Читать книгу: «Две хризантемы»

Name: Две хризантемы
Author: Рико Сакураи
ISBN: 978-5-04-232395-9

Шрифт:

* * *

В романе использованы имена реальных исторических персон. Но их характеры, межличностные отношения и родственные связи, описание их жизни – вымысел автора. Некоторые названия замков и географических названий также вымышленные.

Часть 1. Изумление

Вновь встают с земли
Опущенные дождем
Хризантем цветы…
Мацуо Басё¹

Глава 1

1580 год, замок Адзути

Хитоми пробудилась рано, едва забрезжил рассвет и наступил час Зайца². Она сладко потянулась и снова укуталась шелковым одеялом. Через три дня у нее будет день рождения, и она станет взрослой девушкой, возможно, отец заключит выгодный союз и выдаст ее замуж…

Хитоми свернулась калачиком, ей вовсе не хотелось думать о замужестве, она еще слишком молода для того, чтобы возлечь на брачное ложе с мужчиной и удовлетворить его желания. Она вообще смутно представляла, как это делается, хотя знала, что все невесты перед свадьбой проходят специальное обучение, чтобы не опозорить свой род неумелыми действиями во время первой брачной ночи.

Хитоми, конечно, слышала, как молодые служанки шепчутся, обсуждая достоинства того или иного самурая, вассалов ее отца, князя Оды Нобунаги³, – на этом ее познания о любви заканчивались. Девочка, теперь уже можно сказать, девушка, ибо три дня до совершеннолетия пролетят быстро, сожалела, что ей не с кем посоветоваться – мать умерла вторыми родами. Пожалуй, Хитоми не постеснялась бы обратиться к наложнице отца, но он изгнал ее из замка уже давно. С тех пор Ода Нобунага не испытывал длительной привязанности к женщинам, постоянно меняя наложниц и довольствуясь ласками избранных служанок. Те же почитали внимание господина за честь и всячески старались доставить ему удовольствие.

Хитоми не хотелось больше лежать, она встала и накинула поверх ночного одеяния шелковое кимоно. Пояс оби⁴ завязывать не хотелось – слишком долгое и кропотливое занятие.

Девушка открыла заветный сундук, в нем хранились дорогие юному сердцу вещи, в том числе и «Кодзики», записи о деяниях древности, еще принадлежавшие покойной матери.

Она развернула первый свиток:

«В те времена, когда Хаос уже начал сгущаться, но еще не были явлены ни Силы, ни Формы, и не было ничему еще Имени, и ни в чем Деяния, кто мог бы познать его образ?
Но вот настало впервые разделение Неба-Земли, и три божества совершили почин творения; и раскрылись мужское и женское начала, и Два Духа стали родоначальниками всех вещей…»⁵

Хитоми часто читала «Кодзики», ей казалось, что божественные свитки навсегда сохранили тепло материнских рук и так она может соприкоснуться с духом матери.

– Слышишь ли ты меня, мама? Мне так не хватает тебя…

Девушка расположилась на татами⁶, прижала священную книгу к груди, закрыла глаза и попыталась вызвать из глубин памяти дорогой образ матери. Прошло почти шесть лет со дня ее смерти, и милые сердцу черты постепенно теряли четкость, размывались в памяти…

Хитоми тряхнула головой, отчего длинные волосы, скрученные на затылке в узел, рассыпались и разметались по татами. Она убрала свиток обратно в сундучок, закрыла его, раздвинула перегородки и выглянула из комнаты. В замке Адзути стояла тишина, даже Ода Нобунага, имевший привычку пробуждаться в час Тигра*, едва небосвод озарится всполохами восхода, спал после прибытия из Киото.

Хитоми выскользнула из комнаты и не торопясь, ибо длинное кимоно, не подхваченное поясом, не позволяло двигаться иначе, направилась к лестнице, ведущей на нижний ярус замка.

До слуха Хинокавы Моронобу донесся легкий шелест. Он, как истинный самурай, исполнявший свой долг, охраняя замок Адзути изнутри, мгновенно сосредоточился, приготовившись извлечь из-за пояса короткий меч вакидзаси. Но затем уловил тончайший аромат сирени, который мог принадлежать только госпоже Хитоми.

Моронобу увидел девушку, спускавшуюся по лестнице. Первые лучи солнца, проникавшие через множество бумажных перегородок, придавали ей сходство с мифическим существом. Они падали на шелковое кимоно, отчего одеяние бледно-голубого цвета принимало оттенок фиолетового; черные волосы девушки отливали медью, ее белая матовая кожа, словно созданная искусным фарфористом, казалась прозрачно-бледной…

Самурай замер, он ощутил, как по спине пробежали мурашки, внизу живота начало пульсировать… Он устыдился своих чувств, но ничего не мог поделать – Хитоми вызывала в нем желание.

Девушка поравнялась с ним и улыбнулась. Ее необычный миндалевидный разрез глаз с неким кокетливым прищуром, который она унаследовала от матери, что происходила из древнейшего племени айнов⁷, завораживал.

– Госпожа! – обратился Моронобу, подавив волнение и едва узнав свой голос.

Девушка остановилась и взглянула на самурая, широко распахнув глаза от удивления – вассалы отца избегали разговаривать с ней.

Моронобу немного оробел, но быстро взял себя в руки:

– Вы рано пробудились, госпожа. Еще не наступил час Дракона…* В замке все спят…

– Я знаю. Как вас зовут?

Самурай поклонился:

– Хинокава Моронобу, моя госпожа.

– О! Так вы, верно, сын того самого храброго вассала, который пять лет назад спас отца от смерти?! – спросила Хитоми. Самурай скромно поклонился: действительно, Ода Нобунага был обязан его отцу жизнью. – Вы не так давно на службе?

– Да, моя госпожа.

Любопытство Хитоми было удовлетворено сполна, единственное, что она хотела бы еще узнать: сколько же лет красивому самураю? Она опять улыбнулась, решив, что, скорее всего, шестнадцать. Иначе отец не взял бы его на службу и не доверил охранять Адзути.

Хитоми направилась к раздвижной перегородке, ведущей в сторону небольшого замкового пруда.

– Госпожа желает помолиться в святилище? – дерзнул спросить Моронобу.

Хитоми, не поворачиваясь, кивнула, раздвинула перегородку и с удовольствием вдохнула свежий утренний воздух.

Наслаждаясь кратковременной прохладой, которая бесследно исчезнет к часу Змеи, и земля вновь раскалится так, что тяжело будет дышать, Хитоми направилась к замковому пруду, где на сваях возвышалось святилище, посвященное Богине Солнца Аматэрасу.

Девушка вошла в святилище, ее обдало запахом воды и сладковатым ароматом – каждый день оно украшалось свежими цветами, дабы задобрить Аматэрасу и Богиню Черепаху, дарующую счастье и спокойствие. Она опустилась на колени напротив алтаря, изображавшего лик Богини Солнца. По правую сторону от нее виднелась огромная Богиня Черепаха, по отношению к которой молодые обитательницы замка были особенно щедры.

Хитоми закрыла глаза и сосредоточилась: что же она желает попросить у Богини Черепахи? Счастья и спокойствия? Возможно…

Девушка и сама не знала, чего она хочет. Неожиданно, повинуясь некоему порыву, она поднялась, скинула с себя верхнее кимоно, оставшись лишь в легком ночном одеянии. Затем, сложив ладони вместе и прижав их к груди, поклонилась богам и начала исполнять ритуальный танец.

Юрико надела хлопковое кимоно цвета лимона, подвязав его тонким пояском оби-агэ. Затем пристегнула к поясу брошь, изображавшую стрекозу с огромными голубыми глазами из топазов, и ловко продела в нее декоративный шелковый шнурок. После того как наряд был закончен надлежащим образом, она собрала волосы на макушке и закрепила их тремя длинными шпильками.

Юрико пробудилась чуть свет, намереваясь посетить святилище. Девушка втайне надеялась, что в столь ранний час будет там одна, наедине с богами, и попросит Аматэрасу и Богиню Черепаху о милости.

Она раздвинула перегородки, правой ногой нащупала деревянные шлепанцы, машинально надела их и направилась в святилище.

Минуя живописный мостик, соединявший пруд и небольшой искусственный водоем, Юрико остановилась и задумалась: будут ли боги снисходительны? Внемлют ли они ее просьбам? Она никогда ни о чем их не просила – боялась, что всесильная Аматэрасу прогневается за грехи матери.

Юрико попыталась вспомнить: когда же в последний раз она видела свою мать? По всему получалось – почти два года назад. То, чему она тогда стала свидетельницей, показалось ей страшным и постыдным. Еще молодая женщина, сохранившая остатки былой красоты, изгнанная когда-то из Адзути за предательство князя, жила в простой крестьянской лачуге, что рядом с дорогой, ведущей в Киото. Небогатые путники останавливались в домике на ночь, а хозяйка, став дешевой дзёро^*, оказывала им услуги определенного характера за весьма скромную плату.

Юрико помнила, как ее мать с позором изгнали из замка, а ведь та была наложницей самого Оды Нобунаги. Но бурный темперамент матери не знал разумных пределов, она была настолько любвеобильна, что в отсутствие князя соблазняла ради прихоти его же верных вассалов.

Юрико было пять лет, когда терпению Нобунаги пришел конец и он приказал изгнать неверную наложницу из замка в одном нижнем кимоно. Деваться несчастной было некуда, и с тех пор она поселилась в придорожной хижине, скатываясь в своих моральных принципах все ниже и ниже.

Нобунага знал, что его бывшая наложница ведет постыдную жизнь продажной женщины, дзёро, в душе считая, что она получила по заслугам. Ведь у нее было все – и любовь, и богатство, которыми она легкомысленно пренебрегла. Князь не мог простить предательства.

Юрико смотрела на сине-зеленую воду, настолько прозрачную, что виднелись золотые рыбки, бесконечно сновавшие в глубинах водоема. Она очнулась от горестных мыслей и продолжила свой путь.

По мере того как Юрико приближалась к святилищу, до слуха все отчетливее доносилась старинная песня айнов. Она сразу же поняла: так может петь только Хитоми. Девушка остановилась, раздумывая: стоит ли идти в святилище? И, приняв решение, все же поднялась по деревянным ступеням и, замерев на пороге, не торопилась заходить внутрь.

Хитоми кружилась в сложном ритме танца, напевая древний мотив. Юрико потихоньку, дабы не мешать, присела около входа под колоколами и многочисленными бумажными молитвенными полосками, залюбовавшись причудливым танцем младшей сестры.

Юрико невольно почувствовала, что испытывает зависть по отношению к ней. Конечно, князь не обижал Юрико, считая своей дочерью, ведь девочки были необычайно похожи и красивы, с той лишь разницей, что старшей уже исполнилось пятнадцать лет. Но Юрико тяготила жизнь в Адзути, где каждый обитатель замка знал правду о поведении ее матери. А значит, она никогда не выйдет замуж, если только за самурая, потерявшего службу. Впрочем, у нее был выбор – стать жрицей в одном из отдаленных храмов Аматэрасу. Увы, подобная жизнь совершенно не привлекала девушку: ей хотелось свободы и богатства. Но откуда им взяться?..

Хитоми завершила танец глубоким поклоном, предназначенным Богине Солнца, и наконец заметила сестру, скромно сидевшую у входа.

– Юрико? Ты тоже рано пробудилась? – удивилась она.

– Да. Хотела побыть в одиночестве, попросить богов о милости… – ответила девушка и поднялась с колен.

Она приблизилась к младшей сестре и пристально на нее посмотрела, с удивлением обнаружив, что они стали еще больше похожи.

– Ты хочешь помолиться о хорошем женихе? – полюбопытствовала Хитоми.

– Возможно… – уклончиво ответила Юрико.

– Что ж, не буду тебе мешать. Ведь уже скоро день моего совершеннолетия.

– Я помню, – спокойно ответила Юрико.

Неожиданно в душе поднялась обида: ее совершеннолетие прошло куда более скромно, чем планировалось предстоящее празднество.

Хитоми всецело понимала тяжелое душевное состояние сестры. Девушки были похожи не только внешне, обе росли без матерей, им в равной степени не хватало женской поддержки.

Хитоми, поддавшись некоему внутреннему порыву, обняла Юрико. Та растерялась.

– Приходи в мои покои, я подарю тебе новое кимоно, что привез отец из Киото. Будешь на празднике самой красивой, наверняка гости обратят на тебя внимание. Ты такая же дочь Оды Нобунаги, как и я…

Юрико заглянула сестре прямо в глаза:

– Ты же знаешь, что – нет… Но все равно я тебе благодарна.

1580 год, Киото

Недвно юный император Гендзи стал совершеннолетним. Облаченный в шелковые просторные одежды, поджав под себя колени, он расположился на татами и со всем тщанием каллиграфически выводил кисточкой иероглиф, означавший «Пожелание богатства». Он нанес последний мазок, аккуратно поставил кисточку в небольшую глиняную тушечницу. Подождал, пока тушь высохнет, после чего, взяв лист рисовой бумаги в руки, внимательно, если не сказать придирчиво, вгляделся в получившийся иероглиф.

Гендзи вздохнул: увы, он не добился желаемого результата и расстроился. В такие минуты правитель вспоминал отца, который часто говаривал: «Сын мой, тебе предстоит продолжить династию, поэтому умей добиваться поставленной цели…»

Император положил руки на колени и глубоко вдохнул, чтобы обрести душевное равновесие, ибо он не мог выказывать слабость даже в те минуты, когда находится один. Ему это удалось, он взял новый лист бумаги, обмакнул кисточку в тушечницу и начал наносить изображение иероглифа «Достижение цели».

Гендзи обладал острым слухом, отчетливо уловив, что по коридору кто-то идет, и, скорее всего, в направлении его покоев. Самураи из личной охраны императора приняли боевую готовность, привычным движением обхватив рукоять меча вакидзаси.

Но предосторожность телохранителей была напрасной: к покоям императора приближался Фусю, его доверенный советник, – старый и хитрый лис, служивший еще почившему отцу и прекрасно знавший, кто и чем дышит во дворце.

Фусю осторожно подошел к раздвижной перегородке, искусно расписанной цветами сакуры, отделявшей покои Гендзи от бесконечного дворцового коридора. Охрана без лишних вопросов распахнула перегородку, вельможа опустился на колени прямо в коридоре, выказывая тем самым покорность и терпение, так как прекрасно знал, что император после часа Дракона предпочитает совершенствоваться в каллиграфическом письме.

Гендзи не хотелось выслушивать наставления Фусю, но, увы, это приходилось принимать как неизбежность, ибо отец перед смертью завещал внимать советам вельможи. Император закончил свое занятие, окинул взором последний иероглиф «Искренность» и посмотрел на смиренно ожидавшего Фусю.

– Небесный государь Гендзи! Князь Ода Нобунага нижайше просит вашей аудиенции.

Император хоть и не достиг того момента, когда мальчик официально становится мужчиной, и пребывал еще в нежном возрасте, но вот наивным его назвать было никак нельзя. Юный Гендзи унаследовал от своего отца незаурядный ум, а от матери – терпение. Император не понаслышке прекрасно знал, что такое – киотский двор, и если аудиенцию просит князь, то ему явно что-то нужно… Вопрос: что именно?

– Ода Нобунага… У него – обширные владения вокруг озера Бива. И к тому же две прекрасные дочери… Не так ли? – уточнил юный император.

Фусю закивал в ответ.

– Что прикажете передать, Небесный государь?

– Прежде чем я соглашусь принять этого князя, то хотел бы знать суть его просьбы.

– О да! Конечно! – Фусю подобострастно улыбнулся.

Гендзи передернуло от этой неестественной улыбки, он поймал себя на мысли, что Главный советник похож на старую обезьяну. Это сравнение невольно привело императора в прекрасное расположение духа: он открыл для себя новое занятие, причем о котором никто никогда не узнает, – мысленно насмехаться над своими придворными…

– Говорите, советник, я вас слушаю, – сказал император и жестом пригласил Фусю войти в комнату.

Тот поднялся с колен и, семеня маленькими шажками, подошел ближе к Солнцеподобной особе, расположившись напротив.

– Дело в том, что земли Нобунаги представляют собой слишком уж лакомый кусок для князей-соседей. Через владения проходят многие торговые пути, которые, в свою очередь, позволяют Нобунаге устанавливать слишком высокую пошлину. Многие князья и богатые торговцы выказывают недовольство по этому поводу. Нобунага же считает, что имеет право устанавливать на своих землях любой размер дорожной пошлины…

– А разве нет? – удивился император.

– Так и есть, Небесный государь. Но Нобунага установил пять рё* с торгового каравана, четверть рё – с проезжающих горожан и…

– Я достаточно услышал, чтобы понять: князь желает слишком много.

– Да, Небесный государь Гендзи, вы совершенно правы. Это и приводит к недовольству соседей. Нобунага богатеет с каждым днем, его замок Адзути на озере Бива считается одним из самых богатых и самых красивых.

– Удивительно! – воскликнул юный император. – Оказывается, рядом с Киото находится прекрасный замок. Кажется, в годы правления моего отца о замке Нобунаги и слышно не было!

– Да, мой государь, князь почти пятнадцать лет строил свое новое родовое гнездо. И лишь три года назад окончательно завершились строительные работы и с высокого дозволения покойного императора поместье украсили новым гербом – Парящим драконом.

– Три года… Ровно столько же я нахожусь на троне Аматэрасу… Так чего же желает этот князь?

И вот Фусю дождался самого главного, кульминационного момента, когда следовало приложить все свое убеждение, лесть, хитрость…

– Ода Нобунага – храбрый воин, верно служивший вашему отцу. Он осмелился просить вашей милости лишь потому, что желает скрепить свои законные права императорской печатью.

Гендзи задумался: поставить печать на свиток бумаги несложно. Но каковы могут быть последствия? Как отнесется к этому сёгун Тоётоми Хидэёси? Ведь он – регент, и Гендзи обязан согласовывать с ним все важные вопросы, пока не достигнет совершеннолетия.

Искушенный в подобных делах Фусю, уже получивший от Нобунаги приличное вознаграждение за посредничество, произнес:

– Небесный государь, по закону вы обязаны согласовывать с сёгуном лишь дела государственной важности, но никак – свою милость и расположение к тому или иному князю или вельможе.

Император с удивлением воззрился на советника, начиная понимать, куда тот клонит.

– Так как Ода Нобунага верно служил покойному императору, – продолжил ловкий советник, – вы как преемник имеете право вознаградить его за верность трону, подтвердив своей печатью право князя на установление пошлин… Тот же, в свою очередь, обязуется отчислять ежегодно в казну ее некоторую часть. Я дам поручение казначейской палате, дабы произвели надлежащие расчеты. Дополнительный приток денежных средств в императорскую казну совершенно не излишен. Как вы считаете, мой государь?

– Я с вами согласен, советник. Я приму князя завтра, в час Овна, в Серебряном павильоне.

Фусю понял: аудиенция пройдет в неформальной обстановке – Гендзи в силу своей юности еще тяготился многочисленными правилами придворного этикета.

Час Овна выдался чрезмерно душным, каменная площадь перед дворцом исторгала жар на каждого вступившего в ее пределы, будь то придворный, чиновник или самурай. Солнце раскаленным дыханием давило на плечи, особенно страдали императорские войска, охранявшие Киото: тяжелые доспехи прилипали к промокшим от пота кимоно, из-под шлемов, украшенных причудливыми рогами, также струились дорожки пота.

Начальник императорской стражи отдал приказ сменять посты у всех городских и дворцовых ворот как можно чаще, но и это помогало с трудом. Киото замер под натиском невиданного зноя.

Несмотря на испытания природы, в час Овна через южные городские ворота в Киото въехал всадник, окруженный свитой преданных вассалов. По его доспехам, имитирующим чешую дракона, изысканно украшенному шлему и ярко-красному кимоно можно было с легкостью определить весьма богатого князя. В руке одного из вассалов виднелся флажок с гербом клана: желтая голова дракона с веерообразными крыльями, так называемым Парящим драконом. Этот герб взамен старого, принадлежавшего провинциальным и не столь знатным предкам князя, буквально перед смертью утвердил сам покойный император.

Князь, как и его самураи, страдал от летней жары, но не мог остаться в тенистых садах своего имения, ибо ему была назначена величайшей милостью Небесного государя Гендзи аудиенция.

Князь и его самураи достигли императорских ворот и спешились. Он протянул старшему стражнику свиток, где за личной подписью советника Фусю указывалось, что податель письма должен оставить лошадь, оружие и своих людей, а сам же будет препровожден к Серебряному павильону.

Князь вынул из-за пояса мечи, катану и вакидзаси, передав их одному из своих людей. Затем он уверенно пересек раскаленную дворцовую площадь и направился к Серебряному павильону, расположенному на берегу живописного пруда.

Дорога, выложенная камнями, петляла среди деревьев, дающих вожделенную тень. Князь остановился, от жары ему было тяжело дышать, но правила этикета не позволяли предстать перед императором без военной амуниции. Сняв шлем, Нобунага почувствовал некоторое облегчение. Приблизившись к пруду, он ощутил непреодолимое желание сбросить с себя «драконью чешую» и прямо в кимоно погрузиться в живительную воду.

Соблазн оказался настолько велик, что князь нагнулся, зачерпнул ладонью спасительную прохладу и сполоснул лицо.

Неожиданно за его спиной послышался шорох… Князь напрягся: неужели наемный убийца в стенах самого императорского дворца?.. Увы, но за последние несколько лет у него значительно прибавилось врагов, готовых заплатить любые деньги за его смерть…

– Господин Нобунага, – раздался вкрадчивый голос.

Князь безошибочно определил, кому он принадлежал.

– Приятная встреча, советник Фусю.

Сановник появился из тени дерева и поклонился.

– Вы готовы встретиться с императором? – поинтересовался он.

– Да, безусловно…

– Тогда идемте, я провожу вас. Император в прекрасном настроении, я убедил его, что личные симпатии не подвластны регенту.

– Значит, император поставит печать на документе, подтверждающем мои права? – беспокоился князь.

– Конечно, на тех условиях, о которых мы говорили. Но если вы пожелаете изменить их со временем…

– Советник, – перебил его князь, – я служил покойному императору. Мое слово – слово самурая!

Фусю остановился и примирительно поклонился:

– Я не сомневаюсь в вашей чести, господин Нобунага.

– И правильно делаете, советник! – резко заметил князь и надел шлем.

После непродолжительной перепалки они проследовали к Серебряному павильону и поднялись на нижнюю веранду, защищенную от изнуряющего зноя кроной разросшихся деревьев. Нобунага почувствовал, как его обдало прохладой и ароматом цветов.

Посредине веранды сидели три молодые девушки и наигрывали на бива⁸ приятный протяжный мотив.

– Эту мелодию сочинил сам император, – пояснил советник.

Князь лишь одобрительно кивнул в ответ. Он любил музыку, несмотря на свой жестокий и воинственный нрав, – ничто прекрасное ему не было чуждо. Но сейчас Нобунагу заботила встреча с Гендзи, которого он в последний раз видел еще при жизни покойного императора, и многое с тех пор изменилось.

По мере того как Нобунага в сопровождении советника Фусю поднимался на второй этаж павильона, до его слуха доносились стихи.

Наконец перед ними открылась просторная веранда, украшенная множеством серебристых гирлянд, которые оплетали деревянные колонны, балки, свисали с потолка подобно блестящему дождю…

Молодой придворный поэт в кимоно цвета акации декламировал свои сочинения перед Гендзи, его матерью, вдовствующей императрицей Аояги, и несколькими придворными. При виде советника и князя он ретировался, удалившись вглубь веранды.

Госпожа Аояги невольно улыбнулась и, делая вид, что обмахивается веером, слегка прикрыла им лицо. Внутри Нобунаги поднялись давно забытые чувства – Аояги была по-прежнему прекрасна, несмотря на то что накануне минула ее тридцать четвертая весна. Кимоно бледно-розового оттенка, расшитое кистями гиацинта, придавало женщине некую девичью свежесть; ее черные блестящие волосы, ниспадавшие на плечи, струились подобно великолепному водопаду.

Князь невольно вспомнил, как боготворил молодую императрицу, восхищаясь ее красотой, умом, умением вести беседу и порой направлять помыслы императора в нужное русло. Ему не хотелось признаваться, что своей преданной службой династии он обязан прежде всего прекрасной Аояги.

Советник Фусю сделал несколько шагов вперед и почтительно поклонился.

– Небесный государь, явился господин Нобунага с нижайшей просьбой, – негромко сказал он.

Император пристально воззрился на просителя. В свою очередь, князь заметил, насколько ему знаком этот взгляд – Гендзи был как две капли воды похож на покойного императора-отца.

Нобунага приблизился к татами, на котором расположились Гендзи, госпожа Аояги и придворные. Он опустился на колени, снял шлем, поставил его рядом с собой и, нагнувшись в поклоне, коснулся лбом пола.

Гендзи молчал, взвешивая, стоит ли удовлетворять просьбу князя. Будет ли этот вассал верно служить ему?

– Я рад видеть вас, господин Нобунага, – наконец произнес Гендзи.

Начало разговора означало, что проситель может подняться с колен и внимать словам императора.

– Благодарю вас, Небесный государь. Для меня великая честь видеть вас и госпожу Аояги.

Вдовствующая императрица снова улыбнулась.

– Что вы думаете о стихосложении молодого поэта? – неожиданно спросила госпожа Аояги.

Нобунага невольно ощутил дрожь по всему телу.

– Они весьма изысканны, моя госпожа.

– Насколько я помню, вы также упражнялись в этом благородном ремесле.

Аояги пристально воззрилась на князя, поигрывая веером, терпеливо ожидая ответа.

– Да, госпожа, но это было очень давно… – наконец изрек он.

– Вы правы… – согласилась красавица и вздохнула.

– Никогда не думал, что господин Ода Нобунага, верный самурай покойного императора, – Гендзи многозначительно посмотрел на даймё⁹, – питал слабость к поэзии.

– Это так, мой государь, – подтвердил князь.

– А сейчас? Прекрасные строфы, ласкающие слух, не приводят вашу душу в трепет? – поинтересовалась госпожа Аояги.

– Вы позволите мне… прочесть?

Гендзи милостиво кивнул. Князь отрешенно вглядывался в даль, словно не был в Серебряном павильоне императорского дворца, а наслаждался красотой холмов, раскинувшихся вокруг Бива.

Нобунага продекламировал короткую поэму о цветах сакуры.

Госпожа Аояги невольно вспомнила другое произведение, которое князь сочинил почти десять лет назад. Аояги даже записала строки и хранила свиток в своих покоях.

Юный император интуитивно ощутил, что между его матерью и господином Нобунагой существует некая неизвестная ему связь. Но какая? Как давно она была? И была ли вообще? Ведь так могут разговаривать мужчина и женщина, которым есть что вспомнить… Впрочем…

Гендзи взглянул на свою матушку – несомненно, она еще красива и достойна любви. Отец умер, он занял трон Аматэрасу, что останется ей – просто женщине?

Гендзи хлопнул в ладоши, советник Фусю, ожидавший своего часа, тотчас приблизился к императору. Тот отдал короткое распоряжение, Нобунага уловил смысл – оно касалось прошения.

Сановник удалился вглубь веранды и вернулся, держа в руках шкатулку из резного дерева, затем опустился на колени перед юным императором и открыл ее.

– Ваша просьба, господин Ода, рассмотрена, – произнес Гендзи. – Этот документ скрепляет законное право, согласно которому вы вольны устанавливать размер пошлины по своему усмотрению…

Нобунага в знак благодарности поклонился.

Глава 2

Замок Исияма

Тоётоми Хидэёси¹⁰ – регент, человек, наделенный неограниченной властью, – возлежал рядом со своей наложницей. Пресытившись любовными ласками, он не обращал внимания на молодую женщину. Раскинувшись на шелковом одеяле, облаченный в домашнее просторное кимоно, он предавался размышлениям.

Последние три года Хидэёси ощущал себя на верху блаженства, наслаждаясь долгожданной властью. Император Гендзи в силу юного возраста ничего не предпринимал без его ведома, но, увы, время неукротимо шло вперед, оставляя регенту все меньше шансов безраздельно править страной.

Хидэёси долго взбирался на вершину власти: ловкий интриган и в то же время бесстрашный воин, умудренный огромным жизненным опытом, постоянно выжидавший подходящего момента, чтобы укрепить свое влияние и приобрести сторонников в стане покойного императора.

Неожиданно удача повернулась к самураю лицом: император тяжело заболел, Хидэёси, в свою очередь, не скупился на подкуп и посулы, чтобы стать регентом и Верховным сёгуном. Теперь же Хидэёси был обеспокоен проявлением чрезмерной самостоятельности юного Гендзи. Подписать прошение Оды Нобунаги без его ведома – неслыханно! Неужели этот отпрыск императорского рода умеет проявлять характер? Неужели он будет таким же, как покойный отец, который никогда полностью не доверял предыдущему сёгуну?

Хидэёси также помнил о том, что Нобунага был верным слугой почившего государя. Конечно, он догадывался, что это была не просто преданность господину, а нечто большее. Здесь была замешана красавица Аояги. Ее симпатии по отношению к Нобунаге были явными, но правитель никогда не высказывался против того, что императрица излишне благоволит к князю.

Теперь же Нобунага снова приближен, да еще и обласкан юным императором. Увы, но советник Фусю, этот старый лис, отказался от тысячи рё, предложенных посредником регента. Как ни старались верные люди регента склонить сановника на свою сторону – безуспешно, он был предан трону Аматэрасу и видел в служении императору смысл всей своей жизни.

В последнее время регент все чаще стал подумывать, не послать ли в подарок советнику, скажем, дорогой перстень, пропитанный медленнодействующим ядом. Конечно, такой яд безумно дорог и в стране не найдется ни одного смельчака, согласившегося бы его изготовить. Видимо, придется отправить верного человека в Китай. Уж там, особенно в Пекине, можно при желании найти что угодно.

«Что ж, остановлюсь на подарке для старого Фусю… Он прожил слишком долгую жизнь… А если он не примет подарок?.. Надо найти нужного человека, которому советник доверяет. Или доверял… Медлить нельзя: императорская казна будет неустанно пополняться за счет доходов Нобунаги. Не хватало еще, чтобы мальчишка направил эти средства на укрепление своих войск…» – размышлял регент.

Тоётоми взглянул на наложницу – она дремала, тончайшее кимоно было распахнуто, упругая грудь притягательно вздымалась при каждом вздохе. Он прильнул щекой к животу женщины, погладил ее стройные ноги и ощутил желание.

Тория, старший сын регента и сёгуна Тоётоми Хидэёси, скучал. Отец постоянно заставлял его совершенствоваться в военном искусстве, чем вызывал откровенное раздражение сына. Тория, рожденный от любимой жены Манами, к разочарованию Хидэёси, рос ленивым, изнеженным, не проявляющим ни малейшего интереса к делам семьи и сёгуната.

Вот и сейчас он попросту лежал на циновке в своих покоях, предаваясь любимому занятию – безделью. Поначалу сёгун пытался заставить сына блеснуть на поле боя, но безуспешно. Тория вел себя безынициативно, порой даже трусливо. Увы, но сёгуну, достигшему столь желанных высот власти, пришлось признать: старший сын не удался. И в кого только такой уродился?

Иногда у Хидэёси закрадывались подозрения, что Тория – не его сын, а плод неверности его любимой жены. Ведь он часто оставлял ее одну в замке Исияма, удаляясь в Киото по делам государственной важности. Даже допуская возможность измены, сёгун не мог предположить, кто же из его вассалов наградил Торию столь дурной кровью. Перебирая одного претендента за другим, сёгун терялся в догадках. Его размышления обычно сводились к тому, что все-таки Тория его сын, в этом нет сомнений: ведь внешне они так похожи!

Недавно Тории достиг того возраста, когда юноша становится мужчиной, воином, мужем и нередко отцом.

Но он не проявлял интереса к военному ремеслу. И как ни старался Хидэёси, нанимая лучших киотских куртизанок, настоящего мужчины из него так и не вышло. Тория был слаб, и потому семяизвержение свершалось мгновенно, стоило ему лишь прикоснуться к обнаженной груди женщины.

В последнее время Тория занимал себя тем, что рисовал в своем воспаленном воображении непристойные сцены, которые он просто мечтал осуществить с какой-нибудь женщиной. Но отец, отчаявшись, перестал нанимать киотских красавиц, предпочитая посещать их сам во время пребывания в столице.

Доведя себя порой подобными фантазиями до исступления, Тория метался по своим покоям как безумный, круша все попадавшееся на пути. В этот раз он представлял непристойную картинку с участием Мику, старшей наложницы своего отца.

Мику была не молода, десять лет она посещала спальню Хидэёси. Женщина была искусна в любви, но, увы, со временем господин охладел к ней, предпочитая киотских красавиц и наложницу.

Мику с достоинством приняла свою участь, но не посмела просить о милости выдать ее замуж. За время своего фавора она родила Хидэёси двух дочерей, теперь же вела затворнический образ жизни, редко покидая личные покои.

Тории нравилась Мику, он питал по отношению к ней чувство, природу которого определить невозможно.

Вероятно, оно зародилось давно, когда он еще мальчиком проводил время рядом с перегородкой спальни, где отец и Мику предавались любви.

Однажды мать застала Торию за его недостойным занятием. Ее гордость и честь были уязвлены.

Манами ничего не сказала мужу, только пожурила сына, который так и не оставил своих занятий, став осторожнее. Вскоре у Тории появилась другая привычка: подглядывать за девушками, когда они принимают ванну офуро.

Тория засунул кинжал за пояс и направился в восточное крыло Исиямы, где жила Мику. В голове царил хаос – юноша точно не знал, для чего он идет к наложнице и чего от нее желает.

Перед входом в Восточное крыло Тория замялся; внезапно его охватил страх, но, преодолев его, юноша все же раздвинул перегородки и вошел внутрь. Миновав охрану, он оказался в покоях Мику – они были изысканно и богато обставлены. Хидэёси умел быть благодарным по отношению к наложницам, подарившим ему лучшие минуты жизни.

Женщина рисовала, из-под кисточки на бумаге появлялись причудливые птицы. Она подняла голову и удивленно взглянула на нежданного гостя:

– Господин Тория, вы решили навестить меня?

– Да…

Мику жестом пригласила юношу присесть на татами, что он тотчас не замедлил сделать.

– Как себя чувствует госпожа Манами? – из вежливости поинтересовалась хозяйка покоев.

– Благодарю… с ней все хорошо…

Мику улыбнулась.

– Может быть, вы хотите присоединиться к моему занятию? Это не сложно, – предложила она.

Тория растерялся. От его решительности и болезненных фантазий ровным счетом ничего не осталось.

– Пожалуй… – согласился он.

Мику положила перед гостем чистый лист рисовой бумаги и поставила тушечницу с кисточкой. Тория растерянно посмотрел на все эти атрибуты:

– Что я должен делать?

– Рисовать…

– Но я не умею…

– Тогда давайте займемся каллиграфическим письмом, – неожиданно предложила Мику.

Тория кивнул, взял в правую руку кисточку, обмакнул ее в тушь и замер.

– Не знаю, что написать, – признался он.

Мику ласково улыбнулась. Юноша уловил, что эта улыбка всколыхнула в нем некие чувства и тайные желания…

– Например, иероглиф «Желание»…

– Хорошо.

Тория ловко, несколькими решительными мазками отобразил иероглиф.

– Прекрасно. А теперь – «Женщина»…

Юноша пристально посмотрел на Мику, она была дивно хороша. В этот момент он прекрасно понимал отца, любившего наложницу почти десять лет. Ее пухлые губы манили, ее кожа источала нежный аромат, ее волосы призывно блестели.

Он попытался сосредоточиться на письме и снова быстро, но на сей раз небрежно отобразил «Женщину».

Мику посмотрела на его труд:

– Хорошо, но женщина не терпит торопливости.

Слова попали в цель: Тория почувствовал себя уязвленным. Он машинально схватился за рукоятку кинжала. Мику, прекрасно зная о неуравновешенном и вспыльчивом характере гостя, обворожительно улыбнулась.

– А тем более оружия, – заметила она, предвосхищая желание юноши извлечь кинжал. – Не желаете ли выпить сливового вина?

Тория молчал. Мику подошла к низкому столику, на котором стояли кувшин и две маленькие чашечки, из которых обычно пьют рисовую водку саке. Изящным движением она наполнила вином чашки, поставила на серебряный инкрустированный поднос и поднесла гостю:

– Прошу вас, господин Тория. Вам понравится.

Юноша немного успокоился: голос Мику действовал на него благотворно. Он пригубил вино и внезапно, почти сразу же, почувствовал легкость во всем теле.

– Что это? – еле слышно спросил он.

– Я же сказала: сливовое вино, – ответила женщина, также делая глоток из чашечки.

– Оно… странное…

– Вы чувствуете себя легко и раскованно?

Тория удивился: как это точно Мику определила его состояние!

– Теперь изобразите иероглиф «Удовольствие», – сказала Мику и поставила чашечку на татами.

Тория допил вино, взял кисточку и попытался несколькими размашистыми мазками написать «Удовольствие». Иероглиф получился немного смазанным и неровным.

– Ничего страшного, – ободрила его Мику. – Это только первый урок. Я уверена, если мы будем постоянно заниматься каллиграфией, то вы прекрасно овладеете «Удовольствием».

Она вынула шпильки, и длинные волосы тотчас рассыпались по ее плечам. Тория почувствовал, что страстно желает прикоснуться к ним. Он подсел к женщине как можно ближе, с новой силой ощутив ее аромат, и погладил волосы.

Мику нежно обняла юношу за шею, привлекла к себе и поцеловала в губы. Поцелуй получился долгим и страстным. Торию пронзило желание: он испугался, что вновь произойдет преждевременное семяизвержение.

Мику, словно проникнув в сокровенные мысли юноши, сняла пояса и распахнула кимоно. Кровь прилила к голове Тории, когда он увидел обнаженную грудь и потянулся за женскими прелестями… Но Мику резко встала и направилась к ложу, устланному богатым шелковым покрывалом.

Тория вскочил и кинулся за ней. Мику не побоялась выставить вперед правую руку и остановить нетерпеливого партнера.

– Вы великолепно справились с первым уроком, господин Тория. Теперь вам следует раздеться.

Юноша подчинился: желание Мику оказалось для него законом и залогом предстоящего всепоглощающего удовольствия. Наконец-то его безумные мечты воплотятся…

Он сбросил кимоно, снял просторные штаны хакама, оставшись обнаженным.

– У вас красивое тело, – заметила Мику. – Нам следует пожелать взаимного удовольствия. – Она поклонилась юноше, тот ответил тем же.

На следующее утро Тория решительно вошел в покои отца. Тот изучал документы, попутно подписывая некоторые из них. Рядом стоял секретарь, готовый исполнить любое поручение регента.

Хидэёси оторвался от очередного свитка и с удивлением воззрился на своего отпрыска, опасаясь новой безумной выходки.

Тория сел напротив отца:

– Отец, я хочу просить вас об одном одолжении.

Хидэёси встрепенулся: чтобы сын высказывался подобным достойным образом – неслыханно!

– Говори, Тория. Я постараюсь сделать все, что в моих силах.

Юноша покосился на секретаря. Регент махнул рукой, и тот удалился.

– Я дерзну просить вас: отдайте мне Мику в наложницы! – выпалил Тория и сам испугался своей просьбы.

Хидэёси округлил глаза.

– А женщина желает этого?

– Да. Эту ночь я провел в ее покоях… – признался Тория. – Она… она – искусная любовница.

Хидэёси улыбнулся: в способностях Мику он никогда не сомневался.

– Сын мой, но Мику старше тебя.

– Мне все равно. Я желаю ее…

Хидэёси смотрел на сына и не узнавал его – перед ним сидел совершенно другой человек.

– Пусть будет так, как ты желаешь. Мику твоя.

– Благодарю вас, отец.

Глава 3

Замок Адзути возвышался на холме близ озера Бива, окруженный высокими каменными стенами, из-за которых стремительно, словно полет стрелы, вздымались ввысь три сторожевые башни ягура. При первом же приближении он произвел неизгладимое впечатление на гостей, прибывших на праздник совершеннолетия Хитоми.

Высота башен ягура была настолько велика, что некоторые из посетителей, покинув свои паланкины и не в силах скрыть изумления, стояли под стенами замка буквально с открытыми ртами. Один из князей сравнил башни с тремя стрелами, и это поэтическое название вполне соответствовало их внешнему виду.

Налюбовавшись вволю красотой замка, гости снова расселись по паланкинам, слуги перенесли их по подъемному мосту, переброшенному через ров, наполненный водой. Над воротами виднелась невысокая сторожевая башня, увенчанная новым гербом дома Ода – Парящим драконом.

Богатство Оды Нобунаги было несметным, что, собственно, и вызывало зависть соседей-князей, и в такой знаменательный день хозяин Адзути пригласил только сподвижников, с которыми некогда служил покойному императору.

В Адзути стекались богатые паланкины и повозки в сопровождении охраны, устремлялись конные отряды вассалов – все они спешили на предстоящий праздник.

Замок со множеством комнат, украшенных картинами в китайском стиле, а спальни – многочисленными гравюрами эротического содержания, с изящными расписными внутренними раздвижными перегородками, произвели на приезжих почти такое же впечатление, как и башни.

Гости продолжали прибывать. Те же, кто уже находился в замке, предавались приятному времяпрепровождению. Женщины с удовольствием прогуливались вокруг замкового пруда, зонтиками защищая кожу от палящего солнца и прячась в тени деревьев, неустанно обсуждали местные красоты. Некоторые из мужчин играли в костяные шашки го, другие же осматривали конюшни и фортификационные сооружения, не скрывая своего удивления и восторга.

Хитоми волновалась, впервые в жизни ей предстоит увидеть столько приглашенных: как они воспримут ее? Понравится ли женщинам ее праздничное кимоно? Найдет ли ее красота отклик в мужских сердцах?

Едва пробил час Дракона, как Юрико поспешила в покои Хитоми, дабы поддержать ее в столь ответственный день.

…Юрико примеряла кимоно, обещанное сестрой: бирюзовый цвет был ей к лицу, а бело-серые журавли, вышитые на шелке, смотрелись безупречно.

– Прекрасное кимоно. Ты выглядишь как невеста императора, – заметила Хитоми, любуясь сестрой.

Юрико улыбнулась и посмотрелась в зеркало из серебряной амальгамы. Да, она была ослепительна!

– Если бы ты знала, Хитоми, как я хочу выйти замуж! – поделилась своим сокровенным желанием девушка.

Хитоми удивленно вскинула брови:

– Так рано? Тебе плохо в Адзути?

Юрико внимательно посмотрела на младшую сестру:

– Нет, отец и ты добры ко мне. Но… ты же все знаешь… Зачем спрашивать?

– Если ты понравишься знатному князю или сыну вассала – отец даст за тобой достойное приданое. Я не сомневаюсь!

– Мне бы этого очень хотелось. Я хочу стать хозяйкой замка!

– Да, конечно. – Хитоми прекрасно понимала сестру, которая тяготилась своим положением в Адзути, постоянно стыдясь матери. – Но мне не хочется замуж… Вернее, хочется, но позже… Я еще не разобралась в своих чувствах.

Юрико засмеялась:

– Ты влюблена?!

– Не знаю… Но я постоянно думаю об одном самурае, – потупила взор Хитоми.

– И кто же он? Если не секрет…

Хитоми замялась, но все же открыла причину своего замешательства:

– Хинокава Моронобу.

Юрико на мгновение задумалась, посреди ее лба пролегла сосредоточенная складка…

– Кажется, Хинокава-старший спас нашего отца во время битвы. Что ж, Моронобу – достойный юноша. Он честен, смел, красив, не беден, предан нашему роду. Интересно, Хинокава-старший прибудет на праздник в окружении своих воинов?

– Конечно, как того требуют правила этикета, – уверенно подтвердила Хитоми.

– Мне кажется, что отец не одобрит твоего выбора, – предположила Юрико.

– Почему?

– Ты – дочь одного из богатейших князей, вхожего к самому императору. Моронобу же – просто самурай, вассал нашего отца.

– Но… но… – Хитоми хотела возразить, но так и не успела.

В ее покои вошли служанки. Две из них аккуратно держали в руках праздничное кимоно фурисодэ¹¹, третья – нижнее кимоно, четвертая – небольшой сундучок, в котором лежали все необходимые аксессуары: пояса, брошь…

– Госпожа Хитоми, близится час Змеи. Мы должны причесать и облачить вас в праздничные одежды, – почтительно, согнувшись в поклоне, произнесла одна из служанок.

– Приступайте. Но не забудьте сделать Юрико прическу как у госпожи Омито, – распорядилась Хитоми.

– Она же украсила волосы перьями птиц! – воскликнула Юрико.

– Конечно. На тебе будет надето кимоно с журавлями, значит, твои пряди могут украшать перья этих прекрасных птиц, – констатировала Хитоми.

Служанки растерянно переглянулись:

– Госпожа, но у нас нет специально приготовленных журавлиных перьев…

– Досадно… Сколько у нас времени до начала празднества? – поинтересовалась Хитоми.

– Немного. Артисты уже прибыли из Киото. Думаю, у нас осталось немного времени. Господин Нобунага пожелал, чтобы к часу Лошади все было готово, – дерзнула ответить одна из служанок.

– Хитоми, не стоит из-за меня так беспокоиться. У меня есть три нити прекрасного жемчуга, они как раз подойдут под журавлиный наряд.

– Да, да… Если их вплести в волосы… – задумалась Хитоми, глядя в зеркало, – получится весьма изысканно…

Старшая служанка приблизилась к Хитоми, распустила ей волосы и начала расчесывать мягкой щеткой. Девушка закрыла глаза, ее воображение рисовало Моронобу: вот он скачет на коне в полном военном облачении; вот он – рядом с отцом Одой Нобунагой; а вот они просто идут по живописному берегу Бива…

…Девушка открыла глаза: на нее в зеркале смотрело лицо молодой женщины. Служанка смастерила ей высокую прическу, продела в нее декоративные шпильки, украшенные подвесками из драгоценных камней, набелила лицо, подвела черной краской глаза и брови, нанесла ярко-красный оттенок помады на губы…

Хитоми покачала головой, подвески всколыхнулись, переливаясь в дневном свете.

– Вы довольны, госпожа? – поинтересовалась служанка.

Девушка еще раз придирчиво посмотрела на себя в зеркало и ответила:

– Да, вполне…

Две молодые служанки, еще совсем девочки, наготове держали нижнее алое кимоно. Хитоми скинула простую рубашку, оставшись обнаженной, девочки тотчас же облачили ее в приготовленный наряд, затем подпоясали специальным поясом оби-ита, и только после этого старшая служанка поднесла госпоже праздничное кимоно цвета азалии.

После того как все пояса были завязаны надлежащим образом, а впереди на них приколота брошь – Парящий дракон и сзади к кимоно прикреплен длинный алый шлейф в виде замысловатого банта, наряд Хитоми стал выглядеть безупречно и вполне мог соперничать с туалетами первых придворных красавиц Киото.

Оставался последний штрих: молодая служанка опустилась на колени перед госпожой и надела ей на ноги изящные деревянные сандалии, специально расписанные художником.

Ода Нобунага появился в покоях Хитоми в час Лошади. Девушка стояла перед зеркалом, служанка аккуратно расправляла алый шлейф ее наряда. Князь придирчивым взглядом рассмотрел дочь: под гримом и на высокой обуви она казалась гораздо старше. Рядом с ней скромно стояла Юрико. Нобунага сразу же заметил, что Хитоми переуступила свое новое кимоно с журавлями старшей сестре. Он улыбнулся дочерям:

– Вы – просто красавицы. Гости сгорают от нетерпения увидеть вас. Кстати, Юрико, обрати внимание на Токинобу Такуми. Ему уже восемнадцать, и он подумывает о женитьбе. Его отец, киотский судья Токинобу Сабуро, – мой давний соратник и уважаемый человек. Конечно, этот род не отличается огромным богатством, но имеет в императорской столице вполне приличный дом и множество слуг. – Юрико поклонилась в знак того, что поняла желание отца. – Тобой же, Хитоми, – продолжил заботливый отец, – интересуется Хадано Кайтю. Его земли простираются на северо-восток от Киото. Насколько мне известно, род Хадано владеет двумя замками и тысячей воинов, что немаловажно.

Хитоми промолчала. Ей не хотелось думать о богатом князе, на данный момент ее интересовал только Моронобу.

– Я готова предстать перед гостями, отец, – покорно произнесла девушка и протянула руку родителю.

Так отец и дочь рука об руку, а вслед за ними – гости прошествовали в святилище Аматэрасу, где почтенный служитель культа испросил у божеств благополучия, процветания и счастья для рода Оды.

Хитоми волновалась: перед ней мелькало множество лиц, и кто из них князь Хадано Кайтю, она так и не поняла. Когда церемония в святилище завершилась, гости проследовали в чайный сад, где под сенью деревьев разместилось множество столиков, украшенных букетами полевых цветов, произраставших на берегах озера Бива. Вокруг столиков лежали циновки, дабы все могли расположиться в соответствии с их рангами.

Наконец Ода Нобунага представил свою младшую дочь князю и его матери, сохранившей остатки красоты пожилой женщине в богатом изысканном кимоно, расшитом крошечными драконами в китайском стиле. На ее поясе оби сверкала золотая брошь в виде лисы. Князь, которому с виду было около двадцати пяти лет, был облачен в темно-синее одеяние, на его груди ярко выделялся вышитый фамильный герб – опять же рыжая лисица. Такой герб Хитоми видела впервые.

– Хитоми, позволь познакомить тебя с моим соратником Хадано Кайтю, – произнёс хозяин, – и его матушкой госпожой Хадано Навари.

Гости поклонились Нобунаге, он ответил тем же. Хитоми также выказала им почтительность. Затем хозяин замка пригласил гостей присесть за почетным столом. Ода Нобунага и Хитоми расположились рядом с князем и его матерью.

За соседним столиком сидели Юрико, девушка в алом кимоно и двое мужчин, один из которых достаточно молод, но, увы, совершенно некрасив. Далее разместились множество чиновников, прибывших из Киото, и губернатор крохотной северной провинции, давний друг Нобунаги. Словом, все нужные и почтенные люди.

Музыканты, сидевшие тут же, в тени деревьев, заиграли на кото¹² приятный неторопливый мотив. Его подхватили флейты хаяси.

В чайный сад вошли четыре девушки, облаченные в кимоно нежно-зеленого цвета. В руках они держали чайные принадлежности. Девушки рассредоточились, каждая из них подошла к определенному столику и поставила на него поднос с небольшим чайником из красной глины и такими же чашками.

Затем они наполнили чашки чаем и с поклоном поставили перед каждым гостем – чайная церемония началась.

Ода Нобунага первым взял чашку и пригубил из нее обжигающий ароматный напиток. Затем внимательно посмотрел на присутствующих, заметив, что молодой князь Хадано не сводит глаз с Хитоми. Девушка старалась справиться с некоторой скованностью и волнением, вызванными торжеством и обилием гостей. Нобунага заметил, как дрожит рука дочери, когда она отведывала чай.

Госпожа Хадано Навари оказалась весьма неразговорчивой особой, впрочем, Хитоми была только рада. На все вопросы молодого князя девушка отвечала односложно и сдержанно. Нобунага же заметил: его дочь произвела должное впечатление.

Наконец, освоившись, Хитоми окинула взором многочисленные столики в надежде увидеть Моронобу, но, так и не найдя его, укорила себя за излишнюю самонадеянность – наверняка он, его отец с самураями охраняют замок.

Юрико почти сразу же догадалась: юноша напротив нее и есть Токинобу Такуми, а мужчина рядом с ним – его отец, киотский судья. Такуми, как воспитанный и образованный человек, завел разговор о поэзии, литературе и музыке, неожиданно углубившись в конфуцианство, видимо решив сразить девушку своими глубокими познаниями.

Юрико лишь поверхностно владела конфуцианством и не всегда отвечала собеседнику надлежащим образом. Но, казалось, его это вовсе не смущало. После философских размышлений Такуми предложил почитать свои стихи. Его сестра, девушка в алом кимоно, весьма это одобрила – бесконечные рассуждения брата утомили ее.

Такуми задумался и, положив руки на колени, начал читать нараспев, подражая киотским поэтам.

Он умолк и внимательно посмотрел на Юрико. Она засмущалась – ее спасли белила, через которые не проступил стыдливый румянец.

– Вам понравились мои стихи? – обратился Такуми к Юрико.

– Да, очень… – пролепетала она в ответ.

– Я пришлю целый свиток, если, конечно, вы окажете честь принять мои творения.

Юрико слегка поклонилась:

– Благодарю вас, почту за честь.

Судья Токинобу внимательно наблюдал за сыном и Юрико, все более склоняясь к тому, что они могут стать достойной парой.

Чайная церемония продлилась до часа Обезьяны. Затем почти до утра гостей развлекали актеры…

Глава 4

Советник Фусю ожидал просителя. Наконец скользящая дверь фусума слегка скрипнула и отъехала в сторону – перед ним появился начальник дворцовой стражи Мунихира Нагаи. Он вошел в покои и почтительно поклонился.

Советник сидел на коленях, вокруг него было разбросано множество свитков. Он жестом указал просителю занять место напротив:

– Слушаю вас, господин Мунихира.

– Господин Фусю, вы же знаете, что у меня есть сын. Недавно ему исполнилось восемнадцать лет…

– Да, – кивнул советник, – припоминаю. Красивый юноша.

– Благодарю вас, господин Фусю. Так вот, он влюблен в дочь господина Агинэ, что из законодательного собрания. Род Агинэ считается одним из древних в Киото и поэтому…

– Господин Агинэ не хочет выдавать свою дочь за вашего сына. Я правильно вас понял?

Начальник дворцовой стражи закивал:

– Да-да, господин Фусю, не хочет! Прошу вашего содействия. Вот, примите от меня в знак признательности и уважения.

Проситель извлек из-за пазухи небольшую бархатную коробочку и открыл ее. Перед взором советника предстал массивный золотой перстень с бриллиантом не менее чем на восемь карат.

– Прекрасная китайская работа, – безошибочно определил советник.

– Вы, как всегда, правы, господин Фусю. Это действительно тончайшее творение лучших мастеров империи. Перстень мне привезли на днях из самого Пекина. Прошу вас, примерьте. Если он не подойдет вам, то я закажу другой…

Фусю, искренне тронутый подобным вниманием, взял перстень и надел его на средний палец левой руки, тот пришелся как раз впору.

– О, господин советник! Перстень сделан на вашу руку как на заказ! – воскликнул Мунихира.

– Просто удивительно… Красивая вещь, бриллиант чистейшей воды…

– Можете не сомневаться! – с горячностью заверил Мунихира.

– Хорошо, я понял суть вашей просьбы. Я постараюсь повлиять на господина Агинэ. Надеюсь, ваш сын вскоре насладится юной красавицей.

Фусю поклонился, тем самым показав, что время визита Мунихиры истекло. Действительно, за фусума послышался шелест кимоно – пришел еще один проситель.

Мунихира покинул кабинет советника. Пройдя по дворцовым коридорам, он почувствовал слабость в ногах… Несомненно, пятьсот рё за подобную услугу – достойная плата от сёгуна, но сейчас начальнику дворцовой охраны так не казалось. Он боялся, что хитрый, умудренный опытом Фусю тотчас же после его ухода снимет смертоносный перстень.

Мунихиру охватил страх.

Наконец поток просителей иссяк. Фусю мог перевести дух и немного расслабиться. Он позвонил в колокольчик: появилась служанка с подносом, на котором стояли небольшая икебана и чайные принадлежности.

Женщина наполнила горячим напитком чашку, советник махнул ей. Служанка поняла, что может удалиться.

Он развернул длинный свиток из плотной бумаги. Здесь были отмечены все денежные средства, поступившие в императорскую казну за последние полгода из княжества Нобунаги. Фусю посмотрел на итоговую сумму в самом конце свитка, которая, несомненно, производила впечатление – почти пять тысяч рё. Таких финансовых вливаний хватит с лихвой, дабы воплотить его давний план: создать личную императорскую гвардию, причем не из японских самураев, а из китайских наемников, которые снискали славу воинов, безгранично преданных своему сюзерену.

Фусю хотел обезопасить власть Гендзи, как и обещал покойному государю. К сожалению, отношения между императорскими институтами управления и все более набирающим влияние сёгунатом оставались напряженными и порой весьма непростыми, разобраться в которых было под силу только опытному политику.

Советник понимал: если не принять радикальных мер, то государство придет к тому периоду, когда император будет считаться фигурой чисто формальной, не принимающей ни малейшего участия в руководстве страной. Сёгун же сосредоточит в своих руках всю власть, фактически став единовластным правителем. Кто знает, что захочет предпринять Тоётоми? Возможно, избавиться от императора Гендзи и самолично сесть на трон Аматэрасу…

Фусю сделал глоток чая, по телу распространилось живительное тепло. Он почувствовал, как снова заныли ноги, поэтому встал и прошелся по комнате. На столе лежали подарки просителей, его слабость к драгоценностям хорошо известна при дворе. Советник скользнул по ним взглядом и чего только не увидел: коробочки с сапфирами, изящное женское ожерелье для жены, перстни, мужские броши.

Но более всего советнику пришелся по душе перстень с бриллиантом, преподнесенный Мунихирой.

Слух госпожи Аояги услаждала мелодия, которую наигрывал на бива придворный поэт-музыкант. Молодой человек был хорош собой, а вдовствующая императрица – еще свежа и красива. После смерти императора прошло почти четыре года, Аояги достойно соблюдала траур и не предавалась светским увеселениям.

Теперь же она любовалась юношей.

Наконец это занятие наскучило вдовствующей императрице, она приказала принести кисточку и тушечницу, дабы написать письмо Нобунаге. После ее последней встречи с князем минул почти год. Госпожа Аояги часто вспоминала о Нобунаге, а еще более о периоде молодости…

Женщина обмакнула кисточку в тушь и вывела на рисовой бумаге:

«Господин Нобунага…»

Затем она задумалась: и что же потом?

Аояги закрыла глаза, молодой Нобунага предстал перед ней как наяву – сильный, смелый, умевший добиваться поставленной цели. Возможно, поэтому покойный император и приблизил его к себе. Расчет был простым: Нобунага происходил отнюдь не из знатного рода Оды, чего весьма стыдился. И как всякий человек его положения, старался во что бы то ни стало подняться по социальной лестнице. Покойный император ловко использовал желание молодого самурая добиться богатства и положения в обществе. Он приблизил его к себе, осыпав милостями, взамен же получив безграничную преданность.

Иногда Аояги думала, что ее благоволение к Нобунаге входило в планы императора. Ее покойный супруг не был ревнив, да и потом, помимо августейшей особы из внутренних покоев¹³, у императора было пять наложниц. И на платонические увлечения своей супруги покойный император смотрел снисходительно, рассудив, что это никому не принесет вреда.

Аояги снова обмакнула кисть в тушечницу и продолжила письмо:

«Господин Нобунага!
Давно ли вы занимались поэзией? После смерти императора мне необычайно грустно, что не с кем разделить сие приятное занятие.
Я знаю о ваших постоянных заботах, связанных с делами княжества, да и потом, ни для кого не секрет, что ваши отряды самураев постоянно пребывают в боевой готовности. Ремесло – достойное. Но помимо повседневных дел государственной важности есть и другие…
С нетерпением жду вас с визитом, ибо собираюсь вскоре совершить паломничество на священную гору Хиэй…»

Госпожа Аояги исповедовала буддизм, так же как все императоры страны в течение почти трехсот лет. Вдова давно не посещала храм Энряку-дзи, после смерти императора она была там всего лишь один раз, чтобы попросить Будду отправить душу ее супруга на Чистую землю.

С тех пор минуло несколько лет. Госпожа Аояги не отличалась особенной набожностью, история страны знавала и более преданное служение Будде императрицами, ей просто хотелось покинуть опостылевший дворец с его вечными формальностями и предрассудками. Предстоящее паломничество было для нее своего рода отдушиной, каплей свежего воздуха, а в сопровождении Нобунаги – еще и приятным времяпрепровождением.

Аояги запечатала свиток личной печатью и протянула служанке:

– Для господина Нобунаги в замок Адзути…

– Да, госпожа…

– И как можно быстрее!

Хитоми и Юрико играли в шашки го под сенью деревьев, поочередно передвигая отполированные фишки.

– Отчего ты грустишь, Юрико?

– Оттого, что не хочу выходить замуж за Токинобу Такуми.

– Но свадьба состоится только на следующий год, – попыталась возразить Хитоми. – Разве не ты мечтала выйти замуж?

– Да, конечно, мечтала, но не за сына чиновника.

Хитоми пожала плечами и передвинула фишку.

– Но Такуми очень образован…

– На этом его достоинства заканчиваются, – неожиданно отрезала Юрико.

Хитоми вскинула брови:

– Откуда ты знаешь? Ты…

– Что тебя так удивило? Ведь наша свадьба – дело решенное…

– Да, прости меня. Просто отец ничего еще не говорил о князе Хадано, помнишь, что сидел напротив меня на чайной церемонии?

– Помню. Его мать постоянно молчала, словно рыба. Поверь мне: от такой жди беды.

– Юрико… – робко начала Хитоми, – а когда это случилось?

– Пять лун¹⁴ назад, когда отец отправил меня в Киото за покупками для приданого. Я остановилась в доме Токинобу… Все произошло, как и положено.

Хитоми округлила глаза:

– Ты про это так говоришь, словно… тебе безразлично.

– Совершенно. В постели с Такуми мне не понравилось. Его ласки не привели мое тело в трепет…

Хитоми издала возглас удивления:

– Но ничего нельзя изменить!

– Увы, – подтвердила Юрико. – Хотя впереди еще целый год.

– Но… что может измениться за год? – недоумевала Хитоми.

– Как знать… А тебе все еще нравится Моронобу?

Хитоми опустила глаза:

– Да…

– Он, наверное, и понятия об этом не имеет, – констатировала Юрико.

– Зачем ты говоришь так?! Что изменится, если я открою чувства простому самураю?!

– По крайней мере, перед тем, как возлечь на брачное ложе с господином Хадано, ты познаешь настоящую любовь.

– Может быть, отец передумал и не желает выдавать меня за Хадано?!

– Не за него – так за другого.

– Я не хочу так… – Хитоми насупилась, из ее глаз потекли слезы.

– Хитоми, ты просто ребенок. Нельзя все принимать так близко к сердцу!

– А как можно?

– Не знаю, – призналась Юрико. – Мы с тобой всего лишь разменная монета среди родственных клановых связей.

Хитоми, расстроенная словами сестры, удалилась в свои покои. Она открыла заветную шкатулку, доставшуюся от матери, и наугад взяла свиток священной книги «Кодзики».

«На остров Боги спустились с небес, воздвигли небесный столб, возвели просторные покои. Тут и спросил Идзанаги-но богиню Идзанами-но микото, свою младшую сестру:
– Как устроено твое тело?
– Мое тело росло-росло, а есть одно место, что так и не выросло, – ответила она.
Тут Бог Идзанаги-но произнес:
– Мое тело росло-росло, а есть одно место, что слишком выросло. Потому, думаю я, то место, что у меня на теле слишком выросло, вставить в то место, что у тебя на теле не выросло, и родить страну. Ну как, родим?
Когда так произнес, богиня Идзанами-но микото ответила:
– Это будет хорошо»¹⁵.

Прочитав сии строки, девушка была потрясена: уж слишком они соответствовали ее душевному состоянию и тайным мыслям. Она задумалась: как признаться Моронобу в своих чувствах? – но в то же время: что будет, если отец проведает об их связи?

Хитоми свернула пергамент, убрала свиток и закрыла шкатулку. Она положила перед собой чистый лист бумаги, обмакнула перо в тушечницу и быстро, упрощенным слоговым письмом сложила стихи.

Она свернула свое послание и перевязала тоненькой шелковой лентой: но как же его передать? Поручить это служанке – значит сообщить всему замку Адзути!

«Нет, я сама отдам письмо Моронобу…» – решила Хитоми.

Глава 5

В замке князя Хадано Кайтю, что недалеко от Гифу, с нетерпением ожидали посланника сёгуна. Госпожа Хадано Навари потратила немало слов, дабы убедить сына отказаться от Оды Хитоми и обратить свои взоры на другую невесту, не менее богатую.

Госпожа Хадано считала Оду Нобунагу выскочкой, который смог воспользоваться привязанностью императорской супруги Аояги, тем самым заполучив в свое время придворные должности, возвысившие его до нынешнего положения.

Эта женщина считала, что быть союзником Нобунаги выгодно лишь до определенного момента – уж слишком у князя много влиятельных врагов, включая самого сёгуна.

Молодого князя Хадано и его прозорливую матушку не смущал и тот факт, что замок Иногучи, переданный Одой Нобунагой старшему сыну, находился недалеко от его владений. Ведь теперь в Иногучи правил слабый здоровьем малолетний князь Ода Ходэнобу, который мог умереть в любой момент. А его опекуном считался зять, происходивший также из рода Хадано.

Господин Тоётоми недавно сложил с себя обязанности регента по достижении императором Гендзи положенного возраста. Но это была всего лишь формальность, на самом деле сёгун не собирался делиться властью с юным императором.

Поэтому он поспешно устранял своих противников: самым опасным из них был советник Фусю. Таких князей, как Хадано, сёгун решил попросту купить – слугу, как и сокола, надо кормить, – пообещав щедрую награду за верную службу. И многие князья, еще вчерашние соратники Нобунаги, согласились.

Сторонников Нобунаги оставалось все меньше. Наделенный острым политическим чутьем, Ода понимал – над Адзути сгущаются тучи. Он лихорадочно искал новых союзников, но они, увы, оказывались слишком ненадежными.

Столичные княжества, граничившие с Адзути, также переметнулись к ненавистному сёгуну Тоётоми, который пообещал им резко уменьшить налог, взимаемый пользу императорского и сёгунского дворов.

Положение Нобунаги становилось шатким – реально он мог рассчитывать только на себя и своих вассалов. Увы, но все его сыновья, на помощь которых он мог когда-то полагаться, погибли в межклановых войнах. Теперь Ода Нобунага жалел, что десять лет назад настоял на том, чтобы клан Китабатакэ усыновил его любимого сына Нобуо. Этим решением Нобунага хотел установить контроль над князем Китабатакэ Томонори. Однако Нобуо оказался втянут в изощрунные интриги приемного отца и в результате трагически погиб.

У Нобунаги были также сыновья от наложниц. Некоторые из второстепенных сыновей также были усыновлены другими кланами, на поддержку которых он, увы, теперь не мог рассчитывать.

Старшие дочери, рожденные от наложниц, хоть и были удачно выданы замуж, однако их мужья предпочитали служить сёгуну.

Хадано Кайтю принял посланника сёгуна в присутствии своей матери. Тот с поклоном передал ему сообщение, из которого следовало, что Тоётоми предлагает скрепить союз с его племянницей Окаюми.

Госпожа Хадано была наслышана о «прелестях» Окаюми и ставила их под серьезные сомнения. Но перспектива породниться с одним из могущественных кланов страны взяла вверх. В конце концов прозорливая мать посоветовала своему сыну поспешно, сразу же после свадьбы, завести наложницу – и не одну, что считалось вполне достойным знатного человека, а жену посещать раз в неделю, как того требовали приличия.

Вопрос о разрыве с Одой Хитоми госпожа Хадано сочла нужным оставить без внимания. Ибо теперь это треволнения ее отца Оды Нобунаги.

Слухи о том, что даймё Хадано предпочел племянницу сёгуна Хитоми, достигли Адзути примерно через месяц. Клан Хадано не скрывал своих намерений, и вскоре об этом знали все торговцы, следовавшие через окрестности Бива.

Нобунага был оскорблен, его самолюбие уязвлено. Он понимал, что фактически остался один на один с мощным кланом Тоётоми, но, как истинный самурай и последователь бусидо¹⁶, не терял присутствия духа.

Нобунага старался поддерживать физическую форму и быть готовым к битве в любое время, поэтому он и его самураи постоянно упражнялись на тренировочных бамбуковых мечах.

Хитоми вышла из замка и, направившись к святилищу Аматэрасу, услышала яростные выкрики самураев, перемежавшиеся с ударами мечей. Она решила заглянуть на тренировочную площадку, чтобы посмотреть «сражение».

Самураи, разбившись на пары, яростно атаковали друг друга, князь внимательно наблюдал за ними. Завидев дочь, он позволил себе отвлечься.

– Отец, от господина Хадано по-прежнему нет никаких вестей? – сдержанно поинтересовалась она.

Нобунага нахмурился: рано или поздно этот неприятный разговор должен был состояться.

– Нет, он не прислал мне ни единого письма… Вот уже почти как шесть лун минуло.

– Как вы думаете, что это значит? – беспокоилась девушка, хотя в душе испытывала радость, что молодой князь потерял к ней интерес.

– Мне тяжело говорить об этом, Хитоми… До меня дошли слухи, что он женится на племяннице сёгуна.

Хитоми с удивлением вскинула брови.

– Нет света без тени, отец, – кротко ответила она. – А как же Юрико? Что с сыном судьи Токинобу?

– Свадьба состоится следующей осенью, все обговорено, – небрежно бросил Нобунага и направился к самураям.

Из трех сражавшихся пар уже выделялись явные победители.

– Моронобу, – обратился князь к своему вассалу и встал в боевую позицию.

Молодой самурай приготовился дать достойный отпор.

Хитоми достаточно долго наблюдала, как сражаются отец и Моронобу. И это показалось ей символичным. Наконец на нее накатили внезапные слезы, и, устыдившись своей слабости, она пошла прочь в направлении святилища.

Войдя в него и встав на колени перед ликом Аматэрасу, она разрыдалась. Вынула из широкого рукава письмо, написанное Моронобу, и хотела было сжечь, поднеся к тлеющей палочке с благовониями. Но плотная рисовая бумага не желала загораться, тогда Хитоми восприняла это как знак свыше, как благословение Богини Черепахи, и убрала слегка обуглившееся письмо обратно в широкий рукав кимоно.

По пути к Западному крылу замка Хитоми остановилась и долго наблюдала за полетом птиц в небесной синеве.

– Подобно птице, хочу взлететь я в небо… – едва слышно прошептала она.

Достигнув Западного крыла, девушка столкнулась с Моронобу. Он почтительно раздвинул перед ней створки входной перегородки и поклонился.

Хитоми несколько замешкалась, но, сообразив, что эта встреча – шанс передать письмо, тотчас же извлекла его из широкого рукава кимоно, пока никого не было поблизости, и сунула небольшой свиток самураю за пояс.

Тот растерялся, не понимая, что это означает…

Хитоми улыбнулась и быстро, насколько позволяет кимоно, поднялась на второй ярус замка, направившись в свои покои.

Нобунага, будучи в своих покоях, надломил печать и развернул послание госпожи Аояги, ощутив аромат ее духов. Сердце его, давно очерствевшее и не знавшее вот уже много лет любви к женщине, внезапно охватил трепет. Он вспомнил события давно минувших дней: сколько же ему тогда минуло лет – тридцать? тридцать два?..

Даймё задумался, мысленно подсчитывая годы правления покойного императора и в дальнейшем его сына Гендзи. По всему получалось, что в ту пору, когда госпожа Аояги была к нему чрезвычайно внимательна и снисходительна, ему действительно минуло тридцать весен, а императрице едва исполнилось двадцать.

В то время, впрочем, так же, как и сейчас, страну раздирали на части межклановые войны. Государство захлебывалось в крови своих же подданных. Сёгун того времени, сопредельный правитель императора, придерживался древней циничной истины: страви князей и получи выгоду от их схватки – что весьма успешно и воплощал.

Император в то время переступил свой сорокалетний рубеж и был достаточно мудрым правителем, чтобы понять: страна так долго не просуществует, ведь всегда есть опасность китайского вторжения, да и потом у ее берегов все чаще стали появляться португальские каравеллы…

Португальцы представляли возрастающую угрозу для страны. Смогут ли они противостоять натиску чужаков, ведь у них – мушкеты и пушки?

И вот тогда на политической арене появился Ода Нобунага, молодой самурай из провинции Овари. Он был беден, но честолюбив, и во что бы то ни тало желал добиться своей цели – стать уважаемым и влиятельным князем.

Впервые император увидел Нобунагу на Большом совете, где обсуждалось положение, сложившееся в государстве. Советники лишь разводили руками, не зная, что делать. И тогда Ода Нобунага поразил своей пламенной речью присутствующих в зале.

– Небесный государь! – обратился он к императору. – В совете я человек новый. Но все же прошу вас выслушать меня, ибо род Ода хоть и небогат, но предан императорской династии.

Император удивился напористости молодого вассала. Главный советник Фусю тотчас же начал нашептывать тому на ухо, как молодой Нобунага с малыми отрядами самураев отразил нападение противника, превосходившего его числом и мощью в несколько раз. Император кивнул, что означало дозволение говорить.

– Советники, собравшиеся сегодня, не раз подчеркивали – положение сложилось критическое. Оно напоминает события давно минувших дней, когда ваш предок был вынужден пойти войной на сёгуна. Но… последствия для страны оказались печальными.

– Мы все помним уроки прошлого, – спокойно заметил император. – И не собираемся повторять ошибки своих предков.

Нобунага поклонился.

– Португальцы – серьезная угроза, если с ними не наладить взаимовыгодные отношения.

Советники зашептались, по залу пробежал ропот.

– Неслыханно! – возмущались почтенные вельможи. – Договариваться с чужаками! Где самурайская честь? – кричали они.

Император выдержал бурю эмоций своих советников и подытожил:

– Мы так и не выслушали: что же предлагает господин Ода Нобунага?

Князь почтительно поклонился императору:

– Я предлагаю вступить с португальцами в переговоры. Выяснить, чего они хотят. И тогда мы поймем, чем они могут быть нам полезны. Ни для кого не секрет, что некоторые страны не сумели с мечами противостоять иноземным мушкетам и пушкам. Теперь же – во владении португальской короны многие земли. И насколько мне известно, они ищут новые торговые пути. В их планы не входит покорение новых территорий: Португалия – небольшая страна, а ее колонии слишком разрослись. Их же требуется удерживать, потому как существуют и другие морские державы.

Император был крайне удивлен осведомленностью Нобунаги. Он тут же оценил: перед ним человек незаурядных способностей, который поможет ему сохранить трон Аматэрасу.

– Я обдумаю ваши слова, господин Нобунага.

Император встал, что означало окончание совета. Когда советники покинули зал, он приблизился к расписной ширме, стоявшей в углу, из-за которой появилась молодая императрица Аояги. Природа была щедра по отношению к ней и наделила не только божественной внешностью и статью, но и редким умом. Несмотря на то что император был намного старше своей супруги, он безраздельно ей доверял и прислушивался к ее советам.

– Вы позволите, Небесный государь? – Аояги ослепительно улыбнулась и взмахнула ресницами. Она была уверена: ни один мужчина не может устоять перед ее взглядом.

– Вы же понимаете, как мне важно знать ваше мнение, Аояги…

Императрица слегка поклонилась:

– Ода Нобунага заслуживает доверия. Моя интуиция подсказывает мне, что именно ему следует поручить переговоры с португальцами. Несомненно, он добьется успеха. Я опасаюсь, что люди сёгуна могут опередить нас…

Император внимательно посмотрел на супругу:

– Ваша прозорливость ни разу не подвела. Я сделаю именно так, как вы советуете.

– Но, мой государь, позвольте мне самой переговорить с господином Нобунагой.

– Аояги, вы хотите, чтобы несчастный из провинции Овари потерял голову от вашей красоты? – игриво спросил император и рассмеялся.

– Думаю, что это не будет излишним… – скромно ответила молодая императрица.

Вскоре в особых покоях императрицы, где невозможно подслушать разговор, состоялась встреча госпожи Аояги и Оды Нобунаги.

Молодая императрица умела произвести впечатление: она предстала перед Нобунагой в нежно-лиловом кимоно, расшитом ирисами. Ее волосы были скреплены лишь одной заколкой, небрежно подхватывая их, образуя заниженный хвост, который предпочитали носить женщины эпохи Хэйан¹⁷.

Она указала жестом на татами, Нобунага опустился на колени, готовый выслушать свою повелительницу. Та же не торопилась перейти к делу и, расположившись напротив, спросила:

– Скажите, господин Нобунага, бывают ли у вас такие чувства, когда с первого же взгляда проникаешься доверием к человеку?

Даймё прекрасно понял, что имеет в виду прекрасная Аояги. И ответил ей напрямую:

– Мне бы очень хотелось, чтобы вы, госпожа Аояги, полностью доверяли мне. Я никогда не предам дело императора, ибо мне не безразлична судьба государства.

Аояги понравился ответ собеседника, она улыбнулась и открыла резную шкатулку, стоявшую рядом.

– Вот грамота, подтверждающая ваши полномочия в переговорах с Португалией, скрепленная подписью и печатью императора. С сегодняшнего дня вы – посол.

Она передала свиток самураю, намеренно коснувшись его руки.

Нобунага, уже покинув императорский дворец в Киото и двигаясь в направлении устья реки Ёдогавы¹⁸, где дрейфовали две португальские каравеллы, не мог забыть этого момента.

В окружении двадцати преданных самураев и их воинов Ода Нобунага достиг небольшого рыбацкого селения Осака. Приближался час Собаки. Морской прохладный бриз приятно обдувал разгоряченное скачкой лицо. Нобунага много раз видел китайские торговые суда, они всегда производили неизгладимое впечатление на людей, не имевших отношения к морскому делу. Но эти каравеллы… приводили в трепет.

Осеннее солнце «погружалось» в море, окрашивая его воды в красный цвет. Посол напряг глаза, чтобы лучше разглядеть португальские корабли: они были огромными, их мачты и приспущенные паруса, ощерившиеся пушки вселяли страх и в то же время порождали чувство уважения перед людьми, сумевшими сотворить подобное чудо.

Нобунага пожалел, что в его распоряжении нет хотя бы одной каравеллы.

– Найдите старосту деревни, – приказал посол. – Надо расположиться на ночлег. Завтра – ответственный день.

Утром, едва приблизился час Змеи, Нобунага с пятью самураями и знаменосцем разместились в небольшом рыбацком суденышке. Опытные рыбаки, получившие по два рё каждый, усердно налегли на весла.

Нобунага поднял голову, с любопытством и восторгом разглядывая вздымавшийся из воды борт португальской каравеллы, к которой дерзнула приблизиться жалкая рыбацкая посудина. Самурай прокричал:

– Императорский посол!!!

Португальцы еще с вечера заметили прибывший отряд самураев. Они развлекались тем, что поочередно рассматривали Осаку в подзорную трубу. Поэтому капитан каравеллы был уверен – отряд появился неспроста: японцы готовы к переговорам.

Нобунага увидел нечто, летевшее сверху, но не выказал ни малейшего страха перед этим предметом. Вскоре он с удивлением обнаружил, что «нечто» – всего лишь веревочный трап, причем с виду весьма надежный.

Однажды в Тоттори¹⁹ он наблюдал, как моряки ловко карабкались по таким веревочным лестницам, очищая борта корабля от многочисленных ракушек и водорослей. Он уверенно обхватил трап и начал подниматься, самураи последовали его примеру…

Первым, кого увидел императорский посол, был худой высокий черноволосый человек с носом, схожим с журавлиным клювом, облаченный в темное просторное одеяние, подпоясанное веревкой.

Позади него собралась вся команда, явно при параде: европейская мужская одежда поразила посла, ничего подобного он не видел и смутно представлял, как в столь узких куртках, штанах, безвкусных головных уборах, да еще с таким обилием украшений можно вообще передвигаться. Да и лица иностранцев приводили в ужас: длинные носы, круглые глаза… Словом, встречающие на каравелле показались Нобунаге крайне неприятными.

Посол сложил ладони около груди и почтительно поклонился. Португальцы прекрасно понимали, что гость их приветствует, и все как один сняли широкополые шляпы, украшенные роскошным плюмажем и драгоценными подвесками, сделав изящный реверанс.

Нобунага снова удивился европейской почтительности, но, как истинный самурай, не подал виду. После завершения светских формальностей он произнес:

– Мое имя Ода Нобунага, я – посол императора.

Неожиданно худощавый португалец, тот, что с журавлиным носом, сказал на чистейшем японском языке:

– Я – брат Доминго, член ордена доминиканцев-проповедников. Прибыл на ваши земли в качестве миссионера.

Нобунага не знал значения миссионерства, но догадывался, так как был наслышан от корейских и китайских торговцев о том, как португальцы покупают у казны прибрежные земли, где строят свои храмы, в которых почитают распятого на кресте человека Иисуса Христа. Мало того, они пытаются и других убедить, что вера их единственно правильная и если примешь ее – непременно попадешь в рай. Что такое рай, Нобунага догадывался – нечто, похожее на вечно цветущие сады Аматэрасу…

К послу подошел важный пожилой господин, совершенно седой, одетый в темно-синий бархатный камзол, отделанный золотой вышивкой, такого же цвета трико, плащ насыщенного вишневого оттенка, поверх которого виднелась массивная золотая цепь со вставками из рубинов, ноги его облачали высокие ботфорты из мягкой кожи. Шляпу португалец держал в руках, видимо считая непочтительным надевать ее во время беседы с послом.

Брат Доминго быстро перевел разговор своему патрону, который тут же с жаром произнес:

– Граф Игнацио ди Латорго, эмиссар Его Величества Португальского, приветствует вас на своем судне, а также выражает надежду, что вам понравится оказанный прием и послужит дальнейшему взаимопониманию двух великих держав. Он приглашает вас, господин посол, в кают-компанию, чтобы испить чаю и провести время за приятной беседой.

Нобунага кивнул:

– Поблагодарите господина Игнацио. Ибо я с ним совершенно согласен в том, что наши державы – самые великие.

Брат Доминго бегло перевел ответ посла. Граф сдержанно улыбнулся при упоминании о великих державах, потому как Португалия в силу своих амбиций и территориальных претензий считала великими лишь тех, кто мог дать ей достойный отпор. По мнению Его Величества короля Португалии, Япония таковой не являлась.

В Киото посол возвращался в глубокой задумчивости. В течение двух дней начиная с часа Змеи и вплоть до часа Собаки Нобунага общался с португальцами и многое узнал. Теперь он тщательно обдумывал, как с выгодой использовать полученные сведения.

Его предположения по поводу того, что Португалия не собирается захватывать страну, подтвердились. Иностранцы были лишь заинтересованы в миссионерстве, считая японцев язычниками, поклоняющимися духам природы. И как водится, прибыли спасать их грешные души, чтобы открыть путь к вечной жизни.

Нобунага усмехнулся, неожиданно ему пришла мысль о том, что если бы у Четырех морей был такой флот и военный потенциал, как у Португалии, то самураи вместе с синтоистскими и буддистскими монахами вполне бы могли высадиться в Европе, дабы обращать этих странных самоуверенных людей в свою веру.

Осеннее солнце постепенно скрывалось за горой Арасияма²⁰, когда посол и его отряд, миновав Западные ворота, въехали в город и направились на улицу Нидзё, что рядом с императорским дворцом. Именно там Нобунагу с нетерпением ожидал советник Фусю.

Дом Фусю был просторным, состоял из нескольких ярусов, во всем чувствовалась утонченность и тяга к прекрасному. Даже перегородки дома были расписаны столь изящно, что Нобунага невольно залюбовался.

Советник был уже немолод, при дворе он служил настолько давно, что сам затруднялся сказать, сколько именно, благополучно пережив нескольких императоров и регентов. И конечно же, за столь долгую службу, на которой Фусю играл немаловажную роль, он скопил завидное состояние, большая часть которого приходилась на излюбленные им драгоценности.

Португальцы прекрасно знали местные обычаи и щедро одарили Нобунагу. Это были ювелирные изделия из морского жемчуга, добываемого у берегов Сиама, обладавшего потрясающим розоватым оттенком.

Встреча посла и советника произошла сдержанно, Фусю сгорал от нетерпения услышать все подробности, скрывая это под напускным равнодушием. Он встретил желанного гостя при входе, поклонился и пригласил его войти в дом. Они миновали длинную галерею, затянутую сплошь расписной рисовой бумагой, и очутились в просторном помещении, его пол был полностью устлан циновками со множеством цветных шелковых подушечек, которые Фусю, сидя, часто подкладывал под свои больные ноги.

Посередине зала возвышалась средних размеров металлическая жаровня хибати, распространявшая живительное тепло. Фусю сел рядом с ней, жестом пригласив посла расположиться напротив.

– Вечера становятся прохладными, – заметил Фусю. – Старею, начали болеть ноги, да и кости ломит, – пожаловался он и вопросительно воззрился на посла.

– Господин Фусю, – начал Нобунага, – португальцы просят у нас земли, где они могли бы возводить свои ритуальные храмы и проповедовать свою религию…

– А что же взамен? – поинтересовался советник.

– Огнестрельное оружие, – отчеканил Нобунага. Советник встрепенулся. – Будучи в Китае, мне приходилось видеть европейский мушкет – весьма эффективное средство на поле боя. Португальцы готовы поставить нам партию таких мушкетов, скажем восемьдесят штук.

Фусю заметно оживился:

– Прекрасно. Надо договариваться немедленно, чтобы нас не опередили. Мушкеты решат исход политического противостояния императора и сёгуна.

Нобунага кивнул, правда, он скрыл, что уже предварительно договорился с португальцами на поставку ста мушкетов, двадцать из которых намеревался отставить себе и, соответственно, пороха, хотя порох можно было закупить и у Китая…

– Что же касательно земель под христианские миссии… – протянул советник и кряхтя пересел на подушку. – Стоит подумать… Лучше всего, если португальцы разместятся недалеко от Киото.

– На озере Бива, – решительно предложил Нобунага, – и землях, к нему прилегающих, которые я бы хотел получить во владение…

Фусю задумался, оценив предприимчивость самурая.

– Пожалуй… Это единственно правильное решение. Я переговорю с императором.

Нобунага был преисполнен уверенности в том, что португальцы помогут ему добиться желаемого – положения при дворе. Именно он, сын безызвестного князя из провинции Овари, станет проводником императорской воли и владельцем княжества в самом сердце государства.

Нобунага поднялся и поклонился.

– Вы не останетесь до утра? – наигранно удивился Фусю.

– Не хотел бы злоупотреблять вашим гостеприимством…

– Что ж. – Советник потянулся к колокольчику, стоявшему на изящной этажерке, и позвонил несколько раз. Вошла женщина. – Вас проводят, господин Нобунага. Госпожа Аояги желала видеть вас тотчас же по прибытии в Киото. – Он многозначительно посмотрел на посла.

Сгущались сумерки, когда Нобунага и его немногочисленное сопровождение подошли к императорской резиденции и миновали одни из боковых ворот. Близился час Лошади…

Служанка, встречавшая посла, предусмотрительно взяла в стражницкой небольшой масляный фонарь, чтобы освещать им путь. Затем она долго петляла по галереям и бесконечным дворцовым переходам, а Нобунага следовал за ней, наконец достигнув покоев вдовствующей императрицы.

Служанка остановилась перед раздвижной внутренней перегородкой, расписанной цветами необычайной красоты, и отворила ее. Из глубины помещения раздался волшебный голос:

– С возвращением, господин посол. Я жду вас…

Нобунага безошибочно узнал госпожу Аояги.

Глава 6

Нобунага замер с письмом в руках: внезапно он ощутил запах Аояги, в его воображении предстал её образ. О! Молодость!

Мужчину охватила дрожь, но в комнате не было холодно, в жаровне все еще тлели угли…

Нобунага очнулся от сладостных воспоминаний и отложил прочитанное письмо, достал из сундука лист бумаги и тушечницу. Обмакнув перо, он еще долго размышлял: как начать? Как объяснить ей, что прошедшие годы ничего не изменили и он по-прежнему верен ей? Как признаться, что ему опасно появляться в Киото, ибо потеряны все союзники, а сёгун Тоётоми с каждым днем набирает силу?..

Наконец, после долгих раздумий и мучений, Нобунага решил написать просто:

«Досточтимая госпожа Аояги!

С упоением принимаю ваше предложение, ибо ничего я не желаю так более страстно, как заняться поэзией. Но прошу о снисхождении: встретить ваш паланкин по дороге, ведущей на гору Хиэй в храм Энряку-дзи…»

На следующий день, в час Лошади, Нобунаге доставили ответ от госпожи Аояги:

«У меня для вас два известия. Первое: господин Фусю занемог, причем симптомы болезни весьма странные. Я отправила ему своих лекарей, но они затрудняются определить характер недомогания. Думаю, Фусю слишком стар, пришло его время отправиться в сады Аматэрасу. Я пыталась вспомнить: сколько же он служит императорскому дому? По моим подсчетам, не менее пятидесяти лет…
Второе: я приготовила вам подарок. Надеюсь, он не оставит вас равнодушным…
Жду вас завтра, в час Змеи, на дороге, ведущей к монастырю».

Нобунага пробудился в час Тигра. И хотя до часа Змеи оставалось еще достаточно времени, которого вполне хватило бы одеться, выпить чая со сладкими рисовыми шариками, пудингом и двинуться в путь к Хиэй, он торопился.

Князь умылся и отдал слуге распоряжение приготовить чай. Испив три чашки, Нобунага понял, что волнуется, словно он впервые познал женщину. Есть ему не хотелось, рисовый пудинг так и остался нетронутым.

Князь приказал принести праздничное одеяние из темно-зеленой парчи, расшитое золотыми Парящими драконами. Он снял домашнее кимоно, оставшись в одних штанах хакама, и с пристрастием посмотрел на себя в отполированную поверхность серебряного зеркала. И пусть Нобунаге минуло сорок пять лет и он изрядно поседел от постоянных земных забот, фигура осталась прежней – стройной, поджарой, с резко очерченными мышцами живота. Окинув свое отражение придирчивым взором, он облачился в чистое шерстяное кимоно.

Слуга подержал праздничное одеяние над жаровней, чтобы тяжелая парча немного прогрелась. Нобунага отнюдь не слыл изнеженным человеком, в былые времена ему приходилось ночевать на голой земле. Но уже стояли холодные осенние дни, по ночам от озера тянуло влагой, а по утрам сгущался плотный молочно-белый туман, окутывавший Бива и его окрестности. Поэтому во всех спальнях замка стояли жаровни хибати, приходилось постоянно поддерживать тепло.

Парчовое кимоно достаточно прогрелось, и Нобунага не без удовольствия облачился в него. Затем надел легкий кожаный нагрудник, решив, что полная военная экипировка для посещения монастыря, который он когда-то пытался взять штурмом, неуместна (члены враждебных кланов укрылись за стенами Энряку-дзи, надеясь на то, что Нобунага не посмеет его осаждать). После чего он опоясался, продев мечи в ножны. Слуга, низко склонившись, поставил перед господином сандалии с теплой стелькой, которые тот не преминул обуть. И в последнюю очередь подал атласную стеганую куртку, которая завершила облачение господина.

Нобунага направился в конюшню, чтобы решить, какого коня ему выбрать. Он прошелся, заглянул в каждое стойло, наконец остановив свой взор на коне оленьей масти²¹.

Ода Нобунага в сопровождении небольшого отряда самураев и воинов-байсинов покинул Адзути, направившись на встречу с прекрасной Аояги.

Рано утром, едва пробудившись, госпожа Аояги тотчас отправила служанку на улицу Нидзё в дом господина Фусю, чтобы справиться о его самочувствии. Всю ночь в спальне советника не смыкали глаз два императорских лекаря. Они долго совещались и наконец, решив, что недомогание вызвано разливом желчи, вредоносной для организма, предписали больному специальные травяные настойки.

После принятия лекарства господин Фусю почувствовал себя легче: отечность левых руки и ноги немного спали, боли в животе уменьшились. Лекари уже мысленно возблагодарили богов.

Госпожа Аояги, получив известие о том, что советник выздоравливает, со спокойной душой направилась на встречу с Нобунагой.

Ее паланкин и вооруженный до зубов отряд сопровождения неспешно выехал из императорского дворца через ворота с золотыми петухами и покинул город, затем обогнул подножие горы Арасияма и направился на северо-восток.

Дорога к монастырю Энряку-дзи петляла среди многочисленных гор, окружавших Киото. Клены, усыпанные красной осенней листвой, навевали на императрицу меланхолию. Невольно она вспомнила, как совершала путешествие в эту же обитель с покойным императором.

…Стоял конец весны, вдоль дороги бурно цвели азалии и камелии, перемежавшиеся с зелеными низкорослыми кленами. Созерцание цветов невольно пробудило в Аояги воспоминания…

…Император, утомленный постоянными заботами и непрекращающимся противостоянием с сёгуном, искал покоя. Он мечтал уединиться в Энряку-дзи вместе с супругой и посвятить несколько дней чтению Лотосовой сутры²². Это было четырнадцать лет назад. После поездки в монастырь госпожа Аояги почувствовала себя в тяжести. Император же возблагодарил Будду, построив в монастыре Золотой павильон, который впоследствии часто посещал.

Теперь же вдовствующая императрица хотела помолиться за покойного супруга, принести щедрые пожертвования монастырю, увидеться с Содзу, своим духовным наставником, а главное – с Нобунагой.

Помимо всего этого, она хотела сделать князю подарок. Причем весьма необычный…

Кортеж вдовствующей императрицы двигался неспешно. Передовой из ее охраны заметил двигающийся навстречу отряд Нобунаги. Он приблизился к паланкину Аояги и, слегка отодвинув занавеску, защищавшую от ветра императрицу, произнес:

– Госпожа, впереди показался штандарт Парящего дракона.

– Прекрасно… Господин Нобунага прибыл вовремя… – удовлетворенно отреагировала Аояги.

Сердце женщины затрепетало. Ей стало жарко, она подумала, что напрасно надела поверх нижнего одеяния два теплых кимоно-хаори, вполне было бы достаточно и одного…

Аояги откинула занавесь балдахина, украшавшего паланкин, чтобы обозревать дорогу, которая резко вздымалась в гору. Слуги, несущие паланкин, сменились и с новой силой двинулись вперед.

Наконец кортеж императрицы поравнялся с отрядом Нобунаги. Она ослепительно улыбнулась и кивнула князю, приглашая его разместиться в своем просторном паланкине.

Нобунага тотчас спешился, отстегнул мечи, снял обувь и с удовольствием воспользовался приглашением Аояги.

Женщина плотно задернула занавесь балдахина.

Теперь Нобунага мог выразить свои чувства:

– Нет ничего прекрасней в этом мире, чем видеть вас, моя госпожа.

– Я с нетерпением ждала нашей встречи, – призналась Аояги. – Я намереваюсь пробыть в Энряку-дзи несколько дней, разместившись в Золотом павильоне. Вы составите мне компанию?

Нобунага не сдержался:

– Я готов лежать у ваших ног и вечно служить вам…

Аояги засмеялась.

– Как здоровье господина Фусю? – поинтересовался Нобунага отнюдь не из вежливости.

Он понимал, что смерть влиятельного сановника повлечет за собой новую расстановку сил в императорском дворе – сёгун Тоётоми непременно подкупит совет, который изберет на должность Главного советника его человека. А это ослабит и без того плачевные позиции Нобунаги.

– Ему стало немного лучше. Но вы же понимаете, господин Фусю слишком стар. На моей памяти мало кто доживал до такого возраста, разве что Конфуций!

– Да, но Конфуций был философом, а не государственным мужем. Что и продлило его земные дни, – мягко возразил князь. – Осмелюсь спросить: чем в последнее время занимается император Гендзи? – попытался он перевести разговор в другое русло.

– Ах, господин Нобунага. На что может тратить свое время юноша, будучи императором? На поэтические турниры, на прогулки в окружении очаровательных фрейлин, на любование луной, написание мелодий для бива, изучение Конфуция… В последнее время, как здоровье Главного советника ухудшилось, сёгун Тоётоми наполнил дворец своими соглядатаями. Порой мне кажется, что меня подслушивают собственные слуги. Тоётоми – страшный человек, он не остановится ни перед чем, если почувствует, что юный император собирается ему противостоять. Сёгун не намерен делиться властью…

Речь госпожи Аояги опечалила князя.

– Все слишком серьезно, если Фусю умрет – мои дни сочтены. Сёгун подошлет ко мне убийц. Насколько мне известно, некий клан ниндзей на протяжении многих лет служит Тоётоми…

– Но что ему мешало убить вас раньше? – удивилась Аояги и тут же спохватилась. – Простите за мой излишне прямой вопрос.

– Влияние Фусю и его умение убеждать, а если надо, и покупать союзников прекрасно известны. После его смерти все изменится. Я не знаю, кому при дворе можно доверять.

– Мне.

Нобунага пристально воззрился на госпожу Аояги: ей бы он вверил свою жизнь.

– Насколько мне известно, господин Фусю успешно сформировал Личную императорскую гвардию.

– Да, – кивнула госпожа Аояги, – в нее вошли китайские воины. Надо отметить их преданность. Еще бы, Главный советник положил им огромное жалованье!

– Необходимо сохранить Личную гвардию. Она послужит гарантом безопасности юного императора. Вы меня понимаете? – Нобунага многозначительно посмотрел на Аояги.

– Конечно. После кремации Фусю вероятность претензий Тоётоми чудовищно возрастет.

– Вот именно!

За разговором кортеж императрицы и отряд Нобунаги достигли ворот «Объявления мира» и ступили по императорской дороге на священную землю монастыря Энряку-дзи.

Монастырь Энряку-дзи имел давнюю историю. Многие императоры искали в нем духовного прибежища, некоторые – уходили в монахи.

Постепенно Энряку-дзи разрастался, появились павильоны: Вечного счастья, Колеса закона, Десяти тысяч радостей и последний, построенный по приказу покойного императора, – Золотой павильон. Во времена его правления монастырь Энряку-дзи достиг своего наивысшего расцвета.

Кортеж миновал Сад камней, Башню Будды и повернул к южной части монастыря, где и располагался Золотой павильон. До слуха паломников донесся звук колокола – звонили на башне Будды, возвещая настоятелю монастыря о прибытии императрицы.

Госпожа Аояги и князь покинули паланкин, ступив на Святую землю. Нобунага на всякий случай пристегнул мечи и огляделся: перед павильоном возвышалась статуя Будды, вырезанная из сандалового дерева.

Князь хоть и был убежденным синтоистом, но это обстоятельство не помешало ему восхититься статуей и окружающими постройками. Действительно, Энряку-дзи оправдывал свой статус – центра буддизма Четырех морей.

Из паланкина, украшенного голубым шелковым балдахином, появились две молодые фрейлины из свиты госпожи Аояги. Они были стройны, как тростник, их теплые кимоно цвета глицинии смотрелись безупречно. Невольно Нобунага залюбовался прелестницами, правда, к своему удивлению, отметив, что фрейлины несколько странные – уж слишком зорко осматриваются и банты на поясах оби завязаны подобно куртизанкам²³.

Со стороны павильона Десяти тысяч радостей к паломникам приближался настоятель и монах Содзу, духовный наставник госпожи Аояги.

Хотя стоял конец осени и надвигались зимние холода, буддисты по-прежнему облачались в традиционные оранжевые одежды, единственная роскошь, которую они позволяли себе, – короткие стеганые куртки и сандалии.

– Госпожа Аояги, – почтительно произнес настоятель. – Вы оказали мне честь, посетив Энряку-дзи.

Императрица смиренно поклонилась, монах Содзу также ответил глубоким поклоном.

– Я хотела бы провести в стенах монастыря несколько дней, медитируя и очищая разум постоянным чтением сутр, – пояснила она.

– Прошу вас, госпожа, в мои покои, – пригласил настоятель. – О ваших людях позаботятся, – сдержанно пообещал он, прекрасно узнав спутника императрицы.

В его памяти отчетливо всплыли те далекие дни, когда воины Оды Нобунаги осаждали стены монастыря.

Госпожа Аояги хлопнула в ладоши, к ней подошли четверо слуг, державших на специальных носилках увесистый сундук, наполненный дарами. После чего вдовствующая императрица направилась в Золотой павильон.

Князь проводил вожделенным взором фрейлин, следовавших за императрицей, и еще раз невольно взглянул на сандаловую статую Будды…

Нобунага, самураи и свита госпожи Аояги расположились в Золотом павильоне. Сооружение было достаточно комфортным. Несмотря на то что покойный император тяготел к просветлению разума, все же он не забывал о привычных удобствах. Павильон состоял из нескольких помещений: зала для приема пищи с огромным очагом в центре, который в холодное время года служил и источником тепла; трех спален, комнат для прислуги, телохранителей, стражи и молельни, где совершались медитация и чтение сутр.

Не успели паломники расположиться, как монахи подали привычную еду: рис, приправленный овощным соусом, запеченную рыбу, рисовые лепешки моти и немного сливового вина, дабы согреться.

По традициям Энряку-дзи все паломники вкушали пищу в одном помещении за общим столом. Это несколько удивило Нобунагу, но он не стал пренебрегать принятыми правилами и, показав личный пример самураям, расположился за столом рядом с фрейлинами госпожи Аояги и принялся с аппетитом поглощать предложенные блюда.

Как только началась трапеза, в зал вошел юный монах и привычно, словно он вырос в аристократическом доме в Киото, заиграл на бива, развлекая присутствующих.

Вскоре появилась госпожа Аояги и присоединилась к общей трапезе.

Вкушая пищу, Нобунага получал двойное удовольствие – насыщение плоти и духовную радость – нет, он пребывал в радости отнюдь не оттого, что находится на Священной земле Будды, но оттого, что видит перед собой ее – Аояги.

Боковым зрением князь успевал наблюдать и за фрейлинами: они вели себя безупречно, непринужденно. Но все же их высокие прически с обилием серебряных шпилек противоречили нынешней дворцовой моде.

Хотя Нобунага допускал: у куртизанок – несколько иные понятия о красоте и моде. Увы, но он отстал от светской жизни и давно не посещал киотских красавиц. Но и те, в объятиях которых он проводил время, были другими и явно не обладали глазами словно у быстрой лани… Да и потом: зачем госпоже Аояги куртизанки в качестве фрейлин? Неужели для этой роли не нашлось благовоспитанных девушек из аристократических семей?.. Немного поразмыслив, князь решил: возможно, у императрицы существуют веские причины, чтобы держать их при себе.

…Остаток дня пролетел незаметно. Слуги установили жаровню в спальне, где Аояги в час Змеи, сняв верхние кимоно, готовилась ко сну.

– Положите матрас рядом с жаровней, – приказала госпожа, – и постелите шелковое покрывало. Поставьте кувшин сливового вина на стол.

Служанки исполнили все пожелания и с поклоном удалились. Госпожа Аояги возлегла на ложе.

Весь день госпожа Аояги провела в медитации. Нобунага охотно последовал ее примеру, неожиданно его мысли приобрели стройный порядок. Наступил момент, когда он ощутил, что душа его отделяется от тела и с высоты птичьего полета созерцает землю.

Он отчетливо увидел Адзути и своих дочерей. Хитоми шла рядом с Моронобу, молодой самурай с нежностью взирал на девушку. Юрико… Как ни странно, но Юрико ступала, облаченная в свадебный наряд с клановой атрибутикой, она шла рядом с князем, черты лица которого показались ему знакомыми до боли…

Душа Нобунаги парила в теле птицы над синей гладью Бива: вот три небольших островка, что недалеко от Адзути; вот мост Сэта, что изогнулся через реку, несущую воды из озера… Вот христианская миссия, построенная португальцем Доминго, она разрослась, разбогатела – среди японцев нашлось немало последователей Христа…

Затем он увидел дым, он поглощал прекрасное озеро Бива…

Душа вернулась в бренное тело, Нобунага очнулся. Аояги с любопытством взирала на него.

– Вы что-то видели? – поинтересовалась она.

– Да… Не знаю, можно ли это назвать видением?

– Возможно, – уклончиво ответила императрица.

Остаток дня Нобунагу одолевали раздумья: хорошо ли видеть будущее или плохо? Спорный вопрос. И как правильно истолковать увиденное? Он решил поделиться своими мыслями с Аояги.

Поздно вечером, в час Змеи, когда Нобунага пришел к госпоже Аояги, он сел на татами напротив нее и сказал:

– Во время медитации мне было видение.

– Знаю, я все видела, – произнесла Аояги. – Но боялась заговорить первой. Я летела рядом с вами…

Нобунага замер от удивления.

– Наши души парили рядом?

– Да. Увы, но мы видели предзнаменование беды. Поэтому я и приготовила для вас подарок.

Нобунага удивился еще больше:

– Подарок? Я не ослышался? Сейчас?

– Да, именно сейчас, – решительно заявила Аояги и трижды хлопнула в ладоши.

Из-за ширмы, стоявшей в углу, вышли две фрейлины, те самые, что уж слишком похожи на куртизанок.

– Эти девушки предназначались для вас.

– Но… – попытался возразить князь.

Аояги жестом прервала его:

– Вы прекрасно знаете, что у каждого знатного аристократического или княжеского рода на службе состоит тайный клан ниндзей. Мой род – не исключение. Эти девушки лишь на первый взгляд куртизанки, на самом деле они в совершенстве владеют тайными боевыми искусствами и смогут не только доставить удовольствие, но и защитить вас. Вскоре я вернусь в Киото, вы – в Адзути… Кто знает, что нам уготовано?.. Может быть, эти мгновения, проведенные вместе, последние…

1.Перевод В. Соколова.

2.См. «Японское деление суток» в Глоссарии.

3.Ода Нобунага (1534–1582) – известная историческая личность. Описание его жизни в романе – вымысел автора.

4.Значение слов, выделенных звездочкой, см. в Глоссарии.

5.Перевод со старояпонского Е. М. Пинус, 1972 год.

6.Татами – маты, которыми застилают полы японских домов.

7.Айны – племена, заселившие остров Хоккайдо и Хонсю задолго до появления японских племен.

8.Бива – струнный инструмент.

9.Даймё (яп. 大名, букв. «большое имя») – крупнейшие военные феодалы средневековой Японии.

10.Тоётоми Хидэёси – историческое лицо. Описание его жизни в романе – вымысел.

11.Фурисодэ – церемониальная одежда (кимоно с очень длинными рукавами). Надевали девушки в день совершеннолетия или в день свадьбы.

12.Кото – японский щипковый инструмент, аналог гуслей.

13.Имеется в виду императрица.

14.Луна, т. е. месяц назад.

15.«Кодзики», свиток первый, глава четвертая. Перевод со старояпонского Е. М. Пинус, 1972 год.

16.Бусидо – кодекс самурая, свод правил, рекомендаций и норм поведения истинного воина в обществе, в бою и наедине с собой, воинская мужская философия и мораль, уходящая корнями в глубокую древность.

17.Примерно IX–XII века.

18.Ёдогава – река, берущая начало из озера Бива, впадает в Осакский залив.

19.Тоттори – портовый город в Японии.

20.Арасияма – живописная гора в Киото.

21.Коричневый круп, черные грива, хвост и нижняя часть ног.

22.Лотосова сутра – одна из основных сутр буддизма.

23.Узлы на поясах оби куртизанки носили спереди, тем самым будто показывая род своих занятий, а не сзади, как порядочные женщины.

Бесплатный фрагмент закончился.