Читать книгу: «Наполеон. Изгнание из Москвы»

© Перевод, ЗАО «Центрполиграф», 2022

© Художественное оформление, ЗАО «Центрполиграф», 2022

Глава 1
Какая дорога ведет в Москву?

Я всегда готов к переговорам о мире…

Наполеон в Вильно

1

30 июня 1812 года небольшая группа профессиональных военных и дипломатов заседала в одной из комнат дома в старинном городе Вильно, позже ставшем столицей Российской Литвы. Один из заседавших – русский, остальные пять – французы. Бездарного (как выяснилось) русского от имени монарха уполномочили выяснить, почему огромная Французская армия – самая большая военная сила того времени – напала на Россию. Из пяти же французов все присутствующие были людьми известными, но один из них, Наполеон Бонапарт, – самый прославленный человек в мире. Он сразу задал тон встречи, вдребезги разбив плохо державшийся оконный вентилятор, потому что непрекращающееся дребезжание последнего на сквозняке действовало ему на нервы. Оконная рама треснула, и осколки стекла со звоном посыпались на пол.

Никто не придал значения этому инциденту. Человек, за 16 лет перекроивший всю Европу, имел право разбить окно, если это действие могло его успокоить. В свое время он разбил намного больше окон, среди которых были и окна дворцов, где жили наследные короли.

И вот теперь шестеро мужчин сели за стол и начали свой разговор. Ни маршал Бертье, знаменитый начальник главного штаба Великой армии, ни маршал Бесcьер, когда-то цирюльник, а ныне командующий Старой гвардией, не проронили ни слова. Они находились здесь, чтобы слушать, как обычно, а не говорить. Дюрок, добрый гофмаршал, наверное, сказал что-то, и если Коленкур, бывший французский посол при дворе Александра I в России, и добавил что-нибудь важное к этой дискуссии, то в его записях это так и не отразилось.

Вот о чем говорили русский генерал и император Франции, под единоличным командованием которого находилось почти 400 тысяч вооруженных человек, маршировавших в это время по западным провинциям России. Французский император задал множество вопросов и получил столько же вежливых ответов. Он хотел знать, сколько людей живет в Москве, сколько в ней домов и церквей. Когда русский генерал ответил, что в Москве 340 церквей, Наполеон презрительно заметил, что в новое время люди не религиозны. «Это не так, – спокойно возразил русский генерал Балашов, – может быть, они не религиозны в Германии или Италии, но не в Испании и России».

Это было колкой насмешкой. В тот момент, когда происходил их разговор, 100 тысяч французов в беспорядке отступали по испанскому полуострову, гонимые небольшой британской армией, и весь мир смеялся над их бегством. Одна из основных причин поражения французов в Испании – фанатичная вера испанских крестьян, побуждавшая их к сопротивлению. Балашов намекал на то, что на востоке Наполеон вскроет еще одну такую же язву раньше, чем появятся перспективы на ее исчезновение на западе.

Наполеон секунду помолчал, смерив взглядом своего собеседника, будто обдумывая, на что он способен, затем резко спросил: «Какая дорога ведет в Москву?»

На этот раз русский задумался. «Я считаю, что у этого вопроса нет ответа, – сказал он через некоторое время, – у нас в России, мы, как и вы, говорим, что все дороги ведут в Рим. Дорога на Москву – дело выбора. Карл XII пошел через Полтаву».

Шведский король Карл XII напал на Россию во времена Петра Великого за 104 года до этого. При Полтаве он потерпел сокрушительное поражение и, оставшись почти что один, бежал через Неман¹.

* * *

Когда происходил этот обмен мнениями, французское вторжение в Россию длилось уже шесть дней. 22 июня объявили войну. 24 июня огромные силы французов и бесчисленные полки их союзников по трем понтонным мостам перешли через Неман и по пыльной дороге двинулись на Вильно, не встречая на своем пути никакого сопротивления. Самое рискованное военное предприятие из всех, которые случались в истории ранее, началось.

По своему размаху эта военная авантюра не знала себе равных до тех пор, пока 102 года спустя армия фон Мольтке, состоявшая из миллиона немцев, не совершила своего исторического правого обходного маневра для завоевания Парижа долгим и жарким летом 1914 года. Но даже этот гигантский маневр – знаменитый план Шлиффена по захвату Парижа за шесть недель² – не был таким грандиозным провалом, как поход Наполеона на Москву летом 1812 года. В 1914 году у немцев, несмотря на то что на Марне они были отброшены назад, хватило сил окопаться и удерживать свои позиции еще четыре года; неудачное же французское вторжение в Россию провалилось менее чем через четыре месяца после своего начала, а через шесть недель после своего окончания правительства Европы признали его самой страшной военной катастрофой всех времен.

Из полумиллиона солдат и сопровождавших армию гражданских, переправившихся через Неман 24 июня 1812 года, вернулся лишь каждый десятый, не считая отпущенных военнопленных. Из 100 тысяч погибших солдат, которые все-таки дошагали до Москвы, лишь несколько тысяч полусумасшедших беглецов прошли по мосту у Ковно в середине декабря. С точки зрения военных достижений даже вторжение нацистов в СССР в 1941 году было более удачным, чем поход Наполеона.

Никто и никогда не сможет назвать всю цену, заплаченную Францией и подвластными ей европейскими государствами за то, что нельзя назвать иначе, чем полное безумие Наполеона. Потери и со стороны французов, и со стороны русских были колоссальны. Месяцы спустя после появления полного жестоких откровений императора 29-го военного бюллетеня, из которого Париж узнал о поражении, каждая парижская семья одевалась в черное. И до сих пор трудно представить количество всех разрушений и человеческих жертв.

Наполеон преуменьшал его, враги Франции преувеличивали, а русская статистика вовсе не вела счета сотням тысяч русских солдат и гражданских, которые сначала защищали, а затем вновь отвоевывали 1100 миль земли от Ковно до столицы и от столицы до Ковно. То же самое, без страха преувеличения, можно сказать о тех 100 тысячах французских солдат, прошедших весь путь до Москвы, но отнюдь не о тех 10 тысячах, которые вернулись обратно, развеяв миф о непобедимости Наполеона Бонапарта. Больше никогда, несмотря на победы над колоссальными силами противника, ветераны Египта, Аустерлица, Йены, Фридлянда и Ваграма или пришедшие им на смену рекруты набора 1813-го и 1814 годов не воевали с той одержимостью, превратившей послереволюционную Францию в самую грозную военную державу в Европе. Оказавшись в России, старые командиры пали духом, вера в победу покинула солдат, от молодых офицеров до старых усачей. Французы, от рядовых до маршалов, вошли в Россию, будучи уверенными в том, что их ожидает еще одна великая победа. Те из них, кто остался в живых после Русской кампании, несли вирус этого поражения в заново возрождающиеся армии, которым суждено было сражаться еще в течение 20 месяцев, сдерживая конфедерацию европейских сил, пока не настал момент, когда парижане увидели русских казаков, скачущих по Елисейским Полям. Французы шли в русский поход как завоеватели. Они вернулись, зная, что империя обречена.

Война с Россией оказалась игрой, в которой сам Наполеон поставил на карту все, начиная со своих первых побед в Италии 16 лет назад. В июне 1812 года ни он и ни кто другой этого не понимал. Наполеон и Европа, вместе или порознь, уже не рассматривали поход в Россию как войну, в этом видели скорее карательный жест в целях демонстрации могущества возродившейся Франции, и Наполеон начал эту кампанию без всяких территориальных амбиций. Это было попыткой продемонстрировать России, своему самому грозному противнику на Европейском континенте, что она падет и тем самым станет в один ряд с европейскими государствами, признавшими французское владычество. Однако Русская кампания оказалась далекой от безрассудной игры, которую начинают, поддавшись импульсу. Наполеон, готовясь к ней более 18 месяцев, тщательно разрабатывал планы по снабжению армии продовольствием с учетом того факта, что это происходило в то время, когда отсутствовали железные дороги, консервированные продукты и коммуникации лучше гелиографа³.

Для размещения базовых складов на пути следования армии Наполеона – самой совершенной военной машины из всех, которые когда-либо готовились одним командующим для одной кампании, – были выбраны удачные места, с достаточным количеством боеприпасов. Провизию заготовили для развертывания баз на передовой, для пехоты и кавалерии, для обеспечения постоянного притока фуража, для того чтобы снабжать большое количество солдат в полевых условиях. Военная стратегия Наполеона, простая и прямолинейная, обычно себя оправдывала. Его поражение, а поражения такого масштаба случались с немногими полководцами, повергло в изумление даже циников.

Вот трагическая история о том, что произошло с Великой армией за период, длившийся 179 дней, с 24 июня по 19 декабря, когда герой отступления Мишель Ней, стоя на деревянном мосту, пересекавшем Неман у Ковно, последний раз с презрением разрядил ружье в своих преследователей. Доминирующей темой этого похода стали ужас и жестокости беспрецедентных размеров и вместе с тем самопожертвование, невероятная смелость и мужество размеров героических.

2

Два противника, решивших помериться силами в июне 1812 года, были номинальными союзниками до момента объявления войны.

Союзничество продлилось ровно пять лет – с того момента, как после эффектного поражения России при Фридлянде в 1807 году был подписан Тильзитский договор. После его подписания царь Александр остался в стороне от происходивших в Европе событий и мог только наблюдать, как императорская Франция, подобно волне, постепенно заполняет Европу, растекаясь от равнин и спускаясь к дальним краям континента. Эта волна поглощала все островки сопротивления, принадлежавшие членам каждой королевской семьи и каждому мелкому владыке от Лиссабона до Москвы. Такую цену Россия заплатила за свою неудачную попытку предотвратить падение империи Габсбургов в битве при Аустерлице в 1805 году, когда она была союзницей австрийцев, и за промедление в оказании военной помощи Пруссии, когда в следующем году это государство бросит вызов Франции в битве при Йене*.

В феврале 1807 года между русскими войсками и Великой армией произошло несколько стычек во время битвы при Эйлау, но четыре месяца спустя, при Фридлянде, русскую армию наголову разгромили, после чего на плоту, стоявшем на якоре посередине Немана, состоялась знаменитая встреча двух самых влиятельных людей в Европе.

По условиям этой встречи, следствием которой стал Тильзитский мирный договор, царь Александр фактически развязывал руки Наполеону для объединения завоеванных государств; некоторые из них, как, например, вновь созданное Великое герцогство Варшавское, оказались отрезанными от находившейся под царским владычеством Польши, что только подстрекало остальные ее субъекты к отделению от России. И все-таки эти территории не могли стать тем камнем преткновения, заставившим Александра и его советников отказаться от соблюдения договора, а Наполеона вынудившим напасть на Россию. Сопротивление части русской аристократии также вряд ли было обусловлено желанием отомстить за унижение, пережитое при Аустерлице, когда они готовились уговорить царя скорее заключить мир, чем рискнуть подвергнуть себя опасности и позволить своим подданным заразиться идеями революции. Причиной раскола – как это обычно случается, если народы воюют между собой, – послужили напряженности, возникшие из-за нарушенной торговли, когда Россия стала сначала молчаливо, а под конец самым вопиющим образом нарушать Берлинские соглашения о континентальной блокаде. При помощи блокады Наполеон намеревался победить Британию, запретив ее судам швартоваться в континентальных портах, и тем самым разрушить ее торговлю. Британия – единственная европейская страна, продолжавшая вести войну против Франции. С короткими перерывами она делала это с того дня, как отрубленная голова французского короля Людовика XVI упала в корзину на площади Революции. И она будет продолжать делать это, явно или скрыто, до тех пор, пока не прозвучит последний картечный залп при Ватерлоо три года спустя. Британия будет не только блокировать Францию с моря, воевать с ней на суше в Испании и Португалии, она объявит о своей готовности заплатить любой стране, которая присоединится к ней в борьбе с Наполеоном. Цена этих непрекращающихся усилий, войны, которая велась сейчас половиной поколения, была чудовищной, но Британия зашла уже слишком далеко, чтобы бросить Европу на волю рока и ограничиться только демонстрацией своего бесспорного превосходства на море, начавшегося с победы у Нила и закончившегося при Трафальгаре.

Британия рассматривала громадную царскую империю как самую большую прореху в стене, которую Наполеон выстроил вокруг Европы. Для офицеров французской таможни было сравнительно просто гарантировать, что, за исключением небольшой, хорошо контролируемой контрабанды, Берлинские соглашения будут выполняться в таких портовых городах, как Копенгаген, Гаага и Триест. Но совсем иное дело – закрыть для всех британских товаров рынки России и предоставить российским купцам возможность пользоваться всеми преимуществами этой сомнительной свободы. Даже когда был подписан Тильзитский мирный договор, постоянный приток британских товаров шел в страны континента через Россию, и царь Александр, несмотря на то что он открыто восхищался Наполеоном, совсем мало делал или совсем ничего не делал, чтобы остановить этот поток. Таким образом, политика Наполеона, направленная на разрушение Британии, с самого начала была обречена на неудачу. В 1812 году континентальная блокада закончилась полным провалом, и исправить положение мог только мир, подписанный на завоеванной русской земле.

Имелись и другие, более мелкие причины для обоюдного гнева. Царь обложил пошлиной ввозимые в Россию французские товары. Негодование после неудач последней войны продолжало терзать некоторых русских профессиональных военных. Территория Ольденбурга, принадлежавшая жене русского престолонаследника, аннексировалась Францией. Все три причины только способствовали разрыву, но принципиальным разногласием оказался кавалерийский натиск Наполеона, с которым он определял свою политику с тех пор, как решил развестись с Жозефиной и жениться на женщине, способной подарить ему наследника.

В то время, летом 1809 года, Наполеон вел серьезные разговоры о том, чтобы выбрать в жены сестру русского царя, пятнадцатилетнюю Анну. Но это намерение не вызывало одобрения у русской знати, и царь мешкал с ответом Наполеону, для которого слово «терпение» звучало как богохульство, и он, прекратив свои попытки, женился на дочери Франца, императора Австрии. Официальной причиной отказа от женитьбы на русской великой княжне он объявил тот факт, что она еще слишком молода, чтобы родить сына, тогда как Мария-Луиза, 18 лет от роду, более способна сделать это.

Ее мать родила 13 детей, а прабабушка – 26.

Александр разделял нежелание своих советников способствовать брачному союзу между домами Романовых и Бонапартов, но был тем не менее крайне раздосадован поспешной женитьбой Наполеона на более уступчивой австрийке. Это послужило еще одним диссонансом в одностороннем дуэте двух самодержцев, который разыгрывался за счет Европы последние пять лет. Когда выяснилось, что лучшие из французских батальонов и их блестящие военачальники увязли в войне на Пиренейском полуострове, отношения Александра со своим другом и союзником заметно охладились. Все больше запрещенных британских товаров просачивалось в Европу. Все больше лазеек и поправок подыскивалось, чтобы обойти условия Тильзитского мирного договора. Александр уклонялся от прямого ответа, и Наполеон, впервые в своей жизни наслаждавшийся миром у себя дома, потакал ему, но начиная с середины 1810 года каждый участник этой игры, где обе стороны блефовали, понимал, что она в конце концов приведет к войне. В 1811 году велись усиленные приготовления, и посольства продолжали сновать между Санкт-Петербургом, Москвой и Парижем вплоть до весны 1812 года. Однако после этого конфронтация стала неизбежной. Это было равносильно тому, что либо Наполеон допустит царя в качестве равного партнера в деле раздела и полной реорганизации Европы, либо Александр будет вынужден извиваться, как червяк на крючке, чтобы заслужить милость Наполеона. Для этого ему придется прекратить все контакты с Британией, смириться с присутствием французских гарнизонов в Пруссии и быть готовым к перспективе того, что рано или поздно каждый поляк из подвластных ему территорий станет под французский триколор, лелея надежду на возрождение древнего Польского королевства.

1 июля, вскоре после того, как он получил от царского посланника, генерала Балашова, вежливый отказ, Наполеон написал царю письмо, выдержанное в тоне огорченного, снисходительного отца, пытавшегося урезонить своевольного сына: «Я перешел через Неман глубоко убежденный, что сделал все, что в моих силах, чтобы избавить человеческий род от этих досадных злоключений, во имя удовлетворения моей репутации, чести моего народа и святости соглашений…

Теперь меж нами война. И даже сам Господь не сможет исправить содеянного. Но я всегда готов к предложениям о мире…»

На этот елейный призыв Александр ответа не прислал. С почти полумиллионной армией, в течение недели пересекшей его границу, у него были дела, которые он мог счесть более неотложными.

3

Гигантские армии, состоявшие из варваров или полуцивилизованные, маршировали по Европейскому континенту со времен падения Римской империи. Но еще никогда под единовластным командованием одного человека никто не видел таких военных сил: военные резервы Франции, низинной Европы, Италии, Германии, многонациональной Габсбургской империи, части Польши, части Испании и сфер влияния далеко за пределами открытых границ. Это был лидер, имперский символ которого, бронзового орла, водрузили над Кадисом, в Померании, в Литве и даже так далеко на юге, как в Калабрии, в конце итальянского «сапога». Короли, принцы, герцоги, графы, местные царьки и чиновники высокого и низкого ранга, подкупленные, запуганные или изгнанные со своих территорий, стояли перед выбором: вернуться обратно второстепенными сатрапами либо поискать себе постоянного убежища за Ла-Маншем или по ту сторону Атлантики. Италия была покорена, Испания и Португалия опустошены французскими армиями. Положение Голландии и Саксонии понизилось до статуса территории, поставлявшей рекрутов для Великой армии. Пруссию с ее военным наследием Фридриха Великого разгромили в течение одной короткой кампании. Громоздкая империя Габсбургов, просуществовавшая более шести столетий, была побеждена в 100 небольших и полудюжине более крупных сражений и предлагала мир ценой династического альянса. Французские войска держали свои гарнизоны и на восточных берегах Адриатики, и на границах наполовину несуществующей Оттоманской империи. И только на Пиренейском полуострове французские орлы встречали упорное сопротивление.

Но это было не все. Объединение завоеванных земель шло с опасной быстротой. Двое из братьев Наполеона заняли опустевшие троны, третий имел созданное для него королевство. Три сестры Наполеона заправляли в другом месте, одна делила трон с маршалом Франции, мужья двух других были шутами. Территория, ныне известная как Западная Германия, стала Рейнской конфедерацией, а ее номинальные правители получали указания из Парижа. Апогеем французского триумфа с 1792 года может считаться прочтение титулов некоторых бывших якобинцев – соратников по оружию Наполеона: герцог Истрии, герцог Данцигский, герцог Альбуйерский, князь Ваграмский. «Если у них самих такие звучные титулы, – сказал Наполеон, лишь наполовину шутя, – что они могут возразить против моего?»

За 16 лет военная империя настолько разрослась, а количество завоеванных народов так увеличилось, что трудно даже представить всю дьявольскую пестроту армии, ввязавшуюся в русскую авантюру жарким июльским днем 1812 года. Она состояла, как минимум, из 18 национальных формирований, часть из которых пошла на войну по собственному выбору, часть подчинилась команде своих побежденных и вовсе не обрадованных перспективами участия в этом походе правителей, остаток же был неохотно набран из бывших противников французов. Как минимум половина этой армии состояла из сомнительного военного материала, но вот люди, командовавшие ими, таких недостатков не имели. Все без исключения командиры – люди умные, смелые, за их плечами была не одна война. Именно их военный опыт должен был лечь в основу этой армии и объединить вокруг себя остальных. В летние дни по понтонным мостам через Неман прошли: швейцарцы, австрийцы, пруссаки, поляки, иллирийцы, рейнские немцы, северные итальянцы, неаполитанцы, саксонцы, баварцы, вестфальцы, португальцы, испанцы, литовцы, венгры, голландцы и хорваты. Но настоящее ядро армии составляли французы. Позднее Наполеон и начальник его генерального штаба Бертье имели возможность убедиться в этом.

При подсчете огромных потерь французов становится понятно, что изначальную мощь Великой армии оценить трудно. Ее ядро составлял генерал Гурго, один из помощников Наполеона, в распоряжении которого было не менее 350 тысяч штыков и 984 орудия, а по другим оценкам, немного больше, по некоторым – даже вдвое больше.

Один французский историк в своих оценках доходит до числа в 355 тысяч пехотинцев, 59 тысяч кавалеристов и 1200 орудий⁴. Другой даже называет цифру чуть менее 500 тысяч человек, из которых только половина годилась для участия в военных действиях. Если кто-нибудь начнет считать солдат по национальным группам, число участников похода станет более правдоподобным: 145 тысяч французов, 30 тысяч пруссаков, 45 тысяч итальянцев, 25 тысяч немцев, 30 тысяч австрийцев, 70 тысяч солдат других национальностей, собранных вместе, а кроме того, большой кавалерийский резерв и Старая и Молодая гвардия – отборные части, не входящее в общее число французских солдат. Указанное количество не включало в себя сопровождающих армию людей, так что, получив нечто среднее после оценки всех источников, можно полагать, что реальная военная сила действующей армии превышала 350 тысяч человек с более чем тысячей орудий и порядка 150 тысяч человек, сопровождающих армию (нонкомбатантов), из которых более всего было маркитантов, погонщиков скота и торговцев. Все они работали за линией основных военных коммуникаций. Большое количество войска и гражданских, оставленных в гарнизонах на всем пути следования армии, действовали севернее или южнее направления движения основного войска.

Как уже было сказано, участники похода имели разную военную выучку. Среди французов более половины, включая всю гвардию, были ветеранами, некоторые из них недавно перевелись из военных гарнизонов, расквартированных в Испании и тихой Германии. В основном это люди, сражавшиеся вместе с Наполеоном в итальянских кампаниях и еще в 1799-м маршировавшие через Синайскую пустыню, чтобы осадить Акр. Вряд ли среди них нашелся хотя бы один, кто не принимал участия в серии блестящих побед, венчала которую великолепная пятерка: Маренго, Аустерлиц, Йена, Фридлянд и Ваграм. Среди ветеранов было немало таких, кто, несмотря на возраст, уцелел во всех этих войнах. Это, например, солдат Старой гвардии Бургойнь, чьи воспоминания о кампании являются самыми красочными военными мемуарами, которые когда-либо мог написать армейский сержант любой армии. Ветераны Великой армии, эти ворчуны, в совершенстве освоили науку выживания. Едва ли какая-нибудь сила могла их одолеть, и, хотя большинство из них имели мало уважения к различным авторитетам, включая императора, они были глубоко привязаны к своим полкам и своим товарищам.

В Великой армии без преувеличения говорили, что даже крысы дохли с голоду там, где проходили ветераны. Эти люди могли маршировать и неделями сражаться за урожай награбленных капустных листьев. Они не имели семей, которые бы связывали их за пределами казарм. Они жили, чтобы сражаться и грабить, и свидетельства их непобедимости восходят еще к тем дням, когда Дантон и другие республиканские ораторы набирали армию из мальчишек, чтобы наголову разбить профессиональные армии королей Европы, бросивших вызов революции. Их преданность, если о ней вообще можно говорить, принадлежала только императору, хотя они могли и критиковать его, если дела шли плохо или если они сомневались в мудрости принятых им решений. Эта группа, ядро его войска, усиливалась и другими такими же мужественными кадрами, вроде молодых офицеров, наподобие Марбо, который вырос под грохот орудий и возмужал под бронзовыми наполеоновскими орлами и чей военный опыт в его 25 лет был несравнимо выше, чем военный опыт большинства старших офицеров любой армии в истории. Немало таких людей находилось и в простых полках, их присутствие служило примером для новобранцев и придавало им мужества в их первой кампании.

Боевые качества войск союзников тоже были очень разными. Самыми преданными и наиболее агрессивными из всех Наполеон считал поляков, многие из которых сражались вместе с французами еще с того момента, как Бонапарт вступил в Варшаву в 1807 году, и чьи уланы считались одними из лучших в его армии. Следующими после поляков энтузиастами, ввязавшимися в это предприятие, были некоторые из южных немцев, согласившиеся скорее воевать на стороне французов, чем быть вместе со своими северными братьями – пруссаками. После них шли некоторые итальянские полки под командованием пасынка Наполеона, принца Евгения де Богарне. Несмотря на свое южное происхождение, эти люди пережили суровую русскую зиму намного лучше многих северян, и, кроме всего, это были войска, заслуживавшие доверия. В конце этого списка шли австрийцы, участвовавшие в кампании потому, что Наполеон недавно женился на дочери их императора, и малые национальные группы: испанцы, чье правительство воевало с Францией на другом конце Европы, португальцы, правительство которых активно поддерживало Веллингтона в борьбе с Наполеоном на испанском полуострове, и голландцы, чья родина уже присоединилась к Франции, а на ее троне сидел брат Наполеона, Луи, которого корона только тяготила, из-за чего он впал в немилость.

Самое слабое звено императорской армии, без сомнения, 30 тысяч пруссаков, размещенных по самому левому флангу, куда они попали за свои настроения. Пруссия продолжала страдать после катастрофических поражений при Йене и Ауэрштадте и медленно возвращалась к жизни как единая нация, ожидая того дня, когда она вернет себе былую независимость. Патриотизм еще теплился среди гражданского населения прусских городов и деревень. Тугендбунды – национальные освободительные союзы – уже набирали силу, только подогреваемые жестокой политикой французов, как никогда при спокойной обстановке. Французский курьер, в одиночку скачущий по Пруссии, мог не опасаться за свою жизнь так, как в оккупированной Испании, где французов с постоянно возраставшим риском вынуждали перемещаться от одного военного поста до другого.

Впрочем, сила наполеоновской репутации позволяла удерживать эту многоязыкую армию вместе вплоть до поражения. Никто не мог предвидеть, что военная машина такого качества и таких размеров будет уничтожена в течение недель. Когда это случилось, не особо ревностные союзники разбежались, как шайка разбойников. Не пройдет и пяти месяцев с момента возвращения Наполеона во Францию, как выжившие в этом походе солдаты союзных контингентов пойдут воевать против него, те же, кто остался с императором, соберутся дезертировать с поля боя, что многие из них и сделают во время Саксонской кампании следующего года.

Выпавшие на долю почти сорокатрехлетнего Наполеона трудности едва ли повлияли на его физическую форму. Он, страдая от редких приступов болезни мочевого пузыря, все еще был в состоянии провести весь день в седле, а ночью диктовать свои приказы. Его ум живо реагировал на непредвиденные обстоятельства, и единственным, что могло повредить этому, была присущая императору тенденция избегать возможного риска при принятии решений. Один из случаев такой «предусмотрительности» случайно совпал с обострением болезни мочевого пузыря и, наверное, стал причиной поражения в этой кампании.

Под прямым командованием Наполеона находилось несколько самых блестящих солдат всех времен, людей, чьи легендарные имена, личная доблесть и тактическая выучка были бесспорными в глазах их врагов.

Первый корпус возглавлял маршал Даву, суровый профессиональный солдат, чья настойчивость, строгость по отношению к непокорным штатским и нешуточное чувство долга снискали ему прозвище «железный маршал». Будучи фанатично преданным Наполеону, он был блестящим стратегом, наверное самым лучшим из маршалов. Его личная репутация оставалась незапятнанной даже тогда, когда Наполеон лишился своей власти. Он – единственный офицер высшего ранга во Франции, который с чистой совестью мог вернуться под Наполеоновы стяги с орлами после побега императора с острова Эльбы в 1815 году.

Вторым корпусом командовал маршал Удино, сын пивовара, когда-то бывший гренадером. Вскоре его армия отделится от основных сил, и он будет вынужден вести самостоятельную войну против Витгенштейна на левом фланге. Удино – бесстрашный человек – становился, однако, импульсивным, когда рядом не было руководящей руки Наполеона. Успех операции здесь, на левом фланге, обусловился тем фактом, что Удино был ранен в начале кампании и командование перешло к блестящему и эксцентричному Сен-Сиру, бывшему мастеру на все руки, получившему свой маршальский жезл в России, что само по себе явилось уникальным достижением.

Несравненный Мишель Ней командовал Третьим корпусом, находясь в самом центре и возглавив пехотное наступление. Ней, блестящий тактик, считал, что для объективного планирования нужен трезвый расчет. Обычно он находился в гуще сражения, среди своих стрелков и поэтому не мог осуществлять руководство повсюду, но как лидер и вдохновитель солдат он не знал себе равных. В этой кампании он заслужил безграничное восхищение как у друзей, так и у врагов.

Принц Евгений, здравомыслящий замечательный человек, пасынок Наполеона, смелый, умный и безгранично преданный императору, командовал Четвертым корпусом, состоящим из итальянцев. Он с лихвой прославился во время этого похода. Князь Понятовский, польский патриот, командовал Пятым корпусом. Шестой корпус в начале кампании, до момента ранения Удино, возглавлял Сен-Сир. Генерал Ренье, большой друг Нея и такой же, как он, ветеран, бесстрашный в бою, командовал Седьмым корпусом, а охотник до удовольствий младший брат Наполеона Жером, король Вестфалии, неудачно выбранный командиром Восьмого корпуса, находился на правом фланге Великой армии.

Жером не долго продержался на своем посту. Вскоре его сняли, и он, преследуемый гневом своего ужасного брата, отправился домой.

Маршал Виктор, бывший мальчишка-барабанщик и до революции сержант, напыщенный, импульсивный человек, которого никто не любил, с репутацией агрессивного бойца, сопровождавшей его уже очень давно и ставшей впоследствии причиной многих бед для его товарищей, командовал Девятым корпусом.

Маршал Макдональд, сын выходца из шотландского клана, командовал ненадежными прусскими солдатами на левом фланге. Он не принял в кампании такого активного участия, как остальные. Маршал Ожеро, бывший лакей и «солдат удачи», возглавлял Одиннадцатый корпус, но оставался с гарнизонами в Германии, в то время как основные силы армии продвигались в глубь страны. Маршал Мюрат, зять императора и самый известный кавалерист в мире, командовал Двенадцатым корпусом, находящимся в центре, и был задействован всю дорогу до самой Москвы.

Мюрат, наверное, самый колоритный из людей, окружавших Наполеона. Он славился демонстрацией на поле боя своего блестящего позерства, проявлявшегося в экстравагантных нарядах, которые он себе придумывал, и плюмажах. Вооружившись золотым маршальским жезлом, Мюрат лично возглавлял многие из своих атак, и, еще до появления армии в Вильно, его балаганные выходки уже стали предметом обсуждения на биваках казаков, на которых они действовали как красная тряпка на быка.

Шварценберг, австрийский генерал, находился на самом краю правого фланга вместе с Тринадцатым корпусом, состоявшим из австрийцев, против их воли втянутых в эту войну. Через несколько месяцев он предаст французов. Пройдет чуть более года, и он возглавит войска Габсбургов в новой коалиции, созданной для того, чтобы разжать сдавившие Европу имперские тиски.

Вместе со Старой и Молодой гвардией, состоявшей из 40 тысяч ветеранов-усачей, были трое других известных военачальников, маршалов и командиров, прошедших самую лучшую выучку в наполеоновской школе ведения войны. Старой гвардией командовал Бессьер – вежливый, спокойный и внимательный человек, безгранично преданный своему императору.

Мортье, сын мелкого фермера, возглавлял Молодую гвардию. Во время отступления, похоронившего репутацию многих, он сумел сохранить свою честь. У добродушного великана Мортье никогда не было врагов, а восхищавшиеся им британцы выражали в его адрес намного больше комплиментов, чем столетие спустя Восьмая армия Монтгомери в адрес генерала Роммеля⁵. Солдаты очень любили и его, и Бессьера. К третьему маршалу, скакавшему вместе с гвардией, пятидесятилетнему Лефевру, некогда королевскому сержант-майору, а теперь герцогу, ветераны испытывали не только уважение, но и глубокую привязанность. В самые трудные дни отступления маршал демонстрировал мужество и стойкость, которые сделали бы честь и намного более молодому человеку.

Вместе с армией двигались шесть соединенных между собой обозов и один осадный парк, которым командовал генерал Эбли, невероятно способный сапер, по этому случаю спешно выписанный из Испании. Но главнее всех этих людей был работавший день и ночь мозговой центр армии Наполеона, маршал Бертье, участвовавший во всех войнах императора начиная с первой Итальянской кампании 1796 года.

Непоколебимая репутация Бертье как начальника генерального штаба была поистине превосходной. Он обладал феноменальной памятью и имел более высокие, чем у Наполеона, административные способности. Должность Бертье была очень сложной, поскольку многие маршалы испытывали неприязнь друг к другу и никто из них не мог смириться с тем, чтобы сражаться под командованием другого. Поэтому Бертье выступал еще и в качестве своего рода третейского судьи между соперниками, стремившимися к императору. Его физическая выносливость равнялась его блестящему таланту администратора. Маленького роста, аккуратно одетый человек с изысканными манерами, он мог днями идти без отдыха, сохраняя тем не менее такую же ясную голову, как и в первые часы похода. Бертье был незаменим до тех пор, пока помогал координировать стратегию других и не проявлял собственной инициативы.

4

Против этого великого множества, ведомого наиболее способной группой профессиональных солдат, которых когда-либо рождала одна нация за одно поколение, выступили русские армии, разбросанные далеко друг от друга и насчитывавшие, по слухам, около 200 тысяч солдат⁶.

Ими командовали три русских генерала, действовавшие независимо друг от друга, что значительно снижало их шансы на сопротивление этому потоку вторжения до тех пор, пока без лишнего промедления не установилось наконец единого командования. Так и случилось, но только после того, как они оказались на волосок от гибели по отдельности друг от друга, в лучших традициях Наполеона.

Обычно русскими армиями того времени командовали лично монархи. Именно это послужило причиной поражения при Аустерлице, случившегося в 1805 году, и, наверное, память об этом заставила Александра I пожинать плоды убежденности своих советников в том, что ему не следует единовластно командовать армией, а скорее удалиться на время войны в Санкт-Петербург.

История династии Романовых богата эксцентричными и загадочными царями, но Александр был, наверное, самой большой загадкой из всех. Никто, даже такой признанный психолог, как Наполеон Бонапарт, не мог понять его характера ни с момента их первой встречи на плоту в Тильзите, ни в тот день, когда царь, возглавляя победоносные эскадроны, вступившие в Париж, нанес визит вежливости бывшей жене своего противника. Даже много времени спустя последующие поколения русских, французов и британцев пытались дать свою оценку моральным и умственным достоинствам этого сильного, красивого и изящного человека, деспотично управлявшего миллионами русских, когда в 1812 году на их родину напали враги. Александр так и остался загадкой, идеалистом, героем и одновременно с этим человеком слабовольным, большие способности которого были так же бесплодны, как таланты чеховского интеллигента среднего класса. Он обладал телосложением и благородством Байарда, чьи подвиги лишены содержания и, соответственно, формы.

Его внешность, вне всякого сомнения, производила впечатление на окружающих. Современники говорят о том, что у него были глаза «небесно-голубого цвета». От своей матери, бывшей родом из Вюрттемберга, он и некоторые из его наследников унаследовали великолепное телосложение, позволявшее им сочетать в себе недюжинную силу и необычную, почти женскую грацию. В любой момент, как уже говорилось, Александр мог принять позу небрежного величавого властелина, что могло очаровать даже такого необыкновенно проницательного человека, как Талейран. В то же время Александр в случае необходимости мог превратиться в полудикого казака-партизана.

Его отец, Павел I, царь в старых традициях, фанатично, до самодурства помешанный на дисциплине, в своих поступках руководствовался сиюминутными настроениями. Говорили, что Павел, наблюдая за офицерами, маршировавшими на плацу во время парада, был готов озолотить их или повысить в звании, если маневры выполнялись безупречно, и отправить в Сибирь за малейшую провинность. Все очень сильно зависело от его настроения. Павла ждала та же участь, что и многих русских правителей. Его сначала оглушили, а потом задушили солдаты дворцовой гвардии, и есть определенные подозрения, что его наследник был молчаливым соучастником убийства. Александру до конца своих дней так и не удалось избавиться от обвинений в отцеубийстве, и, пожалуй, это и еще его либеральное образование, полученное от французского воспитателя Лагарпа⁷, объясняет странности в его характере, проявившиеся во время такого богатого событиями царствования. На поверку он оказался искренним идеалистом с крайне либеральными для русского царя идеями. Ему привили взгляд на Французскую революцию как на прогрессивное и желанное событие, и после смерти своего отца он окружил себя молодыми людьми, горя желанием реформировать Россию от начала и до конца и поставить ее в один ряд с самыми конституционными монархиями Запада. Под их влиянием Александр стал заложником обещания, данного самому себе и состоявшего в том, чтобы дать России конституцию, отменить крепостное право, основать бесчисленное количество университетов и стать самым любимым монархом в русской истории. Он даже думал том, чтобы дать Польше независимость. А еще он хотел покинуть царский трон и заняться исследованиями природы. Так получилось, что ни один из этих достойных проектов никогда не осуществился. Он действительно основал несколько учебных заведений, но России пришлось ждать еще почти 100 лет, пока в 1917 году она не удостоилась недолго просуществовавшей конституции, в то время как крепостное право номинально отменили только в 1856 году⁸.

Но тем не менее было что-то очень трогательное и неподдельно отеческое в его отношении к русским людям в целом. Александр никогда не оставлял попыток то там, то здесь учредить какое-либо учебное заведение, чтобы вырастить в нем людей, способных поддержать будущее конституционное правительство, а его любовь к Родине, в избытке присутствовавшая у большинства русских людей, никогда не ставилась под сомнение.

Александр конечно же жаждал военной славы, что было свойственно всем Романовым, но жаждал славы освободителя, дающего гражданские свободы, о которых он действительно мечтал, и поэтому характерные черты сторонника строгой дисциплины, по счастью, отсутствовали в его характере. Он был законченным актером, и вместе с этим прирожденным дипломатом. Наполеон называл его «северный Тальма» и «сфинкс»⁹.

Воинские амбиции привели его к первому конфликту с Наполеоном, закончившемуся на Праценских высотах у Аустерлица, где Александр наблюдал, как на его глазах русскую армию наголову разбили. Заливаясь слезами, царь воскликнул: «Мы словно младенцы в руках этого гиганта!» Однако этот урок не прошел даром и в последующие семь лет во время своих уклончивых переговоров с Францией он познакомился с характером Наполеона намного ближе, чем любой из европейских самодержцев, настолько ближе, что, оказавшись в Париже спустя два года после вторжения Наполеона в Россию, он несколько самодовольно заметил: «А они говорили, что я глупец!» Впрочем, он ни в коей мере им не был. Во многих отношениях он был проницательным, настойчивым и решительным человеком, и в целом его поведение в течение нескольких следующих месяцев только подтвердило это. Александр играл с Наполеоном, как рыбак с большой рыбой, которая попалась на крючок, и решил и дальше придерживаться этой политики, хотя сначала и пережил шок от вторжения. Его твердость сохранять такую стратегию до логического завершения выражалась в замечаниях, которые он делал тем, кто предлагал ему заключить мир. «Скорее я отпущу бороду и до конца своих дней буду жить в Сибири, питаясь картошкой», – спокойно сказал он. В России борода означала принадлежность к крепостным. Только крестьяне, призванные на военную службу, имели привилегию брить бороду.

Тем не менее с начала вторжения участие Александра ограничивалось игнорированием попыток Наполеона перейти от увертюры к главному действию. Настоящее руководство оборонительной кампанией принадлежало в первую очередь Витгенштейну, защищавшему со своей небольшой армией Санкт-Петербург на севере, на левом фланге, Барклаю-де-Толли, командовавшему 120-тысячной армией, находившейся приблизительно в центре обороны, и князю Багратиону, стоящему с небольшой армией на юге. Четвертая армия, руководимая стремительным Чичаговым, увязла в боях с турками на Дунае и свою драматическую роль сыграла в более поздних событиях.

Из этой четверки Барклай-де-Толли и Багратион являлись наиболее интересными личностями, разница в характере которых была настолько велика, что послужила причиной многих неприятностей, пока оба они не оказались под единым командованием, начавшимся с назначения на должность главнокомандующего Кутузова, «старой северной лисицы» – ему нравилось, когда его так называли.

Предки Барклая – шотландцы, а сам он был литовцем, человеком чрезмерно осторожным, хорошо знавшим теорию ведения войны. Багратион познал искусство войны под знаменами неистового Суворова, о котором Байрон сказал: «герой и шут, полумерзавец, полудемон». Эти слова – точное описание Суворова: он был грозным противником на войне, способным вдохновить своих солдат на совершение невозможных подвигов, на доблесть и твердость, человеком, чья тактика ограничивалась только бешеными атаками на врага, где бы он ни появился. Багратион был вместе с Суворовым, когда этот демонический генерал очистил Северную Италию от французов, пока Наполеон находился в Египте, Багратион сопровождал Суворова во время его фантастического перехода через Альпы, после того как Массена разбил объединенные силы русских под Цюрихом¹⁰. Багратион с презрением относился к осторожности Барклая-де-Толли. Он хотел выйти в тыл французской армии, чтобы сделать отвлекающий маневр и тем самым либо остановить продвижение французов по направлению к Москве, либо заставить их воевать на два фронта.

Если бы его планы осуществились, только невероятное везение могло спасти его от окружения и уничтожения, попадись он прекрасному тактику, генералу Жюно, одному из самых близких друзей Наполеона, а не Жерому Бонапарту, брату Наполеона, охотнику за юбками, который мог быть кем угодно, но только не солдатом.

Так получилось, что русские медлили с генеральным сражением на протяжении всей дороги от Вильно до Бородина, находившегося недалеко от Москвы. Под Смоленском основные русские армии, за исключением Витгенштейна, защищавшего Санкт-Петербург и противостоявшего левому флангу французов, объединились под командованием Кутузова. Князь Багратион погиб в Бородинском сражении под Москвой.

В это время Александр, выбравший тактику выжженной земли, вынудил французскую армию безнадежно растянуться по всей опустошенной дороге длиной в 500 миль. Может быть, теперь Наполеон задумался над словами генерала Раппа, бесшабашного французского сорвиголовы, которые тот произнес во время небольшой вечеринки в Данциге, незадолго до начала вторжения. Наполеон тогда спросил у Бертье, начальника генерального штаба, и Мюрата, своего зятя: «Сколько лиг от Кадиса до Данцига?» Маршалы оказались слишком осмотрительны, чтобы дать ответ. За них ответил Рапп. «Слишком много!»– сказал он.

Глава 2
Дон Кихот поневоле

Ах, этот прекрасный народ!..

Вдовствующая императрица Мария Федоровна в 1812 году

1

В своей прекрасно написанной книге «Наполеон Бонапарт. Взлет и падение» историк Д.М. Томпсон проводит интересную параллель между военными походами, которые совершили войска Наполеона, и расстояниями между современными городами в Великобритании. Для сравнения он представляет расстояние между Брайтоном, на южном побережье, и Эдинбургом как военный поход с несколькими привалами. Местами, где войско останавливается на привал во время этого воображаемого похода, становятся Лондон, Йорк, Дарлингтон и Бервик, которые означают Вильно, Витебск, Смоленск и Бородино, где Кутузов совершил остановку для решающего сражения.

Говоря о любом путешествии по России, мы склоняемся к одной мысли: путешествующему придется не только бороться с зимними холодами, но и учитывать, что в летние месяцы пеший бросок по бескрайним российским просторам может быть не менее изнурительным, чем марш-бросок в тропиках. Ветераны Великой армии и новобранцы в полной мере испытали на себе все прелести пешего похода начиная с момента переправы через Неман и марша на Вильно, куда они прибыли через пять дней.

Жара и облака удушливой пыли стали главными врагами солдат, несмотря на то что летние дожди временами орошали дорогу, разбитую множеством ног и колес. Пехота растянулась по всей дороге, согнувшись под тяжестью обмундирования, мушкетов, патронов, штык-тесаков, ранцев и съестных припасов, в рядах солдат почти сразу же начался ропот. Во время этого сурового испытания пало большое количество лошадей, фуража не хватало, и животные гибли, объевшись неспелой ржи.

Вскоре среди солдат начались острые приступы колик, и как раз с первого бивака, разбитого на территории России, стало казаться, что недисциплинированность, столь несвойственная императорской армии во время прошлых блестящих кампаний, стала проникать в нее. Возможно, это было вызвано отступлением русских, которые находились на расстоянии многих миль от французов.

Авангард, которым командовали Ней и Мюрат, в течение долгого времени изнывал от бездействия, так и не увидев достойного количества русских. Недисциплинированность распространилась и среди большого количества иностранных солдат рядового и сержантского состава, к этому добавились разноязычие и соперничество между собой. Уже упоминавшийся сержант гвардии Бургойнь, переправившийся через Неман 24 июня, до ночи с 28-го на 29 июня не слышал ни единого выстрела. Майор Марбо, командующий кавалерийским полком на левом фланге, который возглавлял старый гренадер Удино, вступил в бой днем позже, когда у местечка Вилькомир корпус Удино столкнулся с небольшой, мужественно сражавшейся армией Витгенштейна, стоявшей по дороге на Санкт-Петербург.

Между тем не было недостатка и в разных предзнаменованиях. За день до генерального наступления Наполеон, одетый польским офицером, очень неудачно упал с лошади, резко отскочившей от пробегавшего мимо зайца, тогда как в Вильно, некоторое время спустя, император Александр чуть было не получил серьезных травм, когда под его стулом провалился пол. В то время никто не задумывался над этими неприятными случайностями. Наполеон пользовался дурной славой плохого наездника, а в России всегда хватало «потемкинских деревень».

Первыми французами, пересекшими границу литовской России, стали солдаты саперного патруля, форсировавшие Неман, чтобы наладить переправу. Первыми противниками, которых наступавшая 400-тысячная армия встретила на своем пути, были несколько казаков, достаточно любопытных и хладнокровных, чтобы на свой страх и риск поинтересоваться у наступавших, что они здесь делают. Саперы ответили им, что они пришли воевать с императором Александром и захватить Вильно. Под конец им удалось убедить казаков в своих враждебных намерениях. Те повернули коней и стремительно ускакали, трое саперов успели разрядить свои мушкеты им вслед.

Так прозвучали первые выстрелы чудовищного военного конфликта, который разгорелся на огромном пространстве между Москвой и границей Португалии и длился почти непрерывно в течение 22 месяцев, втянув миллионы европейцев в войну, масштабы которой сравнимы разве что с войнами варваров в V веке нашей эры. С другой стороны, три выстрела, прозвучавшие тогда, оказались предвестниками залпов миллионов орудий, загремевших при Вердене и Сталинграде чуть более столетия спустя. В отличие от предыдущих кампаний Наполеона эти три выстрела оказались началом Отечественной войны, войны патриотической, по своим масштабам превзошедшей ту народную войну, которая шла в то же время на Пиренейском полуострове. Действительно, патриотизм испанцев сильно влиял на ход войны, но, если бы в центре сопротивления не стояла блестяще обученная армия Веллингтона, народное сопротивление было бы подавлено в течение нескольких месяцев. Однако только не в России. Русский мужик добровольно пошел сражаться за царя, когда на западной границе показался кивер первого французского солдата. Волна народного гнева катилась вслед завоевателям до тех пор, пока последний маршал императорской армии не пересек мост через Неман, и продолжала гнаться за разбитой французской армией во время отступления по польской территории, через Эльбу, и по равнинам Саксонии, и дальше, после переправы через Рейн, до самого Парижа.

До появления регулярной армии, могущей противостоять наступлению французов, на пути солдат Наполеона стоял простой русский мужик, который мало что мог сделать против обученных солдат. Но то малое, что он мог, делалось с таким рвением и мужеством и доводило царя до слез. Как только Россия начала оказывать достойный отпор завоевателям, народное сопротивление крепло с каждой милей, пройденной французами. Жители сжигали свои деревни, опустошали сельскую местность, угоняя скот, и исчезали, чтобы примкнуть к одному из многих партизанских отрядов, уже сформированных в густых березовых лесах, покрывавших русские равнины.

Была предпринята попытка использовать тактику выжженной земли, которая очень успешно зарекомендовала себя в Португалии, когда Веллингтона вынудили отступить к городу Торрес-Ведрасу в сентябре 1810 года, но в России сопротивление завоевателям было таким сильным, что в водоворот народного гнева втянулись не тысячи, а миллионы людей, живших и кормившихся от того, что дает земля. «Ах, этот прекрасный народ, – воскликнула императрица Мария Федоровна, – теперь ясно видно, каков он на самом деле!»

2

Каждый, кто пытался сделать невозможное – победить Россию, – ограничивался всего двумя вариантами действия – и любые маневры вне этих вариантов были обречены на провал, несмотря на то что в России огромное пространство для маневров. Во-первых, нападавший пытался заставить русские армии принять бой, пока через территории, находящиеся в тылу, был возможен подвоз продовольствия для его собственной армии. Победив русских, нападавший мог вести мирные переговоры. Во-вторых, следовало определить четкие границы на захваченных объектах и захватить территории, на которых можно было установить свой порядок и надеяться своевременно освободить людей от их вассальной зависимости своему противнику.

Именно второму плану последовал Гитлер, когда захватил Украину в 1940–1941 годах¹¹, то же самое сделал Наполеон в Польше, тогда входившей в состав России, чтобы добиться определенного успеха. Если бы Гитлер относился к украинцам как к союзникам или просто как к людям, заслуживающим человеческого отношения, он, возможно, продержался бы на южных территориях намного дольше. Наполеон, куда лучший миротворец, сумел собрать под своими орлами каждого поляка, чем поставил Александра перед выбором: признать возрождение независимой Польши как свершившийся факт или попусту тратить силы в попытках выгнать французов с территории, которая лишь номинально принадлежала России. Но Наполеон ошибался совсем не в нападении на Россию. Если торговле с Британией суждено прекратиться и если бы восточные границы империи охранялись, у него бы не было иного выбора, кроме как вызвать Александра на бой. Его ошибка заключалась в неспособности точно оценить собственные силы, поэтому политика бездействия и соглашательства преследовала Наполеона каждую лигу, пройденную им в глубь страны. Его нерешительность, его неоправданно долгие остановки во время маршей еще будут описаны нами в следующих главах этой истории. С этой точки зрения, чтобы понять настроение Наполеона в первую неделю вторжения, достаточно прочитать письма, написанные тогда. Перед нами вырисовывается дилемма, стоявшая перед ним, где он начинает понимать, что вынудить Барклая-де-Толли дать сражение не удастся, скорее на эту приманку попадется Багратион с его пылким темпераментом.

Авангард французов достиг Вильно 28 июня, основные войска подтянулись двумя днями позже. 1 июля Наполеон писал царю: «Если Ваше величество сочтет нужным прекратить военные действия, то Вы найдете меня готовым пойти на это. Если Ваше величество желает продолжать и готово прийти к соглашению о благородном ведении войны, так, например, раненый в госпитале не является военнопленным (иначе необходима его срочная эвакуация – всегда, во избежание тяжелых потерь), или раз в две недели обмениваться пленными… или любые другие условия, являющиеся обычными правилами ведения войны, принятыми среди цивилизованных народов, Ваше величество найдет меня готовым пойти на все…» Странно слышать такие предложения от человека, стоявшего во главе марширующей вперед победоносной армии.

Призывы к благоразумию остались без ответа. С того момента как французы начали свое отступление три с половиной месяца спустя, каждый посланник императора возвращался из Санкт-Петербурга с пустыми руками, и тем не менее Наполеон не оставлял попыток договориться с Александром сначала с позиции силы, а под конец с позиции крайней слабости. Казалось, что он никогда серьезно не задумывался над более реалистичной альтернативой – созданием постоянного буфера между его империей и Россией – Польши. «У меня нет желания становиться польским Дон Кихотом!» – сказал он, когда заметил, что его настоятельно убеждают в правильности такой политики. С точки зрения французов это было трагедией. Дон Кихота низвергли ветряные мельницы, но поколения европейцев до сих пор думают о нем с любовью. Наполеон мог бы задаром обрести любовь поляков, и, возможно, все вытекающие из этого более поздние отношения между Востоком и Западом вплоть до настоящего времени могли бы стать совершенно иными.

Штаб Великой армии остался в Вильно на 17 дней. Всем казалось, что нет никакой нужды в спешных маршах через степи на Витебск, Смоленск, Москву. Удино, находившийся далеко на левом фланге и прилагавший все усилия, чтобы удержаться и не атаковать русскую армию под командованием Витгенштейна, защищавшую Санкт-Петербург, на самом деле обрушил сокрушительный удар на русских днем позже после того, как Наполеон вошел в Вильно.

В то же самое время далеко на юге импульсивный Багратион, как казалось, был безнадежно отрезан от основной армии Барклая-де-Толли, все еще неуклонно отступавшего на восток. Возможно, он отступал, чтобы укрепиться лагерем на Дриссе, на Двине, уже пошел слух, что там грядет русский Торрес-Ведрас¹². Барклай, возможно, все еще надеялся где-нибудь у Смоленска или восточнее его воссоединиться с отрезанным от основных частей Багратионом. Наполеон не был в этом уверен. В донесениях имелась противоречивая информация. Огромная страна, где летние грозы превратили и так никуда не годные дороги в непролазное болото. Наполеон тем не менее был уверен в одном: в крайней уязвимости Багратиона и его 40 тысяч человек, которые уже отстали от основных частей отступающей армии на 80 лиг, а поскольку перед Наполеоном был ученик Суворова, то он, как искусный паук, ждал, когда бесстрашная муха ринется в расставленные им сети.

Тем временем в Европе происходило много разных событий, и литовская столица кипела от активности дипломатов, сновавших тут и там, курьеров, галопом скачущих с депешами в резиденцию Наполеона в старом городе. В депешах содержались донесения из Парижа, Вены, Неаполя, Милана, Берлина и даже выдержки из английских газет, а также последние новости с ощетинившегося штыками, воюющего Пиренейского полуострова.

Курьеры Наполеона, имевшие богатый опыт в преодолении больших расстояний с максимальной скоростью, добирались из Парижа до Вильно за 10 дней. Сейчас, когда для этого необходимо преодолеть столько границ и пройти огромное количество формальностей, путешествие на автомобиле займет столько же времени. Во времена империи приоритеты соблюдались неукоснительно. Курьеров с депешами никто не беспокоил ненужной волокитой. На каждом посту, где проходила их дорога, их пропускали быстро и без лишних формальностей, так что некоторые из молодых кавалеристов Наполеона, двухлетние солдаты шестой кампании, могли скакать день и ночь без отдыха в течение недели. И это было необходимо: император готовился начать военную кампанию, которая заставит его продвинуться в глубь России на 550 миль, но он продолжал держать в своих руках все нити, позволявшие ему руководить правительствами Европы. Даже на таком расстоянии от своей столицы все значительные решения он принимал единолично.

К нему приходили послы, концессионеры, все, имевшие срочные дела и кто сумел пробраться к нему через кольцо из 25 тысяч больных, заполонивших город, и случайно добился аудиенции, обойдя нетерпеливых солдат с донесениями из дальних армейских частей. Несмотря на эту суету, большую часть мыслей императора занимало обдумывание двух вопросов: как и когда вынудить основную армию Барклая-де-Толли принять решающее сражение и как скоро Багратион попадется в расставленные для него сети?

Он принял менее спешное решение, когда узнал, что его брат Жером находится в Гродно, на Немане. Жером не обращался к императору за приказами (он был из молодых людей, принимавших самостоятельные решения, которые почти всегда оказывались ошибочными), скорее он жаловался, что генерал Вандамм, один из самых грубых старших офицеров Великой армии, участвовал в грабежах. Наполеона эти жалобы возмутили. Он знал брата и знал, почему тот ненавидел Вандамма так же искренне, как ненавидел Даву. Когда Жером оказался на троне обанкротившегося королевства Вестфальского, за несколько лет до этого Даву заставил его отказаться от беспощадных требований контрибуции в императорскую казну. Но то, что произошло между Жеромом и Вандаммом, было еще хуже, поскольку затронуло честь молодого человека. Во время Прусской кампании 1806 года генерал Вандамм заметил, как король Жером бесцельно мечется возле траншей за Нейссом, а ядра градом сыплются около него, окатывая жидкой грязью. Мастер иронических выпадов, Вандамм заметил: «Чертовы ядра! Никакого уважения к посторонним!»¹³ Жером так никогда и не простил ему этого замечания, и сейчас, представляя южный край капкана, который Наполеон расставил для Багратиона, он командовал 60 тысячами человек, а Вандамм находился у него в подчинении. Произошло то, что можно было предвидеть: в отношениях между Жеромом и Даву возникли осложнения. Последний в тот момент стоял со своим корпусом у Минска, в 100 милях юго-восточнее Вильно, ожидая удобного момента, чтобы напасть на Багратиона, когда тот будет отступать. Никаких недостатков с его стороны в западне не было. Корпус «железного маршала» был самым дисциплинированным в Великой армии, а его солдаты имели репутацию прекрасных вояк даже среди ветеранов гвардии¹⁴.

Багратиону оставалось только появиться в пределах досягаемости, как он сразу попадал в окружение. Единственным слабым местом в этом образце стратегии Наполеона была армия Жерома – неопытного, самовлюбленного молодого дурака.

Всю свою жизнь Жером, любимчик в семье Бонапартов, был фантастическим неудачником. Единственный среди своих братьев и сестер, он избежал крайней нужды. С мальчишеских лет не было ни разу, чтобы государственный деятель, красивая женщина и даже солдаты, обладавшие большим тактом, нежели Вандамм и Даву, не уступили ему, зная, что Наполеон с большой любовью относится к юному негодяю. В результате такого отношения из избалованного юнца Жером превратился в своенравного эгоиста, совершенно неспособного слушать чьи-либо приказы, тем более того, кого он терпеть не мог. Он должен был прибыть в Гродно из Варшавы 30 июня, в тот день, когда Даву вышел из Вильно и отправился в Минск, готовясь внезапно атаковать Багратиона, вынужденного отступать после нападения Жерома. Но нападения Жерома так и не последовало. Он оставался в Гродно до 4 июля, объясняя это тем, что его солдатам нужен отдых. Он также отослал Даву несколько высокомерных указаний о том, «что они должны действовать сообща».

Даву, который однажды со своим корпусом в одиночку справился с целой прусской армией, что сделало возможной победу Наполеона под Йеной, не был человеком, кто прислушивается к указаниям, исходящим от дилетанта, не важно, хорошие они или плохие. Он немедленно обратился к Наполеону, но тот совершил другую психологическую ошибку, поставив Жерома под командование Даву, но сказав при этом маршалу, чтобы он не распространялся об этом, пока Жером находится в его подчинении. В то же время он писал своему брату: «Ты подвергаешь опасности успех всей кампании на правом фланге. Так невозможно вести войну!» Даву думал точно так же. Он был очень предан Наполеону, но при этом невероятно ревнив к своей репутации солдата. Даву отослал депешу Жерому, поставив его в известность, что теперь конец находится у него в подчинении, и отдав ему приказ немедленно выступать, чтобы загнать Багратиона в западню.

Жером был в ярости. Он не подчинился бы приказам, даже если бы они исходили от Бертье – старшего маршала в армии; как же он мог подчиняться приказам человека, который, в бытность Жерома королем Вестфалии, неоднократно настойчиво вымогал у него деньги, в конце концов оставив ему так мало наличности, что он был вынужден влезть по уши в долги, и так продолжалось до тех пор, пока не был издан единый королевский указ. Написав Наполеону полное негодования письмо, он не стал дожидаться ответа, а поднял своих людей и отступил в Варшаву.

Наступила очередь Наполеона разражаться чудовищной яростью. Многие годы он терпел глупости и сумасбродства Жерома, что вносило значительную напряженность в отношения братьев, но здесь член его собственной семьи отступил с поля боя перед лицом врага. Он немедленно отправил Жерома домой, в Вестфалию, поставив на его место генерала Жюно, которому отдал приказ в течение часа выдвигаться за Багратионом. Впрочем, некоторую толику собственного гнева он мог приберечь и для себя. Любой командир, а тем более самый лучший командир на свете, должен был знать, что его младший брат не способен командовать и взводом солдат на поле боя, и, если бы он это знал, того, что случилось, никогда бы не произошло.

Но замена Жерома Жюно оказалась еще одним промахом. Жюно – храбрый солдат, один из старых друзей Наполеона. Во время осады Тулона, когда Наполеон был еще никому не известным артиллерийским офицером, а Жюно сержантом-добровольцем, артиллерийские снаряды разрывали землю вокруг, пока последний писал депешу под диктовку Наполеона. При этом он со смехом заметил: «Ну вот, даже песок не нужен, чтобы высушить чернила!» Эти беззаботные слова легли в основу его военной карьеры. Он находился вместе со своим командиром в Египте и во время всех великих побед Наполеона, начиная с Маренго и заканчивая Ваграмом, даже потерпел личное поражение, воюя против Веллингтона в Португалии. Но сейчас это был измученный и усталый человек, переживший ранение в голову, что ставило под сомнение его способности здраво мыслить. Он торопился не больше Жерома, что позволило Багратиону без всякого давления с запада отступить к верховьям Немана.

Багратиону очень повезло, что он сумел уйти. Даву, потерявший надежду на поддержку, преследовал его с 12 тысячами солдат, напав на арьергард Багратиона недалеко от Могилева.

Русский генерал имел под своим командованием 36 тысяч солдат¹⁵, сильно потрепанных после дерзких атак Даву, поэтому когда он переправился через Березину и Днепр, то сполна насытился желанием перейти в наступление. Услышав, что Багратион цел и невредим, Барклай-де-Толли продолжил свое неуклонное отступление, надеясь остановиться в подходящем безопасном месте.

3

Тем временем основные силы французов продолжали наступать, дойдя до Витебска. Гвардия вышла 16 июля, в то время как остальная армия без остановки гналась за неуловимым Барклаем, колонна за колонной обуреваемая лишь одним страстным желанием: заставить его принять бой в бескрайних, пыльных и безлюдных степях. Дисциплина продолжала падать, что только усугублялось удушливым зноем и гибелью 10 тысяч лошадей, вследствие чего повозки с продовольствием безнадежно отстали. Солдаты были вынуждены рыскать во всех направлениях в поисках еды и фуража. Количество больных достигало таких размеров, что командирам полков казалось, будто армия только что участвовала в генеральном сражении.

Капитан Франц Ройдир, офицер личной охраны великого князя Гессенского, оставил нам интересное свидетельство об этом этапе наступления, от Вильно до Витебска. Он писал, что жара и тучи пыли были невыносимыми и каждый раз ему приходилось проходить мимо отставших, умирающих солдат, замыкавших шествие. Один такой пехотинец, рядовой Молодой гвардии, три дня умирал на обочине дороги, и никто ничем не мог ему помочь. Мародерство, как и поиски фуража, развращало солдат, и в какой-то момент офицер из полка Ройдира совершил набег на расположение союзников, угнав обоз, запряженный парой лошадей, в котором находилось 75 бутылок самого лучшего французского вина! Стычки между французами и союзниками происходили постоянно. Офицерам из личной охраны, в которой состоял Ройдир, приказали передать лошадей из своего обоза французскому подразделению, но при этом сделать все возможное, чтобы избежать принудительной реквизиции. Лошади, тянувшие обозы с продовольствием и пушками, и толпы людей, сопровождавших армию в походе, с трудом тащились в восточном направлении. Единственными, кто попадался на их пути, были евреи, которые заключали выгодные сделки с солдатами, вроде уже упоминавшегося сержанта Старой гвардии Бургойня, приобретшего у них джин, водку и муку.

Евреи – основные обитатели русской части Литвы, пережив за свою историю множество военных набегов, приобрели немалый опыт в заключении сделок с завоевателями. Они спокойно относились к любой войне, которая была вокруг, и, когда мимо проходила армия, извлекали из этого свою выгоду.

К этому времени гигантское войско, переправившееся через Неман, по разным причинам уменьшилось почти на одну треть. Отставшие и оставшиеся без лошадей кавалеристы насчитывались в большом количестве и были вынуждены в любой большой деревне выставлять караул, чтобы защитить не только себя, но и налаженные коммуникации от мародерствующих казаков, многие из которых, не будучи прикомандированными к регулярной русской армии, прочесывали равнины в поисках отставших солдат неприятеля и возможной поживы. Никто, даже сам Наполеон, не мог с уверенностью сказать, в каком месте русские войска окончательно прекратят свое отступление, но было известно, что группа иностранных советников настоятельно убеждала царя в необходимости стать укрепленным лагерем на Дриссе, на Двине, и последовать блестящей тактике Веллингтона, которую он применил в Торрес-Ведрасе. Возможно, убедившись в этом, Наполеон северо-восточнее Глубокого совершил ложный маневр, чтобы отвлечь противника, но затем резко двинулся на юго-восток, в сторону Витебска, рассудив, что, даже если армии Багратиона удалось уйти, его основной задачей является преградить обоим русским командующим, Багратиону и Барклаю-де-Толли, главную дорогу, ведущую на Москву.

Не дойдя до Витебска, оккупированного французами 28 июля, ровно через месяц после того, как они достигли Вильно, арьергард русских остановился, и между противниками произошла первая серьезная жестокая и кровавая стычка.

Героями боя при Островно, недалеко от Витебска, стали лихой франт Мюрат, возглавлявший наступление кавалерии, и основные силы, состоявшие из двух сотен парижских стрелков, которые из-за яростных атак Мюрата оказались беспорядочно отрезанными от подкрепления, оставшись среди русских стрелков и кирасиров.

Все это время, к отвращению маршала Нея и находившегося в его подчинении Третьего корпуса, Мюрат на глазах солдат вел себя так, будто был первым шутом в балагане, а не серьезным командиром.

Его выходки особенно действовали на казаков. Он мчался по полям в небесно-голубом мундире и розовых штанах, сидя в седле, покрытом леопардовой шкурой, и размахивая золотым жезлом вместо сабли. Он был героической, хотя и несколько смешной фигурой, но те, кто шел с ним в атаку, как правило, возвращались из нее живыми. Ней и другие командиры выражали свое недовольство тем, что он помешался на своих лошадях и призывал пехоту, только когда положение становилось критическим, как это и случилось при Островно, когда французская кавалерия поначалу легко добилась успеха, а затем была вынуждена галопом отступать, наткнувшись на внезапное сопротивление, оставив 200 стрелков на истребление противнику.

Несколько сообщений об этой небольшой стычке дошло до нас от очевидцев. Вследствие особенностей рельефа поле боя представляло собой ровный участок земли, находившийся между двумя возвышенностями, на которых стояли обе армии. Двести солдат 9-го полка, шедшие развернутым строем, были полностью отрезаны от своих товарищей, и, когда на них всей массой обрушилась русская кавалерия, их уже считали погибшими. Однако когда пыль рассеялась, стало видно, что взвод французских стрелков, построившись в каре, продолжает хладнокровно сражаться, пробивая себе дорогу к основным силам французов. Вокруг них, на всем пути продвижения этой компактной группы, росли груды мертвых тел русских стрелков и кирасиров, и после того, как пересчитали убитых, оказалось, что 200 метких стрелков уничтожили 300 солдат противника. Наполеон, всегда скорый во всем, что касалось поднятия боевого духа в войсках, не замедлил прислать свои личные поздравления и наградил большое количество солдат, списки которых предоставили офицеры, высшей наградой – орденом Почетного легиона (позже орден был дискредитирован его наследниками).

Небольшая схватка стала для армии стимулом к дальнейшим действиям. В этом сражении арьергард русских потерял 10 пушек, 1500 солдат военнопленными и свыше 6000 солдат убитыми или ранеными. Весьма немало для первого раза, если бы Барклай¹⁶ решил прекратить отступление и начать сражаться. Ведь генерального сражения Наполеон и ожидал от него. Но его не произошло. После 28 июля русские войска опять отошли, а французы вступили в Витебск, третий по счету крупный город на царской территории, большая часть 30-тысячного населения которого разбежалась.

Здесь у них был еще один шанс остановиться и обосноваться для зимовки, зайдя далеко в глубь территории противника, и Наполеон, понуждаемый к этому несколькими маршалами, колебался еще две недели. Один раз казалось, будто он уже позволил себя уговорить. «Вероятно, из-за этого война затянется еще на три года», – сказал он, но в конце концов уверенность в своей способности заставить Александра просить мира взяла вверх. 13 августа Великая армия, основные силы которой при ближайшем рассмотрении составляли 144 тысячи человек, набив походные рюкзаки найденной провизией, двинулась на Смоленск – самый крупный город между Витебском и Москвой.

По крайней мере один человек в Великой армии маршировал на восток с чувством выполненного долга. Сержант Бургойнь, квартировавший в еврейской семье в Витебске, приобрел у них запасы хмеля и, вручив их одному из своих товарищей, бывшему пивовару, уговорил его приготовить пять бочонков этого превосходного напитка, которые были оставлены военной маркитантке. Такой опытный вояка, как Бургойнь, должен был лучше знать, что он делает. Когда гвардия вышла на Смоленск, остались только два бочонка, но мадам Дюбуа, маркитантка, задержалась в Витебске и продала пиво солдатам из арьергарда, в то время как те, кто приготовил этот превосходный напиток, изнывали от жажды.

Глава 3
«Все идет хорошо!..»¹⁷

1

Недалеко от Камня¹⁸, приблизительно в 50 милях от Витебска, река Двина, текущая на юго-запад, делает поворот в северо-западном направлении и впадает в Рижский залив. Возле Орши, которая находится приблизительно в 60 милях южнее Витебска, другая великая русская река Днепр также делает поворот на юг и несет свои волны в Черное море. Великая армия как раз вошла на территорию, находившуюся между этими двумя могучими реками, и поэтому ее дальнейший путь длиной в 70 с лишним миль, от Витебска до следующей большой остановки – Смоленска, проходил по равнине в междуречье.

Это была малонаселенная полоса безжизненной земли, наполовину покрытой густыми зарослями бузины и берез. Деревни, ютившиеся вокруг этого бездорожья, состояли из убогих лачуг. Крестьянские семьи, обитавшие в этих жалких подобиях домов, были выкинуты наружу, чтобы обеспечить хоть какое-то прибежище толпе завоевателей, настойчиво маршировавшей на юг и восток в надежде заставить русскую армию дать генеральное сражение.

Уже упоминавшийся капитан Ройдир, офицер личной охраны великого князя Гессенского, оставил нам описание того гостеприимства, с которым он был встречен обитателями этих лачуг, когда вместе с Великой армией продвигался по дороге от Витебска до Смоленска. Позднее французы назовут ее «Московским валом», несмотря на то что дорога проходила в 400 километрах от старой столицы. Ройдир пишет, что избы были тесными, свет едва пробивался в них через узкие щели окон. Он даже представить себе не мог, каково тут было зимой, когда эти щели закрывали ставнями, а печки топились день и ночь. В разгар лета здесь так отвратительно воняло и приходилось жечь порох, чтобы не чувствовать этой вони.

Изба, где поселились Ройдир и его товарищи, была полна конских слепней, которые, «подобно вшам, лезли внутрь, и их нападение сопровождалось немалой активностью». Кроме слепней по земляному полу избы, покрытому сеном, ползали целые полчища тараканов. В довершение всего в этой избе, откуда выгнали ее обитателей, остался козел.

По этой угрюмой местности, мужественно перенося все тяготы похода, шел Ней со своим неукротимым Третьим корпусом. 10 августа он переправился через Днепр и атаковал русский арьергард у города Красного, где-то в 35 милях от Смоленска. Наполеон, вышедший из Витебска 13 августа, писал домой императрице Марии-Луизе: «Все идет хорошо…», но вряд ли был до конца в этом уверен. Французы несли огромные потери. Один генерал из Баварии подсчитал, что терял от истощения, дизентерии, дезертирства и других напастей ежедневно по 900 человек. Оставшийся в Витебске капитан Ройдир находил все новые подтверждения этому. После сражения у Смоленска, где были немалые потери с обеих сторон, один майор из Вюртемберга сказал ему, что четыре линейных полка и четыре батальона легкой пехоты, насчитывавшие в общей сложности 7200 человек, еще до взятия города уменьшились до полутора тысяч. После взятия Смоленска осталось всего 900 человек! Ройдир своими глазами видел сотни спешившихся кавалеристов, шедших на запад в надежде найти лошадей.

Видимым подтверждением того, что случилось с блестящей армией, переправившейся через Неман меньше чем за два месяца до этого, была явно возросшая деморализация, совершенно несвойственная армии Наполеона. Даже в Египте, в самые критические моменты, такие, как отступление к Акру или за три года до похода в Россию, когда Великая армия преодолела горные перевалы в Испании, не дрогнув перед снежной бурей, – даже тогда боевой дух армии оставался очень высоким, а дезертирство незначительным. В России же и при сносной погоде затянувшееся наступление оказало на армию более разрушительное действие, чем близкие к полному поражению битвы при Эйлау и Асперне – Эсслинге в 1807-м и 1809 годах.

Случай, произошедший с гарнизоном, размещенном в Витебске, показал, что нервозность достигла степени, совершенно несвойственной армии Наполеона. После того как 13 августа из города ушла гвардия, ограниченный контингент, оставшийся охранять Витебск, неоднократно в течение ночи хватался за оружие, чтобы отбить атаки нескольких дюжин случайно оказавшихся возле Витебска казаков. Что же произошло? Что стало причиной этой несолдатской слабости и бестолковой суеты? Провизии не хватало, ужасные дороги, противник так и не появлялся для решающего сражения – но все это уже наблюдалось в предыдущих кампаниях. Может быть, дело было в другом. Бескрайние, почти безлюдные просторы, по которым шла армия, подавляюще действовали на людей, привыкших торжественно маршировать среди гражданского населения, принимавшего их либо за освободителей, либо за завоевателей, что больше соответствовало истине. Здесь их никто не встречал, а монотонный пейзаж нарушали лишь почтовые станции, встречавшиеся на дороге лачуги или непроходимые чащи хвойных лесов. Рядовой состав армии чувствовал себя совершенно оторванным от западной цивилизации. И каждый следующий шаг по этим бескрайним равнинам уводил их все дальше и дальше от собственных домов, женщин и виноградников.

15 августа основные силы французской армии праздновали сорокатрехлетие Наполеона, Ней и Мюрат разрядили 100 пушек в приветственном салюте. Обоим маршалам остро не хватало пороха, но они объяснили, что для салюта использовали порох, отбитый у русских. Наполеон проглотил эту шутку и больше ничего не сказал.

На следующий день перед армией показался старый, напоминающий испанские крепости город Смоленск, стоявший на берегу глубокого и неширокого в этом месте Днепра и выглядевший крепким орешком. Его укрепления защищали около 30 тысяч солдат русского арьергарда, а биваки главных сил армии Барклая-де-Толли стояли прямо на другой стороне реки, соединенные мостами с западными предместьями города. Смоленск был хорошо укреплен, его толстые крепостные стены высотой в 15 футов имели 30 башен, частично построенных из дерева, высотой в 25 футов. Смоленский кремль был защищен и снабжался продовольствием с другой стороны реки, но, если прибавить к этому укрепленные западные предместья, становилось понятным, что взять город штурмом удастся, только отвоевывая каждый дом.

Генерал Эбли, чрезвычайно способный военный, посоветовал Наполеону обойти укрепленные позиции, послав Польский корпус Понятовского на другой берег реки, но Ней предпочел бомбардировку, а затем лобовую атаку и добился своего, несмотря на то что ему пришлось уступить более осторожному Наполеону, отдавшему приказ сделать все, чтобы окружить город и начинать наступление с трех сторон.

Ней выступил с запада, Даву двинулся с юга, а поляков Понятовского послали вверх по берегу реки, чтобы напасть с востока. Были подтянуты значительные артиллерийские батареи, включая три батареи 12-футовых гаубиц на случай усиления обычных. Канонада началась в шесть часов, и одновременно с ней пехота предприняла свой смертоносный штурм предместий города.

Арьергард русских сражался упорно. Дохтуров¹⁹, который им командовал, начал оборону от самых ворот города, и, несмотря на то что его в это время мучил приступ лихорадки, на каждой баррикаде пехоте приходилось не только стрелять, но и пускать в дело штыки. Весь день и всю ночь не умолкала канонада, а в отдельных частях города бои закончились только 17 августа. Разрушения были огромными, и скоро во многих частях города начался пожар. Можно сказать, что Смоленск стал генеральной репетицией того, что позже случилось в Москве. Казалось, что здесь русских вот-вот удастся заставить дать генеральное сражение, но благоразумный Барклай-де-Толли вскоре продемонстрировал, что вовсе не намеревался оставить шесть дивизий запертыми в осажденном городе. Ночью 17 августа он начал отступать. А почему бы и нет? Своей основной цели он достиг. 35 тысяч солдат Багратиона, испытывавших сильное давление от преследовавших их французов, теперь присоединились к главным силам армии восточнее Смоленска, и два командира, яростно интриговавшие друг против друга в лучших традициях французских маршалов, теперь оказались вместе. В два часа дня французские гренадеры из атаковавшей шеренги взобрались на крепостной вал и выяснили, что его никто не защищает. Все русские солдаты, уцелевшие после бомбардировки Смоленска, исчезли, а три четверти города было объято пламенем.

Тела 12 тысяч убитых перегородили узкие улицы города²⁰.

Наполеон шел по выгоревшим руинам. От зерна и других пищевых запасов, которые он рассчитывал здесь найти, ничего не осталось. Все, что могло понадобиться изголодавшейся армии, либо увезли русские, либо погибло в огне. Ветераны в поисках добычи радовались, если в погребе им удавалось обнаружить несколько бутылок местной водки. Орудий и пленных было много, но у французов едва хватало сил тащить свое оружие, а большую часть пленных составляли брошенные раненые.

Император отнесся к этой победе со смешанным чувством, что не помешало ему вечером после битвы написать в торжественной депеше Маре, министру иностранных дел: «Мы захватили Смоленск без людских потерь… Русская армия отступает к Москве в очень недовольном и обескураженном состоянии…» Были ли отступающие русские войска более недовольны и обескуражены, чем лежащие в руинах городских предместий раненые французы, только что ставшие свидетелями гибели 8 тысяч своих товарищей?

Русские армии, объединившиеся на востоке от горящего города, теперь находились под командованием одного человека. И Барклая, и Багратиона сняли с их постов, несмотря на блестящее руководство войсками в критической ситуации. Барклай из-за своего литовского происхождения был чужаком, так и не став популярным среди русской аристократии, полагавшей, что война была народной и русский патриот должен наступать, а не уводить войска. Русские аристократы считали постыдными бесконечные отступления Барклая и то, что ему пришлось пожертвовать многими русскими городами и деревнями. Когда при Аустерлице французские гренадеры прорывались сквозь строй русской гвардии, они кричали: «У женщин Санкт-Петербурга будет о ком поплакать!», но молодые люди вокруг царя продолжали считать себя способными дать отпор этим выскочкам с Запада и впоследствии доказали это, прогнав их за Неман после нескольких решительных боев. Убеждаемый со всех сторон сменить командование армией, Александр, теперь постоянно находившийся в Санкт-Петербурге, уступил наконец уговорам. На место главнокомандующего он выбрал пожилого генерала Кутузова, другого ученика безрассудного Суворова. Кутузов, несмотря на суворовскую закалку, по причине своей грузности не мог ехать верхом, а вынужден был передвигаться по полю в коляске.

Однако возраст и увеличивающаяся полнота не притупили военных способностей Кутузова, который уже воевал с Наполеоном за семь лет до описываемых событий. Он продолжал быть старой хитрой северной лисой и, несмотря на то что вслух он об этом не говорил, косвенным образом нисколько не сомневался в правильности выбранной Барклаем тактики отступлений, благодаря которой французов удавалось уводить все дальше и дальше от их баз в Польше и Германии. Уводить до тех пор, пока они не окажутся полностью изолированными в бескрайних русских полях и лесах. И в конце концов Кутузову пришлось остановиться недалеко от святыни – Москвы. Одних моральных соображений достаточно, чтобы оправдать этот поступок, но Кутузов еще больше намеревался продолжать начатую Барклаем игру и все-таки оказался прав.

Для Наполеона, созерцавшего тлеющие пепелища Смоленска, сделать выбор было не просто. Даже в том состоянии, в каком Смоленск находился сейчас, он мог быть превращен в зимнюю базу, а кампания могла возобновиться весной, после того как по уже захваченной территории подойдет подкрепление, войска получат зимнее обмундирование, лошадей и провиант. Даже стремительный Ней рекомендовал поступить так, и, что удивительно, Мюрат, прогарцевавший сотни миль по России, тоже придерживался этого мнения. Наполеон колебался, как он колебался в Вильно, а после в Витебске. Было бы очень выгодно зазимовать здесь, но при условии, что эта идея будет высказана самим Наполеоном. Он считал себя тем же, чем его считали другие: повелителем Европы, ключом, из которого фонтаном били все новейшие идеи, причиной всех изменений в погрязших в рутине европейских правительствах. Как командующий войсками, он мог бы смириться с требованиями здравого смысла, но престиж императора оказался сильнее. Несмотря на то что он уже несколько раз обращался к русскому царю, ни одно из этих обращений не привлекло внимания последнего. Все умеренные предложения, которые могли привести их к соглашению, были встречены молчанием, а теперь он находился на расстоянии более 300 миль от внешних границ России и не мог похвастаться большим количеством людей и провианта. Даже в этом случае, взвесив и обдумав все перспективы, он склонялся к тому, чтобы прислушаться к голосу разума и сделать окончательные выводы, просматривая списки личного состава, каждый день подаваемые ему Бертье, начальником генерального штаба.

С точки зрения стратегии для спешки причин хватало. Престиж мог быть спасен, только если удастся захватить столицу неприятеля, и, если консервативно настроенные русские военные будут настаивать на ее защите, появятся все шансы, что генеральное сражение, которое может стать вторым Аустерлицем, произойдет. Тем не менее было немало причин и для того, чтобы остаться в Смоленске или отступить к Витебску и укрепиться в нем, чтобы в следующем году начать оттуда наступление. Был даже вариант нападения на Санкт-Петербург, тоже расположенный далеко от дома, хотя с точки зрения подвоза провианта и боеприпасов он намного более удобный, чем Москва. Наполеон, конечно, мог написать Маре, своему министру иностранных дел, что он захватил Смоленск без потери в людской силе, но тот был не настолько наивен, чтобы этому поверить, да и новости, поступающие из Центральной Европы, нельзя было назвать благоприятными. Англичане преуспели в формировании нового альянса с русским царем. Шведы, на престоле которых сидел бывший французский маршал Бернадот, подумывали о том, чтобы повернуть свои штыки против старых товарищей²¹. Австрия, которой управлял Меттерних, проявляла своенравие. Тугендбунды в Пруссии с каждым днем получали все больше поддержки, а на юге Европы, в Испании, Веллингтон громил каждую французскую армию, которая стояла у него на пути, и это учитывая тот факт, что о его блестящей победе над Мармоном при Саламанке в штабе императора еще не знали. Поэтому с учетом всего происходящего в Европе конечно же пришло время остановиться и, может быть, найти какую-нибудь возможность для компромисса.

Затем поступило несколько хороших новостей, настолько хороших, что они склонили чашу весов в сторону продолжения наступления. На северо-западе, там, где с июня бывший гренадер маршал Удино успешно воевал против армии Витгенштейна, ему наконец удалось нанести сокрушительное поражение противнику под Полоцком. Это не только обеспечило левому флангу французов безопасность от любых вмешательств здесь боевых действий, но и усилило влияние французской армии во всем северо-западном регионе.

Удино, галантный, но лишенный воображения генерал, на самом деле не выиграл сражения под Полоцком. Он получил ранение в первый день битвы, в тот самый день, когда взгляду Наполеона открылся Смоленск, и покинул поле боя с русской пулей в руке. Эта пуля оказалась не последней, которую Удино получил в России до конца кампании. Во всех войнах он был ранен 34 раза.

В его отсутствие командование перешло к блестящему маршалу Сен-Сиру – наиболее противоречивой и эксцентричной личности среди всех маршалов Наполеона. Чертежник, актер, музыкант, архитектор – во всем достиг высшей планки, так и не остановившись на чем-нибудь одном. Он и сюда прибыл, ведомый лишь прихотью своего независимого гения блестящего стратега. Солдаты не любили его. Сен-Сира больше знали под прозвищем Сова. Наряду с маршалом Массена он считался самым лучшим в Европе специалистом по обороне.

16 августа армия Витгенштейна, состоявшая из 60 тысяч человек, атаковала город Полоцк, расположенный на реке Двине. Полоцк защищали Второй и Шестой корпуса, которыми командовали Удино и Сен-Сир, при этом главнокомандующим был Удино. В течение первого дня битвы русские добились больших успехов. Удино, обеспокоенный положением дел, все время обращался к Сен-Сиру за советом, но тот говорил только почтительное: «Мой господин маршал!» Майор Марбо, присутствовавший при этом со своими егерями, интерпретировал это так: «Принимая во внимание тот факт, что император счел нужным сделать вас маршалом, вы должны разбираться в положении вещей лучше, нежели я!» Ближе к сумеркам скакавший вдоль своих позиций Удино был ранен русским снайпером, а Сен-Сир занял его место главнокомандующего. Он тотчас же сделал все, чтобы обеспечить победу, затребовав своих стрелков очистить город от раненых и освободить своим войскам путь к отступлению через единственный мост. Затем он воспользовался помощью польского землевладельца, чтобы получить последнюю информацию о том, что творится у русских. Поляк послал управляющего своим имением в лагерь русских с обозом провианта. Это позволило ему узнать, что Витгенштейн ждет значительного подкрепления на следующий день, среди которого должны были находиться и казаки из гвардии. Сен-Сир точно назначил время, когда будет нанесен удар, и в 6 часов утра залп одного орудия возвестил о начале наступления по всем позициям. Вечером того же дня русских разбили, а восхищенный этой победой Наполеон незамедлительно прислал Сен-Сиру, единственному человеку, сумевшему победить русских в России, маршальский жезл.

Генерал Жюно, старейший из друзей императора, бывших с ним в России, был не так удачлив.

Жюно, как мы помним, сменил Жерома на посту командующего Восьмым корпусом, и после Смоленска у этого невезучего человека, ставшего одним из боевых маршалов Наполеона, появился еще один шанс вписать свое имя в историю. Но он его упустил, может быть, из-за своей лени, но скорее из-за того, что был контужен и просто устал воевать. Он воевал с 1792 года и пороха за это время успел понюхать не меньше, чем Ней и Мюрат, но ему недоставало выносливости первого и самоуверенности второго.

Наполеон, обосновавшись в Смоленске, а вернее, в его развалинах, предоставил Нею полную свободу наступать, чтобы таким образом загнать отступающих русских в угол. Ней очень близко подошел к тому, чтобы осуществить замыслы императора, загнав противника в теснины у Валутиной горы, восточнее города Валутина. Здесь произошли жестокие стычки, в которых погиб один из «бессмертных» маршала Даву – генерал Гудэн. В планы Нея и Мюрата входило надолго вовлечь противника в боевые действия, пока корпус Жюно не атакует их с севера, с фланга, но этого не произошло: Жюно не появился. Мюрат, впавший в ярость от этого, бросился на поиски Жюно и, найдя его, попытался заставить предпринять хотя бы одну атаку на неприятеля. Жюно отказался, сославшись на усталость его вестфальцев. Тогда Мюрат, вероятно вспомнив, что уже многие годы Жюно был так близок к получению желанного маршальского жезла, в качестве последнего аргумента сказал, что у Жюно теперь есть реальная возможность стать его обладателем. Но маршальский жезл опять ускользнул от него точно так же, как это было в Португалии в 1808 году, когда Жюно со своей армией, потерпев неудачу, был любезно отправлен домой англичанами²². Основные силы русских соединились и ушли, оставив теснины между двумя возвышенностями, усеянными убитыми и ранеными с обеих сторон. Барклай-де-Толли опять ускользнул.

Эта новость заставила Наполеона, находившегося в этот момент в течение недели в Смоленске, опять вернуться к мысли о том, что война приобретает неестественный, затяжной характер и ее пора заканчивать, сев за стол переговоров. Он попросил захваченного в плен русского генерала написать царю письмо, и, когда генерал возразил, что это невозможно, Наполеон предложил пленнику написать личное письмо своему брату, находившемуся на службе в Санкт-Петербурге, подчеркивая, что император Франции стремится пойти на компромисс.

Русский генерал подчинился, но никакой ответной реакции на письмо не последовало. Оно на самом деле явилось еще одним доказательством слабости императора и только укрепило царя в его упорстве. Этот инцидент стал еще одной странной психологической ошибкой со стороны человека, который с 26 лет использовал политику кнута и пряника в обращении с королями и дипломатами.

Когда ни на одно из его посланий не поступило никакого ответа, Наполеон удвоил давление, приказав Бессьеру и Мортье продолжать наступление вслед за Неем и Мюратом. Разговаривая с чистосердечным эльзасцем генералом Раппом, своим адъютантом, пытавшимся во время праздничного ужина в Данциге отсоветовать императору начинать эту кампанию, Наполеон сказал: «Столица, побывавшая в руках врага, подобна женщине, потерявшей честь. Вино пролито. Я слишком долго играл в императора. Пришло время опять становиться генералом!» Неспособный убедить в этом других, он начал усиленно трудиться, чтобы убедить в этом самого себя.