Читать книгу: «Мрачный Взвод. Моровое поветрие»

Name: Мрачный Взвод. Моровое поветрие
Author: Рита Хоффман
ISBN: 9785002502998

Рита Хоффман

Шрифт:

Книга не пропагандирует употребление алкоголя и табака. Употребление алкоголя и табака вредит вашему здоровью.

* * *

Нести через тьму
У сердца огонь.
Я снова усну
В поле под голос твой.

Зарыть под кресты,
Остыть до весны,
Отпеть и простить
До красной луны

И новой тропой
За яркой звездой
Сквозь чащи да мрак
Уйти.

Группа «Сруб». Люто любить

Пролог

Ярилов град лишился царя и царевича, люди остались под присмотром Доброгнева и его помощницы, которой тот разве что ноги не целовал. Доброгневу понравилось сидеть на троне, издавать указы да одним взмахом руки избавляться от неугодных. Прежде самопровозглашенный царь верил, что неведомая хворь царевича сморила, думал: «Вот поправится юнец, отдам ему отцовское место!» – но со временем в его голове поселились темные мысли, стал он забывать, что народ ждет возвращения Елисея.

Если прежде его совесть была неспокойна и на троне он чувствовал себя самозванцем, то после нескольких лет царствования все забылось: и смерть друга, и захворавший мальчишка. Стало казаться, что он заслужил и царские палаты, и уважение народа. Помощница его, темноглазая Чеслава, только важно кивала и уверенно говорила:

– Трон твой по праву, властитель. Царствуй и ни о чем не думай, а если найдутся те, кто против тебя пойдет, недолго они на этом свете проживут.

И Доброгнев царствовал. Старался быть хорошим правителем, почем зря людей не обижал, но нет-нет да вспоминал о своем друге, тело которого сам в Ярилов град принес. И о сыне его тоже помнил, только гнал эти мысли прочь, старался убедить себя, что мальчишка давно помер.

Жаль ему Елисея было, до боли в сердце жаль! Он его как собственного сына растил: на плечах катал, на ярмарки водил, горевал, когда захворал царевич.

Шло время, и каждый день, проведенный на троне, стал казаться Доброгневу пыткой. Он не спал, плохо ел, осунулся и похудел, но никак не мог понять, что с ним творится. Помощница за царем ухаживала, готовила отвары, отпаивала его теплым молоком, после которого Доброгнев забывался дурными, тяжелыми снами. Но не становилось ему лучше, никто из лекарей помочь не мог – приглашали ко двору и ведуний, и колдунов, а царь продолжал чахнуть.

Доброгнев смотрел в зеркальце, подаренное заморскими послами, и видел там потерянного человека, утратившего волю и любовь к жизни. Глаза его почернели, нос заострился, кожа стала серая-серая. Он тяжело дышал, то и дело хватался за грудь. Дурно ему было, с каждым днем все хуже становилось.

Чеслава его выхаживала, обнимала белыми руками, будто крыльями, все нашептывала, что он справится, но Доброгнев не верил ей, понял к тому времени: это она сына Владимира сгубила. Оттолкнуть колдунью царь тоже не мог: понимал, что она и его убить может. Боялся, чего скрывать, ужасно боялся ее разозлить.

В одно хмурое утро Доброгнев взял свое зеркальце, а оттуда на него посмотрела неведомая тварь: черная, глаза козлиные, алые, кровью налитые. И так и этак царь зеркальце крутил, а тварь все движения за ним повторяла. Понял тогда Доброгнев, что не лицо свое он видит в отражении, а душу, проданную колдушке за царские палаты.

Как был в исподнем, так и побежал он в березовую рощу, где средь черно-белых стволов стояли идолы царского рода. На колени упал, принялся челом о землю биться, причитал, умолял покровителей Владимирского рода простить его, но идолы не услышали, не послали весточки. Остались грозными изваяниями, а смотрели, казалось, не на Доброгнева, а прямо на его изуродованную, продажную душу.

Царь плакал, горько плакал. Столько слез пролил, сколько иная плакальщица за всю жизнь не выплачет. Сидел на земле, привалившись к одному из идолов, бормотал, что все сделает, лишь бы в Навь спокойно уйти, лишь бы не восстать из могилы заложным мертвецом.

Жена ему говорила, что дружба с Чеславой до добра не доведет, но кто ж слушал? Бедная, бедная Ружана! Знала бы она, на что он пошел, чтобы на трон сесть!

– Знала бы ты, милая! – воскликнул Доброгнев и в порыве отчаяния разорвал на груди ночную рубаху.

Пока Ружана его дома ждала, он с Чеславой возлег, слаб оказался, не сумел устоять перед ее красотой, перед юностью. А какие слова она говорила! Какие свершения обещала! Да только не сказала, проклятая, что за все это он своей душой заплатит!

Доброгнев встал покачиваясь, еще раз поклонился идолам, положил ладонь на теплое дерево и сказал:

– Что хотите со мной делайте, но жену и детей сберегите! Пусть я сгину, пусть земля разверзнется и черти рогатые меня с собой утащат, но дети пусть целы будут, только об этом молю!

Идолы остались немы, лишь ветер прошелестел над головой Доброгнева. Березы склонились, сережками заплакали. Так и стоял несчастный царь до темноты, окруженный безмолвными изваяниями и деревьями, обнимающими его ветвями.

Доброгнев вернулся домой в ночи, но не к себе в палаты пошел, а к семье. Ружана у огня сидела, подняла голову от вышивки, услышав его шаги, улыбнулась робко. Затем заметила его рубаху порванную, подол, землей измазанный, хмуриться начала, открыла было рот, чтобы сказать что-то, но Доброгнев головой покачал и палец к губам приложил – молчи, мол.

Сел у ног жены, обнял их, голову тяжелую на колени ее положил и глаза закрыл. И как он мог, старый дурак, такую женщину на колдушку променять? Как мог в ее объятиях забыться, когда самая любимая, ласковая, добрая – вот она, только руку протяни! Бес попутал, точно околдовала его Чеслава, нет другого объяснения.

– Прости, родная, – сказал Доброгнев. – За все прости.

Ружана вздохнула, теплые руки на голову мужа положила, начала напевать колыбельную, которой детей в младенчестве убаюкивала. И так хорошо Доброгневу стало, так спокойно, будто и не было этих ужасных лет.

Царь поднял голову, посмотрел в глаза жены и вдруг увидел в них свое отражение – косматую голову с рогами, яростью пылающие очи и оскал звериный на черном лице!

Доброгнев испугался, отпрянул от Ружаны, а та знай руки к нему тянет, пытается успокоить.

– Отойди! – закричал Доброгнев. – Отойди, Ружана! Неужто не видишь, кто перед тобой?!

– Муж мой! – воскликнула та. – Отец моих детей! Что случилось с тобой? Расскажи! Я все выслушаю, все пойму, только не уходи снова к этой…

И увидел Доброгнев обиду невысказанную, увидел слезы непролитые в глазах жены. И так ему горько стало, что впору было утопиться.

– Поймала она меня в свои сети, – обреченно произнес царь. – Обещала богатство и жизнь долгую, сулила власть и уважение.

– Так разве не был ты богат, муж мой? – тихо спросила Ружана. – И люди тебя уважали, и Владимир любил как родного брата. И дети родились здоровыми, двое, благословили нас боги. И выросли красавцем и красавицей, ты только погляди на них! Чего же тебе не хватало?

– Ума, – выдохнул Доброгнев. – Ума мне не хватило, чтобы прогнать с порога колдушку.

– Так прогони сейчас! – Ружана шаг к мужу сделала, но тот отступил. – Доброгнев, вся власть в твоих руках, прогони девицу!

– Она из меня все силы выпила, погляди, на кого я похож стал…

Царь руки развел, показывая жене грудь опавшую, ребра торчащие и кожу серую. Не смогла Ружана слез сдержать, принялась утирать их рукавами.

– Это она Елисея сгубила… – прошептал Доброгнев.

Ружана посмотрела на него, ожесточился ее взгляд.

– И ты знал об этом? – строго спросила она.

– Догадываться не так давно стал.

– Вот совесть тебя и заела! Ты почернел весь, исхудал, сразу видно, что на душе у тебя неспокойно! Прогони девицу и запрети ей возвращаться! А Елисей… Всю жизнь будем нести вину за смерть царевича, постараемся хорошо о его людях заботиться. Что ж сожалеть теперь? Сделанного не воротишь.

К огню сын и дочь подошли, заспанные, помятые со сна, но до того красивые, что у Доброгнева дыхание перехватило.

Похожи они были друг на друга, Станислав и Ведана: и темные кудри у них одинаковые, материнские, и глаза голубые, и ростом вышли, и фигурами ладные – все лучшее от родителей взяли. Но надеялся Доброгнев, что сын его умнее отца окажется, что сможет стать царем достойным, не опорочит ни свое имя, ни имя рода Владимира.

– Дети… – Доброгнев протянул к ним руки, Ведана сразу же в объятия отца кинулась. Станислав же внимательно на них посмотрел, приблизился, но ластиться не торопился.

– Что же ты, сын? – голос Доброгнева дрогнул. – Неужто не обнимешь?

– Как удобно ты устроился, отец. Захочешь – утешение на груди матери найдешь, захочешь – в постели у своей грязной…

– Станислав! – Ружана тронула сына за плечо, но тот отшатнулся и зло продолжил:

– …грязной девицы! А теперь, как я погляжу, ты решил вспомнить, что у тебя дети есть. Вот только опоздал ты, батюшка, выросли мы давно.

Станислав говорил так напористо и резко, что Доброгнев сам не заметил, как отступать начал. Ведана из объятий его выскользнула, за спиной брата встала, замерла безмолвной тенью.

– Вижу я, что вы выросли, – как мог спокойно начал Доброгнев. – И потому надеюсь, что вы поймете меня.

Губы сына презрительно изогнулись. Царю показалось, что Станислав плюнет ему под ноги, но тот сдержался, лишь крепче руку сестры сжал.

– Околдовали меня. Не понимал я, что делал.

– Понимал, – вдруг сказала Ведана. – Понимал, батюшка. Видела я в воде, как ты добро давал Чеславе на то, чтобы она зверем обратилась и на Владимира напала. И кровь его на твоих руках теперь, не отмыться тебе.

Доброгнев тяжело осел на пол, уставился на дочь, которую лелеял с самого рождения.

– Что ты говоришь такое? Как это «видела в воде»?

Станислав задвинул сестру за спину, расправил плечи и сказал:

– Дар у нее – видеть то, что другим недоступно. Ведана все нам рассказала: и о смерти Владимира, и о хвори Елисея, и о том, чем ты с Чеславой занимался.

Ведана взгляд опустила, но перечить брату не спешила. Доброгневу стало трудно дышать, он хватал ртом воздух, но никак не мог восстановить дыхание.

– Ведающая, значит? – только и сумел прохрипеть он. – И имя ты ей неспроста дала?

Жена вздохнула, посмотрела на Доброгнева и ответила:

– Сон ко мне пришел перед самыми родами. Знала я, что дети наши особенными будут.

– Вижу я, что с тобой Чеслава сделала, – сказала Ведана. – Ничего человеческого в твоем облике не осталось. Ты проклят, батюшка, смертная тень за твоей спиной стоит.

– Как же мне исправить все?! – закричал Доброгнев. – Скажи! Я все что угодно сделаю, только дайте мне!..

– Торгуешься? Где это видано, чтобы царь торговался!

Мрак окутал горницу, затрепетали свечи. Станислав собой загородил мать и сестру, а Доброгнев отполз к очагу, оглушенный во сто крат усиленным голосом Чеславы.

Она вошла босая, с распущенными светлыми волосами, неподпоясанная, с глазами, горящими, как угли, на бледном лице. А за спиной ее бесновались причудливые тени: хвостатые, рогатые, они метались по стенам горницы, забирались на потолок и грозили людям когтями.

– Поднимись, Доброгнев! – приказала Чеслава. – Прекрати в ногах у них ползать!

– Убирайся!

Станислав вышел вперед, встал перед колдушкой и кулаки сжал.

– Что ты собираешься сделать, царевич? – притворно-ласково спросила Чеслава. – Неужто…

Он плюнул ей в лицо, схватил за тонкую шею и стал душить.

Взметнулось пламя в очаге, опалило Доброгневу спину. Он вскочил, кинулся было к сыну, но дорогу преградила дочь.

– Не смей мешать ему! – выкрикнула она. – Давно пора избавиться от этой погани!

Чеслава задыхалась в руках Станислава, извивалась всем телом, ногтями царапала его руки, а тот лишь сильнее сжимал ее шею. Глаза колдушки покраснели и стали закатываться, тени вокруг плясали ужасный танец.

Вдруг Чеслава обратилась змеей, упала на пол и поползла прочь. Станислав попытался догнать ее, на хвост наступил, да только не вышло у него остановить колдушку: та извернулась и скрылась в темноте палат.

Черти, что на стенах танцевали, за ней бросились, как вдруг под потолком прогремел ее голос:

– Пожалеешь, царь! И дети твои пожалеют! Попомни мои слова: град твой превратится в пустошь безлюдную, мор заберет твоих людей! На месте палат твоих лишь гниющий могильник останется! А сын твой, посмевший руку на меня поднять, сгинет бесславно! Да будет так!

Все затихло, будто и не было ничего. Мрак рассеялся, огонь свернулся ласковым котом в очаге, свечи перестали трепетать.

Станислав к отцу повернулся, плюнул ему под ноги и сказал:

– И тебе бы лучше за ней последовать!

– Как же он людей без царя оставит? – заступилась за Доброгнева жена.

– Будет у людей царь, – тихо сказала Ведана. – Елисей вернется. Царевич жив, верные сердца его окружают. Они приведут его в Ярилов град и усадят на трон.

– А что же с нами будет? – только и сумел спросить Доброгнев.

– Не ведаю, батюшка.

– Но коль за трон решишь держаться… – начал было Станислав, но царь перебил его:

– Не нужен мне трон! Все, нацарствовался. Уповать буду на доброе сердце царевича, пусть он решает, как со мной быть.

Ружана к Доброгневу приблизилась, робко взяла его за руку. Знал он, что жалости ее недостоин, что любви жены не заслуживает, оттого и заплакал, словно дитя. Горько ему было, больно, а еще больнее оттого, что собственные дети его знать не желали.

– Натворил ты бед, батюшка, – тихо сказала Ведана.

– Отстаивать тебя перед Елисеем мы не станем! – твердо добавил Станислав.

– И не нужно, – откликнулся Доброгнев. – Вы только простить меня попытайтесь. Знаю, что время на это уйдет, но коль боги будут милостивы, я дождусь этого дня.

Брат с сестрой переглянулись, за руки взялись и вышли из горницы. Ружана слезы утерла, сказала тихо:

– Совсем взрослые стали.

– А я и не заметил, – прошептал Доброгнев. – Все упустил…

– Ты теперь жизнью своей доказывать им должен, что не свернешь больше с пути истинного! – горячо сказала жена.

– А тебе? – Доброгнев повернулся к Ружане, обхватил ее лицо ладонями и спросил: – Как мне твое прощение заслужить, родная?

– Делами, муж мой. Меньше болтай, больше делай. Царевичу помоги, когда он вернется. В ноги ему падай, умоляй простить. Правду расскажи. Не лукавь, не пытайся схитрить. Вины твоей во всем случившемся не меньше, чем вины Чеславы.

– Обещаю, родная. – Доброгнев устало кивнул. – Как думаешь, стоит нам опасаться колдушки? Вернется ли она?

– Такие, как она, всегда возвращаются, – с горечью в голосе ответила Ружана.

Первые петухи пропели. Заря за окошком занималась.

Глава 1. Ярина

Не нравилась Ярине изба бабкина, да кто ж, кроме нее, поможет старухе к дедам уйти? Родители наотрез отказались приближаться к больной, только руками махали, когда разговор заходил об этом. Матушка строго-настрого запретила Ярине к бабке захаживать, ведь в деревне давно слухи ходили, что та с чертом дружбу водит. Батюшка лишь плечами пожимал, мол, поступай как знаешь. Вот она и поступила: собрала короб, на спину его закинула и окольными тропками к лесу пошла.

Бабка-то никогда добра не была, от нее не то что сластей, даже похвалы не дождаться, но жаль ее стало Ярине, не понимала она, за что соседи так ненавидели старуху.

Поговаривали, конечно, что скот дох у тех, кто в лицо бабке осмелился что-то плохое сболтнуть. Но разве ж то доказательство? И глаз, говорили, дурной у нее, и язык сучий. Да только Ярина не верила этим россказням, любила старуху, хоть и получала от нее больше затрещин, чем добрых слов.

Изба бабкина стояла поодаль от соседских дворов, у самой кромки леса, в тени разлапистых елей. Забор из веток ей помогала собирать Ярина, а калитку они так и не поставили. Как заболела старуха, ни одна живая душа ее не проведала, а ведь когда хворь кого одолевала или понести женщина не могла, то все шли к бабке Агриппе за настоями да травами.

Ярина шагнула в полумрак избы, поставила корзинку на пол и огляделась: свечи не горели, печь остыла, пахло сыростью и хвоей. Из комнатушки, в которой бабка Агриппа лежала, не доносилось ни звука. Решив проведать старую, Ярина прошла через горницу и заглянула за скрипучую, рассохшуюся дверь.

– Баб? – позвала она. – Ты жива еще?

– Да жива пока, – откликнулась та из темноты. – Хоть свечу зажги, девка, не видно ж ничего!

Ярина вздохнула. Опять ворчит, старая!

– Ты бы поприветливее была, а! – Ярина вернулась в горницу и зажгла огарок свечи огнивом. – Всех отвадила от себя!

– А оно и к лучшему! – выкрикнула из комнатки Агриппа. – Люди – скоты неблагодарные, ты тоже это поймешь, да поздно будет! Помяни мое слово!

В свете свечи скудное убранство избы стало заметнее. В углах поселились пауки, лавки посерели от сырости, пол усеивали пятна, похожие на плесень.

В комнатке, на небрежно сколоченной лежанке Ярина увидела Агриппу – седые волосы были всклокочены, сведенные болезнью руки сжимали тонкое одеяльце. Но взгляд бабки оставался острым, словно нож. Агриппа вся сморщилась, как сушеное яблоко, но глаза были молодыми и ясными.

– Ну, что же ты?

Ярина ногой подвинула табуретку к лежанке и уселась. Свечу поставила на пол, подальше от свисающего края одеяла. От бабки пахло застарелым потом и старостью, а еще – смертью.

– Ишь, какая коза выросла, – со знанием дела отметила Агриппа. – Сколько тебе годков-то уже?

– Так девятнадцать уже, баб.

– И все в девках ходишь?

– А то ж.

– Приглянулся тебе хоть кто-то? Хотя на кого тут смотреть, видят боги, одни дураки в деревне остались. Дураки и ущербные.

– Баб! – возмутилась Ярина. – Будет тебе людей-то обижать.

– Людей… Не помнишь, что ли, как тебя в детстве гоняли?

– Не держу я зла на них. Дети ведь, да и давно это было. Ты лучше…

– Дети! – возмутилась Агриппа. – Как они тебя прозвали, а?

– Баб…

– Как прозвали? Отвечай!

– Пугалом, – выдохнула Ярина. – Довольна теперь?

– А ты все к ним ластишься, как собака побитая. – Агриппа приподнялась на локтях и плюнула на пол.

– Баб! Ну что ты делаешь?!

– Всех, кто не похож на них, они готовы на вилы насадить! Помяни мое слово, я…

Агриппа закашлялась, а Ярина головой покачала и вздохнула.

Ну да, было, дразнили ее в детстве из-за копны рыжих волос и веснушек, да, задирали – но разве это повод на детей злиться всю жизнь? Позже, правда, умнее соседская ребятня не стала. Девчонки постоянно напоминали, что у Ярины ни бровей, ни ресниц на лице не видать из-за того, что они рыжие; мальчишки гулять не звали, нарекли самой некрасивой в деревне. А ей-то что? Давно это все было, почти все обидчики уже семьи завели, кто-то уехал, а кто-то и вовсе помер.

– Дура ты, – выдохнула Агриппа. – Прощаешь всех, зла не держишь…

– А ты? – Ярина разозлилась на бабку. – Из-за твоей злобы тебя одну помирать оставили! Не будь меня, ты бы так и лежала тут, соседи бы ставни заколотили и позабыли о тебе!

– Я бы позабыть им не дала. – Агриппа вдруг захихикала как девчонка. – От меня так просто не избавиться, внучка.

Мурашки поползли по спине Ярины от этих слов. Она поежилась, воздух вокруг стал холодным и неприятным, будто в могиле. Половица где-то скрипнула, а за ней другая – Ярина прислушалась.

– Страшно? – свистящим шепотом спросила Агриппа.

– Вовсе нет, – дрожащим голосом ответила Ярина.

– Разбери-ка ты крышу, дочка. Скоро мое время придет.

– Зачем, баб?

За спиной Ярины скрипнула дверь. Половицы жалобно затрещали, будто на них наступил кто-то тяжелый. Агриппа смотрела поверх плеча Ярины, взгляд ее поразительно ясных глаз был устремлен не на внучку, а на кого-то за ее спиной.

От страха волосы на затылке Ярины зашевелились, мурашки по коже поползли. Хотела бы она обернуться, да не могла – тело будто окаменело. Агриппа кивнула невидимому гостю – и воздух тут же потеплел, огонь свечи стал ярче, тени расползлись по углам.

– Разбери крышу, – повторила старуха. – Скоро за мной придут.

Ярина встала с табуретки и медленно обернулась. Никого за спиной ее не было, только дверь оказалась прикрыта. Выходить в темную горницу не хотелось, но не оставлять же бабку без свечи? Пришлось Ярине сжать кулаки и отважно перешагнуть порог. Коленки дрожали, зуб на зуб не попадал, но она сумела запалить еще один огарок.

Находиться в избе стало неприятно, Ярине хотелось отмыться от этого места, пойти в баню и париться до тех пор, пока кожа слезать не начнет. Она распахнула дверь, вдохнула хвойного воздуха, прислонилась плечом к косяку и угрюмо уставилась на соседские дома. Неужто никто не мог ей с бабкой помочь? Знали ведь все, окаянные, что той всего ничего жить осталось. Еще и эта крыша…

Каждый в деревне ведал: когда умирает колдушка, следует разобрать крышу, чтобы дух ее смог улететь из дома. Да только какая из Агриппы колдунья?!

Ярина топнула ногой, разозлилась, кинулась к покосившейся клети и достала лестницу. Все руки занозила, пока тащила ее к избе, а потом все колени ободрала, пока на крышу взбиралась, но не остановилась, пока до печной трубы не добралась. Уселась поудобнее и начала крышу разбирать: ругалась сквозь зубы, кидала прогнившую солому и камыш вниз, сама не знала, на кого злилась – на себя, на бабку или на весь белый свет.

– Крышу ей разбери, – шипела Ярина, – колдунья она, оказывается… Ну да, ну да…

Вскоре через дыру в крыше стало можно разглядеть горницу. Решив, что она и так сделала больше, чем должна была, Ярина спустилась на землю и посмотрела на потемневшее небо.

– Вот пойдет дождь, узнаешь! – выкрикнула Ярина, заглядывая в избу. – Слышишь меня, баб?

Агриппа не откликнулась. Утерев пот со лба, Ярина взяла свечу и прошла к бабкиной комнатке, да только не было той на лежанке.

– Баб? – снова позвала Ярина. – Ты куда делась-то?

Кто-то тронул ее за плечо. За спиной раздались торопливые шаги. Ярина обернулась, свеча погасла, и она оказалась в вязком полумраке избы. Медленно, словно нарочно, дверь сама собой закрылась у нее на глазах.

Ставни захлопали, половицы застонали, а следом раздался раскат грома, да такой громкий, что Ярина зажала уши и зажмурилась.

Глаза закрыть-то она закрыла, а вот открывать страшно стало: вокруг ходил кто-то, стонал, царапал пол когтями. Ярина решилась поглядеть, что творится, приоткрыла глаза и сквозь узкую щель меж веками и ресницами увидела горницу темную, а в ней тварь, да такую уродливую! Ноги козлиные, тельце щуплое, рога на голове, а рожа как у твоего порося!

Ярине испугаться бы, закричать, да только смех ее разобрал. Стояла, смеялась, сказать ничего не могла, а черт глядел на нее и глазками хлопал.

– Смешно тебе? – прихрюкивая спросил он.

– Очень смешно! – призналась Ярина. – Ну и морда у тебя! Свинья свиньей!

– Поглядите-ка на нее! – возмутился черт. – Давно тебя не пугали, видно!

Пламя из печи вырвалось, ветер завыл, изба застонала, а Ярина подбоченилась и выкрикнула:

– Это ж кто меня пугать решил? Ты, что ли? А ну пшел прочь!

Она кинулась к печи, схватила ухват, да как огрела черта по хребту! Тот заверещал, начал метаться по горнице.

– Ишь, устроил! А ну верни бабку, проклятый! – Ярина снова ухватом замахнулась. – А не то так отхожу, своего отражения свинячьего не узнаешь!

Черт завизжал, к двери кинулся, но Ярина за хвост его поймать успела, к себе подтащила, другой рукой за бороденку жидкую схватилась и давай его трясти.

– Бабка где моя?! Отвечай!

– Забирай, забирай свою бабку! – закричал перепуганный черт. – Совсем люд озверел, ничего не боится!

Ярина хвост не отпустила, на руку намотала и к ложнице¹ пошла, а черт за ней по полу волочился. Смотрит Ярина, лежит Агриппа, бледная, ни жива ни мертва.

– Отпусти! – взмолился черт. – На что я тебе сдался?

– То-то и оно, что не нужен ты здесь! Давай, убирайся!

Направился черт к двери, Ярина его ногой подгоняла, а как к порогу подошли, размахнулась и такого пинка ему дала под дупу лохматую, что черт во двор укатился, рылом свиным землю вспахал.

– И чтоб духу твоего здесь не было! – вслед ему крикнула Ярина и захлопнула дверь.

– Ты почто с ним так? – раздался голос из бабкиной комнатки.

– Ах, почто?! – взъярилась Ярина. – Я сейчас и тебя…

Не успела договорить – Агриппа из комнатки вышла, свечу держала в дрожащей руке, а другой на стену опиралась. Поутих гнев, Ярина на помощь к старухе поспешила:

– Что же ты? Зачем встала?

– Усади меня у печки, – попросила Агриппа. Голос ее совсем слаб был.

Ярина кинулась в комнатку, схватила одеяло, завернула в него бабку и довела до печи. Там сесть помогла, ноги ей укутала, поленьев подбросила в огонь.

– Из-за глупости твоей холодно здесь, – проворчала Ярина. – Зачем было крышу разбирать, а?

– Знаешь ведь, зорюшка, что не зря люди стороной меня обходят, – тихо сказала Агриппа. – Много добра я сделала, а бед принесла еще больше.

– Глупости, – отрезала Ярина. – Все это сказки, то, что про тебя говорят! Даже если ведаешь, кому от этого плохо? С каких это пор ведающая мать в деревне к беде?

– Буду просить дедов, чтобы оберегали тебя. – Агриппа закашлялась.

– От чего, баб?

Ярина не поняла, что случилось: хотела одеяло поправить, но вдруг вцепилась бабка в ее руку, сжала до боли, в глаза заглянула и выкрикнула:

– Теперь твоя сила могучая, и ни конца ни края у нее не будет! Слово мое крепко, как алатырь-камень!

Ярина отпрянула, упала на пол и увидела, как изо рта бабкиного сорока выпорхнула. Птица заметалась, забилась, а потом взмахнула крылами и через дыру в крыше вылетела.

– Баб! – выкрикнула Ярина. – Баб!

Но Агриппа ей не ответила – испустила дух. Так и осталась лежать в одеяло завернутая, а на лице ее впервые в жизни Ярина покой увидела. Бабка больше не хмурилась, не прищелкивала языком язвительно, тихо ушла к дедам.

Ярина заплакала, сама не поняла почему: стало то ли Агриппу жаль, то ли за себя страшно. На руке ее красные пятна остались и следы от ногтей. Совсем у бабки ум за разум зашел перед смертью.

Выплакавшись, Ярина пошла в деревню, к батюшке, помощи просить. Схоронить требовалось Агриппу: какой бы она ни была при жизни, а покой заслужила.

Мать помогать отказалась, так что за срубом Ярина и батюшка вдвоем пошли. Ни о чем не говорили, работали спокойно и споро. Собрали для бабки маленькую избушечку, окурили подпорки смолами, принесли тело Агриппы и положили внутрь.

Как закончили, батюшка сказал:

– Любила она лес, думаю, рада будет, что подальше от людей ее схоронили.

– Она же матерью твоей была, а ты к ней даже не захаживал, – укоризненно сказала Ярина.

– Сама знаешь, что о ней говорили, – отмахнулся батюшка. – И не врали же.

– Что значит «не врали»?

– Ведала она, это да, но как помер батя, то в нее будто бес вселился: все шептала, все варила что-то… – Батюшка покачал головой. – На могилу к нему ходила, все поднять пыталась.

– Покойника?! – ужаснулась Ярина.

– Не знаю уж, с кем она связалась, но с тех пор сама не своя стала. Померла – и ладно… Пойдем, дочь, стемнеет скоро.

Из леса Ярина вышла задумчивая. Не могла она поверить, что кто-то решится покойника из Нави возвращать. Неужто Агриппа и правда такими делами черными занималась?

Засмеялся кто-то, да так заливисто, что и батюшка обернулся, и Ярина. И они увидели у кромки леса черта – тот язык показывал и хвостом вертел. Тыкал пальцем черным, похрюкивал, хохотал так, что круглое пузо тряслось.

– Не смотри на него!

Батюшка Ярину за локоть схватил и к деревне потащил, а та все на черта оглядывалась. Поселилось в ее душе чувство неведомое, тяжелое, вспомнила она слова бабкины – и похолодела.

– Батюшка, – пробормотала Ярина, – коль Агриппа колдушкой была, могла она дар свой передать?

Батюшка застыл, обернулся медленно и на дочь уставился.

– Говорили мы тебе, чтобы не ходила ты к бабке, – устало сказал он. – Значит, судьба твоя такая.

Ярина ответить хотела, да не успела: батюшка обухом топора ее по голове ударил – и она без чувств упала на землю.

Глава 2. Лука

Пахло в граде скверно – кострами и болезнью. Столбы дыма поднимались к небу, сливались с темными тучами – тоскливая картина. Посеревшие от горя жители встречали их, но на лицах не было радости, только робкая надежда на то, что вернувшийся царевич поможет, спасет их от хвори, добравшейся до каждого дома.

Острым волкодлачьим нюхом Лука учуял, что Елисей боится. Страх всегда пах особенно кисло, прогоркло, забивал ноздри. И чего молодой царевич испугался? Хвори?

Их пропустили к царским палатам, слуги провели пришлых до самых резных дверей, а там, закутанный в меха, уже стоял Доброгнев. Лицо его было бледным, руки тряслись, когда он шапку снимал, чтобы приветствовать законного царя.

Лука отступил, позволил Елисею выйти вперед. Слепой Всеволод беспомощно опирался на руку Владлена, от него тоже пахло страхом, но другим, животным. Жить теперь юнцу в вечном мраке, надеяться лишь на то, что не бросит его Елисей, когда на трон сядет.

– И о чем это они говорят? – ворчливо спросил Владлен, подозрительно разглядывая Доброгнева.

– Не знаю, – соврал Лука.

На самом деле слышал, конечно, о чем цари шепчутся, знал: Доброгнев предками клялся, что изгнал колдушку. Елисей спокойно ему отвечал, не робел перед старшим, да и гнева в его голосе слышно не было – если и затаил царевич обиду, то где-то глубоко в душе.

– Пойдемте, – позвал Елисей, – Доброгнев нам все расскажет.

Они вошли в царскую крепость, их обступили мужчины в красных одеждах. В руках они держали пики, но ни на кого пока не наставляли. На лицах у них замешательство отразилось: не знали они, какому царю кланяться.

Луке они не нравились, и оружие их не нравилось. Сразу вспомнились годы, проведенные в заточении, и такие же мужики, только в белое наряженные. Они чувствовали угрозу, исходящую от Луки, и всегда были жестоки с ним, а потом и он стал жесток, у них научившись ненависти.

В большой палате со сводчатым потолком на возвышении стоял резной трон. Доброгнев остановился, рукой повел, мол, занимай место законное. Елисей оглянулся, посмотрел на друзей, тяжело вздохнул и пошел к трону. Лука считал его шаги, слышал, что каждый следующий был тяжелее предыдущего.

Елисей сел на трон, Доброгнев и его дружина головы склонили. Лука и бровью не повел, Владлен тоже стоял прямой как жердь, а Всеволод, горемыка ослепший, все вертел головой и понять пытался, что происходит вокруг.

– Так вот оно как, – сказал Елисей, – на отцовском месте сидеть… Признаться, не думал, что вернусь сюда, не надеялся дом увидеть. Принесите скамьи! Пусть присядут мои друзья, отдохнут с дороги.

Дружинники засуетились, покинули зал, но быстро вернулись. Поставили две скамьи длинные подле трона, а сами в ряд выстроились, дожидаясь новых указаний.

Владлен усадил Всеволода, шепнул ему что-то на ухо, тот кивнул и голову склонил. Лука хотел было его ободрить, по плечу потрепать, но пересилить себя не смог – прикосновения к чужому телу все еще казались ему отвратительными, только к Владлену, чудаку этому, он привыкать начал.

Доброгнев тоже на скамью уселся, хотел было рассказ свой начать, да не успел: Елисей с трона встал, спустился с возвышения и устроился рядом с отцовским другом. Лука хмыкнул себе под нос – вот оно как. Царь-то он царь, но уважение к людям не растерял, даже к таким гнилым.

– Предал я тебя, Елисей, – честно признался Доброгнев, – и отца твоего тоже.

– Это мне известно, – мягко ответил царевич, – ты расскажи лучше, что пообещала тебе колдунья.

– Злато. Жизнь хорошую, – покачал головой Доброгнев. – Сам не знаю, что нашло на меня, ведь и без того жизнь моя была хороша. Встретились мы случайно, как я думал, в роще, когда я с охоты возвращался. Она кинулась под копыта моего коня, запричитала, а я ведь душой добрый, спешился, помочь решил. Довез ее до Ярилова града, там и узнал, что у девицы ни дома нет, ни батюшки с матушкой. И…

– И по доброте душевной решил приютить ее? – влез Владлен. – Правду говоришь, добрый душой, да только разумом хворый!

– Будет, – тихо сказал Лука. – Не мешай.

Владлен зыркнул на него из-под светлой челки, открыл было рот, чтобы возразить, но Лука ладонь к его рту прижал и головой покачал. Владлен насупился, отвернулся и руки на груди сложил.

– Не пыхти, – шепнул Лука.

В ответ Владлен только громче пыхтеть начал.

– Приютил, верно юнец говорит, – согласился Доброгнев. – Жила она в домике маленьком, сам не знаю, почему стал захаживать к ней. Она меня сборами поила, рассказывала, как тяжело ей пришлось… Потом обмолвилась, что прибыла сюда из дальних далей, чтобы счастье свое найти. Ну а я, старый осел…

– Согласен, – ввернул Владлен.

Елисей рассмеялся, да так звонко, словно ручеек зазвенел. Всеволод голову поднял и слепыми провалами глаз на друга уставился.

– Ты продолжай, продолжай, – поторопил Доброгнева Владлен, – расскажи, как ведьма тебя друга предать заставила!

– Коль влезать будешь, он до утра не закончит, – проворчал Лука.

Владлен снова зыркнул на него, поджал губы и насупился. Хотел Лука его по растрепанным волосам погладить, но не стал – друг или нет, а касаться его все равно боязно.

– Думаю, лег ты с ней, – сказал Елисей. – Так и околдовала она тебя.

– Лег. И жалею, каждый день жалею! – Доброгнев спрятал лицо в ладонях. – Сам не понимал, что творю, ведь любил жену, до сих пор люблю! Чеслава шептала мне слова разные, пока я в ее руках млел. Казалось потом, что слова эти на коже моей вырезали, только и думал что о них. Так и решил вдруг, будто Владимир трона не заслуживает, так и пошел на преступный сговор. Убедил батюшку твоего на охоту поехать да дружинников взять поменьше, а там обратилась Чеслава боровом и напала на него.

– Верил тебе батюшка, – с укором сказал Елисей, – а ты его на сарафан колдушкин променял.

– Тварь я, тварь последняя! – Доброгнев ударил себя кулаком. – Змей, на груди пригретый! Не стану вину свою отрицать, но молю: семью не тронь, царь! Не могли они ничего сделать!

Доброгнев схватил Елисея за белые руки, целовать принялся, на колени пал, а у самого из глаз слезы градинами покатились. Луке даже жаль его стало, хоть он и понимал, что за дело мужик наказание понесет.

– А меня как извела колдунья? – спросил Елисей, осторожно высвобождая руки.

– Опаивала тебя, царь. Вся еда и все питье твое через ее руки проходили, – ответил Доброгнев.

– Поднимись, на коленях стоять не нужно. – Елисей похлопал мужика по плечу. – Что сделано, то сделано.

Снова Владлен рот открыл, Луке пришлось его плечом толкнуть.

– Не нужно, – прошептал он.

– Я батю вроде бы в Клюковке оставил, теперь ты за него будешь? – фыркнул Владлен.

– Буду, если понадобится.

– Батюшкой звать тебя?

– Если хочешь.

Поздно Лука заметил, что тишина в палате стоит. Перевел взгляд на Елисея, а тот смотрит в ответ, глаза его добротой лучатся.

– Извините уж, – пробормотал Лука.

– А теперь-то что с людом? – спросил юный царь, обратившись к Доброгневу. – Костры всюду, жители сами на себя не похожи.

– Как изгнали Чеславу, хворь пришла, – ответил тот. – Болеют люди, тощают, а потом умирают. И смерть настигает их где угодно: может идти человек по дороге и просто упасть навзничь. Сам видел.

– Страшное дело, – пробормотал Всеволод. – И что делать теперь?

– Ловить ведьму! – выкрикнул Владлен. – А как изловим – в цепи! Должна она ответить за все, что совершила! Заставим ее отменить колдовство, а коль не захочет…

– Пытать будешь? – спросил Лука.

– Буду, если потребуется!

– Откуда ты такой бойкий? – удивленно спросил Доброгнев.

– Так из безымянных земель! У нас там с ведьмами разговор короткий!

– Прав Владлен в том, что если колдовство это, то Чеславу найти придется, – согласился Елисей. – И никому, кроме вас, я доверить это не смогу.

Владлен с готовностью кивнул, а Лука лишь устало прикрыл глаза. Снова охота… Охота, к которой его, в отличие от Владлена, не готовили.

– А мне что делать? – спросил Всеволод.

– Отдыхать, друг мой, – строго ответил Елисей. – Беречь тебя буду как зеницу ока.

– Царь ты теперь, не дело тебе со мной возиться, – возразил Всеволод.

– Найду того, кому доверить это можно, но и сам о тебе не забуду. Ты ведь жизнь мне спас. – Елисей мягко улыбнулся. – А ты, Доброгнев, приведи-ка семью свою.

Лука заметил, как вчерашний царь рукой махнуть хотел, чтобы одного из дружинников отослать, но опомнился, поднялся со скамьи и вышел из палаты.

– Что делать думаешь? – спросил Владлен.

– Не хочу правление с казни начинать, – ответил Елисей. – И так смертей много, зачем их множить? Да и жену его вдовой делать… Не по нраву мне это.

– Сердце твое не озлобилось, – заметил Лука. – Хорошим ты царем станешь.

– Стараться буду, но ошибки людьми нас делают. Нельзя идти и не оступаться, сам понимаешь.

Лука понимал, потому кивнул и задумался.

Казалось ему, что доведут они Елисея до Ярилова града, на трон усадят и отправятся куда-нибудь туда, где колосья до самого горизонта, а солнце ласковое и яркое. И никаких колдушек. Но Доля и Недоля по-своему задумали – ему ли с ними спорить?

– Чего смурной такой? – Владлен заглянул Луке в глаза. – Не хочешь охотиться?

– К такому меня не готовили.

– А разве это не в твоей природе? Когда ты меня порвать хотел, я и думать забыл, что охотиться тебе не приходилось прежде.

Владлен улыбался, а у Луки от воспоминаний о ледяной реке кости ломило.

Жуткая тогда вышла ночь, одна из худших в его жизни. Снова на цепи у Псаря оказаться было мучительно больно, а преследовать друга – и того хуже. Ничего не видел Лука, обратившись, только Владлена, бегущего впереди. Казалось волкодлаку, что он умрет, если сердце добычи не вырвет, голода такого никогда Лука не испытывал, а ведь приходилось ему без еды оставаться. Хорошо, что Владлен смышленым оказался, не то быть ему съеденным.

Но вкус его горячей крови Лука навсегда запомнил. Ночами, бывало, не спал, все вспоминал, как соленый поток наполнял пасть, как хрустели кости, как смотрел на него Владлен, прижатый ко льду.

– Лука?

Он дернулся, когда Владлен его за плечо тронул, оскалился и отсел. И угораздило же его верность свою ему вручить! Не уйти теперь от него, не скрыться, а ведь скоро ночь, когда волкодлак верх над человеком возьмет…

Доброгнев в палату вернулся, да не один, с женой. Последними дети шли – удивительно похожие друг на друга юноша и девушка. Лука заметил, как брат сестру собой закрыл, когда они оказались ближе.

– Слов нет, как я рада, что ты вернулся, – сказала жена Доброгнева.

– Что же стоишь там, Ружана? Я ведь на твоих глазах рос!

Елисей встал, обнял женщину, а та расчувствовалась, слезы лить начала. Доброгнев рядом стоял, понурив голову, не смотрел ни на кого, глаза прятал.

– Ну, а вы, братец да сестренка! – Елисей к близнецам приблизился. – Помните меня еще?

– Да как же не помнить, – ответил молодец.

– Ведана…

Девушка из-за спины брата выглянула, одарила юного царя улыбкой. Зарделся Елисей, руку к ней протянул, а она возьми и вложи в его ладонь свои пальцы.

– Выросла! – выдохнул Елисей.

– Это над тобой, царевич, время не властно было, а мы все эти годы взрослели, – сказала Ведана.

– Это она про гору рассказала, – вдруг произнес Всеволод. – Царевна Ведана.

– Не царевна я больше, – отмахнулась девушка. – Говорила я, что бедой для тебя это путешествие закончится, а ты не слушал.

Отошла Ведана от Елисея, присела рядом со Всеволодом, руку его сжала. Не заметил Лука на ее лице ни отвращения, ни гадкой брезгливости. С жалостью смотрела Ведана на юношу.

– Стоило оно того, – уверенно сказал Всеволод. – Вернул я царя законного, как и хотел. А глаза…

– Ты видишь сердцем, – перебила его Ведана. – Утратив глаза, ты получил много больше, просто пока не знаешь об этом.

Елисей на нее смотрел будто зачарованный, Станислав же хмуро косился на юного царя. Понял Лука, что сердце их друга дрогнуло, и усмехнулся.

– Не стану я казнить вас, – ласково сказал Елисей. – Были вы семьей мне, ею и останетесь.

– И отца пощадишь? – недоверчиво спросил Станислав.

– Пощажу. Но из града ему уехать придется, уж не серчайте. Спину Доброгневу я больше не доверю.

– Дураком был бы, если бы доверил, – согласился Станислав.

– Что делать вам – решайте сами. – Елисей развел руками. – Можете остаться, прогонять вас не стану, а коль решите за отцом уехать – воля ваша.

– Один я должен наказание понести, – вмешался Доброгнев. – Оставайтесь в Яриловом граде.

– Без мужа мне здесь делать нечего, – сказала Ружана. – А дети… Могу я доверить их тебе, царь?

Елисей серьезно кивнул:

– Пусть остаются в покоях своих, здесь, во дворце. Как родные они мне, не хочу прогонять их. Да и брат за сестрой приглядывать сможет, чтобы сердце твое, Ружана, спокойно было.

Ни Станислав, ни Ведана спорить не стали.

– Значит, на том и порешим. Торопить вас не буду, собирайтесь спокойно, но сильно все же не задерживайтесь, – попросил Елисей. – Можете идти, нам про колдушку вашу поговорить нужно.

Ружана взяла мужа под руку, дети за ними пошли. Ведана обернулась в дверях, бросила взгляд на Елисея, а тот вспыхнул, словно лучина.

– Уверен, что о ведьме говорить настроен? – Владлен прищурился. – Смотрю, вовсе не она твои мысли занимает.

Елисей зарделся пуще прежнего, пальцы в волосы запустил и смущенно рассмеялся:

– Сам не знаю, что это со мной!

– Зато я знаю, – хмыкнул Владлен. – Видал уже такие взгляды у товарищей, ох, видал! И Рыж, батя мой, так же на свою женщину смотрит!

Любит ведь под кожу лезть! Лука покачал головой. Неугомонный мальчишка, совершенно без царя в голове…

– Могу я вам поручить поиски колдушки? – посерьезнев, спросил Елисей. – Берите людей сколько нужно, делайте, что потребуется. Доверяю вам, как самому себе.

– Спасибо, царь. – Владлен потер лоб. – Попробуем разобраться, что тут у вас творится, а как узнаем чего – донесем обязательно.

– Отдохните сперва. На втором этаже обычно много ложниц свободных, а в правом крыле у нас бани. – Елисей подошел к Всеволоду. – А ты, друг мой, обопрись на меня, провожу тебя к лекарю.

– Не царское это дело, – начал протестовать Всеволод.

– Не царское дело от друзей отворачиваться, а твой подвиг я буду всю жизнь помнить. Пойдем.

Лука дождался, пока царь и дружина покинут палату, затем запустил пальцы в волосы и задышал наконец свободнее. Не нравилось ему, что людей вокруг много, не мог он спокойно на их пики и пищали смотреть.

– Устал? – спросил Владлен.

Сам он растянулся на скамье; коса растрепалась окончательно, волосы спускались на пол волной.

– Устал, – эхом откликнулся Лука.

– В баньку пойдешь попариться или снова песню про шрамы затянешь? – Владлен приоткрыл один глаз и лукаво посмотрел на друга.

– Песни – это по твоей части.

– Пока не время. – Владлен резко сел и стал серьезным. – Колдушка эта наверняка на град хворь наслала. Коль не найдем ее, помереть все могут.

– Сам захворать не боишься?

– А ты что же, меня не вылечишь?

– Силы мои не бесконечные, – буркнул Лука. – Пойдем.

Не нравилось ему, что Владлен совсем о себе не думает, но такова уж была его природа. Привык он к ней, как и к самому белобрысому мальчишке. Да и верность уже подарена, назад ее не вернешь.

– Если кашлять стану, что будешь делать?

Лука покосился на вышагивающего рядом Владлена и пожал плечами.

– Сварю отвар, добавлю меда…

– И плюнешь в него?

– Ты что, дурак? – удивился Лука.

– Так слюна же твоя лечебная.

– Не так это работает, сам знаешь.

– Но если кашлять начну, давай все же попробуем!

Ослепительно улыбаясь, Владлен распахнул перед Лукой двери и стал спускаться в парилку.

Воздух здесь был влажным, тяжелым, рубаха тут же прилипла к спине. Лука нехотя распустил шнуровку на груди, но прохладнее от этого не стало. Волосы липли к лицу, от духоты он почувствовал себя дурно.

– Ну и жарища, – пожаловался Владлен. – Целыми днями они тут, что ли, топят?

В раздевальной Лука отвернулся и начал стягивать одежду. Куда больше ему хотелось окунуться в реку, но он не знал, есть ли она поблизости. Владлен что-то напевал себе под нос, а затем вдруг сказал:

– Ой.

– Что значит «ой»? – насторожился Лука.

– Одежды-то чистой у нас нет.

– Очень вовремя ты об этом вспомнил.

– Ты и сам забыл!

Лука бросил взгляд на Владлена через плечо и увидел, что тот уже стащил с себя рубаху и вертит ее в руках.

– Что ты пытаешься найти?

– Понять пытаюсь, можно ли ее на чистое тело надеть.

– От тебя несет лошадьми и грязью, я отсюда чую, – фыркнул Лука.

– А от тебя!..

Владлен приблизился, и Лука напрягся. Если тронет, придется стерпеть, не бить же его?

– А ты псиной воняешь, – заявил Владлен.

– Одевайся, – вздохнул Лука. – Пойдем.

– Куда?

Владлен натягивал рубаху на ходу, стараясь поспеть за другом.

– За одеждой, а потом речку поищем. Думать не могу в этой жаре, мутит меня от нее.

В конюшне у крепости они нашли своих лошадей, из седельных сумок взяли чистую одежду, а у конюха спросили, как пройти к реке. Болтливый дед в красках описал, куда и сколько идти нужно, где свернуть и как град покинуть.

Луке хотелось бы не видеть хмурых людей, да не чуять вони погребальных костров, но не мог он притвориться слепым и глухим. Всматривался в испуганные лица, прислушивался к тихим разговорам и с каждым шагом мрачнел.

– Не нравится мне здесь, – пробормотал Владлен. – В прошлый раз совсем другим град был, а сейчас… Все серое, будто пыль налипла. И на людей, и на дома, даже на солнце.

– Доводилось тебе на ведьм охотиться? – спросил Лука.

– Бывало… – Владлен плечом повел. – Мать моя, знаешь ли, сама одной из них была.

– Трудно тебе пришлось?

Помрачнел Владлен, стал непривычно серьезным. Даже огонек озорной из глаз пропал.

– Не знаю уж, что толкает их к пути темному, но каждую всей душой ненавижу.

Лука удивился, но постарался не показать этого. Таким Владлена он прежде не видел, а ведь давно они вместе скитаются, пуд соли съесть успели. Впервые друг говорил о ком-то с такой ненавистью в голосе, с таким ядом.

– Что ж она сделала? – спросил Лука. – Коль не хочешь – не отвечай.

Владлен усмехнулся, да так горько, что сердце Луки заныло.

– Сестра была у меня, но, как видишь, ее с нами нет.

– Убила?

– Сварила, – бросил Владлен.

«И ты молчал?» – хотел было воскликнуть Лука, но язык прикусил.

Выходит, Владлен все эти годы прятал за улыбкой боль, а окружающим и невдомек было, что веселый юнец такой кошмар пережил.

Они вышли из Ярилова града, спустились к каменистому берегу. Речушка оказалась мелкой, но чистой, с прозрачной прохладной водой. Лука бросил одежду на землю и огляделся, чтобы убедиться, что никто не наблюдает за ними.

– Все шрамов своих стыдишься, – укоризненно сказал Владлен.

– У тебя они тоже есть, – откликнулся Лука. – Да только не на теле, а на душе.

– Откуда тебе знать?

– Чувствую.

Лука не соврал – каждый рубец, каждую старую царапину на сердце Владлена он чувствовал с тех пор, как испил его крови. Знал, тяготит что-то друга, вот только понять не мог, что именно. Теперь понял.

Владлен скинул рубаху, потер уродливый шрам, растянувшийся от шеи до груди, и криво улыбнулся.

– Упырь, – пояснил он.

Лука повернулся к нему спиной, задрал рубаху и тихо сказал:

– Железный прут.

– Убил бы его, – неожиданно зло сказал Владлен.

– Думаю, Псарь свое получит, – бросил Лука как мог безразлично.

– Это не то! – горячо начал Владлен. – С каким удовольствием я бы сам показал ему, каково это, когда тебя по ребрам прутом охаживают!

– Он силен и безжалостен.

– Но не бессмертен.

Лука через плечо взглянул на Владлена, снова увидел незнакомое лицо, перекошенное от ярости. Не осталось в нем ничего от беззаботного юнца, сквозь мягкий лик проступило лицо воина, повидавшего на своем веку немало нечисти и плохих людей.

– Никто не заслуживает, чтобы с ним так обходились, – поостыв, добавил Владлен. – Чтобы от матери забирали, чтобы в клетке держали! Разве это по-человечески?!

– Я не человек, – напомнил Лука. – И никогда им не был.

– Хочешь сказать, что заслужил все эти пытки?

Лука не знал, что ответить. Псарь сломал его, заставил забыть, что он существо свободное, приучил из мисок есть да командному слову подчиняться. И боль терпеть.

– Полезай в воду, – вместо ответа сказал Лука.

Нутро Владлена горело от обиды и горечи, сердце волкодлачье все чувствовало, но Лука молчал. Должно быть, друг даже не подозревал о том, какую власть имеет, а ведь для волкодлака клятва верности – закон, нарушить который смерти подобно. Прикажи ему Владлен в костер войти – Лука вошел бы. Прикажи убить кого-то – убил бы.

После купания Владлен остыл, натянул штаны и на берегу развалился, подставив лицо бледному солнцу. Лука пристроился неподалеку, под деревьями, чтобы обсохнуть. Не хотелось ему лишний раз показывать Владлену свои шрамы, не хотелось чувствовать его злость. Никто прежде так не переживал за него, не привык к этому Лука.

– Шрамы тебя не уродуют, ты ведь знаешь? – вдруг спросил Владлен, приподнявшись на локтях.

Лука мотнул головой, с мокрых волос разлетелись холодные капли. По привычке хотел закрыть лицо, но не вышло.

– Правильно ты сказал: у кого-то шрамы снаружи, а у кого-то внутри. – Владлен поднялся, отряхнул штаны. – Вот только те, что на сердце, со временем не заживают, а чуть что – сразу кровить принимаются. И твое сердце, Лука, тоже кровоточит. Пусть я и не волкодлак, а это все равно чую.

– Не нужно волкодлаком быть, чтобы боль чужую чувствовать, – откликнулся Лука, – вот только люди все чаще забывают об этом.

– Я не забуду. – Владлен серьезно посмотрел на него. – Видеть не могу, как ты бледнеешь, когда руки к тебе кто-то протягивает.

– От чужих рук я только боль помню, – нехотя сказал Лука.

– А ведь они не только бить могут. – Владлен подошел ближе, склонился над ним, но не улыбнулся, как раньше бывало. – Мать дитя свое с любовью к груди прижимает, друзья обнимают с радостью. Друг я тебе?

– Друг, – ответил Лука.

– Знай тогда, что на тебя я никогда оружие не направлю. Ни меча, ни кинжала не возьму и против воли твоей не пойду.

– Тогда и я пообещать что-то должен.

– Ничего ты не должен. – Владлен подал ему руку. – Пойдем осмотрим город, поспрашиваем людей, что за хворь на них напала.

Помедлив, Лука схватился за протянутую руку и поднялся. Владлен усмехнулся:

– И ведь не страшно совсем, а?

Лука бросил на друга хмурый взгляд:

– О своей боли ты так и не рассказал ничего.

– А нечего рассказывать. – Владлен пожал плечами. – Не убила меня мать, но язык сам собой отнялся. Ни слова сказать не мог, представляешь?

– Нет, – честно признался Лука.

– Потом забрали меня охотники Мрачного Взвода, имя новое дали, для каждого из них я стал сыном. Потеряли почти всех, правда… Но это другая история! Как видишь, я оправился. И не без твоей помощи.

Лука шел за ним и никак не мог взять в толк, чем сумел помочь такому человеку. Ведь груб с ним был, все отделаться от него пытался, прогонял, но прилип Владлен к нему: сперва думал Лука, что как банный лист, оказалось – как порезник².

– Жалеешь, поди, что верность волкодлачью мне пообещал? – вдруг спросил Владлен.

– Никогда не жалел, – твердо ответил Лука.

С каждым днем он убеждался, что поступил правильно, и уверенность эта только крепла.

Глава 3. Станислав

Он видеть отца не мог, голос его стал ненавистен, только Ведана и ее необъяснимая любовь останавливали Станислава. Будь его воля – пинками гнал бы Доброгнева до ворот, но не мог: сестру жалел, да и мать тоже. Мягкосердные женщины простили предателя, а он, Станислав, не мог забыть, как однажды батюшку искал и нашел, да только не в палатах царских, а в постели колдушки.

Отец не заметил его тогда, продолжал в объятиях Чеславы стонать и млеть, а Станислав стоял у двери и в щелочку смотрел, покрываясь то потом, то гусиной кожей.

В ту самую ночь перестал Станислав в отца верить, перестал уважать, ведь знал, как мать его любила. А он…

Стиснув зубы, Станислав наблюдал за тем, как матушка собирает одежду в дорогу. Действия ее были плавными и размеренными, выглядела Ружана спокойно, но в душе у нее наверняка горело пламя обиды. Однако не могла она признаться в этом, считала, что должна во всем поддерживать мужа.

– Ты можешь остаться, – не выдержал Станислав. – Не обязательно из города с ним уезжать.

– У него имя есть, раз ты отцом его называть отказываешься, – откликнулась матушка.

– Не заслуживает он тебя!

– Может, и прав ты, но такова моя воля.

– На кого ты Ведану оставляешь? Молодая она, незамужняя…

– На брата. – Матушка выпрямилась и посмотрела на него. – Разве кто-то, кроме тебя, сумеет ее защитить? Разве доверишь сестру человеку чужому? Разве позволишь кому-то честь ее опорочить?

– Нет, – нехотя ответил Станислав.

– После Доброгнева ты старший в семье, потому и оставляю Ведану с тобой. Можно ее замуж выдать, да только муж – это ведь почти незнакомец, не будет спокойно мое сердце, если против воли дочь кому-то отдам.

– А тебя по твоей воле отдали?

Матушка задумалась, присела на край постели. Станислав все в дверях стоял, плечом на стену опираясь.

– Не знаю, сын, давно это было, – наконец ответила она. – Был твой отец хорош собой, статен, богат, в царские палаты вхож. Могли разве мои родители отказать такому жениху?

– Так ты не сразу полюбила его?

– Не сразу, – призналась матушка. – Сперва казался он мне смурным, неприступным, я все больше молчала в его присутствии, боялась разозлить. Потом поняла, что колотить он меня не станет, стало спокойнее.

– Пусть бы только попробовал, – прорычал Станислав.

– Не такой уж он дурной человек, как ты думаешь.

– Много ли ума надо, чтобы жену не колотить!

– Сам знаешь, людям, обладающим властью, что угодно взбрести в голову может.

– Например, с колдушкой постель делить.

Холодным стал взгляд матери, вздохнула она, головой покачала:

– Не можешь ты просто забыть об этом, да?

– У меня не такая короткая память, как у тебя, – огрызнулся Станислав.

– Вот женишься, поймешь, что когда жена…

– Коль женюсь, никогда не посмотрю на другую женщину! – взвился он. – Такую рану любимой нанести может только скотина последняя!

– Скотом отца родного назвал? И не стыдно тебе?

– Ни капли.

– Молод ты, горяч, веришь еще, что любовь – чувство вечное, но не так это, сын, – с печалью в голосе сказала матушка. – Вокруг красавицы будут только множиться, а жена твоя увядать станет с каждым прожитым годом. А коль родит, и того быстрее. Проходит любовь, Станислав, век ее короток.

– Не за лицо красивое жену любить надо! Красавиц полно, выйди на улицу, погляди! В Яриловом граде девицы одна другой краше, но разве повод это доверие предавать? Что ж мы, животные, чтобы ложиться с каждой?

Поднявшись, матушка приблизилась к Станиславу, обхватила его лицо ладонями и тихо сказала:

– Таких красивых сердец, как твое, никогда я не видела. Сбереги это пламя, сынок, не трать его на пустые склоки. Что сделано, то сделано. Да, предал меня Доброгнев, но обида долгая душу уродует. Прощаю я его, искренне, и ты прости.

– Не стану, – буркнул Станислав.

– Тогда хотя бы на меня не гневись.

– Люблю я тебя, матушка, и болит у меня в груди, когда вижу, как ты этому…

– Станислав, – мягко перебила она.

– …как ты Доброгневу все с рук спускаешь.

– Околдовала его девица, сам ведь видел, темным путем она шла. – Матушка обняла Станислава, положила голову ему на грудь. – Не может человек сопротивляться заговорам и силе неведомой, вот и попался твой батюшка на крючок.

Спорить можно было бесконечно – не слышала его матушка, отказывалась внимать доводам разума. Либо и впрямь так Доброгнева любила, либо смирилась со своей судьбой и решила просто ей не противиться.

– Праздник будет, – сказал Станислав, – в честь нового царя.

– Людям не помешает от горестей отвлечься, что правда, то правда, – откликнулась матушка.

– Правильно ли это? Пока народ от хвори страдает, мы им плясать предлагаем.

– Всегда были хвори, всегда были смерти, так что ж теперь жизнь на потом отложить? Пусть поедят вволю, пусть попляшут да меду выпьют. Думаю, Елисей на угощения не поскупится.

Станислав пожал плечами: его-то дело маленькое – выйти из палат и сестру оберегать, а все остальное отныне новый царь решать будет.

– Видал, как Елисей на Ведану смотрит? – вдруг спросила матушка.

– Видал.

– Как думаешь, дрогнет сердце твоей сестры?

– Может, и дрогнет. Елисей собой хорош, юн и добр, да только Ведана больше внимания слепому мальчишке уделила, чем ему.

– Сердобольная она, – вздохнула матушка. – Ты присмотри за ней, хорошо?

– Хорошо. А вы когда в путь отправитесь?

– После праздника. Не хочет твой отец задерживаться в Яриловом граде и царю глаза мозолить.

Станислав спорить не стал, распрощался с матушкой, прошел по гулким переходам и выбрался на улицу. Солнце светило, но он этого не видел – его самого словно окутала пелена. Пахло кострами, суетились слуги – готовились к празднику. Весь двор у царских палат заставили столами, из погребов выкатывали бочки.

Выйдя из царской крепости, Станислав спустился в город. Люди по привычке кланялись ему, а он кивал в ответ, пытался улыбаться. Все потеряла его семья: и уважение, и положение – благодаря Доброгневу и его страсти к проклятой Чеславе.

Не говорил об этом Станислав отцу, но черноглазая змея и к нему приходила, едва ему восемнадцать исполнилось. Все ластилась, словно кошка, вопросы задавала разные. Позволяла себе на постели его лежать, улыбаться призывно, да только Станислава не радовало это внимание, а доводило до тошноты. Выгонял он колдушку, а сам мучился до утра. Мало ей было, проклятой, Доброгнева, хотела и сына его в свои сети поймать, но отвадили ее боги, защитили Станислава от глаза дурного и колдовского слова.

В толпе Станислав увидел знакомые лица – по улице шли друзья молодого царя, которые его из плена колдушки вызволили. Один из них смурной да черноволосый, второй явно дурачком прикидывался. Глаза у него добрые-добрые, но Станислав успел заметить, что ум в них светился острый.

Они его не узнали, мимо прошли. Видать, поручил им что-то царь иль сами прогуляться по столице решили. Судя по их лицам, нечасто им доводилось в больших городах бывать.

Станислав дальше пошел, через площадь, мимо резных идолов, мимо общих бань, туда, куда влекло его сердце. Он не сказал матушке, что давно влюблен в одну девушку, да такую, от одной мысли о которой у Станислава голова кружиться начинала.

Малушу он встретил случайно, когда гулял по городу. Она с подругами была, Станислав один, как всегда. Одна из девиц его узнала, кланяться начала, остальные за ней повторяли, а Малуша стояла столбом и таращилась на него глазами ясными, как небесная высь. На душе у Станислава неспокойно стало, смотрел он на нее в ответ, взгляда отвести не мог. Потом заметил и косу русую, и фигурку ладную, но прежде всего поразили его ее глаза.

Узнал он, где дом ее стоит, да стал мимо ходить, надеялся, что выйдет девушка на порог, но той все не было. Батюшку ее видел, матушку, сестер младших и брата, а Малушу долго ждать пришлось – как узнал потом, болела она. Зато когда здоровье ее поправилось, еще красивее стала. Хотя, думалось Станиславу, красивее просто некуда.

Хитростью столкнулся он с ней в переулочке, выбил из ее рук корзинку, а как яблоки по земле покатились, собирать их принялся. Вышло так, что пальцы их соприкоснулись, Малуша зарделась сразу, но руки не отдернула. С тех пор они встречались на окраине города, где не было любопытных глаз. Там и узнал Станислав, что назвали ее родители Младой, а Малушей ласково кликали.

– Тогда и я тебя так звать стану, – сказал он в тот вечер.

– Зови, коль намерения твои тверды, – отвечала Малуша, прикрывая улыбку пухлой ладошкой.

Она сразу поняла, что Станислав их встречу подстроил. Позже оказалось, что Малуша наблюдала за ним из окна, когда он кружил у ее дома. Неловко было Станиславу, но чего уж стесняться, когда сердце огнем горит? И Малушино сердце тоже горело.

Станислав обошел крайний двор и нырнул в густой сад. Сразу увидел белевший впереди сарафан, шагу прибавил, обхватил Малушу сзади и прижал к груди. И так ему хорошо стало, спокойно, все переживания отступили.

– Будет, будет! – рассмеялась Малуша. – А коль не я бы это оказалась?

– Тебя узнаю даже в темноте, – горячо ответил Станислав.

– Что новый царь решил? – обеспокоенно спросила она. – Не стал гнать тебя из столицы?

– Не стал. Только Доброгнева прочь отправил, но оно и к лучшему.

– Зол ты на батюшку. – Малуша на носочки встала, прижала к щеке Станислава ладошку. – А у меня есть вести добрые.

– Неужто? Какие?

– Матушка и батюшка к бабушке уехали, вернуться нескоро обещали. И малышню с собой забрали.

– И что ж ты, одна совсем? И не страшно тебе?

– Страшно, конечно, – хихикнула Малуша. – Останешься со мной? Чтобы защитить вдруг что.

Станислав не знал, от чего защищать ее придется, но с готовностью кивнул. Кто бы ни напал на нее, кто бы испугать ни пытался – что угодно сделает, лишь бы любимая была в безопасности.

Они дождались, пока стемнеет окончательно, и пробрались к дому. Пришлось скрываться, чтобы соседи чего не подумали да родителям Малушиным не рассказали.

Бывать в доме любимой Станиславу еще не доводилось, и в уютной горнице он почувствовал себя чужим. Красиво в ней было, чисто и уютно, но просто, совсем не так, как в царских палатах. Здесь даже пахло иначе и дышалось легче.

– Красиво у вас, – сказал он, неловко присаживаясь на табурет у стола.

– Матушка расстаралась, – не без гордости ответила Малуша. – У батюшки я настойку нашла, малиновая, умереть можно, какая вкусная! Будешь?

Станислав удивился, но кивнул. Очень уж хотелось ему на Малушу посмотреть да представить, что это их дом, что живут они вместе и не нужно им скрываться от глаз посторонних.

Пока он смотрел по сторонам, Малуша поставила на стол соленья, кружки, мед и ту самую настойку в пыльном бутыле, а рядом деревянную стопку. Станислав открыл бутыль, понюхал и тут же отпрянул.

– Крепко! – выдохнул он.

– Такой ты смешной! – хихикнула Малуша. – Она сладкая как мед.

– Ты что ж, пила?

– Батюшка на поминки дедовы наливал, – призналась Малуша.

– Что ж… Хорошо, давай попробую.

Налив настойку в стопку, Станислав еще раз понюхал ее и едва не скривился. Ничего крепкого он отродясь не пил, даже от пива и медовухи старался держаться подальше, но раз Малуша просит… Почему бы и нет?

Одним глотком Станислав опустошил стопку, громко выдохнул и почувствовал, как жидкое пламя разливается по хребту.

– Ну, как тебе? – Малуша оперлась локотками на стол и заглянула ему в глаза.

– Горько… А теперь сладко, – удивленно пробормотал Станислав. – И правда малина!

Рассмеялся, и вдруг так хорошо ему стало! Легко, тепло в груди, еще и щеки зарумянились.

– Ты бери, бери соленья! – захлопотала Малуша. – Не стесняйся!

Долго они за столом просидели: уже и звезды в небе появились, и месяц поднялся. Станислав ел, пил настойку и с каждой стопкой все свободнее себя чувствовал. И стало ему казаться, что так жить правильно: честным трудом зарабатывать, дом содержать в порядке, жену любить, а там и детей завести.

– Поздно уже, – вдруг спохватилась Малуша. – Тебя матушка искать не станет?

– Взрослый я уже, – отмахнулся Станислав. – Что хочу, то и делаю.

Проснулось в нем желание похулиганить, захотелось прямо сейчас встать, вернуться в крепость и все отцу высказать. А может, и подраться с ним!

Станислав не заметил, как Малуша с табурета соскользнула, ближе подошла, за руки взяла его. Как завороженный встал и за ней пошел, увлекаемый блеском ее глаз. Смотрел только на лицо любимой, на щеки горящие, на полные губы, оторваться не мог.

Когда она толкнула его на постель, не сопротивлялся, разлегся вальяжно и спросил:

– Здесь я спать буду?

– Коль захочешь.

Станислав не ожидал, что Малуша подол приподнимет и на колени ему сядет, полными бедрами сожмет его и вперед подастся, да так, что носы их коснутся друг друга.

– Ты что делаешь? – пробормотал он, стараясь не выдать своего смущения.

– Люблю я тебя, – прошептала Малуша. – И твоею быть хочу!

– Руки я твоей не просил еще, батюшка твой…

– Нет здесь ни батюшки, ни матушки, только мы с тобой. Я доверяю тебе как себе, точно знаю, что ты от меня не отвернешься. Так чего нам ждать?

Руки сами собой на ее округлых бедрах оказались, губы прильнули к губам. Сам не понимал Станислав, что делает, но старался как мог.

Малуша отстранилась, помогла ему сарафан с себя снять, и увидел Станислав то, что от чужих глаз скрыто было. Обомлел, глазел, должно быть, долго, потому что Малуша вдруг стыдливо прикрылась и опустила голову.

– Что же ты? – взволнованно спросил Станислав.

– Не по нраву я тебе? – тихо спросила она.

– Да я никого красивее в жизни не видел! – восхищенно воскликнул он. – Малуша, красавица моя, стыдиться тебе нечего!

Станислав обнял ее, поцелуями покрыл округлые плечи, белую шею, мягкие руки. Сердце его колотилось в груди молотом, шум в ушах такой стоял, что он не слышал ничего.

– Тогда пообещай, что я стану твоей женой, – тихо попросила Малуша.

Что угодно он пообещать мог, на что угодно согласиться. Один вид ее такое пламя в груди разжигал, что Станислав думать не мог, только и делал, что вздыхал порывисто и руками мягкое тело оглаживал.

– Станешь, – прошептал он на ушко Малуше. – Чем хочешь поклянусь!

Не пришлось ему клясться, открыла она свои объятия для него. Приник Станислав к ее груди, себя не помня. Как они так близко оказались – не понял, как оказался над Малушей – тоже. Знал лишь, что только она нужна ему, и если не будут они вместе сейчас, то он умрет.

Не вскрикнула Малуша, только ногами его сильнее обхватила, а Станислав задыхался от удовольствия. Он даже подумать не мог, что быть с любимой женщиной так хорошо, что каждое касание воспламеняет что-то внутри.

Станислав уснул, выбившись из сил, а когда проснулся, уже солнце в окошко светило и птицы пели. Малуши рядом не было, только подушка смятая.

Сел он, и движение это такой болью в голове отозвалось! Станислав согнулся, зажал рот ладонью, чтобы рвоту сдержать, зажмурился. Так худо ему никогда не было!

– Проснулся? Уже и петухи пропели, и… Что с тобой?

Станислав поднял голову и попытался улыбнуться, но вышло скверно.

– Думаю, от настойки плохо стало.

– А, так опохмелиться надо! – Малуша рассмеялась. – Батюшка мой всегда так делает, если перепьет. Одевайся, и пойдем.

Стыдно смотреть на нее было, потому одевался Станислав впопыхах – хотел побыстрее покинуть дом, но, выйдя в горницу, увидел, что Малуша заварила трав и переливает настой в кружку.

– Помочь должно, – сказала она.

Станислав выпил, поморщился от горечи. Все никак не мог собраться и взглянуть на любимую – прошлая ночь из памяти стерлась, помнил только рот ее горячий и истому, охватившую тело.

– Пожалел о том, что сделал? – спросила вдруг Малуша.

«Помнил бы я еще, что делал!» – с тоской подумал Станислав.

– Нет, – соврал он.

– Теперь тебе придется к батюшке сватов отправлять.

– Отправлю.

Станислав сидел за столом, а мысленно уже по улицам Ярилова града мчался. Домой хотелось, как же хотелось домой!

– Идти тебе пора, – будто поняв все по его лицу, вдруг сказала Малуша. – Плохо будет – попроси пива.

– Хорошо.

О соседях беспокоиться Станислав не стал, просто вышел из дома и побрел в сторону крепости. А чего теперь бояться, если все уже сделано? Отдалась ему Малуша, он жениться пообещал, теперь хочешь не хочешь, а сватов отправлять придется. А коль она еще и понесет…

Тошно ему стало от самого себя, нутро узлом скрутило. Чудом до крепости дошел, поднялся на второй этаж и в комнату свою проскользнул. Там стянул рубаху, Малушей пропахшую, и на постель упал.

– Натворил ты дел, да?

Станислав даже головы не поднял, только глубже носом в одеяло зарылся.

– Нигде от тебя не скрыться, – буркнул он.

– С девицами развлекаться не грешно, но Малуша-то девушка непростая, батюшка ее во дворец вхож, к царю…

– Новый царь у нас. Может, больше не будет он батюшке Малушиному благоволить.

– Любишь ее?

Станислав лег на спину, в потолок уставился. Долго думал, потом повернул голову, посмотрел на сестру, за столом сидевшую, и ответил:

– Люблю, кажется.

– Значит, женишься.

– Значит, женюсь, – эхом откликнулся Станислав.

Да только не чувствовал он счастья. На шее будто петля затягивалась.

Глава 4. Ярина

Очнулась она спеленатая, как новорожденный. Ни неба, ни земли не видела – только темноту, а когда шевелиться пыталась, раскачивался кокон, в который ее завернули. Тихо вокруг было, только деревья стонали да ветер пел.

– Батюшка? – выкрикнула Ярина, отчаянно пытаясь выбраться. – Батя?!

Никто не откликнулся. Голова отозвалась на крик болью, и Ярина вспомнила, что последнее видела перед тем, как провалиться в липкую темноту: батюшка заносил над ней топор.

Она мотнула головой, зубы сжала. Не могло такого быть! Чтобы батюшка да ударил ее? Немыслимо!

Ярина разозлилась, принялась зубами рвать ткань, которой ее спеленали. Кое-как освободила руки, вцепилась в полотно и давай драть его, словно кошка. Столько в ней злости было, столько обиды! Да кто ж так с людьми поступает?!

Ткань поддалась, затрещала, Ярина вцепилась в края дыры и потянула в разные стороны что было духу. Сперва увидела серый свет, затем деревья, а потом кокон разорвался – и она выпала из него. Больно ушиблась, и колени, и локти содрала, перевернулась на спину и уставилась в серое небо, проглядывавшее сквозь ветки.

– Что ж это творится-то? – пробормотала Ярина, переведя дух.

Ее темницу подвесили на дереве, теперь опустевший кокон болтался на ветке. И так гадко на душе у Ярины стало, ведь знала она, что так только с покойниками обходятся. Порой, чтобы до тела дикие звери не добрались, оставляли его на дереве, спеленав. Но с ней-то за что так поступили?!

Она встала, отряхнула колени, утерла злые слезы ладонью. Нет уж, так обходиться с собой она не позволит! Чья это шутка дурацкая?!

Ярина побрела вперед, надеясь, что недалеко ее от деревни унесли. Не могла представить, чтобы батюшка с ней так поступил, мысль эта в голове не укладывалась. Как родной человек такое придумал бы, да и шутить он всю жизнь не горазд был. Так кто тогда? Васька и его малышня? Страхогор с подружками? Не любили они Ярину никогда, но чтобы до попытки похоронить ее опуститься?! Хорошо хоть не закопали…

За спиной вдруг хрустнула ветка; Ярина обернулась и обомлела: в кустах стоял медведь, глаза на нее таращил. Шкура клочковатая, за зиму свалялась; похоже, не проснулся еще косолапый после спячки – ужасно недовольным был. Стоял он, носом воздух втягивал да взгляда от Ярины не отводил.

– Мишенька, – прошептала она, маленький шаг назад делая, – мишенька…

Медведь из кустов вышел и фыркнул.

– Мишенька, – ласково сказала Ярина, – ты отпусти уж меня, будь ласочкой. Люди со мной поступили дурно, должна я узнать, чем заслужила это.

Медведь не ответил, конечно, но наступать перестал, уселся, стал лапу лизать. Ярина медленно пятилась, стараясь не шуметь и спиной к косолапому не поворачиваться. Как скрылся он за деревьями, припустилась как никогда в жизни – подобрала подол сарафана и скакала через пни да кусты как коза. Дыхание сбилось быстро, в боку закололо, но Ярина не останавливалась до тех пор, пока из лесу не выбежала и на тропку в поле не вышла.

Отдышалась, огляделась и поняла, что надежды ее оправдались: до деревни рукой подать! И на том спасибо иродам, которые так подшутить решили…

До крайних изб она добралась к вечеру, уже и солнце садилось, и холодать стало. Соседи, увидев ее, почему-то сразу замолкали, некоторые и вовсе через плечо плевали. Не нравилось это Ярине, но она задрала нос и уверенно продолжила идти к своему дому.

У забора батюшку увидела, кинулась было к нему, но тот обернулся, вилы на нее наставил и как крикнет:

– Чур! Чур меня!

Ярина попятилась, о собственную ногу запнулась и чуть не упала. Окружили ее соседи, и старые и молодые, у всех в руках были то вилы, то ухваты. И направляли они их не куда-нибудь, а прямо на нее.

– Да что тут творится?! – не выдержала Ярина. – Батюшка! Кто меня в лес увез и на дереве оставил? Почему вы… Ай!

Ткнула ее соседка вилами в бок, не до крови, но сильно. Ярина повернулась было к ней, но с другого боку ее принялся толкать ухватом мужичок.

– Убирайся! – прошипел батюшка, выйдя из двора. – Пропади пропадом ты и такие, как ты!

– Какие?! – выкрикнула Ярина, пытаясь закрыться руками.

– Колдуньи проклятые! – плюясь беззубым ртом, выкрикнула бабка.

– Да какая ж я колдунья, баб! – удивилась Ярина. – Я же вам корову доить помогала, стряпала вам…

– Двоедушница! – завопил мужик. – Терлась все у бабки своей, научила она тебя чертей звать да беду кликать!

– У нее, поди, и хвост есть! – вторила ему старуха. – Посмотрите, посмотрите! Покажи нам свой хвост, проклятая!

Мужики набросились на Ярину, всё сарафан задрать пытались, а она отбивалась, плевала в них, а как попадала, они вопили и к богам взывали, чтобы те их защитили. А батюшка даже не пытался ей помочь, только смотрел на то, как соседи измываются, и головой качал.

– Что же ты стоишь, батюшка?! – закричала Ярина. – Что я вам сделала?!

– Видел я черта, которого ты призвала! – выкрикнул тот. – Не нужно нам этой погани! Все ждали, пока Агриппа помрет, чтобы вздохнуть свободно, так теперь ты за нее!

– Ах, ждали?! – взъярилась Ярина. – Тебе, Милаша, она помогла от приблуды избавиться!

Побледнела баба, руками размахивать стала и причитать:

– Врет! Все врет! Лживый ее язык, сучий!

– А тебя, дед Игнатий, от мужского бессилия лечила! – не унималась Ярина. – А вы вот как о ней думали?! А чего ж тогда ходили к ней на покл…

Она не поняла, кто первым камень бросил, да только попал он в цель – прямо в лоб. Из раны кровь горячая потекла, да так сильно, что мигом глаза залила. Не видела она, как остальные соседи, которые ее с рождения знали, побросали ухваты, как схватили камни и кидать их стали.

Каждый бросок отзывался болью, Ярина прикрывала голову, чтоб не убили, а люди, похоже, этого и хотели. Она отступала все дальше, а они теснили ее, будто стая голодных волков, пихали, тянули за волосы, камнями били, проклятиями сыпали.

Обессилев, Ярина протерла глаза и увидела, что ее окружают не люди, а черти лохматые с перекошенными мордами. Раскраснелись они, запыхались, но рук не опускали, продолжали камни кидать.

– Да чтоб вам пусто было! – выкрикнула Ярина. – Решили, что колдунья я? Так слушайте слово мое: не видать вам ни урожая, ни детей здоровых! Скотина ваша вся передохнет, а вода в колодцах пусть станет отравой! А у тех, кто камнями кидался, пускай руки отсохнут! Да будет так!

В то же мгновение раздался рев, словно подтверждая ее слова, и к обидчикам кинулся невесть откуда взявшийся медведь.

Деревенские так завопили, что Ярина чуть не оглохла. Побросали они камни, побросали друг друга и припустили прочь. А медведь на задние лапы встал и заревел, подгоняя их.

«Ну, вот и конец мой, – подумала Ярина, глядя на него. – Пусть уж зверь меня задерет, а не люди, которым я сдуру сердце открыла».

Медведь же опустился на четыре лапы, косматой головой мотнул и побрел прочь из деревни. А как отошел подальше, остановился, обернулся и на Ярину посмотрел.

– Меня ждешь? – крикнула она. – Тогда не торопись, а то я хромая!

С трудом переставляя ноги, она пошла прямо к зверю, уже не испытывая прежнего страха. В его глазах человечности было больше, чем в глазах тех, кто пытался ее убить.

Нагнав бурого, она осмелилась положить руку на покатый бок. Медведь даже не рыкнул, так и шел, переваливаясь с лапы на лапу. И Ярина брела рядом – побитая, истекающая кровью, но живая. И надеялась она, что правы были деревенские и слово ее теперь силу имеет, да такую, что им и не снилась.

Выйдя за околицу, Ярина решила было в бабкиной избе на ночь остаться, но тут же передумала – чего доброго, соседушки спалили бы ее ночью. Доковыляв до леса, они углубились в чащу, где бурый выкопал ямку в корнях огромного дуба и свернулся в ней. Ярине ничего другого не оставалось; она легла рядом с косолапым, зарылась лицом в шерсть и заплакала. Горько плакала, долго, пока в душе только пустота не осталась, а потом забылась крепким сном.

Утром проснулась от холода – медведя рядом не оказалось. Ярина зябко поежилась, встала, отряхнула налипшую на сарафан землю и задумалась о том, что ей делать дальше.

В деревню возвратиться она не могла, родичей у нее не было, одна, получается, на всем белом свете осталась. Так горько ей стало, так обидно, что слезы снова на глазах выступили, но Ярина смахнула их и зло прошептала:

– За каждую слезинку мою они ответят!

Плачь не плачь, а идти ей было некуда. Усевшись под деревом, Ярина стала вспоминать, что слышала от деревенских. Рядом было село, куда батюшка молоко продавать ездил; может, там она могла бы счастья попытать?

На поляну вышел медведь. Ярина посмотрела в его темные глаза и спросила:

– Ты-то чего привязался ко мне? Думала, сожрешь, косточек не оставишь, а ты…

Косолапый подошел ближе и оказался таким большим, что возвысился над Яриной, как гора. Она протянула руку и потрепала медведя меж ушей, а тот и рад – сам потянулся к ней, носом в плечо ткнулся.

– Мне бы…

Ярина не договорила: закружилась голова, заломило виски. Ничего понять не успела, смотрит, а перед ней она сама сидит, рот открыт, глаза туманом затянуты и в небо устремлены.

Ярина попятилась, неловко завалилась набок, принялась сучить ногами и почувствовала, что не ноги это вовсе, а могучие мохнатые лапы. Попыталась закричать, но из горла снова рев вырвался.

«Да что же это?! – в ужасе подумала Ярина. – Неужто я еще сплю?!»

Кое-как поднявшись на лапы, она сделала несколько неуверенных, робких шагов. Медвежье тело оказалось неповоротливым и тяжелым, управиться с ним было непросто. Большая голова опускалась к земле, нос утыкался в лесной мусор, Ярина от натуги мысленно кряхтела, а из медвежьей пасти вырывался жалобный скулеж.

Поняла Ярина одно: медведь ее оказался медведицей.

Она кругами ходила около своего тела, всю траву смяла, все кусты сломала, никак не могла понять, как ей снова стать человеком. Дурная мысль в голову пришла: а что, если в деревню вернуться да наказать обидчиков? Но Ярина быстро отказалась от этой затеи – стало жалко медведицу.

Подойдя к своему телу, она улеглась, положила большую голову на свои колени, закрыла глаза.

«Ну, давай же! Хочу в человеческое тело вернуться!»

Резко вышибло из нее дух, закружилась голова. Опрокинувшись на спину, Ярина раскинула руки и рассмеялась от облегчения:

– Получилось!

Медведица заворчала, поднялась с земли и побрела в чащу. Не понравилось ей, видать, человека в своем теле чувствовать.

– Эй, Бурая! – выкрикнула Ярина, вскакивая на ноги. – Меня-то подожди!

Медведица вывела ее к ручейку; там Ярина напилась, умылась, холодная вода отрезвила и привела мысли в порядок.

– Видать, бабка-то мне и правда силу свою передала, – сказала Ярина Бурой. – А я, дура, не верила ведь, до последнего не верила, что она умела что-то. Думала, да чего там, варит свои отвары, траву собирает… А оно вот как оказалось. И ты, должно быть, потому и пришла ко мне, да? Влекла тебя сила колдовская. Оно и хорошо! С такой защитницей мне сам черт не страшен! Хотя чертей-то я и прежде не боялась, но…

Бурая повела ухом и наклонилась к воде.

– Не ответишь, да? Ну, я не в обиде. Ты меня только к селу отведи, пожалуйста, не могу я в лесу жить, не по-человечески это. Да и одежда мне нужна, и в баньку бы сходить…

Ярина не знала, насколько хорошо Бурая ее понимает, но все равно болтала с медведицей, чтобы развеять дурные мысли и не чувствовать себя одинокой. И если немой слушатель из Бурой вышел неплохой, то каким она была проводником, Ярина пока не знала. Так или иначе, уходить от медведицы не хотелось – рядом с ней было спокойно.

У воды они просидели до полудня. Солнце поднялось, птицы запели, Бурая встала и пошла вдоль ручья, а Ярина пристроилась рядом. На душе у нее скверно было, но она не позволяла дурным мыслям сломить ее.

Да, отказались от нее матушка с батюшкой, да, прогнали соседи из деревни, так что ж теперь, руки на себя наложить? Нет уж, не привыкла Ярина отчаиваться, как бы темен ни был ее путь, к свету она обязательно выйдет, а коль не получится, сама огонь разведет!

Болели синяки и ссадины, идти тяжело было, да и на душе раны остались, но Ярина лишь выше поднимала подбородок. Нашла ветку упавшую, забрала ее с собой. Хромая нога давала о себе знать, но с палкой стало сподручнее. В волосы набился лесной мусор; наверняка теперь она походила на лешего, но оно и к лучшему – на лешего с камнями вряд ли кто-то пойдет.

Бурая раздвигала боками кусты, тропинку протаптывала, а Ярина брела следом. Вскоре есть захотелось, да так, что голова закружилась: во рту макового зернышка не было давным-давно. Она прищурилась, пытаясь высмотреть хотя бы ягоды, но ничего не замечала, а то, что оказывалось на виду, слизывала Бурая.

– Далеко идти-то? – наконец спросила Ярина. – Не ответишь, да? Оно и понятно… Знаешь, коль помру я от голода, ты мои косточки-то обглодай, чего добру пропадать.

Посмотрела на нее Бурая как на неразумную, головой тяжелой мотнула и пошла дальше. Вскоре шутить Ярине расхотелось: она устала, от голода сводило нутро. С неба солнце пропало, начало темнеть, а к селу они так и не вышли.

– Не помру я от голода, не помру… – бормотала Ярина. – Где ж это видано, чтоб колдушки просто так помирали? Зазря я, что ли, в деревне выжила?

Бурая тем временем подошла к дереву и потерлась об него. Ярина присела на пенек, оперлась на палку и прикрыла глаза. Ноги гудели, тело одолела слабость. Взглянув на подол сарафана, скривилась – рвань одна от него осталась. Как в таком виде к людям выходить? Чего доброго, и селяне камнями ее встретят.

– Ты дальше-то пойдешь? – спросила Ярина. – Или устала?

Бурая снова не ответила, встала на задние лапы и потянулась, вонзив острые когти в кору. Будто… указывая на что-то?

Кряхтя от боли в хромой ноге, Ярина поднялась с пня и подошла к заинтересовавшему медведицу дереву. Там, в тени густой листвы, оказалось спрятано небольшое дупло.

– Там что-то есть? А, чего я спрашиваю, собеседница из тебя скверная.

Рыкнув на нее, Бурая отошла от дерева и завалилась набок. Не только собеседница из нее оказалась скверная, но и помощница. Ярина фыркнула, подняла подол и завязала узлом над коленями, а закончив, схватилась за нижнюю ветку и начала забираться на дерево.

Кое-как добравшись до дупла, она заглянула в него и увидела перепуганную белку. Та смотрела на незваную гостью глазами-бусинками, прижав лапки к груди.

– Тебя я не трону, – серьезно сказала Ярина, – но коль есть у тебя чем угоститься, ты поделись, пожалуйста.

Белка медленно приблизилась к ее руке, обнюхала и вылезла из дупла. Села на ветку повыше, склонила голову и стала смотреть, как глупая женщина грабит ее гнездо.

Нащупав белкин схрон в углублении, Ярина вытащила жменю орехов и каких-то сушеных ягод, подняла голову и сказала хозяйке:

– Спасибо, что помереть не дала. Остальное себе оставь, пригодится еще.

Ярина спускалась медленно, но все равно изранила колени. Оказавшись на земле, она заметила выступившую на коже кровь, обтерла ее и без того грязным краем сарафана, а после села на теплую землю рядом с Бурой и разжала ладонь, в которую поместилась вся ее добыча.

Что ж…

С орехами все просто: сразу видно, что белка натаскала их из шишек, а вот ягоды… Сморщенные и высохшие, они совсем потеряли привычный вид, и Ярина не понимала, можно ли ими отравиться.

Подсунув ладонь под нос Бурой, она спросила:

– Что скажешь? Помру, если съем их?

Медведица вытянула губы, принюхалась, а после коротко рыкнула, явно уверенная, что Ярина поймет.

– Что ж, хорошо. Вот эту, черную, все же выброшу, мало ли что… Если помру – смерть моя будет на твоей совести.

Несколько ягод и пара орехов голода, конечно, не утолили, но на душе у Ярины стало немного легче. Она улеглась возле Бурой, подняла взгляд к темнеющему небу и долго смотрела на зажигавшиеся звезды.

«Значит, доля моя такая. Кто-то всю жизнь в поле спину гнет, кто-то со скотиной умеет обращаться, а я, выходит, колдушка теперь. Зря не верила бабке, но что уж теперь, улетела она птицей, ей мои извинения не нужны. Надеюсь только, что там, куда ее унесли крылья, жизнь спокойной будет. Без неблагодарного сына, без бестолковой невестки и без глупой внучки…»

Позволив себе поверить в обретенную силу, Ярина сосредоточенно прищурилась, высматривая на фоне темного неба хоть что-нибудь живое. Долго ждать не пришлось: ночная пичужка быстро промелькнула меж черных ветвей, но Ярина успела зацепиться за биение крошечного сердечка.

Ее дух устремился за птицей, дыхание сперло, а спустя мгновение она уже махала крыльями, пролетая над мрачной громадой леса. Ветер подхватывал ее и не давал упасть. А как красиво было вокруг! Наверняка ни один человек так высоко не забирался, не видел лесов густых, гор в тумане, раскинувшихся до горизонта полей.

Увидела Ярина и село, к которому шла, спустилась ниже, пролетела над крышами и трубами и уселась на дерево, разглядывая припозднившихся жителей: люди как люди, что мужики, что женщины, все здоровые, не отощавшие. Кто-то песню затянул в одном из дворов; Ярина почирикала, чтобы певца поддержать.

Вдруг остановилась под деревцем женщина, посмотрела прямо на нее и тихо сказала:

– Коль учиться хочешь, приходи своими ногами, а тварей лесных не нужно подсылать ко мне.

И вдруг выбросило ее из тельца птичьего, очнулась она на земле в лесу. Рядом Бурая мирно посапывала, ночные насекомые стрекотали, да ветер листвой шумел.

– Это что такое было? – шепотом спросила Ярина сама себя.

Положив голову на медвежий бок, она смежила веки и попыталась лицо незнакомки вспомнить. Кем бы та ни была, угадала ведь, что непростая птичка на ветке сидела!

«Ночью о таком думать – только беду кликать. Разберусь с этим завтра, когда солнце встанет».

Будто соглашаясь, Бурая всхрапнула во сне.

После избиения камнями Ярина была готова к чему угодно, но не к тому, что все селяне, заметившие ее, отвлекутся от своих дел и будут глазеть на нее, но не со злобой во взгляде, а с… пониманием?

Никто не боялся Бурую, никто не шарахался от похожей на лешего девицы, но подходить и знакомиться люди не торопились. Первым завести разговор решился тщедушный мужичок в латаной-перелатаной косоворотке.

– Ищешь кого, дочка?

– Ищу, – откликнулась Ярина. – Живет здесь красивая женщина, имени не знаю, могу сказать только, что она светлую косу вокруг головы укладывает.

– Так и знал, что к Душице пришла. Проводить вас или сами дойдете?

– Дойдем, не тревожься. Только на двор укажи.

Мужичок объяснил, как пройти к нужному дому; Ярина поблагодарила его, а когда пошла в нужную сторону, то заметила, что сельские женщины улыбаются, глядя на нее. Казалось, что они рады ей, вот только Ярина не понимала, чем заслужила столько внимания.

Душица ждала ее у калитки. Смотрела хитро, жевала стебелек. Завидев Бурую, не удивилась, лишь усмехнулась и крикнула:

– Медведица-то твоя местными не закусит?

– Да не должна, – ответила Ярина. – Особенно если покормишь ее сытно!

– Повезло вам, только козу забила. Проходите, раз пришли.

Ярина-то прошла во двор, а вот Бурая сквозь калитку протиснуться не смогла. Зафыркала, губы обиженно вытянула.

– Не пройдет, – вздохнула Ярина.

– Пусть лучше старается, – откликнулась Душица.

– Забор ведь сломает.

– Все равно новый ставить надо, – отмахнулась Душица.

Будто поняв ее, Бурая снова попыталась пролезть в калитку. Доски заскрипели, часть забора упала, и медведица с довольной мордой пробралась во двор.

– Одни неприятности от нас, – смущенно пробормотала Ярина.

– Это неприятности? Забор поваленный? – Душица рассмеялась. – Ох, девочка, слишком серьезно ты к жизни относишься. Пойдем в дом. Медведицу можешь на улице оставить, не тронет ее никто.

– Боюсь, как бы она кого не тронула.

– Собираешься хулиганить? – серьезно спросила Душица у Бурой.

Та фыркнула.

– Видишь? Не собирается. Так что пусть отдохнет, я ей мяса позже вынесу.

В доме – крохотные сени, светлая горница – было тепло и пахло едой.

Усевшись на лавку, Ярина опустила голову и почувствовала, как на плечи навалилась скопившаяся усталость.

– Ты по лесу шла, что ли? – Душица поставила на стол две кружки.

– Ага, – откликнулась Ярина.

– То-то я думаю, насквозь хвоей пропахла и землей прелой. А что за раны на тебе? Обидел кто?

– Обидел, – эхом повторила Ярина.

– Колени-то где ободрала?

– А это я к белке в дупло за орехами лазила.

Душица хмыкнула и покачала головой.

– Бедовая ты, ох, бедовая. Тебе баньку затопить, пока не стемнело? Потом поздно будет, банника злить я не люблю.

– Если несложно, затопи.

От того, как незнакомая женщина хлопотала из-за нее, хотелось сквозь землю провалиться.

– Пока отвар выпей, он с ромашкой. А я, – подняв деревянный ушат с мясом, Душица улыбнулась, – подругу твою накормлю.

Пах отвар сладко, будто в него добавили меда. О том, что едва знакомая женщина могла сделать что-то скверное, Ярина не подумала – слишком устала. После предательства родни и соседей следовало быть внимательнее, но разве у Душицы была причина ей вредить?

Отбросив опасения, Ярина отпила из кружки и блаженно зажмурилась.

Хозяйка вернулась нескоро, раскрасневшаяся и уставшая. К тому времени Ярина уже клевала носом, но, услышав скрип двери, встрепенулась и протерла глаза.

Поставив на пол пустой ушат, Душица улыбнулась и сказала:

– Сыта твоя подруга, можешь не переживать. И баня готова, если ты не передумала.

– Как тут передумаешь, от меня за версту мокрой шерстью несет, – неловко отшутилась Ярина.

– Намазка и одежда в предбаннике, на лавке. Проводить тебя?

– Не заблужусь, поди. Спасибо, Душица.

– Кто ж, кроме сестры, тебе поможет? – та улыбнулась. – Ступай, потом поговорим.

Выйдя из дома, Ярина потрепала Бурую за ухом, вдохнула свежий, сладкий воздух и расслабила сведенные усталостью плечи.

«Просплю два дня, – решила она. – Только бы в бане не уснуть».

Попарившись и смыв грязь, Ярина скрутила рваный сарафан в узел и решила, что сожжет его, как напоминание о злоключениях, которые ей пришлось пережить.

Как напоминание о предательстве.

Когда она вернулась в дом, в горнице горела только пара свечей. Душица у стола связывала травы в пучки, напевая что-то, а подняв голову и увидев Ярину, приветливо улыбнулась.

– Полегчало тебе?

– Очень, – призналась Ярина.

– Банька – дело доброе, все несчастья смыть помогает, всю боль. Теперь-то ты мне расскажешь, откуда взялась и как добралась до моего дома?

– Что тут рассказывать, – Ярина вздохнула, – просто все. Бабка моя перед смертью решила, что в наследство оставит мне дар, а старшие, как узнали об этом, камнями закидали, из деревни прогнали. Батюшка топором ударил… – Она снова вздохнула.

– Топором? – удивилась Душица.

– Обухом.

– Хоть не зарубил, с него бы сталось.

Ярина села на колченогую табуретку и облокотилась о стол. Долго молчала, собираясь с мыслями, затем спросила:

– Ну, что скажешь?

– А что тут говорить? Старухи часто против воли дар передают, нрав у них с возрастом совсем паршивый становится. Не ты первая, не ты последняя. – Душица хмыкнула с таким видом, будто ей приходилось объяснять самые очевидные в мире вещи. – Да и дар твой, прямо скажем, с хорошей стороны открылся: зверей лесных приручать можешь, глазами птичьими на мир смотреть.

– А мог иначе открыться?

– Мог. Бывает, девицы икать начинают, а потом изо рта у них жабы лезут. И никто помочь не может. А иногда обращаются в животное, а как вернуться – не знают, так и остаются кто кошкой, кто зайцем.

– Жуть какая, – поежилась Ярина.

– Так что тебе повезло. Медведица теперь в обиду тебя не даст, подругой твоей станет.

– А худо ей не будет от этого? Зверь все-таки.

– Не будет. Выбрала она тебя, твой дар. – Душица отложила травы и посмотрела на Ярину. – А меня-то ты как отыскала?

– Случайно. Лежала в лесу, мимо птицы летели, ну я и…

– Подселилась, – подсказала Душица.

– Выходит, так. Ну, а потом ты сама меня разглядела в ветвях.

– Значит, доля наша такая. Рада буду рассказать тебе, как с даром жить, как помогать, лечить, а коль захочешь, поведаю, как хворь наводить, сглаз…

– Я не хочу никому зла причинять, – перебила ее Ярина.

– А если защищаться придется? – укоризненно спросила Душица. – Думаешь, легко колдушкам живется?

– Тебя уважают вроде.

– Уважают, да только потому, что все свои тут. Но если не взойдут однажды посевы, если потеряют коровы молоко, угадай, кого винить будут?

– Неужто тебя?

– А кого еще? Им только дай повод обвинить кого-то в злой волшбе. Это ты еще не видела, что они творят, когда град посевы бьет…

– Что творят? – тихо спросила Ярина.

Душица ничего сказать не успела: что-то ударилось о крышу, скатилось с нее и упало на крыльцо. Колдушка нахмурилась, головой покачала, а на вопросительный взгляд ответила:

– Сестра явилась.

Дверь распахнулась, в горницу вошла девица неописуемой красоты, в одежде на городской манер, в красных сапожках. Коса русая до самой земли опускалась, бусы и серьги на ягоды рябины похожи были. Она огляделась, носик вздернутый сморщила и сказала капризно:

– Снова ты травы свои вонючие сушишь, вздохнуть невозможно! А кто это тут у нас?

Ярина не успела опомниться, как оказалась красавица позади нее. Ломкие пальцы в волосы зарылись, за сарафан подергали. Девица принюхалась, словно зверь какой, и прошептала:

– Не здешняя, нет, нет, чужая… Лесом пахнешь, елями да землей теплой. А зверь, зверь тоже твой? Мне бы такого…

Ярина поежилась, но двинуться не решилась, позволила красавице исследовать ее лицо пальцами и обнюхивать. Стерпела, когда та плечо ее прикусила, но тут Душица вмешалась:

– Будет! Напугаешь ведь!

– Она не должна меня бояться, – прошептала девица.

– Так с людьми не знакомятся, – ворчливо сказала Душица. – Сколько раз повторять?

– Разве человек она? – Красавица втянула носом воздух. – Колдушка. Наша.

– Наша, наша, отойди только.

Девица отстранилась, легко уселась на край стола, схватила пучок трав и скривилась.

– Полынь…

– А как еще рыбакам от мавок защищаться? – Душица пожала плечами.

– Туда и дорога твоим рыбакам, коль в топь забрели, – бросила девица.

Ярина молча наблюдала за их перепалкой. Да и что тут скажешь? Ничего она не понимала, сердце колотилось; от незнакомки силой пахло, да только не природной, а какой-то гнилой.

– Чего смотришь? – вдруг спросила та. – Чувствуешь, да?

– Н-нет, – соврала Ярина.

– Врушка!

Девица рассмеялась, показав длинные белые, как у дикого зверя, клыки. На лбу Ярины выступил холодный пот, руки задрожали.

– Не бойся, – сказала Душица. – Своих Чеслава не трогает.

– Своих? – тихо переспросила Ярина.

– Колдушек.

– И двоедушниц, – смеясь добавила Чеслава.

– Д-двоедушниц?

Совсем худо Ярине стало, захотелось сбежать, скрыться от этих черных, диких глаз. И пламя в них горело такое, что никакими словами его не опишешь.

– Нравится она мне, – вдруг сказала Чеслава. – Буду учить ее.

– Уверена? – с сомнением спросила Душица. – Как по мне, ей знахарство да волшба ближе.

– Всему обучим. Возьмем под крыло. Будет нам сестрой.

– Не ожидала я от тебя такого быстрого решения, – задумчиво протянула Душица. – Обычно ты кругами вокруг девиц ходишь да фыркаешь.

– Старая сила в ней, бабкина, да? – Чеслава снова воздух громко втянула. – А у бабки от ее бабки. А у ее бабки от…

– Поняли мы, поняли, – перебила Чеславу Душица. – Ты-то сама что скажешь? Нужна тебе помощь?

– И дом. И сёстры, – ввернула Чеслава.

Ярина задумалась.

Страшна была Чеслава, страшна и безумна. А вот Душице доверять хотелось. Неужто и впрямь они сестры? Названые или по крови?

– По крови, – вдруг сказала Чеслава. – Думаешь громко.

Ярина покраснела и отвела взгляд.

– Отвечай быстрее, – поторопила ее Чеслава и уже совсем другим тоном добавила: – Просто так мы словами не бросаемся, каждое из них ростки даст. Родная семья от тебя отказалась, так воспользуйся случаем и стань сестрой нам. А мы тебя в обиду не дадим.

– А учить вы меня чему будете? – осторожно спросила Ярина.

– Колдовству. Волшбе. Тайным знаниям, древним, как земля, на которой этот дом стоит, – ответила Чеслава. – Научим с деревьями говорить, зверей слышать, обращаться тварью любой. Хворь победить сможешь, а коль захочешь – проклянешь любого так, что у него кишки в узел завяжутся.

Ярине идти было некуда: нигде ее не ждали, никого родного на целом свете не осталось, только Бурая. Но не могла же она всю жизнь по лесам скитаться на пару с медведицей? А тут люди как-никак, женщины, которые ей сестринскую защиту предлагают…

– Останусь с вами, коль позволите, – сказала Ярина.

– Сразу бы так. – Чеслава ухмыльнулась. – Покормишь меня, сестрица? Сил нет, как кушать хочется.

Душица достала из печи горшок, поставила на стол. Горница наполнилась запахом каши, в животе у Ярины заурчало.

– Не я одна проголодалась, а?

Чеслава подмигнула ей и полезла было пальцами в горшок, но Душица ударила ее по руке и головой покачала.

– Не веди себя как зверь дикий!

– А может, я и есть зверь! – Чеслава весело ощерилась, показав клыки.

Покосившись на нее, Ярина тихо вздохнула и решила: раз в паре с Душицей идет ее безумная сестра, так тому и быть. Если не понравится жить с ведьмами, уйдет. Не запрут же они ее в подызбице?..

После еды Душица взялась за уборку, а Чеслава выскользнула из дома и была такова. Долго Ярина молчала, а потом решилась спросить:

– Она умом хворая?

– Не умом, сестрица, ох, не умом.

Душица села рядом с ней на лавку, нахмурилась, будто старалась слова правильные подобрать. Наконец заговорила:

– Родилась Чеслава в несчастливый час в красной рубашке, много лет с тех пор минуло. Не верь ее молодому облику, в глаза смотри. Старая она, очень старая, да все не помрет никак, держит ее на этом свете сила темная.

Ярина слушала с замирающим сердцем. Никогда не слышала она ничего подобного, страшно ей стало так, что в горле пересохло.

– Слыхала ты о том, что две души у человека может быть? – тихо спросила Душица.

– Слыхала, но думала, что вранье все это, – шепотом ответила Ярина.

– Двоедушница она. Одна душа – человеческая, другая… Никто не знает. То ли чёрта, то ли еще твари какой. Люди таких вештицами зовут.

– Сильна она? – робко спросила Ярина.

– Очень сильна. Обращается тварями земными, летать умеет, захочешь – и тебя научит. Все, что умею, я от нее взяла. Мне было семь, когда Чеслава забрала меня у матери и увела из деревни. Никто спорить с ней не посмел.

– А сейчас-то она куда пошла?

– Мстить, – спокойно ответила Душица. – Обидел ее мужик один, отверг помощь. Теперь не будет покоя ни ему, ни людям его.

– Что же она сделает? – Ладони Ярины вспотели, волосы на затылке зашевелились от страха.

– Есть у нее веточка особая… – Душица вдруг замолчала. – Впрочем, пусть сама тебе расскажет. Я тоже пойду, помочь ей нужно, а ты спать укладывайся. Тебя никто не тронет, ты теперь сестра нам.

Душица вышла из дома, а Ярина еще долго сидела у печи, дрожала и все думала о том, правильно ли поступила, решив остаться. Но кто еще, если не эти девицы, научит с силой бабкиной управляться? Кто еще не будет бояться ее?

Уставшая, Ярина вошла в ложницу, легла на мягкую постель и сразу же забылась тяжелым сном.

Глава 5. Лука

Ни хворь, ни скорый отъезд бывшего царя не смогли помешать жителям Ярилова града устроить праздник в честь возвращения царевича Елисея. Пусть чадили похоронные костры, пусть теряли матери детей, а поплясать да выпить все равно желающие нашлись.

Лука же не успел познакомиться с людскими обычаями – слишком мал был, когда Псарь его пленил, – так что Владлену пришлось объяснять ему, отчего праздник не отложили.

– Негоже по покойникам плакать долго, – говорил он, надевая праздничную рубаху. – Коль будет жена по мужу горевать, прилетит к ней огненный змей. А если мать о детях выть будет, восстанут те и придут за ней.

– Не лежится покойникам в могилах спокойно, – проворчал Лука.

– Всегда так было. То мавками утопленницы становятся, то… А ты так и пойдешь?

Лука оглядел свою серую рубаху и уверенно кивнул.

– Праздник же. Гляди, и для тебя красную принесли.

– Я что, на петуха похож? – проворчал Лука.

– Ты меня петухом назвал?

– Не только тебя.

Владлен покачал головой и принялся заплетать косу. Волосы отросли, до самого пояса доставать стали, как у иной девицы.

– Все равно мне кажется, что ни к чему было этот праздник устраивать. Сменился царь, ну и что?

– Не просто сменился, – поправил Луку Владлен. – Законный наследник вернулся. Радуется народ, прекрати портить веселье.

– Тогда я в палатах останусь.

– Не останешься.

Владлен встал перед Лукой и упер руки в бока; пытался, конечно, угрожающе выглядеть, но в глазах плясали искры веселья.

– Кто-то должен за мной присматривать, а то я натворю бед.

– Пить не умеешь? – безразлично спросил Лука.

– Нет, – легко признался Владлен. – Пара кружек чего крепкого – и все: перед глазами пелена, а наутро не помню ничего. Батя такое рассказывал…

– Я понял, – перебил его Лука. – Ну, будь по-твоему. Только не говори потом, что я своей недовольной рожей праздник тебе испортил.

– А ты постарайся не хмуриться, – посоветовал Владлен. – Говорят, помогает от вечного недовольства.

Выйдя из царских палат, они оказались в пестрой людской толпе. Девицы украшали венки лентами и надевали их на проходивших мимо юношей, рабочие мужики катили бочки с медовухой, дети путались под ногами. Чуть поодаль расположились местные умельцы, торговали кто чем богат, но в основном украшениями. Барабаны гремели, гусли пели нежными трелями, сильные женские голоса тянули песню, восхвалявшую царя.

Луке стало неуютно в толпе, он закрылся, сжался. Владлен же счастливым выглядел, сиял как медяк начищенный. Озирался по сторонам, улыбался, будто всю жизнь провел на ярмарках и праздниках.

Подойдя к столам с украшениями, Владлен, словно сорока, принялся разглядывать блестящие сережки. То одну возьмет, покрутит в пальцах, то другую. Лука долго наблюдал за ним, потом указал на лучистое солнце и сказал:

– Вот эта тебе подходит.

– Думаешь? – Владлен нагнулся, чтобы поближе рассмотреть украшение. – Будет защищать оно меня, а, дед?

Старик расплылся в беззубой улыбке, закивал.

– От всякой напасти спасет! – заверил он Владлена.

– Тогда куплю его! А тебе…

Лука нахмурился, наблюдая, как друг его отчаянно что-то ищет на столе.

– Ага! – Владлен схватил что-то. – Держи монеты, дед, и выпей сегодня за наше здоровье!

Довольный сверх всякой меры, Владлен подошел к Луке и показал украшения на раскрытой ладони: рядом с символом солнца лежала звезда, ощетинившаяся лучами.

– Тебе, – пояснил Владлен. – Как напоминание о твоей волкодлачьей натуре и Небесной Стае.

– Спасибо, конечно, да только уши ни у меня, ни у тебя не проколоты.

Лицо друга вытянулось, и Лука хмыкнул, сдерживая смех. Всем хорош Владлен, но иногда он бывал таким… рассеянным.

– И что же нам делать?

– Носить их в кармане, – предложил Лука.

– Ну вот еще. – Владлен решительно направился к столу, за которым торговала краснощекая женщина. – Сейчас я все решу!

Лука следом пошел, хоть и не понимал, что приятель задумал. Лишь подойдя ближе, он увидел сложенную новенькую одежду и разноцветные ленты.

– Помоги нам, красавица, – медовым голосом обратился Владлен к женщине, – дай иглу!

– На что тебе игла? – подозрительно спросила та.

– Дело такое, понимаешь…

Лука вздохнул и закатил глаза. Коль втемяшилось Владлену что-то в голову, ни за что не отступит. Упрямый как баран.

– Ухо?! – женщина всплеснула руками. – Иглу-то я тебе дам, но колоть не стану!

– Хорошо, – согласился Владлен.

Довольный собой, он вернулся к Луке и торжественно вручил ему иголку. Сиял при этом так, будто подвиг совершил, не меньше.

– Я тебе доверяю, – сообщил Владлен. – Проколи ухо, а?

– Не стану.

– Сложно, что ли? Откажешься – найду кого другого, так и знай.

Лука хмуро посмотрел на друга, взял его за руку и подвел к свободной лавке. Усевшись, Владлен поднял голову и прищурился, когда лучи закатного солнца упали на его лицо.

«Ничего не боится», – подумал Лука, беря яблоко из наполненной ими бочки.

Разломил его, подложил половинку под мочку Владлена и протянул руку за иголкой. Боль причинять не хотелось, но друг сам решил, что ему страсть как нужно сережки носить.

Владлен только ойкнул, когда игла прошла сквозь плоть.

– Давай свое солнце, – проворчал Лука.

Вставив серьгу, отступил на шаг и удивился тому, как она изменила Владлена: теперь он выглядел залихватски.

– Мой черед!

Лука с сомнением посмотрел на друга, но покорно сел на лавку и убрал волосы, чтобы те не мешали.

– Ты раньше-то такое… Ай!

Мгновения не прошло, а Владлен уже вдевал серьгу в ухо Луки. И так это у него ловко получилось, будто всю жизнь он только этим и занимался.

– Батюшек штопал, – пояснил Владлен. – Каких только ран не повидал.

– Теперь мы похожи на дураков, – вздохнул Лука.

– Отчего же?

– С украшениями одинаковыми ходим.

– И вовсе не с одинаковыми! И у меня правое ухо с солнцем, а у тебя левое со звездой. Да и какое тебе дело вообще до того, что другие подумают?

– Никакого, – ответил Лука. – Но мне все равно не нравится.

– Вот разделит нас доля, будешь глядеть на звездочку и меня вспоминать.

– Разделит? – Лука нахмурился.

– Да ладно тебе! Я же пошутил. – Владлен успокаивающе похлопал его по плечу. – Такой ты сразу серьезный стал…

– Это было не смешно.

Луке не нравилось думать о том, что однажды их дороги разойдутся. Не просто так клятва верности дается, не пустые это слова. Чем больше времени проходило, тем сильнее он к Владлену привязывался, и мысль о разлуке отзывалась в сердце тупой болью.

– Ну, чего ты? – Владлен толкнул Луку плечом. – Прости, хорошо? Никому прежде дела до меня не было.

– А Рыж?

– Ну, то Рыж… Это другое.

Владлен горько усмехнулся и пошел иглу возвращать, а Лука понурил голову и прикрыл глаза.

Так или иначе, однажды придется ему Владлена отпустить, если не из-за охоты, то из-за сердечной привязанности. И придется как-то справиться с этим, смириться, принять его выбор. Не всегда друг юным будет, поутихнет тяга к приключениям, и он осядет, заведет семью, дом…

Лука своего дома не помнил почти, не знал, куда ему возвращаться. Никто не ждал его, никто не тосковал по нему, в целом мире был один только Владлен, светом своей души согревший его в ту проклятую зиму.

– Может, медовуха тебя развеселит?

Лука поднял голову и посмотрел на Владлена. Тот держал в руках две кружки, улыбался, но на дне его глаз затаилось беспокойство.

– Давай узнаем.

Горькую отраву, в которой люди и горе и радость топили, Лука не любил, но все же сделал пару глотков, чтобы окончательно убедиться, что не по нутру ему это. Тут же худо стало, музыка превратилась в сплошной барабанный бой, к горлу подкатила тошнота.

Елисей явился в сопровождении дружинников и Веданы. Брат ее хмуро смотрел на них со стороны, стоял поодаль, сжимал в руках кружку.

– Худо тебе? – спросил Владлен.

– Нет, – соврал Лука.

Зачем другу праздник портить? Зачем говорить о том, что душу терзает? Пусть пляшет, пусть через костры прыгает, он заслужил передышку, заслужил отдых.

Приблизившийся к ним Елисей в расписном кафтане выглядел совсем иначе, будто повзрослел на несколько лет. Только глаза остались озорными, юными. И все чаще его взгляд к Ведане обращался; Лука отметил это, но не сказал ничего. Дело-то молодое, а девица – красавица редкая.

– Знатный праздник в твою честь устроили, – заметил Владлен. – Верит в тебя народ.

– Хотел бы и я в себе уверенным быть, – отмахнулся Елисей. – Думаю, им только повод дай погульбанить да выпить.

– Устал народ, – сказала Ведана, – от смертей устал, от костров погребальных. Сейчас им радостно, но тоску по умершим медовуха заглушит лишь на время. Потом ходить ко двору станут, ответа требовать. От тебя, царь.

Елисей помрачнел, но в его взгляде появилась твердость.

– Я обязательно найду ту, кто виноват в этом, – сказал он.

– А мы поможем, – вмешался Владлен. – Верно же, Лука?

Что он мог ответить? Только кивнул, соглашаясь.

Беда в том была, что только Владлен знал, как с ведьмами обращаться, его-то, Луку, охоте на нечисть не обучали. А в этих землях даже о Мрачном Взводе не слышали, некому им помочь в поисках колдушки.

– Потом об этом поговорим, после праздника, – решил Елисей. – Негоже вечер портить ни себе, ни другим. Ешьте, пейте, пляшите до утра! А я пойду Всеволода выведу, нечего ему в одиночестве сидеть.

Лука одобрительно хмыкнул.

Когда совсем стемнело, разожгли костры. Под веселый барабанный бой и напевы гусляров люди стали кружиться вокруг огня, песни петь. Чем дольше праздник шел, тем горячее вокруг становилось, будто от тел людских жар поднимался не меньший, чем от костров.

Лука кружкам счет потерял, сидел на лавке, народ разглядывал. Хороводы в красно-белые пятна превратились, песни – в бесконечный гул в ушах. Пахло телами разгоряченными и ягодами, но Лука тосковал по аромату нагретой земли и хвои. Хотелось ему по снегу побегать, забыться, собственную кожу сбросить и освободить наконец зверя, что внутри заточен. Но он не мог. Помнил, что как только обратится, тут же за Владленом пойдет и найдет его, где бы тот ни был. Может волкодлак луну себе навыть, чтобы обратиться, но им и так предстояло пережить ночь на Ивана Купалу, незачем Долю гневить.

Не думал еще Лука о том, как защитить Владлена в ту пору, когда звериное нутро свое возьмет. Куда ему спрятаться? Где укрыться?

Глупая клятва. И он, Лука, глупый. Как лучше хотел, а вышло…

Он не знал, как Владлен эту связь ощущает, но для Луки чужая боль сильнее своей стала, чужое счастье важнее собственного, и так теперь всегда будет, до самой смерти, до конца времени, что ему Доля отвела.

Лишь один ритуал мог освободить волкодлака от вечного служения: тот, кому была дана клятва верности, сам должен от нее отречься. Для волка это станет мучением, предательством, но если он переживет расставание, то снова будет свободным.

Но его сердце навсегда останется в чужой власти.

Лука мотнул головой, прогоняя черные мысли. На душе гадко было, во рту – и того хуже. И как только в людей эта медовуха проклятая лезет?

Он встал, покачнувшись, и прочь направился, подальше от гуляний и веселья. Не обернулся, не отыскал взглядом Владлена, просто ушел, скрылся в темноте улочек Ярилова града, а как понял, что его никто не видит, побежал так быстро, как только мог.

Ветер трепал волосы, ласкал раскрасневшееся лицо. Мимо проносились дома, праздношатающиеся гуляки, но Лука не останавливался, бежал дальше, туда, к стене, что окружала город. Мимо ворот проскочил так быстро, что стражники его даже окликнуть не успели.

Долой, долой людей, надоели!

Только у реки Лука остановился, присел, плеснул в лицо воды, потом напился и отдышался. Нутро горело, но от мыслей скверных отделаться не получилось. Перед глазами стоял пляшущий с девицами Владлен и огонь, тянувший к ним свои алые всполохи.

Что Лука делать будет, когда помощь его другу станет без надобности? Куда пойдет? Он ведь и не жил один никогда, из одного плена в другой попал. Разница в том лишь, что клетка сменилась на руки добрые, а толку-то?

Знал Лука, что по натуре он скорее волк, чем человек, оттого и дал клятву первому встречному, лишь бы одному не оставаться. Волки в стаи сбиваются, а волкодлаки семьями большими живут, щенков воспитывают, оберегают друг друга. Пусть и недолго Лука с родными прожил, но помнил все же, как хорошо было, когда все братья и сестры вместе собирались и спали на теплых шкурах. Тосковал он по семье, вот только не знал о ней почти ничего.

В снах к нему приходили волки и люди, лица которых он забыл. Они жили прямо у леса в большом доме, сложенном из сруба, и пахло там семьей, стаей. Деды и бабки, молодухи и юнцы, а малышни и того больше. Старшие носили одежду из кожи, охотились, один из дедов все палкой потрясал, а одна из молодух пела, да так красиво!

Больше ничего не знал Лука о доме. Не помнил. Все воспоминания Псарь прутом выбил.

Лука бродил в высокой траве и думал, руки сами по себе цветы срывали и сплетали их меж собой. В темноте он видел не хуже, чем днем, нарвал ромашек охапку, уселся на землю и стал напевать песню, которую сумел сохранить в памяти.

Венок плелся, песня лилась, река шумела, и лес ей вторил. Лука забыл о своих горестях, прикрыл глаза, а когда открыл снова, увидел поодаль девицу. Он замолчал, прищурился, а незнакомка без страха прямо к нему пошла.

– Чего ж ты не поешь больше? – громко спросила она.

– Голосом меня боги не одарили, – ответил Лука. – Не страшно тебе к незнакомцу в темноте приближаться?

– Это меня бояться надо, – заявила девица. – Давай вместе споем!

– Известна тебе эта песня? – удивился Лука. – Откуда?

– Оттуда, откуда и тебе. Матушка пела, когда я совсем щенком была.

– Щенком?

Девица рассмеялась, в косах зазвенели колокольчики. Украшения чудные серебром сияли в лунном свете, глаза искрились весельем.

– Ну же, братец, – ласково сказала она, – напой.

Медленно и неуверенно Лука запел вновь, а девица подхватила. Она уселась рядом, закрыла глаза и подняла лицо к небу. Не из слов сплеталась эта песня, а из звуков и воя, рвущегося из груди.

Незнакомка была похожа на волхва, вышедшего из лесу: ноги босые, жилетка и рубаха грубая, на шее множество бус, в косах и перья, и колокольчики, и кожаные шнуры. И лицо необычное, не видал таких Лука: раскосые глаза, покатый лоб, кожа темная, загорелая.

– Кто ты такая? – спросил он.

– А ты, братец? Кто ты?

– Глупая игра.

Девица улыбнулась, помолчала, затем сказала:

– Сам знаешь, кто я. И кто ты. И песню печали я твою услышала. Никто, кроме нас, ее не поет.

– И много вас здесь? – с опаской спросил Лука.

– Достаточно. Нападать на тебя никто не станет, братец, если ты сам зла нам не желаешь. Венок для любимой? Она как мы?

Лука покачал головой. Забыл он про венок, про все забыл, глядел на девицу во все глаза и поверить не мог, что настоящая она, что это не морок.

– Вы с людьми уживаетесь? – спросил он.

– Уживаемся, но ушли из города, – ответила девица.

– А что в Коляду и на Ивана Купалу делаете?

– Уходим подальше в лес, к горам, туда, где людей отродясь не было.

Помолчали они, обменялись понимающими взглядами.

– Почему подошла ко мне?

– Потому что ты песню печали пел. Я думала, кто-то из наших, но потом запах твой учуяла и поняла, что не встречала тебя раньше.

– А сама что в такое время здесь делала?

– Следила, чтобы люди после гуляний в наш лес не забрели. Откуда ты пришел?

– Так из города, – пояснил Лука.

– Нет, сюда, в эти земли. Где твой дом?

Он посмотрел на девицу и решил, что если и может рассказать кому-то о своей боли, то только ей.

– Пришли мы из Ясностана, далеко это, и дом мой, наверное, где-то там остался.

– А кто второй?

Лука непонимающе посмотрел на девицу.

– Ты сказал «мы».

– Мой друг.

– Человек? – девица прищурилась.

– И что с того? – Лука подобрался, готовый защищаться.

– Ты клятву ему дал? Тише, тише, не нужно на меня рычать. – Девица вздохнула. – Мы потому и ушли от людей подальше. Не даем больше клятв, не привязываем себя к людям. Никогда это добром не заканчивается.

– Но это наша природа. Наше наследие, – попытался поспорить Лука.

– Время героев прошло, братец, – с тоской в голосе сказала девица. – Никто больше верность волкодлачью не ценит. Пусть друг твой бережет тебя, да хранят вас боги.

Она вдруг подалась вперед и прижалась прохладными губами ко лбу Луки. Тот опешил, а пока пытался хоть что-то сказать, девица уже вскочила и прочь пошла.

– Увижу я тебя еще?! – наконец совладав с голосом, выкрикнул Лука.

– Коль захочешь! – крикнула она в ответ. – Спой песню, и я услышу!

Не верил он в свою удачу, все смотрел и смотрел на спину уходящей девицы, пока она среди деревьев не скрылась.

Волкодлаки? Здесь? Неужто повезло ему наконец, неужто встретил он тех, кто понять его сможет?!

Голова закружилась, сжал Лука виски руками и успокоиться попытался. Но как тут успокоишься, если сердце колотится, если кровь разгоряченная по жилам бежит?! Петь впору, плясать, и, хвала богам, горят еще костры в Яриловом граде, да и есть тот, кто разделит с ним счастье.

Лука вернулся в город, темными улочками бежал, скрывался от глаз посторонних, а как ко дворцу царскому приблизился, перешел на шаг, отдышался. Пела душа его, цвела, за спиной словно крылья выросли.

Веселящийся народ разбредаться и не думал: хороводы кружились, гусляры играли, молодые и старые пели, славили мать сыру землю и молодого царя. Сам Елисей сидел за одним из столов, поднимал кружку каждый раз, когда кто-то выкрикивал его имя, но все его внимание сосредоточено было на Ведане. Та говорила что-то, улыбалась, а царь глаз от нее оторвать не мог.

Лука обхватил Владлена со спины, оторвал от земли и закружил. Разило от друга медовухой и дымом, волосы влажные прилипли к лицу. Хохотал Владлен, все вырваться пытался, но куда ему против волкодлака.

– Дурак! – выкрикнул он, когда Лука его на землю опустил. – Мне и так от медовухи дурно, а ты…

Лука не стал слушать его нытье, поправил венок на светлых волосах, распутал ленты.

Кончиками пальцев Владлен потрогал венок, улыбнулся хитро и спросил:

– К лицу мне?

– Все тебе к лицу, – с усталой улыбкой ответил Лука.

– Довольный ты больно. – Владлен прищурился. – Случилось что-то хорошее?

– Случилось.

– Расскажешь?

Вместо ответа Лука утянул его в хоровод, заставил через костер прыгать. Медовуха текла рекой, рубашки стали липкими от пролитого, ноги ныли от усталости, но не заканчивались пляски, продолжались гулянья.

Уговорил народ Елисея с ними поплясать, а тот Ведану за собой увлек. Только брат ее так и сидел на лавке да хмурился, но кто там на него смотрел? Все на царя молодого глазели.

А Лука все представлял, как расскажет другу о встрече с девицей-волкодлаком. Не терпелось поделиться радостью, но он молчал, ждал подходящего момента.

Небо начало светлеть, гуляки засобирались по домам. Лука устал, выдохся, еле переставлял ноги, а Владлен знай себе коленца выписывал да девицам улыбался. Все ему нипочем было, медовуха свалить не сумела, усталость тоже не брала, но подруги его новые зевать начали, прощаться.

– Эх, какая хорошая ночь! – Владлен потянулся и зевнул сладко. – Жаль, что к концу подошла.

– Жаль? Да старики прямо под лавками спать повалились, – заметил Лука. – Это ты у нас двужильный.

– Опять ворчишь! – Владлен рассмеялся. – Признавайся, что случилось с тобой? Если б сам не видел, ни за что бы не поверил, что ты плясать выйдешь!

– Пойдем домой, – позвал Лука, пятясь к царским палатам. – Там и расскажу.

Владлен усмехнулся, поправил венок и без вопросов последовал за другом в прохладу дворцовых переходов. Угрюмые стражники, пропустившие веселье, провожали их хмурыми взглядами.

Войдя в покои, Владлен захлопнул дверь и повалился на постель. Глаза его осоловелые попытались на Луке сосредоточиться, но все никак – закрывались глаза сами собой, Дрема следом за ними в покои вошла.

– Спи, – тихо сказал Лука, присев рядом.

– Но ты хотел что-то рассказать, – запротестовал Владлен и тут же зевнул.

– Потом. Будет еще время.

– Потом начнется время охоты, – пробормотал Владлен, в одеяло заворачиваясь. – Найти бы ту, что хворь на город наслала… Как там звали ее? Эх, ведьма проклятая, все они одинаковые…

Уснул.

Лука снял с головы Владлена венок, положил его на стол, затем вернулся к постели и накрыл друга вторым одеялом. Все-таки победила его усталость, а ведь еще несколько мгновений назад он выглядел так, будто весь день проплясать мог.

Ничего другого Луке не оставалось, кроме как стащить провонявшую потом рубаху, плеснуть в лицо водой из деревянного ушата и покинуть покои Владлена, чтобы не мешать ему отдыхать.

Спал дворец, спали и те, кто отмечал возвращение царя. Только Луке не спалось, хоть и устал он сверх всякой меры.

Мысли не давали покоя, казалось, что им стало тесно в голове. Жаль было, что уснул Владлен, слова с языка так и рвались, но толку? Усталость свое взяла, с сонным человеком говорить нет никакого смысла.

Свежий ветерок остудил раскрасневшееся лицо Луки, он сел на ступени и долго смотрел вдаль, вспоминая встречу с девицей-волкодлаком. Чудная она была, необычная, ни на кого не похожая. Интересно стало Луке: большая ли у нее семья, чем она живет, как воспитывает детей? Каков их быт, как переживают они дни и ночи, когда их проклятие верх берет над натурой человеческой?

– Не спится?

Лука покачал головой. Так задумался, что не услышал шагов сына Доброгнева.

– Сяду?

– Садись, чего уж.

Парень молчал, тоже вдаль смотрел, видать, и его думы тяжелые мучили.

– Станислав я, – напомнил он.

– Лука.

– Друг твой так плясал, я думал, что к утру его боги в Навь заберут.

– А ты не веселился, все один сидел.

– Коль забыл ты, мать мою из города отослали, – слова Станислава горечью отдавали.

– Не ее, а Доброгнева, – поправил Лука. – Она по своей воле за ним отправилась.

– Любовь проклятая.

– Невысокого ты о ней мнения, кажется.

Посмотрели они друг на друга, увидел Лука в глазах Станислава слова невысказанные; наверное, в его собственном взгляде тоже все мысли отражались.

– Он с колдуньей постель делил, а мать простила его, можешь себе представить? – вдруг спросил Станислав.

Лука посмотрел на него с сомнением.

– Может, не понимаем мы чего, – уклончиво ответил он.

– Любил ты когда-нибудь?

– Любил.

Станислав удивленно взглянул на Луку и задумался. Взгляд бывшего царевича блуждал по лицу Луки, цепляясь за шрамы.

– Кто это тебя так?

– Собаки, – не задумываясь соврал Лука. – В детстве.

– Я вот тоже думал, что любил, а потом оказалось… Эх, доля наша незавидная, да?

То, с какой легкостью Станислав с одной темы на другую перескакивал, забавляло Луку, но он оставался серьезным. Не хотелось собеседника внезапного оскорбить; раз надо тому выговориться, пусть уж лучше Луке расскажет о своих горестях, чем кому-то, кто против него это знание использует.

– Та, кого любил ты, красивая была? – внезапно спросил Станислав.

Глаза его покраснели, веки опухли от усталости, но он упрямо продолжал смотреть на Луку.

– Красивая, – медленно ответил Лука.

– И что ж мы такие на красоту падкие, а?! Казалось бы, девица и девица, но нет, сердце глупое…

Станислав уронил голову на руки, застонал, принялся раскачиваться из стороны в сторону. Не знал Лука, как его успокоить, приобнял за плечи, пробормотал что-то невразумительное.

– …и ведь жениться придется теперь, да? Где мои глаза были?! Зачем я пошел к ней?!

Сокрушался Станислав долго, солнце встало к тому времени, когда он наконец на ноги поднялся, увлекая за собой Луку.

– Куда? – не понял тот. – Я же…

– Проводи меня, друг, заклинаю, – пробормотал Станислав. – Иначе сброшусь со стены крепостной, так и знай!

Думал раньше Лука, что с Владленом сложно, но понял теперь: бывает и хуже. Со стены сбросится, это ж надо! Дурак дураком…

Довел он Станислава до его покоев, в постель уложил, хотел напомнить, чтобы тот хотя бы сапоги снял, но плюнул, махнул рукой и пошел прочь, подальше от невыносимого духа медовухи.

До рассвета Лука гулял по двору, разглядывая спавших под лавками гуляк и угрюмых стражников. Из-за городской стены поднимался дым костров, которые не затухали, казалось, ни днем ни ночью.

Много позже Ярилов град начал оживать. Хорошо погулял народ, ничего не скажешь. Лука поспешил во дворец, чтобы не смущать женщин: грязную рубаху-то он снял, а вот чистую не надел. Хотелось ветер кожей ощутить, пока не было во дворе никого.

В покоях своих он лег на постель и долго смотрел в резной потолок. Странно чувствовал себя, будто опять один остался, разве что на этот раз не в клетке. Думал даже в покои к Владлену пробраться и заставить его выслушать себя, но отбросил эту мысль: нечего другу спать мешать, устал тот, а рассказы о волкодлаках и подождать могут.

Лука не хотел признаваться себе в том, что одиноким почувствовал себя впервые с той зимы, когда Владлен к нему прибился. Не хотел признавать и то, что дураком был, когда решил, будто клятвой человека к себе привяжет. Разные они, как ни крути, хоть и похожи внешне. Владлен – человек, а ему, Луке, никогда человеком не стать.

Чуткий слух волкодлака уловил стенания и плач. Лука приоткрыл один глаз и попытался понять, что происходит. Решив было, что ему послышалось, хотел снова в одеяло завернуться, но вдруг опять кто-то заплакал, да так жалостливо, что сердце зашлось.

Он вскочил, натянул одежду и выбежал из опочивальни. Дружинники хмуро косились на него, но Лука внимания на них не обратил, кинулся на звуки отчаянного плача. Заблудился в переходах, едва не вломился в чужие покои, но в конце концов добрался до распахнутых дверей, за которыми увидел всклокоченного Елисея. Царь сидел на лавке, поглаживал по плечу убитую горем женщину, а та сжимала что-то в руках и причитала, ни на мгновение не замолкая.

– Лука, – тихо позвал Елисей, – подойди.

Он тихо приблизился, сел рядом с царем, взглянул на незнакомку и тряпки, которые она к себе прижимала. Нахмурился и осторожно спросил:

– Что у тебя случилось?

Женщина посмотрела на царя и, лишь когда тот кивнул, начала рассказывать:

– Я ночью проснулась от странного предчувствия, разволновалась, вертелась в постели, пока муж не велел уйти, чтобы ему не мешала. Я свечку взяла, а потом… – Она всхлипнула. – Решила сыночка проверить. Вошла в ложницу, а там…

Она разревелась снова. Елисей приобнял ее, успокаивать стал, а Лука только зубы сжал.

– Что ты там увидела? – спросил он.

– Тварь уродливую! – выкрикнула молодуха. – Держала она сыночка моего и… и чавкала!

Холодок по спине Луки пробежал, он поежился. Елисей совсем побледнел, от него запахло страхом.

– Как увидела меня тварь, в окно выскочила и удрала! А я как завопила! – голос молодухи на крик сорвался. – Муж прибежал, соседи, похватали мужики факелы и помчались сыночка моего искать, но так и не нашли ничего, только…

Она протянула Луке тряпки, которые в руках комкала, он взял их, понюхал и поморщился – гадкий запах, тлетворный.

– Что стряслось?

На пороге стоял Владлен, опухший со сна, лохматый, но серьезный. Парой широких шагов преодолев разделявшее их расстояние, он сел рядом с Лукой и взял тряпки из его рук.

– Кровь на них, – пробормотал он.

– Кровь, – тихо согласился Лука.

– Не рассмотрела ты тварь эту? – спросил Владлен молодуху.

– Горбатая она, уродливая, нос закорючкой, глаз один с бельмом, – спешно ответила та. – Помогите вернуть сына, заклинаю вас!

Вцепившись в плечи царя, молодуха горячо продолжила:

– Верю я, что жив он! Найди его, царь! Видят боги, только ты помочь можешь!

– Сделаю что смогу, – пообещал Елисей, осторожно высвобождаясь. – А теперь ступай, отдохни.

Стражники увели молодуху, закрыли за собой двери, зал погрузился в тяжелую тишину. Владлен всё тряпки крутил, Лука задумчиво руки свои разглядывал, а Елисей взволнованно мерил зал шагами.

– Что ж это творится-то? – пробормотал он. – Кто украсть ребенка мог?

– Да кто угодно, – откликнулся Владлен. – Тварей, что младенцев едят, пруд пруди. Но, исходя из описания, я бы мог сказать, что это ведьма – и, судя по всему, в истинном облике.

– Я думал, что ведьмы – красавицы, как та, что Доброгнева с пути истинного сбила, – удивленно сказал Елисей.

– Так это морок, – пояснил Владлен. – Хочется им выглядеть красавицами, но время свое берет, да и связь с тварями нечистыми. Чем дольше колдушка зло творит, тем уродливее становится. У одних хвосты отрастают, у других – крылья под мышками.

– И что ж они, детей едят? – Елисей выглядел испуганным.

– Младенцев, – подтвердил Владлен. – Хотел бы я сказать, что мы найдем сына этой горемычной, но нет на это надежды. Обычно ведьмы вываривают…

– Ох… – громко выдохнул Елисей и осел, бледный как полотно.

– Уверен, что слушать это хочешь? – с сомнением спросил Владлен.

– Да. Должен же я знать, что за твари мой народ изводят! Продолжай.

Лука вздохнул. Какими же чудовищами земли эти полнятся, сколько же тварей проклятых людям угрожает. И ведь он такой же, зверь, убийца, тот, кем матери детей пугают.

– …а затем смазывают этим суки и метлы, чтобы летать. В безымянных землях мы множество таких переловили, вот только… – Владлен запнулся. – Не встречал я тех, кто пожирал младенцев живьем. Видно, совсем одичавшая тварь, раз на человечину перешла.

– И что же нам делать? – Елисей растерянно глядел на Владлена. – Как найти колдушку?

– Облики они меняют мастерски, хоть человеком обернуться могут, хоть зверем. Потому так сложно бывает их обнаружить. Но есть несколько способов.

– Нужно воспользоваться ими, да побыстрее. Сумеете?

– Сумеем, – уверенно ответил Владлен.

– Я хотел, чтобы вы отдохнули здесь, но сами видите… – Елисей развел руками. – Вы единственные охотники в городе, потому прошу: помогите расправиться с ведьмой. Я не скуп, награда будет достойной…

– Будет тебе, царь. – Владлен усмехнулся. – Мы и так этим заняться хотели, верно, Лука?

Тот пробурчал что-то невнятное. Хотели или нет – какая разница? Не бросят же они молодого царя, придется поохотиться. Снова.

– Пойдем мы тогда. – Владлен поднялся. – Как узнаем чего – сообщим.

Елисей серьезно кивнул и отвернулся к трону, заложив руки за спину. Лука чуял его страх и уважал за то, что виду царь старался не подавать.

Покинув царские палаты, они отправились в город. Владлен молчал, баранку грыз, но выглядел задумчивым. Лука шел рядом, принюхивался.

– Молчаливый ты, – заметил Владлен.

– А что говорить? Беда над городом нависла, вот и весь разговор.

– Не слишком ты рад, что нам охотиться снова придется, да?

– Я не охотник.

– Ты волкодлак, – напомнил Владлен, – охота – это твоя природа.

– Но не на темных тварей.

– А ты попробуй, вдруг тебе понравится.

Лука покосился на друга и рыкнул. Никогда ему в голову не приходило, что облик волкодлачий использовать можно для охоты на нечисть. Всегда его народ на людей и зверей натравливали, на врагов хозяйских – но покойники и колдушки? Хотя, коль подумать, ведьма тоже человек, пусть и с гнилым нутром.

– Мать моя бабочкой обращалась, – вдруг сказал Владлен. – Черной такой, с красными пятнышками на крыльях. Видел, как она домой возвращалась: влетала в окошко, билась об пол и становилась женщиной.

– Ты говоришь о ней весьма прохладно.

– Нет во мне ни любви, ни тоски по тем временам. Тварь она, тварь последняя, чудовище похуже заложных и мавок. Ненавижу.

И снова увидел Лука в друге те черты, которых не замечал прежде. Грызла того ненависть, подтачивала, а когда он говорил о матери, лицо темнело, становилось жестоким. Исчезала вся мягкость, оставались лишь скулы точеные и губы в линию сжатые.

– Но сестру ты любил, – тихо сказал Лука, утверждая, не спрашивая.

– Любил, – холодно ответил Владлен. – Никого в целом мире ближе для меня не было. Лелеял ее, баловал как мог. Ни к чему вспоминать об этом, пустое. Давно дух ее в Нави, а может, у самого Зверя в подручных.

– Владлен…

– Не нужно, – оборвал он Луку. – Много лет с тех пор прошло, я свыкся с болью и одиночеством. Лишь с одним свыкнуться не могу: ненавижу всякую сволочь, что польстилась на обещания Зверя.

– В этих краях Зверя нет, говорят.

– Значит, есть кто-то еще. Колдушки с чертями водятся; если захотят, найдут кому душу предложить.

– Не одинок ты теперь, – мягко напомнил Лука, пытаясь отвлечь друга от мрачных мыслей.

– Силой привязал к себе волкодлака, верно, – хмыкнул Владлен, обгоняя его и всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Лука опешил. Неужто все это время Владлен считал, что заставил волкодлака клятву дать? Выходит, об одном они думали: каждый опасался, что силой другого к себе привязал, лишь бы в одиночестве не остаться.

– Владлен! – окликнул Лука. – Подожди меня!

Они обошли несколько десятков дворов, поговорили с хозяевами. Разное болтали люди, но сходились в одном: умершие странной смертью родственники и дети накануне выглядели здоровыми, не похоже было, что их одолела хворь. Оттого и волновались жители Ярилова града: как узнать, что ты нездоров, если болезнь никак себя не выдает?

– …и упал. Так и не поднялся больше, – закончил свой рассказ худощавый мужик, потирая щетинистый подбородок.

– Куда тело дели? – спросил Владлен.

– Так это, вынесли за стены, к кострам. Там дружинники сказали, что дальше сами разберутся.

– Спасибо, хозяин, береги себя и…

– А вы это кто будете-то? – Мужик облокотился на забор и подпер кулаком щеку.

– Так Мрачный Взвод, – ответил Владлен.

– Чего? Впервые слышу.

– Услышишь еще. Пойдем, Лука.

Оставив удивленного мужика за спиной, они двинулись к городским воротам. Владлен задумчиво чесал затылок, бурчал что-то под нос.

– Ты Мрачный Взвод решил здесь основать? – спросил Лука.

– А почему бы и нет? Земли дикие, нечисть совсем озверела, должен же кто-то люд простой защищать?

– И кого набирать в охотники собрался?

– Да пока и нас с тобой хватит, а там посмотрим.

– Это ведь обучать людей придется, рассказывать о нечисти, о том, как бороться с ней. С оружием заниматься, а еще…

– Согласен, непросто это. Но Рыж учил меня не отступать перед трудностями, – заявил Владлен. – Коль спасет это людские жизни, я согласен постараться.

– А волкодлаков брали во Взвод?

– Не слышал такого, но вообще всех брали, кто меч в руках держать мог. На то он и Мрачный Взвод, понимаешь? Это в Святой Полк не пробиться, а к нам любой примкнуть мог, было бы желание. Девица у нас ходила с упырем ручным, и ничего, служила как все.

– Может, вызвать сюда друзей твоих?

– Подмогу? – задумался Владлен. – Коль совсем худо станет, придется, но не знаю я, есть ли здесь вещие вороны. Иная птица и близко к охотнику не подлетит, коль ей жизнь дорога.

– Может, кто и остался бы, если бы приехал, – предположил Лука. – Все лучше, чем вдвоем против всей местной нечисти бороться.

– В том беда, что за Взводом и Полк увязаться может, а где белые плащи, там и церковь, а где церковь, там и… – Владлен поморщился. – Только Зверя в этих землях не хватало.

– Думаешь, облюбовал он только безымянные земли и за их границу не выходит?

– Да кто ж его знает! Но проверять не хочу. Думаю, найдутся и здесь смельчаки, что мечи в руки возьмут, чтобы землю и семьи свои защитить. Работа для Мрачного Взвода всегда будет, – невесело усмехнулся Владлен.

Они вышли к кострам, смрад горящей плоти стал совершенно невыносимым. Лука поморщился, рыкнул, старался не смотреть на повозки с телами, а вот Владлен прямо к ним направился.

– Здравы будьте, – приветствовал их один из дружинников. – Кто такие?

– Да гости царя вашего, – ответил ему Владлен, обходя мужика, – пришли вот посмотреть на покойников.

– Любопытные у вас забавы, – крякнул дружинник. – Ты бы не подходил к ним, еще заразишься чем.

– Меня и упыри кусали, и перевертыши, если б должен был я помереть, уже помер бы, – отмахнулся Владлен.

Лука уверенности его не разделял, наблюдал за другом хмуро, но не вмешивался. В конце концов, Владлена Рыж охоте на нечисть обучал – поди, смыслил он в этом больше, чем волкодлак, щенком из семьи украденный.

– Забавно как, – пробормотал Владлен, склонившись над телом девицы. – Иди-ка сюда, Лука, погляди.

Лука нехотя приблизился, окинул взглядом хладный труп и сглотнул. Уродливым показался ему лик смерти, пугающим.

– Ни пятен, ни укусов не вижу. Что нюх твой подсказывает?

Он подсказывал, что вокруг плоть гниющая да костры смердящие, но Лука все же пригнулся и попытался в сладковатом запахе разложения услышать что-то еще. И так он принюхивался, и этак, но ничего не обнаружил.

– Не чую ничего, – сказал Лука.

– А лекарь есть в городе? – спросил Владлен, к дружиннику повернувшись.

– Дак есть конечно. И лекарь, и знахарка, и волхв приходит иногда.

– Могу я попросить вас отвезти эту девицу к лекарю?

Дружинник замялся, поскреб затылок, Лука вздохнул и сказал:

– Дайте нам тряпку какую, чтобы тело прикрыть.

– Сам потащишь ее? – удивился Владлен.

– Не телегу же запрягать.

– И то верно, – согласился друг.

Завернули они девичье тело в полотнище, подхватил его Лука и в город понес. Старался не думать о том, что под тканью скрывается, но чувствовали руки плоть неподатливую, улавливал нюх смрад смерти. И так не по себе Луке стало, так страшно, как никогда в жизни.

Может, еще вчера девица жива была, старшим помогала, а то и детишек растила, а теперь не человек она, так, хлам человеческий. И каждый из них обречен в хладного покойника обратиться, кто-то раньше, кто-то позже.

Ужасная мысль, пугающая. По спине Луки пот покатился, голова закружилась. Перед глазами сами собой страшные картины появлялись: то Владлен, смертью обезображенный, то он сам, в поле лежащий.

– Ты побледнел, – вдруг сказал Владлен. – Помочь?

– Жарко, – соврал Лука. – Солнце проклятое.

Они донесли тело до двора лекаря; Владлен перемахнул через забор и принялся в дверь колотить. Руки Луки подрагивали от отвращения, хотелось как можно скорее от покойницы избавиться.

– Будет, будет!

На крылечко мужичок выкатился, круглый как шар. Знатное пузо отъел, отрастил бороду до пупа. Сытым выглядел – видно, почетно здесь лекарем быть.

– Хочу, чтоб ты на покойницу поглядел, – заявил Владлен, не размениваясь на приветствия.

– Ч-чего?! – возмутился лекарь. – Вы сюда заразную принесли?! Сто лет бед на ваши головы! Ишь чего захотели! А ну-ка, вон пошли, а ну-ка…

Владлен схватил его за шиворот, наклонился к покрасневшему лицу и с чувством произнес:

– Мы посланники твоего царя, и, коль хочешь и дальше пузо отъедать, лучше бы тебе поуважительнее с нами разговаривать.

Лекарь стушевался, насупился, но рукой махнул, соглашаясь.

– В баню тащи ее, чего встал? Не в дом же!

Лука послушно вошел во двор и понес покойницу в баню. Место это и так нечистое, неудивительно, что мужик решил здесь ее осматривать.

– Клади, клади, – поторапливал его лекарь. – А теперь отойди, дай взгляну.

Владлен сложил руки на груди, наблюдая за тем, как мужик с покойницей возится. Лука же старался лишний раз на посиневшее лицо не смотреть, пытался с тошнотой совладать.

– Выглядишь так, будто вот-вот чувств лишишься, – тихо поддел его Владлен. – Нежный ты, оказывается.

– Можешь хоть раз в жизни помолчать?

– Нет, не могу, язык без костей, как известно.

– А у тебя – особенно.

– Прежде ты не жаловался.

Лука угрюмо толкнул друга плечом и насупился. Дурак дураком, все шуточки свои шутит, а ведь дело серьезное: коль не найдут причину хвори, так и весь Ярилов град сляжет, да не куда-нибудь, а сразу в могилу.

– А что я найти должен? – спросил лекарь. – Покойница как покойница, померла вроде не так давно.

– Есть на теле следы хвори какой? Может, укусы или еще что-то странное? – спросил Владлен.

– Ничего не вижу. Выглядит здоровой. Насколько может выглядеть здоровой покойница, конечно, – нервно хохотнул лекарь.

– А ты поищи получше, поищи. Авось за помощь царь тебе пожалует что-нибудь.

Лекарь прищурился, закатал рукава и нехотя вернулся к осмотру.

– И что же он ему пожалует? – шепотом спросил Лука.

– Не мешай мне заставлять мужика работать, – прошипел Владлен. – Или сам хочешь ее крутить?

Лука не хотел.

Время шло, лекарь кряхтел, Владлен нетерпеливо стучал носком сапога по полу. В бане становилось душно; Луке и без того дурно было, а тут и вовсе невыносимо стало.

– Выйду, – коротко сказал он.

На улице ему немного полегчало, но тошнота все никак не проходила. Лука сел на землю, прислонился спиной к срубу, прикрыл глаза. Попытался вспомнить шум реки, леса, запахи хвои и земли, звон колокольчиков в косах незнакомой волчицы. Пока вспоминал ее лицо, задремал, а проснулся оттого, что Владлен за нос его схватил.

– С ума сошел! – Лука ударил его по руке.

– Нечего спать на службе.

Хотел Лука как следует укусить его, но не стал, только рыкнул:

– Нашли чего?

– Лекарь говорит, на теле никаких следов нет.

– И что делать будем?

– Волхва искать пойдем, – решительно ответил Владлен. – Сказал лекарь, что дед живет за стенами, в лесу.

– И чем он нам помочь сможет?

Владлен взглянул на Луку, приблизился и прошептал:

– Слыхал я от Рыжа, что волхвы эти жертвы богам приносят и заклинать ветер умеют. А еще, что они и в прошлое смотреть могут, и в будущее.

– И что? Коль будущее узнать хочешь, сходи к дочери Доброгнева.

– Не притворяйся дураком. – Владлен цокнул языком. – Узнаем у волхва, как померла эта девица. А там, может, еще чем помочь дед сможет.

– Покойницу я не понесу, – отрезал Лука.

– Эй, лекарь! – крикнул Владлен. – Одолжи-ка нам повозку!

Глава 6. Станислав

Худо ему было, да так, что он все утро провел с пустым ушатом в обнимку. Не знал, сколько выпил на празднике, да и как до опочивальни своей добрался тоже. Вроде говорил с кем-то, но вот лица собеседника так и не вспомнил. Надеялся лишь на то, что мужик неболтливый попался.

Дверь скрипнула, вошла Ведана. Огляделась, сморщила аккуратный носик и сказала:

– Ну и вонь, братец. Опочивальня твоя на хлев похожа.

– И тебе здравствовать, сестрица, – откликнулся Станислав.

Ведана распахнула ставни, впуская летний воздух, собрала разбросанную одежду, сложила ее аккуратно. Как увидела стоящий у постели ушат, передернулась от отвращения.

– Была причина так напиваться?

– Была.

– Все о свободе своей слезы льешь?

– Вовсе нет.

Ведана села на край постели, откинула за спину толстую косу, поправила голубые бусы. Помолчала, погладила ладонью одеяло, затем осторожно спросила:

– Не пожалел, что связался с Малушей?

Станислав волком на нее посмотрел, насупился. Неужто сестра пришла, чтобы об этом с ним говорить?

– Кем я буду, если откажусь жениться на ней? – тихо спросил он.

– Гадом. Ее батюшка и матушка проклянут тебя, плевать тебе под ноги станут. – Ведана смотрела строго, не было в ее взгляде жалости к брату. Однако она все же нехотя добавила: – Но отец твой царем был как-никак, да и жить ты продолжаешь во дворце, а значит, благосклонен к тебе Елисей. Не посмеют другие роптать.

– Так ты поддержишь меня?

– Я этого не обещала.

Всегда Ведана загадками говорила, отводила очи, задумчиво хмурилась, и понятнее ее речи никогда не становились.

– Зачем лег с ней?

– Бес попутал, – буркнул Станислав. – Выпил настойки какой-то, помутился разум, вот я и…

– Хоть не на сеновале завалил?

– Дома у нее.

– Пригласила она тебя сама?

– Сама.

– Тогда бремя вины вы должны между собой поделить, – рассудила Ведана. – И ты дурак, и она дура, но, может, женишься все же? Кажется, вы подходите друг другу.

Станислав не сдержался, ударил сестру подушкой. Ведана усмехнулась, но глаза ее оставались холодными.

– Думал я, что любовь это, – признался он, перевернувшись на спину, – мне казалось, лучшей девушки не встретить.

– А теперь-то что? Неужто так все плохо было?

– Да не помню я, как все было! – выпалил Станислав. – Ничего не помню, память как отшибло. Проклятая настойка… Но как утром проснулся, так сразу понял, что чувства как корова языком слизала.

– Не думала я, что брат мой таким гадом окажется. – Ведана покачала головой. – И если кто-то об этом узнает, то Малушу стороной обходить станут, ни один достойный мужчина на ней не женится.

– Поэтому я должен жениться? Чтобы она одна не осталась?

– Это было бы правильно, – кивнула Ведана. – Но ты мой брат, не обрадуюсь я, если ты несчастлив будешь. Попробуй поговорить с Малушей, разойтись по-доброму. Вдруг она поймет?

– Лицо у тебя такое, будто ты сама не веришь в то, что говоришь, – заметил Станислав.

– Не верю, – согласилась Ведана. – Девицы влюбленные на страшные вещи способны. Кто знает, может, она нарочно тебя в дом заманила?

Станислав задумался. По всему так и выходило: он уединиться не предлагал, в гости не напрашивался, Малуша сама его позвала, да еще вечер выбрала, когда никого из старших не было. Да и настойка! Он не хотел пить, а она все наливала и наливала…

– И что тогда? Что, если нарочно? – спросил он.

– Не докажешь ты ничего, Станислав, – с тоской ответила Ведана. – А если понесла она?

Нутро свело, похолодели ладони. Станислав сел резко, на сестру уставился.

– Неужто думаешь…

– А то ты не знаешь, откуда дети берутся, – нетерпеливо перебила его Ведана. – Решай, что делать будешь. Если придет она с пузом ко дворцу, Елисей обяжет тебя жениться, так и знай.

– С чего это вдруг?

– С того, что он теперь царь. Человек он честный, жалостливый, увидит девицу несчастную на пороге, живот ее округлившийся, обязательно решит несправедливость исправить.

– Вот бы час назад отмотать! – простонал Станислав. – Ни за что бы не вошел в ее дом проклятый!

– Поздно плакаться.

– Может, ты с ней поговоришь? Как девица с девицей?

Темные брови Веданы приподнялись удивленно, губы скривились в недоброй усмешке. Сестра встала, нависла над Станиславом, пальцем тонким в его грудь уперлась и сказала угрожающе:

– Нет уж, братец, никто больше твои ошибки исправлять не станет. Уехала матушка, а я не она и покрывать тебя не стану. В порядок себя приведи, надень одежду чистую и ступай к Малуше, падай в ноги, обещай что угодно, раз жениться не хочешь. Клянись, что никому не расскажешь о вашей связи, что для соседей останется она нетронутой.

Сглотнув ком кислой слюны, Станислав кивнул. Увидел в лице Веданы отца – те же черты острые, глаза пронзительные. Жаль, что он сам в матушку пошел, такой же мягкий, как студень, а у Веданы будто прут железный в хребте, не сломать ее.

– Умеешь же ты напугать, – пробормотал он. – А на вид безобидная девица!

– Девицам нынче нельзя быть безобидными, – отрезала Ведана.

– Видел я, как царь наш вокруг тебя крутится. Коль позволит он себе что-то, сразу говори, я…

– Что ты? – Ведана руки на груди сложила и насмешливо на Станислава посмотрела. – Неужто думаешь, что я позволю ему вести себя неподобающе?

– С тобой не забалуешь… По душе он тебе?

– По душе, – легко призналась Ведана. – По сердцу мне нрав его мягкий, преданность, с которой он Всеволода опекает, добрая душа.

– А видения? Предупреждали тебя боги о чем-то?

– Нет. – Ведана покачала головой. – Как покинули город матушка с батюшкой, так и видения исчезли.

– Хорошо бы они показали тебе, какое будущее вас с царем ждет.

Пока они говорили, Станислав одевался, а Ведана спиной к нему стояла. Даже в осанке ее видел он волю несокрушимую, завидовал страшно, еще с детства. Сам чуть что, сразу рыдать принимался, а Ведана никогда не жаловалась и слез просто так не лила. Повезет Елисею, если решит связать жизнь свою с ней, лучшей опоры в жизни и пожелать нельзя. Вот только достоин ли царек белобрысый сестры? На этот вопрос Станислав ответа пока не знал.

– В баню пойду, смою вчерашнее, – сказал он, обнимая Ведану за плечи.

– А после сразу к Малуше, – напомнила она.

– Обязательно.

– Чем дольше тянуть будешь, тем хуже все для тебя закончится.

– Хватит тебе, – попросил Станислав. – Я и так от страха трясусь, еще и ты со своими напутствиями. Коль забыла, сестрица, это я за тобой приглядывать должен.

– У нас всегда наоборот все было. – Ведана пожала плечами. – Хоть ты и старше, но дурак ведь, тут и спорить не о чем.

Станислав не сдержался, ущипнул сестру за бок, та хмыкнула и из опочивальни выскользнула. Он постоял немного посреди беспорядка, который устроил, помолился богам, вспомнил о пращурах, попросил их дать ему смелости.

Тянуть дальше некуда было. Станислав вздохнул, поправил рубаху и переступил порог.

Куда только он ни зашел, лишь бы оттянуть неизбежную встречу: и с кузнецом поговорил, и к рукодельнице знакомой заглянул, и за баранки поторговался. Ноги сами собой несли его, водили по улочкам Ярилова града, а Станислав безропотно позволял им себя вести. Тревога его съедала такая, что руки тряслись, но он пытался убедить себя: Малуша – девица умная, как узнает, что нет между ними взаимной любви, отпустит его. Может, обидится, конечно, но все лучше, чем жить с мужчиной, который не чувствует к ней ничего.

Раньше с радостью в сердце он спешил к знакомому саду, теперь же ноги словно свинцом налились. Станислав едва шел, останавливался через каждые несколько шагов, сам не заметил, как смял баранки, в руках одни крошки остались. В горле саднило, в голове мысли множились, слова, которые сказать он Малуше хотел. Пот под рубахой выступил, капли противные катились по спине.

Он увидел ее меж деревьев, вот только не порадовала Станислава Малушина улыбка, не ответил он на крепкие объятия. Отстранился первым, взял девицу за плечи, заглянул в яркие глаза, рот открыл и… так и не сказал ничего.

– Чудной ты какой-то сегодня, – заметила Малуша. – Случилось чего?

Рот открывался и закрывался, а слова не шли, будто он лишился языка.

– Станислав? – Малуша нахмурилась. – Ты не захворал? Говорит батюшка, что в городе люди помирают без причины, даже отпускать меня не хотел никуда сегодня, но я вот, видишь…

– Не следует нам видеться больше! – выпалил Станислав и отшатнулся от нее.

Малуша моргнула раз, другой. Ее алый рот округлился, теперь она ничего вымолвить не могла, только смотрела на него и силилась хоть звук из себя выдавить.

– Что ты говоришь такое, Станислав? – тихо спросила Малуша, справившись с голосом. – А как… А как же…

– Глупость мы совершили, – твердо сказал он. – Не следовало нам не то что уединяться, даже встречаться в саду этом проклятом!

– Это батюшка твой, да? – вдруг спросила Малуша. В глазах ее появилась надежда. – Рассказал ты ему о нас, верно? А он не принял? Ну и пусть! Сбежим из города, мир большой, найдем…

– Нет Доброгнева в Яриловом граде, – перебил ее Станислав. – Уехал он.

– Тогда почему…

Схватил Станислав Малушу за плечи, встряхнул, заглянул в глаза, наполнившиеся слезами.

– Не люблю я тебя, – сказал он.

И Станислав увидел, как разбилось девичье сердце. Глаза Малуши в то же мгновение блеск утратили, потухли, с лица краска сошла. Щеки побледнели, обескровленные губы безвольно приоткрылись.

– Не расскажу я никому, что было между нами, – сказал Станислав, отступая от нее. – Захочешь замуж выйти – выйдешь, не узнает никто о нас.

– Но я хотела, чтобы узнали… – прошептала Малуша. – Хотела женой твоей стать! Ты ведь тоже желал этого!

Станислав оглянулся, испугался, что услышит кто-то ее крики.

– Тише! – зашипел он. – Неужто хочешь, чтобы соседи сбежались?

– Пусть сбегаются! – громче прежнего заголосила Малуша. – Пусть посмотрят на обманщика, который девичью честь запятнал, а теперь сбежать хочет!

Она кричала, размахивала руками, ее лицо покраснело от натуги, утратило всю свою прелесть. Смотрел Станислав на Малушу и поверить не мог, что думал недавно, будто любит ее.

– Замолчи! – приказал он, все больше раздражаясь.

– И не подумаю! – выкрикнула Малуша, все ближе подходя к нему. – Ой, люди добрые! Посмотрите на сына царского! Посмотрите на гада…

Станислав сам не понял, как схватил камень и ударил ее. Так просто все вышло, будто само собой.

Малуша пошатнулась, алая капля скатилась по ее щеке.

– Ты… Ты что сделал? – удивленно спросила она. – У-ударил?

– Малуша…

– Помогите! – завопила она. – Пом…

Снова он ее ударил – треск раздался такой, будто скорлупа ореха лопнула. Малуша упала на землю и затихла, а Станислав стоял, сжимал камень окровавленный в руке и смотрел на нее, не в силах поверить ни в то, что натворил, ни в то, что любовь их так закончилась.

– Малуша? – позвал он.

Станислав побрезговал прикасаться к ней руками – носком сапога толкнул в плечо. Малуша перевернулась, и он увидел, что ее безжизненные глаза смотрят в небо.

– Малуша?

Присев, Станислав помахал рукой перед ее лицом и понял: сам того не желая, он убил девицу.

Отшатнувшись, он упал, а затем вскочил и попятился, испуганно глядя на тело.

Что делать-то теперь? Как быть? А если увидит их кто-то? А если кто-то вопли ее слышал?!

Он кинулся прочь, камень по дороге выбросил, руки о штаны обтер. Трясло его, да так, что зуб на зуб не попадал. Будь здесь батюшка, защитил бы, спиной своей закрыл, если не по своему желанию, то ради матушки. Но они уехали, на троне теперь мальчишка белобрысый, и если не умаслит его Ведана…

До темноты Станислав скитался по городу, а как месяц вышел, вернулся в сад. Малуша лежала там же, где он ее оставил. Никто девицу не искал, никто на нее не наткнулся, а значит, и избавиться от покойницы можно так, чтобы никто даже не узнал о том, что произошло.

Прикасаться к Малуше неприятно было. С тоской Станислав вспомнил проведенную с ней ночь: ее кожа была мягкой и теплой, а теперь стала неживой, противной на ощупь. Он и так и этак к телу подступиться пытался, но раз за разом склонялся и исторгал из себя кислую желчь. Нечасто он покойников видел, а уж трогать их ему и вовсе никогда не доводилось. Не думал Станислав, что мертвецы такие… отвратительные.

Кое-как справившись с дурнотой, он закрыл девице веки и попытался успокоиться.

«Просто покойница, – мысленно убеждал он себя. – Тело бездушное, чучело тяжелое».

Взвалил Малушу на плечо и потащил прочь из сада.

Тяжести таскать он не приучен был, устал быстро, но остановиться не решился – вдруг кто увидит? Продолжал свой путь, кряхтя и ругаясь сквозь зубы.

Все проклял: и себя, и Малушу, и настойку. Зол был как черт, только на злости этой и шагал вперед, к реке.

Рассудил он просто: чтобы закопать тело, нужна была лопата, да и звери лесные могилу разрыть могли, так что единственным способом от покойницы избавиться оставалась река, в чьих быстрых водах и должна была Малуша обрести последнее пристанище.

Дотащив ее до берега, сбросил с плеча. Тело глухо ударилось о землю, а Станислав поморщился от отвращения. Помыться хотелось, избавиться от смрада, который теперь всюду ему мерещился.

– Ты прости меня, – прошептал Станислав, присев рядом с ней. – Сама ведь знаешь: я не хотел тебя убивать. Даже помыслить не мог о том, чтобы боль тебе причинить. Ошибся я, понимаешь? Бес попутал. Но и ты хороша, признай. Вопила, угрожать мне пыталась… Не совладал я с собой.

Малуша не отвечала, лишь трава высокая шумела.

Он снял с ее шеи красные бусы – захотелось ему оставить что-то на память о любви их недолгой – и сунул их в карман, а затем поднялся, подхватил покойницу под мышки и потащил к воде.

Глава 7. Ярина

Душица водила Ярину в лес каждое утро. Там они облюбовали полянку с поваленным деревом, усаживались на крепкий ствол и, казалось, наслаждались покоем. На самом же деле Душица учила ее чувствовать зверей и говорить с ними – и не словами, а мысленно.

Наука эта далась Ярине легко: сперва белки приходить на зов стали, потом и птицы, звери покрупнее поддавались на уговоры с трудом, но все же откликались, пусть и нехотя.

Бурая всегда была рядом: лежала на солнышке, подставляя теплым лучам то бока, то пузо. Говорить с ней Ярина научилась быстро; медведица откликалась на ее зов, а порой и сама беседу начинала.

Звери говорили не как люди, совсем иначе. Ярина не слышала слов, но все равно понимала, что ей сказать пытаются. Странно это было, будто щекотка в голове.

– Переселяться тебе легко будет, – сказала Душица. – Звери к тебе тянутся. Освоишь, как это делается, и сможешь их глазами на мир смотреть.

– Боюсь, что могу не вернуться, – призналась Ярина.

– Можешь, – легко согласилась Душица. – Коль слишком долго будешь в одном звере, позабудешь о том, что ты человек, и пропадешь. У зверей хотя бы разум есть, в их телах можно долго путешествовать, но если решишься пауком каким стать, то будь осторожна: существа эти не думают вовсе, уведет тебя паучье желание сети плести – и всё.

Ярина поежилась. Учиться было интересно, но страх не покидал ее ни на мгновение. Боялась она силы, не доверяла ей.

С неба птица упала и обратилась девицей. Ярина вздрогнула, едва со ствола не свалилась, но Душица успела придержать ее за локоть.

– Все дурью маетесь? – ворчливо спросила Чеслава. – Все ходите сюда и ходите, ходите и ходите… Неужто такая глупая она?

– Не глупая, боязливая, – ответила Душица.

– А чего тут бояться? – Чеслава руками всплеснула. – Сила-то твоя, ничего дурного она тебе не сделает.

– Ага, как же! – возмутилась Ярина. – Душица сказала, что я могу навсегда зверем остаться!

– А может, оно и к лучшему?

Чеславу Ярина побаивалась. Девица вела себя странно: то спокойная была, рассудительная, то вдруг принюхиваться начинала, по полу ползать, бормотать. Душица говорила, что это души ее за тело борются, и от этих слов Ярине только страшнее становилось.

– Была бы я зверем, – мечтательно протянула Чеслава, – охотилась бы и бед не знала! Спала бы в берлоге всю зиму… Как же я ненавижу морозы! Так колени крутит…

Чеслава забормотала, принялась кругами вокруг поваленного ствола ходить.

Душица вздохнула, плечами пожала – чего, мол, с нее взять?

– Будь моя воля, – вдруг громко и четко сказала Чеслава, – никогда бы с людьми не связывалась. – И снова забормотала.

– И часто она так? – тихо спросила Ярина.

– Бывает часто, бывает редко, – неопределенно ответила Душица.

– Бережешь ты ее.

– А что мне еще делать? Семья же. Мы друг за друга горой. Ты не смотри, что порой Чеслава на хворую умом похожа, разум у нее острый, а язык и того острее. Проклясть может одним словом, а коль два скажет – любой загнется, сгниет за два дня.

Ярина поежилась, исподволь взглянула на Чеславу, а та знай себе по земле катается, словно собака какая.

– Обидели ее, – вдруг сказала Душица. – Вот она и вернулась ко мне. До того жила в городе, в палатах богатых, ухаживал за ней межеумок один. Долго мы не виделись, несколько зим, и вот открываю я дверь, а она на пороге сидит. Испуганная, в платье ночном, а на шее следы от пальцев чьих-то. Ох и разозлилась же я! Думала, дойду до города, найду межеумка и все кости ему переломаю! Но она меня остановила.

– Почему? Пожалела его? – с пониманием спросила Ярина.

– Пожалела? – Душица недобро усмехнулась. – Мы таких, как он, не жалеем.

– И что же вы сделали?

– Рано тебе знать о таком, – вдруг отмахнулась Душица. – Не гони лошадей. Сперва освоишься с даром своим, потом с сестрами нашими позн…

– У вас еще сестры есть? – удивилась Ярина.

– Не по крови, но мы настоящая семья. Друг…

– Друг за друга горой, да, ты говорила, – перебила Ярина. – А братья?

– А на что нам братья? – хмыкнула Душица. – Мужики только мешают.

Ярина так и не поняла, чему мешают мужики, но расспрашивать дальше не стала. Видно было, что продолжать беседу Душица не хотела, потому они вернулись к тому, с чего начали, – к попыткам переселиться в чужое тело.

Над головой птица пролетела так быстро, что разглядеть ее Ярина не успела, зато смогла услышать биение крошечного сердечка. Этого оказалось достаточно: дух словно вытолкнуло из плоти – и спустя мгновение она уже смотрела на лес с высоты птичьего полета.

Неуклюже спустившись к земле, Ярина уселась на ветку и исполнила заливистую трель. Душица одобрительно закивала и улыбнулась. Чеслава же продолжала рыскать в кустах.

Крошечными глазками Ярина глядела на свое беззащитное тело и чувствовала натянутую между ними связь. Чем больше проходило времени, тем страннее мысли становились: захотелось поклевать мусор лесной, с ветки на ветку попрыгать, а может, даже… гнездо свить.

– Хватит, хватит, – вдруг сказала Душица. – Возвращайся давай.

В тот же миг ее словно выдернуло из птичьего тельца. Она закашлялась, свалилась со ствола на землю, задышала часто.

– Все лучше и лучше у тебя получается, – заметила Душица. – Думаю, скоро не нужна тебе будет моя помощь.

– И что мы делать станем? – спросила Ярина, все так же лежа на теплой земле.

– Покажу тебе, как настои варить, как…

– Какие настои? – вмешалась Чеслава. – Яды! Нужно научить ее яды готовить!

– И этому обучу, – согласилась Душица. – Но позже. Сперва нужно показать ей, как с травами обращаться, как собирать, когда, где. Это ведь…

– Знаешь, а ведь взглядом убить можно.

Над Яриной нависла Чеслава. Ее волосы щекотали лицо, а безумные глаза пугали.

– Взглядом?

– А то. Зыркнешь на кого – и все, отпевать завтра будут.

– Ты и такое умеешь?

– Нет, не умею, – призналась Чеслава. – Умела бы – давно помер бы проклятый Доброгнев.

Ярина села и посмотрела на хмурую Душицу. Видно, не нравился той упомянутый человек.

– А кто это? – осмелилась спросить Ярина. – Он тебя душить пытался?

– Не он, – отмахнулась Чеслава. – Сынок его, плоть от плоти. Вырастил змея и змеюку, уф…

Чеслава зафыркала, принялась отмахиваться от чего-то невидимого глазу.

– А не может колдушка доброй быть? Чтобы без ядов и убийств взглядом? – спросила Ярина.

– Может, – ответила Душица. – Да только долго она не проживет.

– Почему это?

– Потому что убьют тебя, как только корова соседская сдохнет, – хохотнула Чеслава. – Говорили же: как только беды какие на головы соседские свалятся, они сразу на тебя с вилами пойдут. И никто не вспомнит, что ты роженицам помогала и мужикам с их немощью. Убьют, прикопают и забудут.

– Бояться тебя должны, – пояснила Душица. – Или хотя бы побаиваться. Знать должны люди, что коль решат на тебя с дурными мыслями пойти, то ты отпор дашь.

Ярина задумалась. А ведь правду говорили девицы: как только бабка в немилость соседскую попала, сразу отселили ее к лесу, а потом и вовсе сторониться стали да под ноги ей плевать. К колодцу общему не пускали, приходилось Ярине самой ей воду таскать. Получается, правы подруги: люди должны бояться ее, чтобы не смели даже помыслить так по-скотски вести себя с ней.

– А в птицу я обращаться смогу? – спросила она. – Как ты, Чеслава.

– Это вряд ли, – ответила та, ковыряя ногтем в зубах. – Другой дар у тебя, на мой не похожий. Да и в зайца тоже вряд ли обратиться сумеешь.

– В зайца?

Ярина не успела договорить, а на месте Чеславы уже заяц сидел, да не простой: черный, с красными глазами, еще и трехногий. Попрыгал он на месте, принюхался – и в кустах скрылся.

– Как ловко это у нее выходит! – восхитилась Ярина.

– Не завидуй. Лучше уж ничего не уметь вовсе, чем в зверя проклятого обращаться, – мрачно сказала Душица. – Видала, страшный какой? То-то же. Каждый, кто увидит его, сразу поймет, что это черт.

– Черт?

Душица вздохнула, расправила юбку на коленях.

– Есть твари такие, в которых только двоедушники обращаться могут. Трехногий заяц тот же. Не ведьмовская это сила, а чертовщина поганая.

Она сплюнула на землю, покачала головой, и столько горечи в ее словах было, что Ярине жаль подругу стало. Душица переживала за сестру: болело ее сердце, но поделать она ничего не могла.

– И не излечить Чеславу?

– Как же ты души ее разделишь? Нет, дело это невозможное. Так и будет скитаться по свету, пока боги над ней не смилостивятся. Дураки все яблоки молодильные ищут, все жить вечно хотят, но не знают, что не дар это, а проклятие. Я помру, сгниет моя плоть, сойдет с костей, а Чеслава продолжит по земле ходить. И никто не знает, сколько еще ей отмерено.

Ярина взглянула на Чеславу, сидевшую под деревом. Та уже вернула себе человеческий облик, грызла что-то, вся перемазалась. Безобидной казалась, но Ярина уже поняла, что под личиной странноватой девицы скрывается существо особое, непостижимое умом.

– И много таких, как она, по свету ходит?

– Кто ж его знает, – ответила Душица. – Я таких не встречала больше. Она нас с сестрами таким вещам научила, о которых мы и не слышали никогда. Говорит, что обучали ее колдушки старые, давно в Навь ушедшие, но если спрашиваешь ее, когда это было, то она плечами пожимает, мол, не помню. И сдается мне, что действительно не помнит об этом, как и о том, когда родилась и сколько с тех пор времени минуло.

– Тяжелая у нее судьба, – с жалостью сказала Ярина. – Выходит, всех она пережила: и батюшку с матушкой, и возлюбленных, и друзей.

– Потому и не привязывается ни к кому она. Знает, что мы все к матушке сырой земле вернемся, а она дальше жить будет.

– Но как же получилось, что какой-то мужик ее обидеть умудрился? – спросила Ярина.

Душица посмотрела на Чеславу, та насторожилась, вытерла руки грязные о подол и на коленях подползла к Ярине.

– Хотела я для сестер дом создать, – сказала Чеслава неожиданно уверенным, звонким голосом. – Чтобы никто не смел дурно к ним относиться, чтобы почитали их, уважали. Повидала я многое за жизнь свою долгую: и земли далекие, и королей, и ханов, и дома высокие, и деревья с листьями огромными, но знаешь, что везде одинаково? Жестокость человеческая.

Взгляд Чеславы ясным был, незамутненным, в нем светился острый ум. Ярина засмотрелась, утонула в омуте ярких глаз, слушала колдушку затаив дыхание.

– Нас живьем закапывают, вбивают колья в груди белые, сжигают, к столбу привязав. Нам иглы под ногти загоняют, топят, морят голодом.

– Неужто везде так к колдушкам относятся? – тихо спросила Ярина.

– К колдушкам? – удивилась Чеслава. – К женщинам, милая. Век твой короток, повезло тебе. Не увидят эти глаза ясные, как жен живых с помершими мужьями закапывают, как заставляют собой жертвовать, чтобы доказать, что чисты их души и помыслы. Не услышишь ты воя горестного из хижины, в которой девочка родилась, как не услышишь хрипа, когда задушит ее повитуха. Где бы ни бывала я, какое бы небо над моей головой ни простиралось, везде женщины жертвовать должны, то собой, то детьми своими. Как скот на убой князья сыновей гонят, как вещи бездушные дочерей продают и покупают. А мы терпим. Терпим, терпим…

Взгляд Чеславы затуманился, стал отрешенным. Она села, обхватила колени руками, начала раскачиваться и бормотать.

Страх Ярину сковал, обняла она себя, задрожала. Столько боли в словах Чеславы было, столько ярости холодной…

– И что делать с этим? – только и спросила Ярина.

– Ничего, – ответила ей Душица. – Не в наших это силах. Пусть можем мы и порчу навести, и убить кого-то, но против мужей с мечами бессильны. Единственное, что нам остается, – в стаи сбиваться, как зверям диким, оберегать друг друга, передавать знания. Хотела Чеслава из Ярилова града благое место сделать, безопасное. Околдовала царя, под пятой он у нее ходил, да только помешали ей.

– И что теперь?

– Теперь мы мстим, – холодно ответила Душица. – Нет в нас больше терпения и понимания. Раз царь не отдал нам город по своей воле, мы силой его заберем.

– Но как? – тихо спросила Ярина. – Там ведь и дружинники, и… Ты сама говоришь, что против мужей с мечами вы бессильны.

– Хитростью.

Ничего больше Душица не сказала, поднялась со ствола и прочь пошла. Чеслава опомнилась, вскочила, бросилась за сестрой, а Ярина осталась на земле сидеть.

Она раздумывала о том, что ей поведали, никак в толк взять не могла, как в мире столько жестокости может умещаться. Хотя чему тут удивляться? В нее саму камни кидали те, на чьих глазах она выросла.

– Душица! – крикнула Ярина, вскочив. – Меня подождите!

К вечеру, как обычно, засобирались сестры в путь. Чеслава приплясывала нетерпеливо, Душица то и дело шикала на нее. Ярина сидела на лавке у печи и наблюдала за ними.

– Далеко вы на этот раз? – спросила она.

– Тоже хочешь? – Чеслава недобро усмехнулась.

– Рано ей еще, – одернула сестру Душица. – Не далеко, вернемся по темноте, ты еще спать будешь.

– Куда же вы ходите? Почему мне не рассказываете?

– Придет и твое время, – отмахнулась Душица. – А пока сиди, сторожи дом.

Ярина насупилась, руки на груди сложила, но перечить старшей не решилась. Так и наблюдала молча за тем, как сестры уходили.

Но надолго ее терпения не хватило.

Дождавшись, пока дверь за Душицей и Чеславой закроется, Ярина подбежала к окошку и через щель в ставнях подсмотрела, куда те направились. Затем вышла на улицу, спряталась за домом и затаилась. Единственное, что она поняла точно, используя свой дар, – тело безвольное нужно в безопасном месте оставлять, чтобы никто вреда ему причинить не смог.

– Бурая! – тихо позвала она. – Бурая! Иди-ка сюда!

Медведица нехотя приблизилась к Ярине и села рядом.

– Сторожи меня, слышишь? Коль решит кто подойти слишком близко – сразу реви! Хотя посмотрела бы я на того смельчака, что к медведю приблизится…

Бурая улеглась, всем своим видом показывая: делать будет только то, что ей самой захочется. Но Ярина знала: если кто-то напасть решит, медведица сразу же разорвет его в клочья.

Над головой промелькнула маленькая тень. Ярина вскинула голову, зацепилась слухом за трепет крыльев – и в то же мгновение ее душа понеслась следом за птицей.

Она полетела в ту же сторону, куда ушли сестры-колдушки, и вскоре нагнала их. Стараясь не виться над их головами, Ярина наблюдала глазками-бусинками за тем, как из домов соседских выходили женщины. Ничего те не говорили, просто за Чеславой и Душицей увязывались, и чем дальше шли они, тем больше их становилось. Ярина сосчитать их хотела, но поняла вдруг, что разум птичий на такое не способен.

Колдушки с подругами добрались до края села, обернулись тенями черными и взмыли в небо. Ярина едва поспевала за ними, изо всех сил махала крыльями, но нагнать их смогла только над городом.

Темно было, почти ничего не видно, чудом сумела Ярина на ветку дерева сесть. Оттуда она наблюдала за тем, как птицы, вновь женщинами обернувшиеся, в кружок собрались. Говорили о чем-то, видать, вот только ветер не доносил их слов. Спустя несколько мгновений разбежались колдушки кто куда: черные фигуры с темнотой сливались, двигались уверенно, будто видели в ночи не хуже кошек.

Ярина решила, что за сестрами следовать слишком опасно, потому полетела следом за особенно прыткой женщиной, что по улице побежала, подхватив подол. Она остановилась у ничем не примечательного дома, сперва к двери направилась, затем обошла его кругом. Там, укрывшись в густых тенях, женщина приблизилась к окошку.

Ярина не поняла, что произошло дальше: открылись ставни будто сами собой и колдушка резво в дом забралась.

«Неужто грабят они люд простой среди ночи?!» – с ужасом подумала Ярина.

Только лай собак нарушал ночную тишину. В доме по-прежнему спали, отблесков свечей видно не было. Ярина отчаялась, решила, что не дождется колдушку, но та вдруг выскочила из окна, прикрыла ставни и прочь побежала.

Сорвалась Ярина с ветки и за ней полетела. Нашла ее в другом дворе и все то же увидела: сперва у двери потопталась женщина, затем дом обошла, открыла окно и внутрь скользнула. И снова хозяева не заметили ее вторжения!

«Что за чертовщина творится?» – мелькнула мысль.

Вдруг ей нестерпимо захотелось в сухом местечке на ночь устроиться. Залетела она под крышу, уселась, нахохлилась, прикрыла глазки-бусинки, приготовилась солнце ждать. И так ей хорошо стало, так спокойно!..

Внезапно она почувствовала боль, пронзительной трелью вырвался крик из горла. Ярина не могла понять, что случилось, забила крыльями и вдруг вспомнила: не должно ее здесь быть, под крышами спать человеку не положено.

Бурая ее за руку кусала. Ярина оттолкнула огромную морду, уставилась на следы от зубов, зашипела от боли:

– Что ж ты делаешь, окаянная?

Медведица смешно губы вытянула, будто сказать что-то пытаясь, рыкнула недовольно и хотела было уйти, но Ярина схватила ее за уши, обняла:

– Знаю-знаю, засиделась я в теле птичьем, а ты позвать пыталась. Выручила ты меня, подруженька, но страсть как больно было!

Бурая поворчала, поворчала, боднула подругу свою непутевую напоследок и вразвалку спать отправилась. Ярина же вернулась в дом, стараясь перестать смотреть то одним глазом, то другим, будто птица. Не будь медведицы рядом, так и осталась бы она в чужом теле, а к утру и вовсе бы забыла, что жила когда-то иной жизнью.

1.Спальня (устар.).

2.Многолетняя трава, используется в народной медицине как ранозаживляющее и обезболивающее.

Бесплатный фрагмент закончился.