее уставшему виду, Кириллу виделось обратное.

Он был в неком недоумении. Но остановить это было невозможно, просто потому, что было не понятно, как именно это сделать. Да и чего тут скрывать? Чаще всего этого и не хотелось останавливать.

Кирилл предпочитал остановиться на мысли, что это новый этап в их отношениях. Пламя любви разгорелось с новой силой. И при том, невиданной. Чего же тут может быть нездорового? В любви двух людей не может быть ничего опасного. Тут и сам Бог велел любить друг друга…

***

В другой части его жизни, в которой он не сдавал экзамены и не проводил свое время с девушкой, происходило нечто необъяснимое. Единожды он постарался поговорить с ней об этом, но Дина проявила снисходительное равнодушие – так взрослый умиленно смотрит на ребенка, и за проявление наивности любит его еще сильнее. Поэтому Кирилл больше не затрагивал эту тему – ему не понравилось выглядеть простодушным глупцом.

При этом он объяснял себе, что Дина не прониклась его историей от части, потому, что он рассказывал ее, как страшную историю возле костра. Нужно было признать себе – в своих описаниях он невольно прибавил драматизма. Которого, на самом деле, было достаточно, когда он оставался один на один с самим с собой, и огромным административным зданием, где он работал охранником. К слову, странности происходили исключительно глубокой ночью, когда Кирилл уже находился на границе сна и бодрствования, и отделить реальность от иллюзий было не всегда просто, как это можно было бы сделать при свете дня.

Кирилл всегда выступал за рационализм. Но чем больше он думал об этом, стараясь объяснить хотя бы для самого себя то, что он слышал и видел, тем сильнее сгущались краски, а жить и работать в таком дискомфорте было не совсем приятно.

Ему нужны были наличные, и он не собирался покидать свое рабочее место из-за единичных случаев чего-то необъяснимого. Тем более, работа хорошо оплачивалась и была не самой сложной.

Чаще нужно было выходить в ночную смену. Дневную он не мог себе позволить из-за учебы.

Распорядок был весьма прост: Кирилл совершал обход, потом следил за камерами и придавался раздумьям. Когда становилось ясно, что ничего страшного не предвидеться, он принимался готовиться к семинарам. Под конец он засыпал, и проводил в легком полусне не более трех часов, полностью пробуждаясь ближе к пересменке.

В одну из подобных ночей, когда в его руках был интересный non-fiction, и в мире не существовало ничего, кроме занятных идей, где-то в здании вдруг раздались шаги. Точнее, это был быстрый перестук женских каблуков. Так, словно кто-то шел быстрым шагом, или почти бежал.

Сначала Кирилл подумал, что ослышался. Но звук никуда не пропал. Каблуки, не сбрасывая темпа, поднялись по ступенькам на следующий этаж.

Кирилл проверил камеры, но никого не увидел. Пораженный удивлением, подозрительностью и даже легкой злостью, он отправился на проверку по всему зданию. Но не встретил и не услышал ничего, что могло указать на чье-то нежелательное присутствие.

Он списал все на собственное воображение. Его чувство ответственности не позволяло ему нормально расслабиться на рабочем месте, он постоянно держал ухо в остро. Впервые, увлекшись чтением, он дал слабину, и тут же услышал шаги.

Видимо, это звук родил мой разум, подумал он.

Но посторонние шаги повторились и на следующую ночь тоже.

Кирилл озлобился на руководство, – наверняка, это была какая-то глупая проверка с их стороны. Он тщательно проверил все здание, убив на это немало времени и нервов. Не обнаружив ничего подозрительного, он уставший вернулся на КП, где он обычно проводил всю смену.

Некоторое время он сидел в недоумении. Потом отвлекся на социальные сети и на бесплатный просмотр сериала. Возвращаться к чтению желания не было – тишина теперь нервировала его.

Подошло время сна.

Как и обычно, он расположился на скамье, какие обычно бывают в залах ожидания, – несколько металлических кресел, сросшихся в один ряд. На сиденьях и спинках присутствовали мягкие элементы. Поэтому вместе с расстеленным на них пледом они могли подарить вполне комфортный сон.

Будка контрольного пункта находилась прямо напротив скамьи. Поэтому Кирилл всегда мог быстренько вернуться на свое рабочее место.

Где-то на границе сна и реальности ему послышался продолжительный грохот. Он моментально понял, что это был за звук. Так хлопали устаревшие деревянные скамейки, рядами стоящие в актовом зале. Точнее, это были сиденья, которые можно было поднять и опустить.

Актовый зал использовался редко, и поэтому все там было устаревшим. Ремонт там длился уже долгое время. Обычно, двери туда на ночь закрывались на ключ. Что Кирилл и увидел, когда подбежал к камерам, преодолевая сонную пелену перед глазами.

Он достал ключи, фонарь, и, только собирался покинуть пост, как вдруг понял, что не хочет никуда уходить. Здесь он чувствовал себя в безопасности.

Разве там опасно? – спросил он себя.

Кирилл вышел в коридор. Было тихо.

Он прислушался. Грохот снова повторился. Одно сиденье, два, или три. Потом, кажется, все вместе, по несколько рядов сразу. Они опускались и поднимались снова, скрипя словно каждое на свой лад.

Кирилл сорвался с места и решительно помчался в сторону актового зала. Грохот оттуда доносился такой, что, казалось, его в ночной тишине было слышно по всему кварталу.

Он всунул ключ в замочную скважину, повернул. Дверь открылась.

Все стихло. Снова.

Страх и волнение брали верх. Сердце ухало, как после длительного забега. Но Кирилл этого не замечал. Злость, что была в нем, перекрывала собой все остальные эмоции.

Он включил фонарь, и луч света проник в темное пространство. Он выхватывал только отдельные части: проход между рядами, ступени, сиденья, сцену.

–Кто здесь? – спросил Кирилл.

Он чертовски боялся, что вот сейчас, в этой кромешной тьме, вдруг объявится чье-нибудь лицо, и оно окажется ужасным, или фигура, искалеченная, покошенная, похожая на мертвеца.

Но этого не происходило.

Послав все к черту, он прошелся вдоль рядов, поднялся на сцену, осмотрел строительные леса. Никого тут не было.

Он покинул зал, заперев за собой дверь. Его потряхивало.

У него было только одно намерение: он хотел еще немного вздремнуть. Как ни странно, сон все еще не желал отступать. Он готов был спать еще очень долгое время. Хоть это и было невозможно.

По пути его настиг еще один неожиданный звук: в туалете из крана бежала вода.

Он остановился. Теперь приближаться к дверям было намного боязней.

Он решил сначала включить свет, а уж только потом открывать дверь. Он нажал на выключатель, и затем повернул дверную ручку и медленно распахнул бесшумную дверь, отходя от нее немного в сторону. Он аккуратно заглянул в комнату, в которой никого не было. Вода продолжала бежать из-под крана.

Он зашел в комнату, подошел к умывальнику и завернул кран. Огляделся по сторонам, вышел, закрыл за собой дверь, и только собирался снова вернуться на свой пост, чтобы еще немного вздремнуть, как вдруг услышал поворот крана, сопровождаемый легким скрипом.

Вода снова потекла в раковину.

Внутри Кирилла все замерло. Он почувствовал, как все его тело покрыла испарина. Он медленно повернулся, с ужасом смотря в сторону туалетной комнаты.

Там кто-то есть? Пронеслось в его голове. Там никого не было. Я видел это своими глазами!

Набравшись все той же решимости (только теперь уже в меньшей степени), он вернулся в туалет, – включил свет и открыл дверь. Вошел, снова закрыл кран, причем как можно туже, и быстро вышел обратно. Вслушиваясь в тишину, он двинулся на пост.

Там он снова улегся на скамью, но уснуть оказалось не так просто.

Он стал всматриваться в темноту, и ему казалось, что сейчас из нее кто-то появиться. Он даже был в этом уверен. Уверенность придавала ему смелости.

Там кто-то был… Там действительно кто-то был…

Контуры постепенно расплылись, и он снова провалился в сон. Ему снились стук каблуков об пол, шум из актового зала, и бегущая вода из-под крана.

Но какой-то частью себя он понимал, что если он снова проснется, то от этого ничего не изменится. Поэтому он продолжал прибывать в своем беспокойном сновидении, пока не сработал будильник, и умиротворяющее утро не стало его защитником от того странного и необъяснимого, что происходило ночью…

Та его смена выпала на конец декабря. Как раз на следующий день должно было состояться празднование грядущего праздника. В студенческой компании. В той самой квартире, где «прятались» (теперь уже просто жили спокойно) Дина с Кириллом. Последний не был в восторге от идеи собрать огромную толпу людей, жаждущих грандиозного веселья.

–Мне сейчас совсем не до этого, – говорил он. – Но если Айдын не против, то, по большому счету, мне без разницы.

Айдын не сопротивлялся.

Кириллу оставалось только пожать плечами, и согласиться.

Дина с несколькими одногруппницами весь день проводили на кухне, гремели посудой, хихикали и были поглощены своим женским счастьем.

В то время как Кирилл старался выспаться после своей изнурительной ночной смены.

Чувствовал он себя не совсем хорошо. В нем как будто что-то изменилось, но было неясно, как обрисовать контуры таких внутренних перемен. У него ныла душа, ему было паршиво, и хотелось вывернуться наизнанку.

Он был уверен, что если выспаться, то это душевное состояние пройдет. Но сон постоянно уходил, как только раздавался девичий гогот, который тут же стихал, – видимо, Дина напоминала, что в дальней комнате спит ее парень, и что нужно его уважить. Но уважение не продолжалось слишком долго.

Все же ему удалось под вечер провалиться в глубокий сон, и на некоторое время забыть обо всем. Очнулся он от громких разговоров гостей, доносившихся из-за закрытой двери, и от музыки, играющей фоном.

Кирилл узнал время – минуты приближались к двадцать первому часу – увидел себя усталого в зеркальном отражении над кроватью, и уловил в себе знакомое чувство, преследовавшее его еще до поступления в университет и до знакомства с Диной. Некая смесь из внутренней усталости и одиночества. Опустошенности. Меланхолии.

Когда он лениво поднимался с кровати, какая-то его часть была уверена, что сегодня он отдастся в плен зеленому змию. По полной катушке. Тем более обстановка располагала…

Кирилл отогнал эти мысли. Для начала он хотел попасть в душ, и взбодриться.

Он вышел из комнаты, и его встретили приветственные возгласы.

–Трудяга!

–Настоящий представитель большевистского класса!

–Спать так долго и так крепко после работы может только трудоголик с чистой совестью!

Кирилл поздоровался со своими сокурсниками, добавил в ответ парочку своих остроумий и направился в ванную комнату.

Вода помогла ему взбодриться не более, чем на полчаса. Может, и дольше. Но он этого не заметил. После первой пары рюмок, выпитых залпом в компании развеселых студентов, он снова оказался в плену своих застаревших, но вновь оживших, чувств.

Ему не хотелось не с кем общаться, не хотелось заводить новых знакомств (на вечеринку пришли люди, не имеющие никакого отношения к факультету), и он понимал, что со стороны может выглядеть грустным принцем, парнем-аристократом, вызывающим отвращение. Но он знал о себе, что он самый обычный молодой человек, каким-то образом снова оказавшийся в плену деструктивных эмоций, с которыми трудно было вести внутреннюю борьбу. Заниматься поиском причин всего этого для настоящего времени было неудобно. Поэтому он просто не сопротивлялся, и пил. Потому что ему хотелось. Потому что он не мог себя остановить. Потому что в опьянении вновь отыскалась какая-то скрытая прелесть.

Добив пятую порцию своего напитка, Кирилл нашел Дину в общей толпе, обнял ее сзади, и уложил свой подбородок на ее плечо. Он закрыл глаза, и подумал, что вот сейчас, в эту секунду сможет ощутить немного умиротворения.

Но Дина была увлечена женской беседой с какой-то из своих знакомых, и только сказала Кириллу:

–Мы разговариваем.

–Я же не мешаю. – Кирилл не собирался от нее отлепляться.

–Ну!..

Дина сделала убедительно круглые глаза, и всем видом дала знать: «не сейчас!».

Она не могла подозревать, какого дракона разбудила. Кирилл отошел от нее, считая себя оскорбленным, и ущимленным в плане собственного достоинства.

Опьянелый разум начинал свое бурное странствие.

–Давно не видел тебя таким пьяненьким, – сказал Айдын.

–Хочешь, я больше не буду? – буркнул ему в ответ Кирилл, демонстративно отодвигая от себя пустой пластиковый стакан.

–Какой-то ты невеселый сегодня.

Кирилл промолчал.

–Давай прогуляемся в супермаркет. – Айдын похлопал друга по спине. – У нас кончается спиртное… Собирайся. Подышим свежим воздухом.

Кирилл смиренно повиновался.

На улице было красиво и тепло. Ранний вечер с пушистыми снежинками, падающими с неба крупными хлопьями.

Наступали сумерки, и в воздухе был синий свет.

Люди стекались к огромному mall’у, в котором был супермаркет.

Парни шли молча, существуя отдельно друг от друга – словно и не знакомы вовсе.

Кириллу казалось, что внутри него все готово в любой момент воспламениться от непонятной злости. Слух его обострился, сердце стучало не совсем спокойно, осязание притупилось, и временами его пошатывало.

У него было чувство, будто он в скафандре из собственных противоречий, терзавших его. Чувства эти сменялись одни другими, превращаясь в слоенный торт: окружающая красота\внутренняя грусть, ощущение праздничного тепла\абсолютная опустошенность, любовь\ненависть, – и так далее, безостановочно.

В супермаркете было оживленно. Тому сопутствовал праздничный настрой. Витрины постоянно пополнялись суетливыми продавцами. Покупательский взгляд скользил от одной полки к другой. Было много людей, но на кассах еще не успели собраться очереди.

Кирилл с Айдыном прошли турникет и направились в секцию с напитками. После улицы Кирилл сразу почувствовал себя расслабленным и разгоряченным. Его внутренняя сумбурность прервалась. Но от этого не стало легче. Его окружала легкая дымка, а свет от электрических ламп казался слишком ярким.

Они остановились возле огромной витрины со спиртным.

–Что возьмем? – спросил Айдын.

–Не знаю, – ответил Кирилл, и отвернулся в другую сторону.

В толпе лиц его внимание привлекло одно знакомое.

–Брось! – сказал Айдын. – Это вам пить. Не мне. Так что, давай, выбирай.

–У нас даже нет документов.

–У меня есть.

–Поддельное удостоверение?

–Мне уже двадцать два, братан.

Кирилл изобразил удивление.

–Мне всегда казалось, что ты моложе.

–Ты ошибся. – Айдын взял в руки пузатую бутылку. – Хорошо, я выберу сам…

Кирилл снова обернулся, и снова увидел то же самое лицо. До боли знакомое.

«Мне это кажется», – только и смог подумать он.

Потому что молодой человек, которого он увидел, не мог находиться здесь ни при каких обстоятельствах. Ни здесь, ни где бы то еще. Душа этого человека покинула этот мир, и ушла в небытие.

Но Кирилл готов был поклясться, что видел именно его! Он видел Тима!

Тим бросил на него быстрый взгляд, развернулся, и скрылся за витринами, в другой секции.

«Это всего лишь незнакомец, похожий на него, – говорил себе Кирилл. – Какой-то незнакомец, вот и все».

Но вслух он сказал (скорее самому себе):

–Мне кажется, я увидел…

И в следующую секунду он двинулся за знакомой фигурой.

С этой секунды Кирилл погрузился в полную тишину. Он никого не видел вокруг себя. Он слышал только, как стучало его сердце, все быстрее и быстрее; и он слышал свое дыхание, размеренное, сохраняющее спокойствие.

Тим остановился, и Кирилл вместе с ним, не в силах двинуться с места (в это невозможно было поверить! Это действительно был он! Это был Тим!). Исподлобья Тим глянул на Кирилла, так, будто не хотел быть замеченным. Потом он посмотрел куда-то в сторону, – в его глазах было что-то недоброе. Кирилл последовал этому взгляду, и внутри него все замерло. Он увидел тех самых парней, которые застали его врасплох, одного, на съемной квартире; тех, что прервали его сон, и нагло стали расспрашивать его о Дине.

Они смотрели на Кирилла, как шпионы. Они следили за ним. Но оказались замеченными. В них не было и тени паники, – они просто отвернулись, и ушли в другую сторону, лавируя между людьми.

Кирилл снова сместил внимание на Тима. Тот шел дальше, удаляясь в противоположном направлении.

Куда и за кем идти Кириллу было непонятно. Пару секунд он стоял, как вкопанный. Но потом он выбрал Тима. Он двинулся за ним, проталкиваясь через людей и сдвигая с пути набитые продуктами корзины. В какой-то момент, оказавшись в секции с бытовой химией, где было много свободнее, он перешел с шага на легкий бег. Пара охранников обратило на него внимание, проводив его невозмутимыми взглядами.

Тим растворялся в толпе, сливался с ней, его силуэт с трудом вычленялся среди остальных. На мгновение Кирилл засомневался в том, кого видел, но ему казалось, что сейчас он сделает еще пару широких шагов, протиснувшись среди людей, которые постоянно появлялись на его пути, как препятствия, и вот уже коснется Тиминого плеча, развернет его к себе лицом, посмотрит в его живые и знакомые глаза, и убедиться в его витальности, и сможет показать его Дине, и Айдыну, и всем остальным, как живое доказательство того, что произошла страшная ошибка – на самом деле Тим жив, с ним ничего не приключилось, и поэтому все страхи и переживания должны рассыпаться прахом и развеется по ветру, став еще одним вздорным недоразумением.

Все это должно случиться здесь и сейчас. Поэтому Кирилл настигает свою цель (к этому моменту его сердце уже стучит оглушительно быстро, дыхание такое, словно он преодолел спортивную дистанцию за короткое время), хватает Тима за плечо, разворачивает его к себе, и видит перед собой страшно обезображенное лицо, – вместо глаза белки, перекошенный рот и вывалившийся язык.

Кирилл стал задыхаться. По его горлу кто-то полоснул лезвием. Он положил руки себе на шею, и потом посмотрел на них, – они все были в крови.

Каким-то странным образом ему хотелось расплакаться…

Перед ним стоял Айдын. Он пытливо смотрел на Кирилла, стараясь понять, что происходит.

Это был не Тим. Кирилл гнался за Айдыном.

Кирилл недоумевал: как один человек за считанные секунды мог превратиться в другого. Как можно было спутать двух совершенно не похожих друг на друга людей.

Он готов был поклясться, что опустил свою ладонь на плечо одного человека, а повернулся к нему уже совершенно другой.

–Что случилось? – спросил Айдын. – Вытри слезы.

–Он только что был здесь! – Кирилл схватился за голову и посмотрел по сторонам. – Я видел его!

–Кого?

Туман перед глазами развеялся. Стали слышен посторонний шум. Кирилл возвращался в реальность. Он посмотрел на свои ладони, провел ими по шее. Никаких ран. Ни капли крови.

–Ты бледный, – сказал Айдын. – Может, выйдешь на улицу? Подышишь воздухом. Я постою в очереди.

–Да… – Кирилл посмотрел по сторонам. На него смотрели люди. – Да, ты прав. Мне это нужно…

Он стоял неподалеку от входа в супермаркет, и покуривал сигарету, попросив ее у кого-то из прохожих. Было очень шумно. Но внутри – в его сознании, в его душе – тихо, пусто, и безмятежно.

Ему было боязно. Он вспомнил, как ему чудились дурные вещи, когда он напивался еще до знакомства с Диной. Такого не должно было больше повториться. Но оно произошло. Только что.

Айдын вышел из супермаркета с большим пакетом.

–Как ты? – спросил он.

–Все нормально. – Кирилл выбросил окурок, залез в карман джинс, достал наличные и отдал их Айдыну. – Ты не обязан оплачивать чужую выпивку.

–Забей!

–Слишком много благородства.

–Сумма все равно была больше. Твоего нала не хватает.

Кирилл посмотрел на друга и не сдержал улыбки.

Гостей прибавилось. Стало больше незнакомых лиц.

Кирилл снимал с себя пуховик, наблюдая за милой беседой Дины и какого-то парня. Они смотрели друг другу в глаза, улыбались, и было похоже на то, что этой парочке больше никто не был нужен.

Никогда до этого Кириллу не приходилось испытывать такого мощного притока ревности. Если когда-нибудь (крайне редко) он видел, как вокруг его девушки увивается какой-то незнакомец, а Дина при этом не проявляла равнодушия, а, напротив, шла на контакт, – он знал заранее, что так она ведет себя из чистого уважения к собеседнику. В таком случае он сразу показывал свое присутствие, свои «владения» (его девушка принадлежала только ему, и никому более), и, смотря по ситуации, налаживал диалог с незнакомцем.

Возможно, сейчас у него просто не было сил. Возможно, Дина хохотала от шуток чужого парня слишком громко и держалась более открыто, чем обычно. В любом случае, Кирилл решил не вмешиваться, а наблюдать. Он налил себе очередную порцию, и сел поодаль, смотря на все со стороны.

Когда Дина отлучилась в туалет, он пошел за ней. Он остановил ее и задал свой вопрос:

–Ты флиртуешь с ним?

–Флиртую? – Она явно не понимала, о чем шла речь. – С кем?

–Не делай такой вид. Я видел, как он постоянно возвращался к тебе, и вы шушукались, как влюбленная парочка.

Дина обомлела, а потом уверенно сказала:

–Я ни с кем не флиртовала, – и отвернулась в другую сторону.

–Ты теперь постоянно будешь сторониться меня на людях? – Кирилл придвинулся к ней вплотную. – Или тебя теперь просто интересуют другие?

–Кирилл, что происходит?

–Как раз это я и хотел у тебя узнать.

–Я вообще ничего не понимаю!..

Он перебил ее:

–Мы находимся под одной крышей, в одной комнате, и ты ни разу не подошла ко мне!..

–К чему ты клонишь?

–…Даже в сторону мою не смотрела!

–Невероятно!

–Только и делала, что улыбалась кому-то, кого впервые в жизни увидела!

–Я не знаю, о чем ты говоришь. Ты пьян. Я не узнаю тебя.

–Как легко ты все списала на опьянение!

–Не знаю, какая муха тебя укусила. Мне сказать нечего. Оправдываться за то, чего я не делала, я не собираюсь.

–Как скажешь!

Он отошел от нее с тем оскорбленным видом, в котором было слишком много гордости и ярости, скрытых за спокойным тоном, обещавшим только одно: на этом дискуссия не окончена – это была всего лишь прелюдия.

К Дине подошла подруга и обеспокоенно спросила, все ли в порядке.

–Не знаю! – Дина пожала плечами. – Конфликт на ровном месте!

Она услышала, как что-то разбилось, и посмотрела в ту сторону, откуда шел шум. Там был Кирилл, которого старались унять окружившие его парни. Он отталкивал их, закрывал лицо ладонями, громко протестовал и возмущался.

–Вот они, спектакли с боем посуды, – сказала Дина. – Это так по-мужски…

Потом Кирилл снова уснул. Ему снился Тим, который, словно выворачиваясь наизнанку, превращался в Айдына. Ему снилась музыка, и под нее он бежал, и хотел взлететь, но падал. Он поднимался, но затем не мог пошевелиться. Стоял истуканом, и огромная тень, возникающая позади него, поглощала его в себя, делала его своей частью. Он оказался в плену, один, в кромешной тьме. И здесь что-то было. Нечто живое. Нечеловеческое. Оно стремилось проникнуть в него. Желало питаться его силой. Хотело использовать его тело, как сосуд.

В своем сне Кирилл сопротивлялся этой силе…

Когда они снова остались наедине, наступило молчание. Они не разговаривали, не смотрели друг на друга, и не строили планов на новогоднюю ночь.

В последний момент Дина сказала:

–Думаю, лучше провести праздник со своими семьями. Я скучаю по своим родителям, и с удовольствием встречу Новый год с ними. Если ты не против.

Слышать это было больно. Он хотел сказать, что хочет всегда быть только с ней, вне зависимости от праздников или каких-то других важных дней. Но он вынужден был согласиться, ответив коротко:

–Без проблем.

А затем тактично добавил:

–Мои тоже заскучали без меня. Они будут рады, если я приеду к ним…

Дома его встретил гвалт родных и близких. В семье Кирилла родственные связи были на удивление сильны. Этот факт обычно ускользал в будничной суматохе, и возникал, в основном, когда отступала леность перед большим семейным праздником.

Кирилла встречали дяди и тети, пара ребятишек, которым он уже приходился дядей, мать, любовно его обнимающая, и отец, с крепким рукопожатием и таким же объятием.

Во всем этом Кирилл находил некоторую церемониальность, или даже театральную наигранность, – в обычные дни все вели себя более сдержанно.

Но, с другой стороны, ему импонировали подобные элементы семейственности. Лично для себя и своей семьи в будущем он желал того же самого.

Илья – старший брат Кирилла – обычно выделялся отдельным звеном во всем размашистом семейном древе. Он был себе на уме, холоден, и считал себя индивидуалистом, хотя таковым не являлся. Все это в нем одновременно притягивало и отталкивало. Кирилл не был исключением.

Внятный диалог у них был редкостью. Он случался, когда его меньше всего ожидаешь. Уникальность рождалась из воздуха, и становилась запоминающейся эпизодичностью.