Читать книгу: «Эхо Антеора»

Часть I. Каур

1 Рабский рынок

Рабский рынок Каура был оживлен лишь пару недель в полгода, в отличие от того же продовольственного базара, шумевшего ежедневно. Оно и понятно: в пропитании нуждаешься каждый день, ну а хороший раб, купленный однажды, прослужит долго; да и не слишком часто растратишься на нового раба. На сезонную распродажу в город съезжались иноземные работорговцы, располагаясь с шатрами и клетками на огромной площади и вдоль главной улицы, за счет чего та сужалась вдвое. Сейчас, хотя близился вечер, народу на рынке было – не протолкнуться, и стоял ужасный гомон: продавцы драли глотки, зазывая и расхваливая свой товар, да и покупатели не жалели сил, чтобы поспорить и поторговаться. Мощеные камнем улицы за день раскалились в знойных лучах солнца и до сих пор пылали жаром, заставляя серебриться от пота и темнокожие лица господ, и белые лица невольников.

В колодках на углу одного из шатров стояла девчонка-подросток, по пояс голая. Ее имя было Лу. Сегодня в очередной раз она пыталась сбежать, и опять неудачно. Изысканный шатер из тяжелого белого полотна с золотым узором, возле которого она была закована, подчеркивал состоятельность владельца, который лениво похаживал вокруг колодок с кнутом в руке, примеряясь с ударом.

Лу знала, что все попытки побега обречены на провал, но не могла заставить себя от них отречься. Иногда она думала, что хозяин понимает это и наказывает ее куда менее строго, чем следовало. Но сегодня, на рынке, в духоте и шумихе, тот явно пребывал в самом скверном расположении духа. На его лице даже отразилось некое злорадное довольство, когда девчонку поймала и привела назад городская стража – вероятно, радовался, что будет на ком выместить скопившееся раздражение.

И теперь Лу прочувствовала на собственной шкуре, что так и есть. Столь сильных ударов ей еще не приходилось терпеть, а соленый пот, стекающий в рассеченные раны, в разы ухудшал агонию. Поначалу девчонка корила себя и злилась, размышляя, где сплоховала, организовывая очередной побег, но вскоре уже едва ли могла думать из-за нестерпимой боли. В глазах все плясало, в ушах звенело. В последний раз, когда она посмотрела налево, где под навесом шатра на перевернутых деревянных ящиках сидели двое коротко стриженых верзил – телохранителей хозяина – ей даже привиделось в их глазах сочувствие. Хотя, скорее, они ухмылялись. Она набрала в рот слюны, чтобы плюнуть в их сторону, но так и не смогла, и та струей заскользила по подбородку.

Последняя мысль, острым камнем засевшая в ее голове – не расплакаться. Теперь все лицо стало влажным то ли от пота, то ли от слез, но Лу уже было все равно. Кровь струилась по телу и падала на пыльный булыжник возле ее ног. Она чувствовала, что скоро придет конец, но даже не могла собраться с мыслями и проститься с жизнью.

Внезапно удары прекратились. Сквозь шум в ушах Лу услышала мелодично-зазывающий голос хозяина:

– Прошу вас, господин, только взгляните! Самые лучшие рабы в городе, да нет, на всем побережье! А цена, какая цена! За такую цену нигде не сыщете! Есть все, что ни пожелаете! Прошу вас, подходите, взгляните!

Следом раздалось шлепанье босых ног и бряцанье оков: по повелительному жесту хозяина толпившиеся в первых рядах большой клетки рабы – самые лучшие, предназначенные для привлечения внимания, – быстро одернули свои одежды и выстроились перед потенциальным покупателем, покорно склонив головы. Лу с усилием разлепила глаза, но за сомкнувшейся стеной загорелых плеч не сразу смогла разглядеть нового клиента, который принялся неспешно прохаживаться, присматриваясь к товару.

Наконец, дойдя до края клетки, тот остановился. Весьма высокого роста, он казался дородным из-за своих просторных одежд. Материя их, пусть не украшенная узором или вышивкой, намекала своим качеством, что вовсе не так бедна, как могло показаться на первый взгляд. Хозяин, многие годы торговавший в городе и повидавший немало господ, сразу подметил это, что и объясняло уважение в его голосе, граничащее с заискиванием. Он встал за спиной покупателя, болтая без умолку – нахваливал товар и цену. Незнакомец стоял ровно, не шевелясь. Из-под длинного капюшона, скрывавшего лицо, торчал лишь подбородок с густой черной бородой. Рук тоже было не видно – они покоились, сложенные, в широких рукавах одежд. В застывшей без движения фигуре чувствовалась что-то величественное и вместе с тем пугающее.

Хозяин продолжал распинаться, но покупатель не выказывал никакой реакции. Его мул, навьюченный несколькими туго набитыми тюками, переминался с ноги на ногу, пофыркивая от жары. Вскоре торговец угомонился, потому как незнакомец за все это время не проронил ни слова. По спрятанному под капюшоном лицу трудно было судить о его намерениях. Быстро поразмыслив, хозяин решил показать других рабов. Он постучал рукоятью кнута по прутьям клетки и бросил внутрь:

– Ну-ка, переменитесь! Живо!

Те, кто находился сзади, вышли на свет и заняли свои места, потупив взоры. Должно быть, торговец ожидал, что незнакомец решит осмотреть новоприбывших, но тот не сдвинулся с места и лишь медленно повел головой из стороны в сторону. В явном замешательстве хозяин потоптался на месте, вытирая о штаны вспотевшие ладони. Уже не так уверенно, он снова начал на разные лады расхваливать товар. Покупатель молчал. Самые смелые из рабов позволили себе поднять головы, осторожно разглядывая его. Они рисковали получить нагоняй за такую дерзость, однако едва ли могли сдержать любопытство. Даже скучавшие на ящиках телохранители потеряли отсутствующий вид, наблюдая за происходящим.

Исчерпав свое красноречие и окончательно стушевавшись, хозяин вновь замолк. Тонкие струйки пота текли по его вискам, но он был слишком озадачен, чтобы утереть их.

– А эта?

Голос, который все-таки прозвучал из-под капюшона, оказался низким, с холодной, властной глубиной. Рука незнакомца выскользнула из рукава, указывая в самый край клетки. На темном запястье белела татуировка – несколько концентрических треугольников, похожих на угловатую мишень. И, что важнее, на всеобщее обозрение предстали несколько усеянных драгоценными камнями колец, которые говорили – нет, кричали – о куда более значительном богатстве, чем могло показаться на первый взгляд. Хозяин нервно сглотнул, вероятно, вспомнив, что только что собирался надерзить излишне молчаливому клиенту. Это стало бы крайне опрометчивым поступком, ведь большое богатство в этом городе означало также большую влиятельность.

Но хозяин недаром слыл умелым торговцем и смог быстро совладать с собой. Отвесив незнакомцу почтительный поклон, он отпер клетку и сделал резкий знак рабыне, которой, как ему показалось, заинтересовался покупатель. Стройная девушка в довольно опрятном для ее положения наряде склонила голову и шагнула наружу, звякнув наручниками. Она была одной из тех, кем особенно гордился хозяин. Предвкушая удачную сделку, тот принялся нахваливать выбор господина, распевая на все лады, как хороша стоящая перед ними невольница.

– По хозяйству все умеет! Верна, послушна, знает танцы! Поет, точно канареечка! А как красива! Настоящий самородок! А как она…

– Нет, вон та, – вдруг резко прервал его покупатель. И хозяин, и исподтишка все рабы проследили за вновь взметнувшейся дланью; деревянная щепка, которую жевал один из телохранителей-верзил, выпала из приоткрывшегося рта и шлепнулась на землю.

Лу с запоздалым ужасом осознала, на кого указывает клиент.

Ужас блеснул и в глазах хозяина. Расхваливая рабыню, он активно жестикулировал, и теперь так и застыл с разведенными в стороны руками.

– Вы… Вы про девчонку, господин? – наконец выдавил он.

Лу не видела глаз незнакомца, но чувствовала на себе его взгляд. Невзирая на нестерпимую боль она ощутила, как жара вокруг превратилась в холод и тело покрылось гусиной кожей.

– Именно.

– Про эту девчонку? – по-прежнему не веря своим ушам, пробормотал хозяин.

Другие рабы уже, не стесняясь, переглядывались. Еще чуть-чуть, и они, совсем потеряв страх, начнут перешептываться. Хозяину уже давно следовало одернуть их, но он пребывал в слишком сильном недоумении, чтобы обратить внимание на их поведение. Почесав затылок, он взглянул на Лу, потом снова на загадочного господина. Казалось, даже в царившей вокруг суматохе рынка был слышен натужный звук мыслительного процесса в его голове.

– Позвольте… – с трудом произнес он, – нижайше… Простите… Мою дерзость… Позвольте спросить лишь, о, простите за мою дерзость… Позвольте узнать лишь, для чего господину нужен раб?

Повисла очередная тяжелая пауза. Испарина покрыла лоб и щеки торговца, он шумно сглотнул.

– Для работы, – коротко ответил господин. Хозяин ждал от него уточнений, например, для какого рода работы. Однако по тону незнакомца и вновь затянувшемуся молчанию стало ясно, что он не собирается ничего уточнять.

Хозяин стрельнул глазами туда-сюда, оглядывая свой товар. Затем энергично закивал:

– Ты, вот ты.

Он вывел из клетки крепкого юношу, закованного в прочную цепь. Толкнул его в плечо, и тот согнулся в неуклюжем поклоне.

– Вот прекрасный, славный работник… Сильный, как слон… Трудился в полях, пахать может без продыху с рассвета до заката, здоровье отменное… При всем, соображает что-то… Можно считать, читать-писать обучить… Правда, с грамотными мороки… Но это господину решать… А так он может… Верный, послушный… Что скажете?

– Как имя? – в третий раз упрямо ткнув пальцем на Лу, вопросил господин.

Кто угодно на свете знал: чем больше у раба на спине отметин от кнута, тем хуже он себя вел. А раб, которого публично иссекают до полусмерти, не просто плохо себя вел – он вел себя ужасно. А значит, он не просто плохой – он ужасный раб. Такой раб и даром никому не нужен. Любой ребенок знает это. А если приглядеться и увидеть, что под свежими ранами кроются старые шрамы, коим нет счета, становится более чем понятно, что это уже не первое подобное наказание. К тому же, если присмотреться к самой девчонке… Кости, обтянутые кожей, бледность, слабость… На что она сгодится, даже если бы была послушна? Кому такая нужна?

Вот что крутилось в голове у хозяина, его телохранителей и рабов, а заодно и у соседних торговцев, становившихся невольно свидетелями происходящего. Однако возражать или спорить с гостем было бы непочтительно. Понимая это, хозяин запер клетку и подвел его ближе к наказанной невольнице.

– Звать Лу. Непокорная дуреха.

Он уставился на господина в ожидании реакции. Тот встал прямо перед девчонкой, загораживая заходящее солнце своей мощной фигурой.

– Почему в колодках?

– Беглянка, – пожал плечами хозяин. – Столько секу, а все никак не сдается. Упрямая. Хотя после наказания обычно послушная. Но сбежать постоянно пытается. Ловлю. Секу. Становится послушной. Потом опять бежать. Ловлю, секу. И так без конца. Увы, держу. Приходится держать. А что поделать? Руки всегда нужны, рабы нужны. Для себя держу, кому такая сдалась…

– Лет сколько? – перебил его господин.

– Что?.. А, лет? Двенадцать недавно стукнуло. Взрослая уже, соображать должна. А ведь ни черта не соображает. Сколько раз говорил: ну на кой черт деру давать? Все равно не удастся. У меня еще никто не сбегал. А коль и сбежишь… Ну вот куда ты денешься? Отымеют да забьют в подворотне… От голоду сдохнешь… Или другие поймают… Перепродадут… Будет другой хозяин, который такого терпеть не станет… Будет бить сильнее, гонять сильнее… Ну вот надо оно тебе?

Последние слова он уже говорил укоризненным тоном, задумчиво глядя на Лу. Затем осекся. Снова повернулся к господину. Открыл рот, чтобы добавить еще что-то, но затем передумал. Снова воцарилось молчание, самое долгое из всех. В конце концов, незнакомец кивнул в сторону колодок и с все тем же бесстрастием в голосе спросил:

– Сколько за нее?

Торговец опешил. Рабы, прежде рассредоточенные по клетке, теперь столпились у решетки и без стеснения наблюдали за ними.

– Господин… Не сочтите за дерзость… Девчонка – беглянка… Непокорная, понимаете? Не слушается, будет пытаться вырваться… Я ведь ее для себя держу… Из жалости только… Да на моем месте любой другой хозяин уже давно заколол бы ее, да и дело с концом…

– Сколько за нее? – с расстановкой повторил незнакомец.

Хозяин замолчал, уставившись на лицо, скрытое под капюшоном. Долго думал. Затем все-таки посмотрел на своих рабов, цокнул языком:

– Ну, пшли вон!

Испуганные, точно стая птиц, они отпрянули от решетки, звеня цепями, в которые были закованы. Зыркнув по сторонам и убедившись, что его не услышат посторонние, торговец тихо, но отчетливо произнес:

– Две сотни.

Подобная стоимость была просто заоблачной для обычной невольницы. За такие деньги продавали лишь специально обученных рабынь, взращенных в местных элитных питомниках. Приезжие торговцы с их шатрами на улицах не стали бы загибать столь высокую цену даже за лучший свой товар: самой крупной суммой, звучавшей здесь, было примерно сто золотых – подобные сделки еще долго обсуждались, а провернувших их торговцев считали счастливчиками.

Пот еще обильнее заструился по лицу хозяина, когда он осознал, что именно ляпнул. Он, вероятно, подумал, что нужно извиниться, сказать – оговорился, солнце голову напекло. Но слова застряли у него в глотке. Он украдкой огляделся по сторонам на соседей-торговцев. Поймут ли они, что случилось, когда загадочный клиент разъярится и позовет стражников?

– По рукам, – кивнул господин. – Оформляй купчую.

Торговец поежился и отвесил очередной несмелый поклон, приглашая покупателя в шатер. Вскоре господин вышел оттуда, держа в руках пергамент. Спрятав его в один из нагружавших мула тюков, из другого он извлек два кошеля, наполненных звонким металлом, и протянул торговцу. Тот взял, отупело уставившись на них. Опомнившись, взвесил в ладонях. Открыл, взглянул внутрь. Сомневаться не приходилось: оба кошеля были доверху наполнены золотом, в каждом – по сотне монет.

Убрав деньги, хозяин открыл колодки. Девчонка при этом не пошевелилась, так и оставшись на коленях, глаза прикрыты, ресницы подрагивают.

– Ну, подъем, – скомандовал хозяин.

С заметным усилием Лу выпрямилась. Пошатнулась, но устояла на ногах. Ее трясло, но все же она дерзко, с вызовом уставилась на незнакомого господина.

– Вот о том я и говорю, – пробормотал торговец себе под нос. Помедлив, снял с пояса и вручил незнакомцу кнут – свой любимый, с костяной рукоятью в виде изящно выгнувшего шею журавля. – Вот… Прошу. Пригодится.

Журавль лег в украшенную кольцами руку. Покупатель внимательно изучил рукоять, затем указал ею на ноги Лу:

– Цепи.

Вздохнув, торговец вытащил связку ключей и открыл замок. Все это время Лу стояла, пошатываясь, но продолжая упрямо пялиться на своего нового владельца. Затем отвернулась. Сделала несколько мучительных шагов в направлении тряпки, лежавшей поодаль на земле, медленно склонилась за ней. Это оказалась грязная, местами рваная туника, которую девчонка натянула, морщась от боли. На спине ткань тут же пропиталась кровью.

– Идти не сможет, – заключил господин.

– О, вам не о чем беспокоиться. Она пойдет. Эта только кажется хилой. На ней все заживает, как на собаке. И сил у нее предостаточно.

– Она не сможет идти, – вновь повторил господин почти по слогам, словно разговаривал с неразумным ребенком. Торговец замер, не понимая, что тот от него хочет.

– Седлай лошадь.

Торговец опешил. Нет, за ту сумму, что он получил за Лу, он мог без сожалений отдать хоть двух лошадей – просто сам факт того, что рабыня поедет верхом, был неслыханным.

Господин ожидал. Плечи торговца поднялись и опустились.

– Будет лошадь… Сейчас.

И вот один из телохранителей, которому хозяин дал распоряжение, вывел перед шатром оседланную кобылу. Незнакомец указал Лу в ее сторону смотанным кнутом, который не выпускал из рук. Девчонка побрела к скакуну, стараясь держаться ровно или, по крайней мере, не упасть. Все, кто наблюдал за происходящим, разинули рты еще шире, когда незнакомец сам помог ей сесть в седло.

Хозяин хлопнул себя по лбу:

– А как же… Связать ее?

– Нет нужды, – бросил господин, скручивая в одной руке поводья лошади и своего навьюченного мула.

– Что ж… – начал торговец, но так ничего и не смог сказать. Провожаемый множеством взглядов, покупатель отправился восвояси.

Как только оживленная суета рынка осталась позади, новый хозяин Лу остановился. Подошел к своей поклаже, достал длинную накидку из той же материи, что и его одеяние, и протянул девочке:

– Накинь.

«Испачкаю же», – промелькнуло в голове у Лу, хотя она была на грани потери сознания. Впрочем, она могла понять желание господина не привлекать к себе внимания. Взяв накидку, укуталась в нее, скрывая и окровавленную спину, и рабский ошейник.

Они возобновили движение. В этом городе Лу бывала уже не впервые, но всегда приходила и покидала его одной дорогой. Маршрут, по которому следовали приезжие караваны работорговцев, начинался от массивных ворот в высокой каменной стене, шел мимо грязных, дурно пахнущих районов с приземистыми тростниковыми хижинами, которые по мере продвижения вглубь становились все менее неопрятными и в какой-то момент сменялись глинобитными постройками в традиционном южном стиле. Казалось, существовала какая-то невидимая, но хорошо известная всем местным граница – Лу как-то заметила двух ребятишек-оборванцев, которые играли в салки и в одночасье замерли, будто перед незримой преградой, не решаясь сделать хоть один лишний шаг в сторону чужой, менее нищей улицы. Должно быть, подобная граница отделяла и дома среднего класса от района зажиточных горожан, на окраине которого и находился рынок работорговцев, а те в свою очередь – Лу не бывала там, но слышала – от роскошных аристократских владений, окружавших султанский дворец, сияющие золотом купола которого возвышались над Кауром.

Первое время Лу пыталась сориентироваться и глазела по сторонам – ей показалось, что они держат путь именно туда, в центр города, но улочки петляли, а силы совсем скоро начали покидать ее. Она легла вперед, обхватив руками лошадиную шею, и прикрыла глаза. Хотелось погрузиться в небытие, но тело лихорадило, и мрачные, тяжелые думы наводняли разум.

Что за человек ее новый хозяин? Молчаливый, странный. Ждать от него хорошего явно не придется. Зачем ему понадобилась Лу? Очень скверное предположение на этот счет возникло у девочки еще в тот момент, когда незнакомец в первый раз указал пальцем на нее, исхлестанную, в колодках. И потом это предположение показалось еще более верным, когда она услышала сумму сделки. Кому в здравом уме может понадобиться никчемная рабыня-беглянка за такие баснословные деньги?

Лу слышала, что среди рабовладельцев есть определенный сорт людей. Те, кто любит истязать. Сами по себе наказания были обычным делом для любого невольника, однако это были наказания за провинности, пусть иногда и пустячные. Но существовали господа, которые издевались над рабами исключительно потехи ради, и речь шла не о простой порке, заточении в чулане или лишении еды – Лу вспоминались леденящие душу истории о хозяевах, которые получали извращенное удовольствие, лишая рабов конечностей, выкалывая им глаза, вырывая зубы… И теперь она окончательно уверилась, что ее новый владелец из таких людей, ведь иного объяснения произошедшему быть не могло. Наверное, увидев боль и страдания девчонки в колодках, господин ощутил, как его жажда истязаний разыгралась, и не смог совладать с нею. Лу вспомнила, как тот навис над ней черной тенью – должно быть, любовался следами от кнута на ее спине и предвкушал, как ухудшит ее агонию. Поэтому он даже не задумался, выкладывая деньги. Он вполне мог себе позволить подобное, судя по кольцам. Да и к чему еще могла быть вся эта таинственность? Довольно странно для человека такого достатка идти пешком, ведя мула под уздцы, тогда как ему куда больше подошло бы путешествовать в паланкине или повозке, окруженному телохранителями и рабами. Но он, очевидно, заранее спланировал свой поход на рабский рынок, чтобы тот остался в тайне; ведь намеренное издевательство над рабом или его убийство все-таки каралось штрафом. И хотя там, на рынке, господин привлек к себе немало внимания подобной сделкой, он был в капюшоне и остался неузнанным. Поэтому и Лу он заставил накрыться плащом – чтобы тайком привезти ее в свой дом, запереть в самой дальней комнате и держать на цепи, приходя туда лишь, чтобы насладиться очередным изощренным наказанием…

С этими мыслями девочка, упав грудью на шею лошади, все-таки провалилась в забытье.

Она очнулась, когда движение прекратилось, и почувствовала, как что-то надежно удерживает ее в седле. Открыв глаза, поняла, что накрепко привязана к шее кобылы рукавами плаща. Должно быть, дело рук нового хозяина – чтобы рабыня не сбежала, или не упала, или и то, и другое. За время пути солнце окончательно скрылось, и теперь над городом сгущались сумерки. Услышав шорох позади, Лу обернулась и увидела, что господин как раз распрягает своего мула – тюки, которыми было навьючено животное, исчезли. Новый хозяин скинул свой капюшон; темное лицо с густой бородой показалось Лу угрюмым, но она не могла рассмотреть его лучше в надвигавшемся мраке.

Они находились на небольшом заднем дворике двухэтажного дома, бурно поросшем кривыми пальмами и неаккуратными кустарниками, среди которых угадывались очертания колодца и стойла; вокруг виднелись лишь такие же бурые стены, башенки и оконные проемы плотно застроенных каурских домов. Заметив, что девчонка очнулась, хозяин развязал ее и помог спешиться. Истощенная и изможденная, Лу покачнулась: голова кружилась, перед взором плыло. Тем временем хозяин повел животных в стойло, и она удивилась, что тот самолично делает такие вещи, тогда как для этого существует прислуга… но тут же вспомнила свою пугающую догадку о причине подобной секретности.

И, несмотря на плачевное состояние, с трудом подавила в себе желание дать деру. В какой-то момент ей даже показалось, что, собери она волю в кулак, сбежать удастся – столь велико было ее желание свободы. Но страх, охвативший ее и пригвоздивший к земле, был не менее сильным. Да и голос прежнего хозяина зазвучал в голове: «ну вот куда ты денешься?..» И ведь он прав, с отчаянием осознала девчонка. Но тут же подавленный, но не сломленный дух в ней отказывался принимать это. Уж лучше попробовать сейчас… Нет, успехом побег не увенчается, глупо тешить себя надеждой… Но, возможно, он заставит хозяина рассвирепеть и в приступе ярости убить непослушную невольницу на месте, а это лучше предстоящих мучений.

Ведь лучше, так?..

Лу обреченно усмехнулась. После сегодняшнего она осознала, что готова стерпеть многое, лишь бы остаться в живых.

– Заходи, – приказал тем временем хозяин, распахивая входную дверь.

Очутившись на пороге, Лу ощутила приторный запах не то зефира, не то каких-то других сладостей, который делал обстановку в доме еще более жуткой. Господин зажег масляную лампу и повел невольницу по узкому коридору, а затем наверх по деревянным ступеням. Вскоре они оказались в небольшой каморке с одним окном, в которое пробивался бледный свет луны. Мужчина поджег пару свечей на столе, и в их тусклом свете Лу увидела, что убранство комнаты выглядит совсем не богато.

– Сними это тряпье, – велел господин.

Лу заставила себя отрешиться от всего. Это оказалось нетрудно, ведь она была вконец обессилена. «Ну вот и все», – лишь подумала она напоследок. Повинуясь приказу, стянула грязную тунику и бросила под ноги.

– Ложись вот туда. На живот.

Кнутом, который все это время держал при себе, господин указал на кровать, стоявшую у стены.

«Ну вот и все».

Лу легла и закрыла глаза.

Она услышала шаги хозяина, плеск воды и скрип дверцы деревянного сундука в углу комнаты. Когда мужчина подошел обратно, Лу зажмурилась. Но вместо хлыста на ее спину легла прохладная ткань, смоченная водой. Тщательно промыв раны, господин нанес на них липкую субстанцию, источавшую специфический травяной запах. Вещество вызывало ужасную, нестерпимую боль, но девчонка не издала ни звука, стиснув зубы. А затем неприятные ощущения схлынули так же внезапно, как и начались. И, не успев ничего осознать, Лу провалилась в сон.

Ей снилась мать. Наяву Лу не могла толком вспомнить ее лица – слишком маленькой девочку отняли работорговцы. Но во сне порой чувствовала тепло, слышала тихий голос, напевающий одну песенку. И помни, Антеора дочь, хранить мечты поклялись мы…

Лу не знала, что это такое – Антеор.

2 Встреча у колодца

Начиная от самой изгороди, владения господ Махиджи словно пытались дыхнуть каждому пришедшему в лицо своей непомерной помпезностью. В ближайшем к дворцу квартале все дома были таковы, будто их хозяева что есть сил состязались в роскоши и все никак не могли остановиться. Некто воздвигнул в саду свой бронзовый бюст? Спустя неделю кто-нибудь поблизости непременно отольет себя в полный рост, да еще и в позолоте. В одном из дворов красуется редкий ручной павлин? Очень скоро он никого не восхитит, ведь на соседнем участке будут разгуливать величественные тигры со специально приставленным к ним дрессировщиком. Словом, что бы ни сделал один из господ, для остальных это становилось вызовом. Вот и в палисаднике семьи Махиджи, утирая лбы грязными руками, трудилась пара белых парней, высаживая в иссохшую почву какие-то диковинные экзотические кусты. Даже дураку стало бы ясно, что растения не приживутся – они уже выглядели увядшими и больными, в знойном, тяжелом климате города им явно было не место. Понимание всей глупости затеи было написано на лицах рабов-садовников, но они не смели перечить хозяевам и мысленно уже смирились с наказанием, которое вскоре понесут за гибель саженцев, хотя, в сущности, не будут ни в чем виноваты.

Лу ощутила прилив жалости, однако едва ли могла им помочь, а потому молча проследовала мимо по подъездной дорожке. Поскольку скачущая верхом рабыня действовала многим господам на нервы, она оставила лошадь на соседней глухой улочке, на небольшом закутке возле старого городского колодца, и проделала оставшийся путь пешком, с заплечным мешком на спине. Чувствуя, как кожу под ним щекочут струйки пота, она преодолела несколько ступеней, ведущих на террасу перед особняком, и остановилась в паре шагов от входа, отвесив почтительный поклон.

Утомленный стражник у двери, хоть и стоял в тени, явно был измотан службой и изнывал от жары в своей кольчуге. Явившаяся на порог особняка невольница выглядела куда более свежей, здоровой и полной сил, чем он, свободный человек, и эта несправедливость исказила его суровое лицо в недовольной гримасе. Но вслух он ничего не сказал, а Лу уже привыкла к неприязненным взглядам в свою сторону.

– Я из «Лавки тканей Хартиса», шен. Принесла новые образцы для шани Махиджи.

Представление было формальным. Она уже бывала здесь, и не раз. Что мать, что дочь из рода Махиджи были страстными модницами и содержали в своем штате прислуги несколько швей, которые без устали кроили для них новые и новые наряды. Выйти в свет в одном платье дважды, по мнению шани Махиджи и многих ее подруг, было признаком дурного тона, и Лу не переставая спрашивала себя, куда же они девают старые вещи. Всякий раз, заметив на одном из местных подворий стройку, она мысленно усмехалась, воображая, что это целое отдельное здание для тряпья и побрякушек. Вынужденная наносить частые визиты аристократам Каура, она от души презирала расточительный образ жизни, который они вели. А вот Хартис, напротив, к своим постоянным клиентам питал привязанность, чуть ли не нежность. «Они ведь оставили у нас столько золота», – со смехом говорил он.

Стражник отворил дверь и кликнул лакея. Тот возник словно из ниоткуда – бесшумная тень в металлическом ошейнике и серой одежде, неприветливо, но понятливо кивнул и молча повел посетительницу вглубь, сквозь обитель картин и гобеленов, резных орнаментов, позолоты, фарфора, бархата и слоновьей кости.

Раньше в блеске великолепия аристократских особняков Лу чувствовала себя ужасно скованно. Однажды она пожаловалась на это Хартису, и тот спросил, хотела бы она сама жить в подобном месте.

– Ну ни за что, – поежившись, ответила Лу.

– Да и я тоже. А знаешь, почему? Вот представь, каково это – в таком огромном доме убираться?

На это Лу угрюмо промолчала, как молчала всегда на глупые шутки владельца лавки. Ну а разве не глупо? В таких домах держат целую орду рабов, в обязанности которых входит в том числе и уборка, а если те с ней не справляются, то хозяева вышвыривают их и покупают новых. В отличие от Хартиса, у которого из помощников по хозяйству помимо Лу имелась только ворчливая кухарка, да и та приходящая. Однако после торговец придумал несколько метких сравнений, высмеивая излишне вычурные и зачастую нелепые убранства аристократских домов, и неведомым образом Лу перестала в них так робеть.

Лакей остановился перед распахнутыми настежь дверями, жестом приглашая гостью войти. Прежде чем согнуться в очередном поклоне, девчонка успела увидеть обоих шани Махиджи, сидевших на подушках за низким столиком и коротавших время за партией в нарды. Судя по всему, дело шло без особого энтузиазма – завидев посетительницу, женщины с хлопком сложили свои шелковые веера и сразу позабыли про игру.

– Ах, это же Лу! Какой приятный сюрприз! – воскликнула тонким голоском младшая, Камила. Пусть Лу стояла, смиренно склонив голову, как и положено рабыне, она отчетливо представляла живые огоньки нетерпения, заплясавшие в глазах шани. Кажется, та чуть даже не вскочила на ноги, но вовремя вспомнила о манерах.

– Шен Хартис велит передать вам самые добрые пожелания и смеет надеяться, что какие-то материи из только прибывшей партии могут заинтересовать ваше благородство.

– Давай взглянем, – взмахнула рукой старшая шани и затем повернулась к дочери: – Камила, не возражаешь, если мы доиграем позже? Иди сюда, девочка, покажи, что принесла.

Повинуясь, Лу опустилась на колени, извлекая из заплечного мешка большой каталог из плотной бумаги, который раскрыла на столике перед ними. Шани чинно, неспешно принялись разглядывать приколотые булавками на подложку разноцветные лоскуты – образцы нового бершемского батиста, как девчонка вежливо им сообщила, и затем умолкла, не смея торопить. Все это было лишь частью повторяющегося представления, в котором она хорошо знала свою роль. Выждав положенное время, она слегка поклонилась и изрекла:

– Не изволите ли вы оценить качество ткани на ощупь, госпожа?

Словно ей все это время требовалось приглашение от рабыни, женщина поднесла руку к одному из лоскутков. От ее прикосновения по лазурной ткани пробежала легкая рябь, как по водной глади. Старшая Махиджи всегда предпочитала светлые тона, контрастирующие с ее шоколадного цвета кожей, и, зная это, Лу намеренно положила каталог к ней этой стороной. Украдкой проследив за взглядом ее дочери, девчонка осторожно открепила другой образец и в поклоне преподнесла ей:

– Шани Камила, не сочтете ли за дерзость, если я предположу, что вам пришлась по душе эта ткань?

Девушка хихикнула, принимая из ее рук зеленый лоскуток с узором в виде птиц и с не меньшим изяществом, чем мать, принялась изучать его. Тут, похоже, Лу также не прогадала: на лице Камилы отразилась заинтересованность, а после и восторг.

– Какая приятная материя!

В эту минуту церемониям пришел конец. Лу принялась откреплять для них лоскутки один за другим, а женщины обмениваясь мнениями, крутили их в руках, терли меж пальцев, проверяли на свет и даже нюхали. И сыпали вопросами, на которые девчонка едва успевала отвечать. Сначала это касалось тканей, их качества, фактуры, цены, происхождения. Но вскоре и другие не заставили себя долго ждать, и вот уже старшая Махиджи интересуется мнением Лу по поводу цвета своего лица, а шани Камила крутится посреди комнаты, демонстрируя ей легкое платье с длинным шлейфом, сшитое из ткани, которую заказала в их лавке в прошлый раз; и никто уже не следит за тем, с должным ли уважением рабыня обращается к госпожам и соблюдаются ли все необходимые границы.

Лу всякий раз тщетно пыталась уловить тот призрачный момент, когда из невольницы превращалась в обычную девчушку, эдакую робкую племянницу, призванную скрасить день двух скучающих дам. Когда белая девочка-служанка принесла поднос с охлажденными напитками, Лу в очередной раз поймала на себе злобный взгляд, такой же, каким одарил ее стражник – и неудивительно, ведь стаканов на подносе было три.

– Так ты говоришь, эти ткани из Бершема? – в очередной раз уточняла старшая Махиджи, крутясь у зеркала и попеременно поднося к лицу два разных образца, потому что не могла определиться с выбором.

– Именно оттуда. Сотканы по новой технологии. Очень воздушные, в них точно не будет жарко.

– Это хорошо… Но достаточно ли они прочные?

– Хороший вопрос, – кивнула Камила и, посмеиваясь, доверительно сообщила: – Как-то к нам в гости приходила шани Вахе, знаешь ее? В таком тонком платье, уж не знаю, кто его кроил, но оно с самого начала казалось мне чересчур обтягивающим. И не зря – после плотного ужина оно у нее… лопнуло прямо на животе!

– Камила! – не очень строго одернула ее мать, пытаясь скрыть улыбку, видимо, тоже вспомнив о том эпизоде.

– Вы стройны, как тростинка, юная госпожа, и вам совершенно незачем беспокоится о подобном, – льстиво ответила Лу. – Но, уверяю, материя очень прочная.

Чтобы не быть голословной, она потянула ткань в разные стороны, и та мужественно прошла испытание. Камила радостно захлопала в ладоши.

– Выходит, такие только в вашей лавке продаются?

– Да. И шен Хартис не уверен, что подобные поставки еще будут – по крайней мере в ближайшее время.

Старшая шани многозначительно взглянула на нее и вкрадчиво спросила:

– А кому еще ты показывала эти образцы?

– Вы первые, госпожа, – ответила Лу, отвешивая очередной поклон – правда, теперь уже не столько почтительный, сколько шутливый. Она прекрасно понимала, что самой важной характеристикой любого товара для них будет не качество и не цена, а уникальность, дарующая возможность показать свое превосходство над остальными.

– Ну конечно, – засмеялась Камила. – Мы же самые лучшие клиенты шена Хартиса, не так ли, Лу?

С любезной улыбкой та подтвердила – да, разумеется. Они так обрадовались, что выбрали каждая по два цвета и заказали по три отреза, а затем вместе с девчонкой пили лимонад, празднуя это.

Солнце уже собиралось клониться к закату, когда Лу, чувствуя себя несколько выжатой, покинула особняк и побрела туда, где оставила лошадь.

На вытоптанном пыльном пятачке, окруженном лохматыми пальмами, было почти безлюдно. Лишь одна тощая фигура, с головы до пят замотанная в светлые одежды, с усилием крутила рукоятку колодца в попытке вытащить ведро воды. Ржавая цепь с визгливым скрежетом наматывалась на ось, но в какой-то момент механизм заклинило, и нетвердая рука, дернувшись, соскользнула с рукояти. Цепь начала разматываться, ведро стремительно загрохотало вниз и с шумным плеском ухнуло в воду. Фигура растерянно замерла, не спеша повторять попытку, ее плечи поднялись и опустились в протяжном вздохе. Подойдя ближе, Лу различила металлический блеск на белой шее между скрывающим голову платком и длинной туникой, края которой волочились по земле, и сразу узнала ошейник, подобный которому носила сама.

– Помочь?

Фигура нервно, настороженно обернулась, коротко окинула ее взглядом и низко склонила голову.

– Да… Пожалуйста.

Незнакомка, чье лицо не представлялось возможным рассмотреть из-за тряпок, отступила на шаг, освобождая место у колодца. Лу налегла на рукоять. Вскоре в темном проеме появилось ведро, наполненное мутной жидкостью с илистым запахом. Здесь поэтому и было так пустынно – старым загрязнившимся колодцем давно уже не пользовались, и водой из него многие погнушались бы омыть даже ноги. Лу бросила непонимающий взгляд на рабыню в длинной тунике, раздумывая, сказать ли ей об этом. Однако невольническая жизнь приучила ее не лезть не в свое дело, и она молча перелила воду в стоявший рядом глиняный кувшин.

– Спасибо, большое спасибо! – воскликнула незнакомка, сцепив пальцы в молитвенном жесте. Тон ее был преисполнен куда большей благодарности, чем можно было ожидать за столь скромное одолжение. Кожа на костлявых руках выглядела чересчур бледной даже для невольницы, почти прозрачной, под ней явственно различалось переплетение вен – должно быть, признак какой-то болезни.

Неопределенно хмыкнув в ответ, Лу направилась к коновязи. Распутывая поводья, она исподволь наблюдала, как девушка-рабыня пытается поднять кувшин, чересчур тяжелый для ее хрупких рук. Лу готова была поспорить, что у той ничего не получится, но незнакомка все же смогла водрузить кувшин на голову и даже почти не расплескала воду.

– Ну, Дымка, ну, – погладила Лу свою лошадь, когда та, снятая с перевязи, нетерпеливо тряхнула гривой. Краем глаза она увидела, как девушка с кувшином осторожно, стараясь не запутаться в подоле своих одежд, поплелась прочь по дорожке и вскоре скрылась в пальмовых зарослях.

Лу уже вдевала ногу в стремя, когда Дымка вдруг встрепенулась и дернула ушами. С той стороны, где совсем недавно скрылась незнакомка, донеслись звуки. Кричали высокие, явно детские, голоса. Слов было не разобрать, но в их тоне различалась злорадность. Затем раздался треск разбитой глины, свист и взрыв смеха.

Лу замешкалась. Ей хотелось поскорее попасть домой, а не ввязываться в какие-то переделки.

– Ведь меня это не касается, а? – задумчиво пробормотала она. Дымка чуть склонила голову, глядя на нее большими умными глазами. Девчонка вздохнула.

– Ладно, стой тут, хорошо?

Лошадь послушно осталась ждать свою всадницу. Лу обогнула колодец и, нырнув в пальмовые заросли, направилась на звук по петляющей дорожке. По мере ее приближения стали различимы отдельные голоса, которые, похоже, кого-то дразнили. Визгливые выкрики «бледная собака!» и «демонское отродье!» перемежались смехом и глухими шлепками. Лу ускорила шаг.

Дорожка выводила к улочке, зажатой меж двух глухих стен, ограждавших соседствующие аристократские владения. В дальнем конце этой улочки галдела шайка ребятишек, сомкнувшись вокруг кого-то тесным кольцом. Всем им было едва ли больше десяти. Заметив на горизонте постороннюю, они притихли и зашептались. Одеты слишком бедно для господских детей, подумала Лу, и в то же время темнокожие и без ошейников. Скорее всего, сыновья местных наемных рабочих и гувернанток, малолетняя каурская шпана.

Расправив плечи, чтобы казаться выше, Лу сделала несколько шагов в их направлении, написав на своем лице самое угрожающее выражение, какое могла. Мальчуган, старший из всех, тоже с вызовом шагнул ей навстречу. Очевидно, он был главарем этой шайки, потому что остальные дети за его спиной сгруппировались плотнее, и, когда тот занес руку с зажатым в ней камнем, сделали то же самое. Они не спешили атаковать, рассчитывая, что их щуплая, невысокая оппонентка трезво оценит свои шансы и предпочтет убраться. Но даже понимая, что может потерпеть поражение в этой стычке, Лу продолжила приближаться, стараясь принять уверенный и неколебимый вид.

– Пли! – гаркнул главарь, и по его команде камни взмыли в воздух. Лу была еще довольно далеко, но некоторые достигли цели, обернувшись градом болезненных ударов по ногам и туловищу. С детства привыкшая к боли, девчонка почти не поморщилась. Одержать верх в этой ситуации она могла, только проявив недюжинную дерзость, и поэтому насмешливо бросила:

– И это все, что вы можете?

Она с довольством отметила напряженность, промелькнувшую на лицах детей. Но они запасли достаточно камней в подолах и карманах и сдаваться не собирались, возобновив обстрел. Меткость оставляла желать лучшего, однако ставку шакалята делали явно не на нее, а на количество. Преимущество было на их стороне, и девчонку жалило все больше и больше ударов; но о чем эта шайка не могла знать, так это о чутье их противницы, которое в редкие моменты работало неожиданно остро. Самый крупный камень, летевший ей прямиком в лицо, Лу заметила вовремя и внезапно не стала от него уворачиваться, а поймала перед самым своим носом.

Обескураженные такой ловкостью, дети на миг прекратили атаку, и тогда Лу вскинула руку и отправила подарочек им обратно. Тот попал в стоявшего впереди главаря, заставив его взвизгнуть и отшатнуться. Слезы брызнули из глаз темнокожего мальчугана, а груда камней вывалилась из подола его туники, который он придерживал свободной рукой. Он схватился за ушибленное плечо и зыркнул на продолжавшую надвигаться девчонку с ненавистью, но и с опаской. Кто-то из толпы швырнул еще несколько камней. Лу снова исхитрилась поймать один на подлете и, прицелившись, бросила закрученным движением, попав во второе плечо главаря. Мальчуган в отчаянии оскалил белые зубы и попятился, и остальные дети тоже отступили, пытаясь просчитать дальнейший ход событий.

Идти против возникшей перед ними пусть и тощей, но явно лишенной всякого страха девчонки врукопашную они бы не решились. С другой стороны, их глубоко возмущал факт, что какая-то невольница дала отпор им, свободным людям. Как она вообще посмела их тронуть?! Их учили, что когда рабы ведут себя подобным образом, нужно звать стражу, но… Дети заозирались вокруг: поблизости никого не наблюдалось. А станет ли потом кто-нибудь разбираться, если какая-то девчонка, пусть даже и рабыня, надает пинков под зад чаду местной прислуги?..

Коротко посовещавшись, дети побросали камни, гурьбой бросились наутек, и, изрыгая оскорбления и угрозы, скрылись за поворотом.

После их побега взгляду открылось печальное зрелище. Расколотый кувшин лежал в луже, вода змейками струилась вниз по идущей под уклон улочке. Девушка, которой Лу недавно помогла у колодца, сидела на земле, обхватив себя за плечи. На ее белой, почти прозрачной коже отчетливо виднелись свежие ссадины и синяки. Платок, который прежде скрывал ее голову, теперь валялся в пыли, испачканный следами подошв, и Лу не без удивления отметила, что волосы у незнакомки тоже белые, как молоко. Но удивительнее всего были ее невинные и печальные, взиравшие из-под пушистых снежных ресниц глаза цвета сухой лаванды. Неудивительно, что ее задирали, с такой-то внешностью – она действительно выглядела, как нечто потустороннее… «Демонское отродье», вспомнила Лу оскорбление, которое выкрикивали мелкие забияки, и ее передернуло от отвращения. Девушка, видимо, приняла это на свой счет и задрожала, уткнувшись носом в колени.

– Держи.

Незнакомка несмело подняла взор и уставилась на платок, который протягивала ей Лу. Бледное лицо было влажным от слез. Она поднялась на ноги и осторожно забрала свой аксессуар, неловко отряхнула его и пролепетала:

– Спасибо…

– Выглядит скверно, – заметила Лу, указывая на синяки. Бегло осмотрев их, девушка стыдливо спрятала руки в складках ткани и пробормотала:

– Шутишь? Тебе ведь досталось хуже…

Лу пожала плечами. Пара ушибов на животе обещали быть довольно болезненными несколько дней, и рука в одном месте слегка кровоточила, порезанная острым камушком, но в целом девчонка отделалась довольно легко. Кивнув на разбитый кувшин, она поинтересовалась:

– Что будешь делать?

– Наверное, ничего, – тихо вздохнула ее собеседница и пнула черепки носком сандалии. И вправду, вряд ли она могла как-то это исправить. – Думаю, я пойду домой…

Девчонка сначала не взяла в толк, почему незнакомка не попыталась отбиться от задир или хотя бы убежать. Теперь она решила, что, похоже, дело в характере.

– А где ты живешь?

– Здесь, недалеко. В «Синих звездах».

Так назывался один из элитных питомников, о которых Лу знала очень мало, и то понаслышке. Считалось, что там рабам живется лучше, чем где-либо еще. Их обучают ремеслам, манерам и прочему, чтобы они были способны не только на примитивный физический труд, но и могли сопровождать своих знатных господ в свет в качестве прислуги, почитать им книгу вслух, развлечь игрой на арфе. Заинтригованная, Лу внимательней присмотрелась к своей собеседнице. Раньше она полагала, что выходцы из питомников выглядят иначе, да и держатся тоже – более раскрепощенно, что ли. Однако девушка с лавандовыми глазами была сама скромность. Под пристально-изучающим взглядом Лу она явно смутилась, стояла, склонив голову, и мяла в руках платок. Чтобы прервать неловкое молчание, Лу снова кивнула на черепки и спросила:

– А тебя не накажут за это?

– За кувшин-то? Нет. Скорее уж за синяки, – ответила девушка. Немного помолчав, добавила: – Хотя, вероятнее, надо мною просто посмеются…

– Прозвучало так, словно лучше бы наказали.

– Это глупо, да? Но я и правда так считаю. Лучше стерпеть один раз, чем всю жизнь слушать, как над тобой глумятся.

– Но ты ведь не виновата. На тебя напали…

– Пара ребятишек? Разве это не повод для смеха? Хозяйка скажет, что мне еще повезло. Будь это кто-то постарше, я бы так легко не отделалась. Она ведь предупреждала. Я же не слепая, знаю, как выгляжу. И не впервые слышу, что меня считают демоном… Если бы ты не появилась, страшно представить, что бы они сделали. Но, наверное, теперь ты жалеешь, что помогла кому-то вроде меня…

Ее голос становился все более затравленным; но тут же она яростно помотала готовой, отгоняя уничижительные раздумья, и продолжила немного уверенней:

– Все равно, спасибо большое! Что набрала воду, что прогнала этих детей… И что не убежала, увидев мое лицо…

– Нормальное у тебя лицо, – пожала плечами Лу. Видя, что собеседница все еще подавлена, заверила: – Даже если ты и правда демон, я не боюсь.

Девушка наконец подняла голову, недоверчиво глянула на нее:

– Почему?

– Демонов, которые мне навредили за всю жизнь, ни одного, а людей… ну, наверное, больше сотни. Думаю, если кого и следует бояться, то людей, никак не демонов.

Девушка смотрела на нее со странным выражением, хлопая белыми ресницами. Лу слегка стушевалась и спросила:

– Ну а… тебе твоя хозяйка даст, чем обработать ушибы?

Она была уверена в положительном ответе, ведь наверняка владельцы питомников заботились о своем товаре. Но девушка мотнула головой:

– Ерунда… Сами пройдут. – Она попыталась еще плотнее закутаться в платок, помялась. – А что насчет тебя? Ты ведь на себя весь удар приняла…

– Тоже ерунда. На мне все заживает, как на собаке. Так мой прежний хозяин говорил.

Пылкое сострадание, с которым девушка покачала головой, выдавало очевидный факт: в ее питомнике ей вряд ли когда-либо приходилось терпеть настоящие телесные наказания.

– Я хочу отплатить тебе за помощь, но у меня ничего с собой нет, – произнесла она и сразу поправилась: – То есть… Ничего не было, кроме кувшина…

Лу пришло в голову, что можно велеть ей подговорить свою хозяйку накупить у них тканей. В питомниках в основном растили девочек, а им наверняка приходилось шить себе наряды. Да и выбор, учитывая элитарность заведения, скорее всего, падет на что-то недешевое. Лу представила гордость, которую увидела бы в глазах Хартиса, заключи она подобную сделку…

Но, хоть и не без труда, она отбросила эти размышления. Ей не хотелось, чтобы несчастная девушка схлопотала еще больше проблем на свою белесую голову, потому она коротко ответила:

– Забудь. Мне ничего не нужно.

Девушка расстроенно поникла, лавандовые глаза в отчаянии забегали по сторонам. Хотя была на полголовы выше Лу и казалась немного старше, она умудрялась выглядеть ужасно беспомощной. Она явно пыталась придумать повод, чтобы Лу пошла с ней, но дело было не только в желании отблагодарить – она все еще боялась, что та шайка малолетних шакалят околачивается неподалеку.

– Как твое имя? – спросила девчонка, после недолгого раздумья решив сопроводить ее до дверей питомника. В конце концов, если та не доберется дотуда целой, получится, что Лу зря рисковала ради нее шкурой.

– Намира… Нет, можно просто Нами!

– А я – Лу, – представилась девчонка и протянула руку. Жест, в общем-то, был совсем несвойственный для рабов, но новая знакомая сжала ее ладонь и наконец улыбнулась:

– Рада знакомству!

Лу опять скосила глаза на ее руки. Синяки выглядели довольно болезненно. Должно быть, другим частям тела, скрытым под одеждой, тоже пришлось несладко. Неужели хозяйка и правда не даст ей никакой мази? Лу вдруг кое-что вспомнила, и ей в голову закралась одна идея.

– Тебе скоро нужно возвращаться в свой питомник? Если вдруг есть в запасе немного времени… Я знаю по-настоящему хорошее средство от любых болячек.

Лу вряд ли могла вообразить, что человек с цветом кожи, как у Нами, способен побледнеть. Хотя, на деле, та скорее позеленела; выглядело это жутковато. Как только они спешились, Лу молча указала ей на отхожее место в дальнем углу двора. На ходу стягивая платок, Нами бросилась туда, и ее вывернуло наизнанку.

– Извини, – пробормотала она, вернувшись и принимая из рук Лу ковш с холодной водой.

– Ты впервые ехала верхом?

– Кажется, да, – ответила Нами, хлебнув воды и умыв лицо. – Перенервничала…

– Тебе не за что извиняться, это я виновата. Не стоило так гнать. Мне тоже раньше было непривычно, – утешила ее Лу, и девушка кивнула, слабо улыбаясь.

Поставив Дымку в стойло и дождавшись, пока новая знакомая приведет себя в порядок, Лу жестом пригласила ее следовать за собой. Они вошли в дом со двора, миновали коридор и, нырнув сквозь пестрые нитяные шторы со стеклянными бусинами, оказались в магазине. Нами с интересом заозиралась вокруг, но, заметив, что в помещении среди разложенных, развешенных и расставленных пестрых стопок и рулонов тканей присутствует посторонний человек, ссутулилась и потупила взгляд.

– А, лучик мой! – по обыкновению радушно воскликнул Хартис, крутившийся у прилавка, и тут же, приглядевшись к подошедшей девчонке, нахмурился. – О Гармония… Что с тобой приключилось?

– Ничего такого. Мы с моей новой подругой решили поиграть с местной детворой, но немного не рассчитали силы.

Лу сделала шаг в сторону, позволяя торговцу рассмотреть свою гостью. Та медленно, деревянно поклонилась, крепко стиснув в руке свой платок – судя по всему, жалела, что не стала надевать его обратно.

– Это Нами из «Синих звезд».

Странно, но похоже, Хартис совсем не был удивлен необычной внешности девушки. По крайней мере, вида не подал, расплывшись в теплой, сочувственной улыбке. Очевидно, он сразу догадался, что произошло, и Лу, пресекая разговоры об этом, сказала:

– Не нужно беспокоиться, проблем не будет.

– Я ведь не из-за этого беспокоюсь, – покачал головой мужчина и потянулся погладить ее по голове. Памятуя, что они не одни, Лу смущенно увернулась, доставая из заплечного мешка каталог, раскрыла и бросила на прилавок:

– Махиджи сделали большой заказ, так что готовься считать монеты. Старшей понравился этот оттенок, «туманная лазурь» или как его там… Так что, думаю, стоит его приберечь, потому что она захочет купить еще. Но пока они заказали по три отреза вот этого, этого и этого… Ты слушаешь?

Очевидно, тот не слушал, потому что даже не взглянул на образцы – все еще был слишком озабочен ранами девчонки. Чтобы отвлечь его, Лу с подозрительным прищуром ткнула ему в лицо:

– А что это у тебя?

– Где?

– На лице. На бороде, если точнее.

– А что там? – Притворяясь, что не понимает, он постарался незаметно отряхнуть свою густую бороду. Девчонка закатила глаза. – Пыль, наверное…

– Опять лопал сладкое вместо обеда?

– Ну… Я, это…

Врать Хартис никогда особо не умел. Лу пошарила под прилавком, извлекла на свет пакетик рахат-лукума, спрятанный за рулоном тяжелой ткани, и с упреком продемонстрировала свою находку. Мужчина виновато засмеялся.

– Ладно-ладно, забирайте. Только обработайте свои ушибы. Возьмите мазь в моем сундуке.

– А мы за ней и пришли, – Лу деловито повернулась к Нами. – Пойдем.

Они вернулись в коридор и поднялись по скрипучей лесенке на второй этаж. Девчонка толкнула ближайшую дверь, приглашая гостью войти. Внутри оказалось душно, и Лу поспешила открыть ставни и впустить немного свежего воздуха.

– Заходи, располагайся.

Нами робко прошла внутрь, осматривая окружающий непритязательный интерьер. Мебель тут была добротная, но без изысков, простые однотонные ткани для занавесей, покрывал и балдахина над кроватью. Украшений тоже было немного – потертый ковер на полу да пара незатейливых натюрмортов на стенах. В углу красовалось главное достояние комнаты – деревянная статуэтка медведя высотой в пол человеческих роста, которая хозяину чем-то очень нравилась. Лу же всегда считала ее несуразной и теперь не без удовольствия сбросила медведю на голову неряшливый ворох одежды, который был раскидан по кровати, освобождая место, чтобы присесть.

– Ты голодна? А может, принести что-нибудь попить? – Оказавшись в комнате вдвоем с Нами, девчонка осознала, что совсем не умеет принимать гостей. Вспомнив про пакетик сладостей в своей руке, воздела его: – Хочешь?

Нами, продолжавшая истуканом стоять посреди комнаты, испуганно мотнула головой. Лу пожала плечами, достала кусочек рахат-лукума и отправила себе в рот.

– Кто это был, там, внизу? – тихим голосом поинтересовалась ее новая знакомая.

– Это шен Хартис Миэрис. Обычно все зовут его просто по имени, потому что он назвал им свою лавку. Он торгует тканями, ты, наверное, уже сама догадалась. Ну а я ему помогаю.

Нами переступила с ноги на ногу. Наконец, нерешительно приблизилась, опустилась рядом на краешек кровати и запустила руку в протянутый ей пакет.

– Так тебя хозяева отправили сюда работать? – уточнила она, разминая в тонких пальцах оранжевый кубик.

– Нет, – вздохнула Лу. – Хартис… Он и есть мой хозяин.

Лавандовые глаза округлились, рука с рахат-лукумом замерла на полпути к губам.

– А ты всегда… так с ним разговариваешь?

Лу фыркнула, прислоняясь плечом к столбику кровати и поглощая еще один кусочек.

– При посторонних я разговариваю с ним, как положено. Просто решила, что при тебе притворяться не нужно. Не бойся, никто не узнает, что иногда я позволяю себе… немного лишнее.

– «Немного лишнее»? – с нервным смешком переспросила Нами. – Ты так это называешь?

– Хочешь сказать, что любого раба за подобную непочтительность сразу должны выпороть? – усмехнулась Лу. – Но Хартис не делает этого. Никогда. Он хороший. Хотя я поначалу его ужасно боялась. Ну, ты ведь сама видела, какой он – высокий, бородатый и страшный. А оказалось, в душе он как дитя малое – объедается конфетами, раскидывает вещи, любит тратить деньги на всякую ерунду, может на важных документах какие-нибудь каракули нарисовать… Теперь даже смешно вспоминать, как я поначалу тряслась при виде него – все ждала, что он начнет меня пытать или что-то в этом духе.

– И давно ты у него живешь?

– Уже год или около того. Хотя кажется, что гораздо дольше. Это из-за учебы, точно из-за нее. Хартис меня каждый день заставляет учиться, а когда учишься, время очень медленно идет. Особенно на уроках арифметики. В вашем питомнике, наверное, тоже учат всякому?

– Ну… да. В основном тому, что может услаждать господ. Декламировать стихи, делать массаж, петь, танцевать, музицировать на разных инструментах, вышивать, рисовать… Если честно, я тоже не очень люблю учебу. Мне больше нравится читать. А еще настольные игры, особенно го. Ты играешь в го?

– Я… – Лу замялась. – Иногда видела, как аристократы в нее играют, но сама никогда не пробовала. Не уверена, что у меня бы получилось. Я не очень-то сообразительная. Но могу предложить сыграть в другую игру.

– В какую? – оживилась Нами.

– «Найди то, что ищешь, в хартисовом сундуке и не умри».

Она отдала Нами пакет, отряхнула руки и взяла с прикроватного столика свечу. Хозяйский сундук стоял у изножья кровати, небольшой, дубовый, со сложным запирающим механизмом. Хорошо, что Хартис показывал ранее, как им пользоваться, иначе Лу ни за что бы не удалось открыть крышку. По солидной внешности сундука любой бы счел, что там спрятано что-то очень важное – драгоценности или, как минимум, деньги; однако девчонке было известно, что золото хранится в сундуке попроще, тогда как в этом содержалась груда странного хлама. Стоило только крышке распахнуться, нос защекотала мешанина из запахов, которые невозможно было описать словами, и Лу поморщилась и несколько раз от души чихнула.

– Говорю же – как дитя малое, – сказала она, шмыгая носом, опустилась на колени перед сундуком и принялась аккуратно перекладывать предметы, которыми тот был забит: сосуды и банки с загадочным содержимым, разноцветные стекляшки разной формы, ножи без рукояток, непонятного назначения приспособления и инструменты в футлярах и потертых кожаных чехлах. – Вспоминается одна девочка, с которой мы когда-то жили у одного бродячего работорговца. У нее была коробочка, и она в нее складывала всякую всячину, что найдет – веревочки какие-нибудь, палочки там, бумажки ненужные – и называла все это своими сокровищами. Так вот с этим сундуком то же самое, только размах побольше… Вот например это – что такое?

Она воровато оглянулась на дверь, а потом поставила свечу на пол и извлекла из сундука зеленый бархатный мешочек. Увидев, что Лу развязывает шнуровку, Нами схватилась за лицо и испуганно пискнула:

– Ой-ой, не надо!

– Да будет тебе, – отмахнулась Лу.

Ее выбор пал на мешочек, потому что на ощупь казалось, будто внутри может лежать драже; но когда девчонка вытряхнула содержимое на ладонь, ее постигло разочарование. Это были не конфеты, а всего лишь прозрачные, гладко отшлифованные плоские камушки – около пары дюжин. На одной из сторон каждого шли тонкие борозды, что складывались в непонятные фигуры и знаки. Лу показала их своей новой знакомой:

– Ну и что это?

– Не знаю, – прошептала Нами.

Она присела рядом, но при этом постоянно стреляла глазами на дверь. В ней явно боролись страх и любопытство. В итоге последнее победило, и она с осторожностью взяла несколько камушков и провела пальцем по рисункам на них:

– Вот эти значки похожи между собой… А этот похож на бутон розы…

– А по мне, так это куриный окорочок.

– Может, это какая-то игра?

– Ты и правда любительница всяких игр, а?

– В го тоже используются камушки… – Нами осеклась и испуганно бросила их обратно на ладонь девчонке, потому что снизу, из лавки, донесся шум. – Лучше убери. Даже если твой хозяин добрый, трогать чужие вещи без разрешения плохо.

– Ну он же разрешил, нет?

– Он сказал, можно взять мазь, но это ведь не она?

Лу хмыкнула, ссыпала камушки в мешочек и положила на место.

– Наверное, с твоими изысканными манерами, – сказала она, возвращаясь к поискам мази, – я кажусь тебе неотесанным чурбаном.

– Вовсе нет! Просто… Мне никогда не приходилось бывать в чужом доме! Я так нервничаю, боюсь все испортить…

– Правда? А я думала, вы все время ходите друг к другу в гости, из одного питомника в другой. Как аристократы, только…

– …в ошейниках? – закончила за нее Нами и рассмеялась. – Ну… В чем-то ты права, иногда хозяйка берет с собой в свет нескольких девочек, чтобы приучить их к высшему обществу. Но я обычно сижу дома. Честно говоря, я и из комнаты своей нечасто выхожу, а пределы питомника и вовсе почти никогда не покидала. Это… ну… мне же не надо объяснять, почему?

Лу оторвалась от сундука и взглянула на собеседницу, которая снова поникла, лавандовые глаза под молочными ресницами увлажнились от слез.

– Вот сегодня… я вышла за водой. На самом деле, мне не нужна была никакая вода. Просто осточертело сидеть взаперти. Я хотела… развеяться, наверное. Но ты видела, что из этого получилось… – Нами стыдливо смахнула слезы и помотала головой, отгоняя уныние. – Я не имею права жаловаться. Шани Суори, моя хозяйка, тоже хорошая, как и твой хозяин. Она всегда обо мне заботилась. Мне так повезло, что когда-то давно она решила взять ребенка с подобной внешностью. Наверное, думала, я стану в ее питомнике чем-то вроде… изюминки, что ли. Хотя она до сих пор считает, что я особенная, и не в том смысле, в каком остальные, а как-то… по-хорошему особенная. Поэтому я столь многим обязана ей. Иногда я думаю, что бы случилось с уродкой вроде меня, если бы не она…

– Ты вовсе не уродка, – убежденно произнесла Лу, присаживаясь рядом с Нами и ободряюще касаясь ее плеча. – А еще знаешь что? Я тебя понимаю. Я не очень люблю вспоминать, что со мной было до того, как Хартис купил меня. Меня продавали и перепродавали разные бродячие торговцы, а я все время норовила сбежать, но никогда не получалось, и меня постоянно ловили и наказывали. В один день я снова пыталась сбежать, и меня опять поймали. Старый хозяин был очень зол. Он заковал меня в колодки и хлестал кнутом. Мои прошлые раны еще не успели зажить, и я точно знаю, что умерла бы… Но тут, откуда ни возьмись, появился Хартис и забрал меня. Я ему обязана жизнью.

С сострадательным вниманием слушавшая ее Нами вдруг прижала руки к груди и мечтательно выдохнула:

– Ох, это же… прямо как в сказке! Я обожаю сказки… – Она поймала недоуменный взгляд Лу и снова смутилась. – Что? Наверное, считаешь, я уже слишком взрослая для этого?

– А сколько тебе?

– Тринадцать.

– Правда? Я думала, больше, потому что ты выглядишь старше. Ну, мне тоже тринадцать…

– Здорово! А ты что любишь читать?

Лу неопределенно пожала плечами.

– Наверное, что-нибудь взрослое и серьезное, да? – Нами махнула рукой, приняв замешательство Лу за нежелание отвечать, обняла руками колени и задумчиво уставилась в потолок. – Пускай это смешно и глупо, я, наверное, до самой старости буду любить сказки. Мне нравятся волшебство и чудеса. А больше всего нравится, когда судьба посылает спасителя тем, кто нуждается в помощи. Хотя шани Суори постоянно твердит, что я дурочка и что в настоящем мире такого не бывает. Но ведь судьба послала тебе твоего хозяина. А сегодня она… послала мне тебя!

– На мой взгляд ты очень, очень преувеличиваешь. Никакая судьба никого никуда не посылает. Просто, раз уж случаются плохие совпадения, почему бы и хорошим не случаться?

– В общем, ты, как и шани Суори, тоже думаешь, что я дурочка, – поджала губы Нами.

– Брось. Ты просто мечтатель. Как и Хартис – он такой же, любит витать в облаках. Но это вовсе не делает его глупым, и тебя тоже. Если уж кто-то здесь и дурочка, так это я. Что, не веришь? Пусть я повидала за свою жизнь всякое, я ничего толком не знала об этом мире. А самое смешное, что я даже не представляла, как многого не знаю, пока Хартис не начал мне рассказывать. Ты спросила, что я люблю читать – так вот ответ: может, однажды что-то и полюблю, но пока я вообще читаю с трудом, потому что недавно научилась.

Похоже, для ее новой подруги книги и правда очень многое значили: на этой фразе Нами посмотрела на девчонку даже с большим сочувствием, чем когда та рассказывала про порку кнутом. Лу усмехнулась, снова перемещаясь к сундуку и принимаясь в нем рыться. А Нами тем временем задумалась, и вскоре глаза у нее засветились воодушевлением, и она робко предложила:

– Хочешь, я дам тебе одну из своих книг? У меня есть совсем детские, и их не трудно читать. Хотя, – тут же нахмурилась она, – они придутся тебе не по душе, если ты не любишь истории про волшебство…

– А хочешь стать свидетелем настоящего волшебства? – сказала Лу не очень разборчиво, потому что с головой погрузилась в сундук, и Нами переспросила:

– А?

– Я сама в чудеса не верю, но должна признаться – одно со мной однажды произошло. – Отфыркиваясь, Лу вылезла из сундука, ведь наконец нашла то, что искала – небольшую баночку с содержимым болотного цвета. – В тот день, про который я рассказывала – ну, когда Хартис меня купил – он намазал мои раны этой мазью. А наутро, когда я проснулась, от них и след простыл. Шрамы, конечно, остались, но сами раны зажили, а ведь у меня на спине живого места не было. Да, на мне и раньше все довольно быстро заживало, но чтобы так быстро… До сих пор не понимаю, что тогда произошло. Я иногда думаю, может, просто лежала в отключке много дней кряду… Ведь иначе, кроме как волшебством, это не объяснишь.

– Так значит, это… волшебная мазь!.. – Глаза у Нами загорелись, как у ребенка, который увидел фокусника на ярмарке. Лу хохотнула:

– Сейчас мы ее и проверим… на тебе!

Сложный, многосоставный травяной аромат вырвался на волю и поплыл по комнате, когда она открыла баночку и аккуратно зачерпнула пальцем немного зеленой субстанции.

– Готова? Будет жечься, – предупредила девчонка.

Она выбрала самый большой синяк на руке у Нами и нанесла на него мазь. Ожидание чуда, застывшее на лице девушки, тут же сменилось плаксивой гримасой. Она заерзала на месте, зайокала и начала что есть сил дуть на синяк, и было это до того комично, что Лу рассмеялась.

Вечером, проводив новую подругу до питомника и вернувшись домой, Лу села ужинать с Хартисом на тесной кухоньке и рассказала ему о стычке с детьми, а потом спросила:

– Ты когда-нибудь раньше видел людей, похожих на Нами?

Ее хозяин с загадочным видом почесал бороду. Потянулся за очередным, уже шестым по счету кусочком сахара, чтобы бросить в чай, но, поймав осуждающий взгляд девчонки, вздохнул и убрал руку.

– Не доводилось, лучик мой. Такие люди встречаются очень редко, – отозвался он. – Их называют альбиносами.

– Это болезнь?

– Кто-то считает, что болезнь, а кто-то – что особенность. Ей лучше избегать солнца, а в остальном она может жить обычной жизнью. В любом случае, я очень горжусь тем, что ты за нее вступилась и отнеслась к ней непредвзято, хотя ее внешность наверняка кажется тебе странной. Люди зачастую слишком суеверны, так что, как ни прискорбно признавать, нет ничего удивительного, что ее задирают. – Он глянул в чашку и туманно добавил: – А вот там, откуда я родом, альбиносы всегда были в почете…

Лу пристально взглянула на хозяина, который стал задумчивым и немного грустным. Хартис прежде никогда не упоминал о своем прошлом. Хотя местные шены принимали его за своего, имя выдавало в нем чужеземца, да и внешность тоже – кожа, хоть и темная, но другого оттенка, не такой широкий нос, не столь пухлые губы. Вообще, если у его лица и были круглые черты, то за этим стояла не врожденная особенность, как у коренных жителей, а пристрастие к сладостям, которыми его по-отечески щедро снабжал старик-торговец из соседнего магазина.

Поговаривали, что Хартис открыл свою лавку пару лет назад и обитал в ней один – до тех пор, пока в прошлом году не обзавелся рабыней-помощницей в лице Лу. Но что было до всего этого? Девчонка склонялась к тому, что он уроженец одного из других многочисленных городов юга. Судя по странной татуировке на руке, этим трем концентрическим треугольникам, он некогда принадлежал к некой опасной группировке. Лу давно заметила, что, несмотря на внешнюю расслабленность, внутри Хартис был словно туго натянутая струна: он никогда не ослаблял бдительность, и застать его врасплох было решительно невозможно. Должно быть, однажды он повздорил с подельниками и был вынужден скрываться, уехал в другой город, сбыл награбленное добро, купил лавку тканей, отпустил бороду и, возможно, даже поменял имя; но при этом опасался, что прошлое его настигнет, и поэтому всегда оставался начеку…

Да, именно так Лу это и представляла, а напрямую никогда не расспрашивала – внушала себе, что ей неинтересно, тогда как на самом деле попросту стеснялась. Она прекрасно понимала, что фривольность, с которой она позволяла себе общаться с хозяином, не распространяется на столь личные темы.

Но теперь, обрадовавшись полученной возможности, она набралась смелости и спросила:

– А откуда ты родом?

– Из другого места, – ответил хозяин, попытавшись принять свой обычный беззаботный вид, но улыбка у него вышла натянутой. Лу вопросительно выгнула бровь, поэтому он добавил: – Название тебе все равно ни о чем не скажет. Я как-нибудь поведаю об этом, лучик мой, но в другой раз.

После этого они пили чай в молчании, и очень скоро Хартис, сославшись на усталость, отменил их вечерний урок арифметики и ушел в свою комнату.

Той ночью Лу ворочалась в кровати и никак не могла заснуть, думая о том, что у каждого есть свои секреты. И прошлое, о котором не хочется вспоминать. Но оно все лезет и лезет наружу, как перезревшее тесто, и как бы ты ни старался забыть, все равно будешь помнить…

А самое обидное – есть то, что ты, напротив, так отчаянно желаешь вспомнить, но не можешь.

И помни, Антеора дочь, хранить мечты поклялись мы…

Лицо матери.

Мечты, о которых она пела.

Антеор.

3 Гадальные камни

Высокая женщина в длинном плаще появилась в конце улицы поздним вечером, и, хотя на город наползала тьма и уже сложно было различить лица редких прохожих, Лу узнала ее. Сердце екнуло. Девчонка сдвинула брови, принявшись усерднее орудовать метлой, гоняя пыль и сор на площадке перед лавкой.

Она уже видела эту женщину около недели назад. В тот день, примерно в то же время колокольчик над дверью звякнул, оповещая о новом посетителе. Лу, занимавшаяся на кухне стиркой, вытерла руки и пошла на звук. Ей показалось странным, что Хартис, который наводил порядок на прилавках, не запер двери, ведь обычно в это время они уже закрывались для покупателей. Остановившись возле прохода в торговый зал, Лу услышала незнакомый женский голос и голос хозяина. Они переговаривались о чем-то пару минут. Слишком тихо – слов было не разобрать. Потом Хартис крикнул:

– Лу!

Она вздрогнула. Выждала немного, прежде чем отодвинуть шторы с бусинами и войти. Поклонилась. Оба присутствующих уставились на нее – Хартис, как обычно, с улыбкой, женщина – пристально и холодно. Теперь Лу смогла разглядеть ее – коротко стриженые волосы, суровое лицо, широкие плечи, прямая спина. Молчание, повисшее в лавке, затянулось. Женщина стояла, скрестив руки на груди, и Лу было не по себе от ее взгляда, сурового, оценивающего. Девчонка лихорадочно перебирала в уме события недавних дней, пытаясь понять, где и в чем могла провиниться.

Наконец, женщина повернулась к ее хозяину и отрезала:

– Нет.

– Отчего же? – мягко поинтересовался Хартис.

– Она рабыня.

Лу начала догадываться, почему так оробела в ее присутствии. Судя по ее выправке, по манере говорить, сухо бросая фразы, она была стражницей.

– Ступай, – велел девчонке хозяин.

Лу вновь скрылась в проеме и сделала несколько шагов по коридору, но желание узнать, в чем дело, не позволило ей уйти просто так. Она замерла, прислушиваясь, но смогла разобрать только резкий голос женщины: «это недопустимо», «это преступление». Затем они заговорили тише, а спустя еще несколько минут колокольчик снова звякнул. Лу осторожно выглянула из-за шторы, чтобы убедиться, что женщина ушла. Хартис стоял к ней спиной – поправлял и раскладывал товар на столах, мурлыча под нос какую-то мелодию.

– Ты, наверное, хочешь узнать, кто это был? – спросил он, не оборачиваясь.

Лу прошла внутрь, оперлась на прилавок и поковыряла ногтем щербинки на деревянной столешнице, по которым отмерялись ткани.

– О да, мой господин, я нижайше прошу вас раскрыть мне эту тайну.

Хартис насмешливо дернул плечами, услышав ее притворно-учтивый тон, и сказал, подтверждая ее догадку:

– Эту женщину зовут шани Ниджат, и она двадцать лет служила в городской страже. Я убедил ее оказать мне услугу.

– Какую?

– Обучать тебя.

– Чему? – удивилась Лу.

Всему, чему нужно, Хартис до этого учил ее сам. Лу, пусть и отлынивала от занятий, как только могла, за два года все-таки овладела чтением, письмом и операциями над числами. С терпеливой помощью хозяина она понемногу училась разбираться в финансовых делах лавки. А чему вообще может научить ее отставная стражница – караулить у ворот и кормить собой мошкару? Лу очень смутно представляла, чем занимаются стражники после окончания службы. Кажется, им платят какое-то пособие, но, возможно, шани Ниджат сочла его недостаточным и решила найти подработку? Ходит по домам и дает уроки… Чего? Вышивания? Каллиграфии? Любое предположение Лу не вязалось с возмущенными словами, которые произнесла та женщина. «Это недопустимо. Это преступление».

– Скоро сама узнаешь, – расплывчато бросил хозяин, и Лу сразу поняла, что ответа от него не добьется. С тех пор она мучилась догадками, которые казались ей одна глупее другой, и очень жалела, что за всю неделю не нашлось времени наведаться в гости к подруге и поделиться случившимся. Нами была очень умна, она бы непременно додумалась, о чем идет речь.

Хотя теперь, кажется, все должно было выясниться само собой. Стук жестких набоек о мостовую нарастал, а затем резко стих. Женщина выжидающе остановилась в нескольких шагах от Лу, все так же скрестив руки на груди. Девчонка убрала метлу и учтиво поклонилась, поднялась по ступеням и распахнула перед ней дверь.

Хартис стоял у прилавка и чирикал в толстой потрепанной книге, лежавшей поверх рулонов тканей – вел учет сегодняшней торговли. Реагируя на звон входного колокольчика, он отложил перо и, расплывшись в улыбке, шагнул навстречу шани Ниджат. Они обменялись коротким рукопожатием.

– Рад, что вы не передумали.

– Это должно остаться в тайне, – с каменным выражением сказала женщина.

– Разумеется. Двор так зарос, что никто вас не увидит.

Бросив взгляд на девчонку, она коротко кивнула. Хартис взял свечу, отодвинул шторы с бусинами и жестом пригласил женщину внутрь. Она направилась за ним по коридору своей уверенной, по-солдатски крепкой походкой, а Лу, взволнованная, поплелась следом, и вскоре все трое очутились на заднем дворе. Небо было темным, с тонкими бороздами облаков, подсвеченными бледным диском луны, разгоряченный за день воздух постепенно остывал, звуки города стихали. Женщина прошлась по дворику, бегло осматриваясь, а Хартис тем временем зажег два уличных фонарика, которые висели под козырьком крылечка. Тусклый свет озарил небольшой участок вытоптанной травы, примыкающий к задней стене дома.

– Вам достаточно света? – спросил хозяин, обращаясь к стражнице. – Места? Вам что-то потребуется?

– Ничего, – ответила она.

– Что ж, тогда не стану мешать.

С этими словами Хартис развернулся и ушел, оставив озадаченную девчонку наедине с шани Ниджат. Какое-то время та снова оценивающе разглядывала Лу, а потом стянула с себя плащ и набросила на бортик крыльца.

– Ладно, девочка. Тебе ведь известно, для чего я здесь? – По ее замешательству шани поняла ответ и сообщила: – Твой хозяин посулил мне большие деньги, чтобы я учила тебя драться. Заруби на носу, что это дело идет вразрез с законом, следовательно, как я уже говорила, наши уроки должны храниться в строжайшей тайне.

Разминая шею, руки и плечи, она стала медленно описывать небольшой круг, в центре которого стояла девчонка, а та не спускала с нее недоверчивого, настороженного взгляда.

– Я привыкла выполнять свою работу на совесть, – сказала шани, – так что здесь, на занятиях, буду забывать, кто ты такая. На это время ты будешь просто ученицей, которой предстоит освоить навыки рукопашного боя. В твоих интересах слушать меня внимательно и делать все в точности так, как я говорю.

Она наконец остановилась прямо под горевшим у крыльца фонариком, что позволяло в полной мере оценить крепость и атлетичность ее фигуры, прежде скрытой плащом. Лу мысленно усмехнулась, вспоминая свои нелепые предположения о том, что эта женщина может быть учителем вышивания или каллиграфии.

– Давай для начала посмотрим, что ты можешь, – сказала шани Ниджат, с вызовом выставляя вперед подбородок. – Попробуй ударить.

Она хмыкнула, увидев выражение лица девчонки, которая опешила от такого требования. Лу не шелохнулась, поэтому шани выкинула руку вперед, поманила ее и повторила:

– Давай. Напади. Ударь меня.

Девчонка снова не сдвинулась с места, лишь испуганно мотнув головой, и тогда шани разозлилась:

– Не трать мое время, девочка! Делай, что тебе велено! Забудь, что ты белая, а я черная. Нападай! Попробуй ударить!

Сквозь нарастающую тревогу Лу преодолела разделявшие их три шага.

– Бей! – крикнула шани Ниджат.

Словно во сне девчонка несмело занесла кулак и выбросила его вперед, целясь женщине куда-то в край плеча. Удар получился вялым, его бы с легкостью избежал даже старик. Шани Ниджат увернулась с нескрываемым презрением на лице и отступила на два шага в сторону.

– И это все? Давай, еще раз!

Лу снова приблизилась, на этот раз немного уверенней, и попыталась нанести удар. Шани вновь увернулась без каких-либо усилий.

– Еще!

Так какое-то время они кружили по двору – шани Ниджат замирала на месте, и Лу приближалась, чтобы ударить, и в последний момент та отступала. С каждым разом девчонка атаковала смелее и быстрей, но женщина каждый раз оказывалась проворнее, и Лу так и не удалось ни разу до нее дотронуться. Наконец шани, видимо, сочла, что этих жалких потуг с нее довольно: в очередной раз вместо того, чтобы увернуться, она перехватила кулак Лу и крепко сжала, а потом заломила девчонке руку резким, болезненным движением и пнула ту под зад так, что она повалилась на траву.

– Плохо, очень плохо, – протянула шани, отряхивая ладони, словно они испачкались от прикосновения к столь непутевой ученице. – Наверное, из-за того, что ты рабыня, ты двигаешься ужасно зажато. Скованно. Деревянно. К тому же совершенно очевидно, что твоя физическая форма оставляет желать лучшего. Так не пойдет. Нет, не трудись подниматься, оставайся там, где ты есть. Думаю, мы как раз можем начать с чего-то несложного – скажем, с двадцати отжиманий…

Питомник шани Суори представлял собой величественный двухэтажный особняк, окруженный рощицей апельсиновых деревьев. Сейчас, в разгар дня в их ветвях вовсю порхали и щебетали птицы. Два фонтана в форме звезд, дно которых было устлано синим камнем, украшали пространство перед входом. У левого топтались охранники, черпая шлемами воду в надежде охладиться – узнав в посетительнице Лу, они не стали отрываться от своей ленивой беседы. У правого, перегнувшись через бортик, сидела девушка с длинной косой, ловя мелкие капли на ладонь. Лу поднялась по широким ступеням и стукнула дверным молотком. Почти сразу ей открыла девочка лет восьми, поздоровалась и впустила внутрь. И убежала прочь, шлепая босыми ногами по мраморной плитке. Лу услышала голоса слева от себя, миновала широкий холл и просторную гостиную и вышла на веранду.

Шани Суори, сухопарая дама почтенных лет, вальяжно полулежала в плетеном кресле, лениво обмахивая себя огромным веером из цветных перьев. Возле нее на столике стоял графин и несколько полупустых стаканов. С другой стороны стола корпела над книгой одна из ее воспитанниц, двое других сидели плечом к плечу на полу – младшая склонилась над незаконченной вышивкой, старшая давала ей советы.

– Давно тебя не было видно, – протянула дама, заметив появление гостьи. Голос у нее был низкий, с хрипотцой.

– Доброго дня, госпожа, – поклонилась Лу. Среди всех господ, с которыми ей приходилось иметь дело – а ведь она, торгуя тканями, повидала их немало – шани Суори вызывала у нее наибольшую симпатию. На первый взгляд, владелице «Синих звезд» были свойственны те же замашки, что и остальным аристократам, но при более пристальном внимании ее надменность казалась наигранной, словно в глубине души эта дама насмехалась над ролями, которые был вынужден играть каждый житель города, в том числе и она сама. – Прошу извинить за долгое отсутствие. Много дел в лавке.

Это была отговорка. В лавке дел особо не прибавилось, просто из-за тяжелых тренировок под неустанным контролем шани Ниджат Лу порой чувствовала себя настолько измотанной, что сил заехать в питомник у нее не оставалось. Однако она помнила, что должна держать свои уроки в секрете, и потому единственной, кто знал правду, была Нами. Лу доверяла ей, и к тому же не хотела, чтобы подруга обиделась, решив, что обделена вниманием без веской причины.

– Ты случайно не узнала, что я просила?

– Узнала, госпожа. Шен Хартис выказывает вам свое почтение и просит передать, что с великим удовольствием сделает скидку на кевранский шелк, но только если вы закажете не менее сорока отрезов.

– Сорок? Вот бородатый сумасброд! К чему мне столько? – всплеснула руками шани Суори. Поджала тонкие губы, интенсивнее замахала веером. – Ладно. Передай ему, я подумаю. И пусть оставит свое почтение при себе, с такими-то предложениями!

Лу с поклоном удалилась. Вернулась в холл, поднялась по полукруглой лестнице, прошла по устланному мягким ковром коридору до самой дальней двери, постучалась и услышала:

– Входи, Лу!

Последовав приглашению, она оказалась в небольшой, но хорошо обставленной комнате. Подоконники здесь украшали цветущие орхидеи в керамических кадках, а вдоль стен все было заставлено книжными стеллажами. Нами сидела у окна с толстым потрепанным томиком в руках.

– Как ты всякий раз догадываешься, что это я? – поинтересовалась девчонка, закрывая за собой дверь. – Неужели твои волшебные книжки развили в тебе дар ясновидения?

– Увы, нет. Просто ты единственная стучишься и ждешь, пока тебе ответят – остальные вламываются сразу, – улыбнулась Нами, опуская меж страниц закладку и захлопывая книгу.

– Немного странно слышать подобные жалобы…

– …от рабыни? – подхватила Нами со смехом. – Да, такая вот я избалованная.

– Ого, а это что такое?

В комнате появился новый элемент декора – вышитая картина, повешенная на единственное свободное от книг пространство над изголовьем кровати. Искусные стежки шелковых нитей изображали дракона с шипастой головой, большими крыльями и длинными усами. Он вольготно парил среди облаков, и его чешуя блестела в лучах солнца.

– Нравится? – с гордостью сказала Нами. – Шани Суори заказала для меня такой эскиз, и я по нему за неделю это вышила – так сильно не терпелось увидеть, что получится…

– Всего за неделю? Да у тебя руки золотые, – восхищенно откликнулась Лу, любуясь красочным полотном. Она по-прежнему снисходительно относилась к сказкам, которые так трепетно любила ее подруга, но кое-в-чем они обе сходились – в страсти к драконам, этим пускай и мифическим, но прекрасным, могучим и свободным существам.

– Какое там, – смутилась Нами. – У меня от иголки теперь все пальцы в мозолях, вот, погляди… Но тебе явно пришлось тяжелее, Лу. Ты выглядишь уставшей.

– Не только выгляжу, я и внутри уставшая, – девчонка оторвалась от созерцания картины и со вздохом опустилась на бархатную подушку возле резного чайного столика. – Не думала, что скажу такое, но после всех этих тренировок я чувствую себя хуже, чем когда раньше меня хлестали плетьми.

– Ну-ну, – покачала головой Нами, гостеприимно водружая на столик вазочку с фруктами и садясь на подушку напротив. – Не преувеличивай.

– А я и не преувеличиваю. Вот представь – на теле ни единой царапины, но при этом все болит так, словно по тебе прошлось стадо слонов…

Хрустя взятым из вазочки персиком, Лу принялась в красках рассказывать подруге о своих последних уроках с шани Ниджат. Вот уже несколько недель стражница исправно приходила поздним вечером, отправлялась с ней во двор и в течение часа, который растягивался для Лу чуть ли не на годы, учила девчонку боевым стойкам и приемам, а главное – развивала ее выносливость, гибкость и силу, гоняя по двору и заставляя выполнять всевозможные упражнения. После каждой тренировки Лу чувствовала себя так, словно из нее высосали всю душу. Надо отдать должное, высокомерие женщины в отношении Лу было не таким, с которым обычно обращались с рабами – она, скорее, вела себя с ней, как с новобранцем, неумелым и несмышленым, но отчасти подающим надежды. Вероятно, надежды эти ей внушали золотые монеты, которые звенели в ее кармане после каждого урока. Лу до последнего старалась не думать о том, сколько денег тратит Хартис на ее обучение. Но прошлым вечером, после того, как за шани Ниджат в очередной раз закрылась дверь, не выдержала и озвучила наболевший вопрос.

– Пусть тебя это не беспокоит, лучик мой, – отмахнулся Хартис. Но девчонку такой ответ не устроил, о чем она прямо и заявила. Накопившаяся из-за постоянных тренировок ноющая боль в теле делала ее раздражительной и более смелой.

– Зачем все это нужно?! – возмущалась она. – Зачем мне махать кулаками, какой из меня боец, Хартис, о боги! Неужели тебе больше некуда девать деньги?!

– Тебя не должно волновать, куда я деваю деньги, – отвечал господин, прикрывая глаза и устало потирая переносицу.

– А если тебя арестуют – это тоже не должно меня волновать?! – кричала Лу, чувствуя закипающую внутри ярость. – Ты ведь знаешь, что это нарушение закона! Учить невольницу драться… Это уму непостижимо!

– Лу, остановись. Ты перечишь своему хозяину, – предупреждающе сказал Хартис. Но Лу не остановилась. Оскалилась, ощетинилась, как дикий зверек, и с вызовом бросила:

– И что ты сделаешь? Накажешь меня?

Она тут же пожалела об этом. Выражение лица у Хартиса стало каким-то… нет, при всем желании это нельзя было описать словами. Он не сказал ни слова. Просто подошел ближе, выразительно глядя Лу прямо в глаза. Ближе. Очень близко…

– Ты вся мурашками покрылась, – голос Нами вырвал ее из воспоминаний. Лу вздрогнула и с остервенением потерла плечи, пока те не начали гореть огнем.

– Прости, задумалась, – пробормотала она. – А знаешь что? Давай-ка сыграем в го.

Нами оживилась, достала из-под столика доску и две чаши с черными и белыми камнями. Лу освоила го ради подруги: остальные воспитанницы питомника, хоть и обучались основам распространенных настольных игр, таких как шахматы, маджонг и го, в повседневной жизни предпочитали им более простые развлечения – скажем, карты или кости. В глубине души Лу тоже находила го слишком заумным для себя занятием и совсем не удивлялась тому, что постоянно проигрывала. Однако она была вынуждена концентрировать все свое внимание на процессе игры, и сейчас это приходилось как нельзя кстати: больше всего на свете она желала отвлечься от странных мыслей о хозяине, которые в последнее время все чаще и чаще посещали ее.

– Лу, ау, ты здесь? – окликнула Нами, когда она непозволительно долго размышляла над ходом. – Опять задумалась о чем-то?

Девчонка покачала головой. Она начинала подозревать, что не только из-за тренировок чувствует себя такой выжатой, а еще из-за сил, которые тратила, чтобы прогнать эти странные мысли долой. Но чем больше она пыталась, тем сильнее они лезли, оккупируя ее разум, как иноземные захватчики.

– Интересно, что случится раньше – я смогу тебя победить или же ты найдешь более достойного противника и пошлешь меня к черту? – хмыкнула она, когда с горем пополам они сыграли несколько партий. Она поднялась, потому что ей следовало вернуться к работе, и подруга вышла проводить ее до дверей. – Нет, не отвечай, я хочу остаться в счастливом неведении.

– Ты уже играешь намного лучше, – утешила ее Нами, пока они шли по коридору. – Но ведь сегодня ты думала совсем не об игре, не так ли?

– Прости, пожалуйста. У меня… что-то все не ладится в последнее время. Не могу толком сосредоточиться ни на чем, плохо сплю, даже книгу, которую ты мне дала, все никак не могу дочитать. Надеюсь, ты не в обиде, что я до сих пор не вернула ее.

– О, нет-нет, не беспокойся о книге. Странно, я всегда думала, что физические нагрузки помогают крепче спать… Может, ты заболела? Если я могу чем-то помочь, только скажи…

Она с заботливым беспокойством погладила подругу по спине, но та лишь вяло улыбнулась в ответ. Нами насупилась и сокрушенно вздохнула.

– По правде говоря, в последнее время я и сама много думаю, – после паузы поделилась она. – С одной девочкой недавно поговорила, и после этого все никак не успокоюсь. Знаешь, Лу, тебе не стоит думать, что я найду себе другого партнера для игры в го, ведь для этого нужно выйти туда, наружу, а я… Мне все чаще кажется, что я просто проторчу в этом доме всю жизнь.

– Тебя это пугает?

– Нас ведь каждый день может кто-то купить. То, что новый хозяин окажется злым и жестоким – вот что по-настоящему пугает. А то, что я останусь здесь навсегда… Это не пугает, скорее… огорчает. Но я ведь хорошо живу тут, правда? Далеко не каждый свободный так живет. Чего мне еще желать? – Нами задержалась, задумчиво погладив блестящие листья пальмы, красовавшейся в горшке у основания лестницы, и смущенно поведала: – В книге, которую я сейчас читаю, есть сказка про то, как с помощью волшебства султан и бедняк поменялись телами. Я бы так хотела хотя бы на день с тобой поменяться…

– И кто я по-твоему? – расхохоталась Лу. – Только не говори, что султан! А ты тогда бедняк, получается? То-то я погляжу, в какой нищете тебе приходится жить!

Она обвела рукой роскошно обставленный холл питомника. Нами улыбнулась, но в ее лавандовых глазах затаилась печаль. Лу посерьезнела, легонько сжав плечо подруги.

– Ну не грусти, Нами. Просто пойми: завидовать мне – это и правда смешно. Неужели ты в самом деле хотела бы днями напролет мыкаться по городу, таская заказы по особнякам аристократов?

– Ты хоть где-то бываешь. Что-то видишь.

– При всем изобилии того, что я видела, поверь: по большему счету смотреть там не на что.

Нами пожала плечами, судя по всему, оставшись при своем. Лу шумно выдохнула.

– Я верю, что нас ждет что-то хорошее. Что-то… большее, чем сейчас, – ободряюще произнесла она. И тут же засомневалась: верит ли? Но слова прозвучали убедительно. Нами кивнула и улыбнулась.

Попрощавшись с нею, Лу покинула особняк. Она направлялась прочь по подъездной дорожке, когда высокий голосок вдруг окликнул:

– Эй, погоди!

Откуда-то со стороны сада вынырнула девушка, которая прежде сидела возле фонтана. Теперь в руках у нее была небольшая корзинка, доверху наполненная апельсинами. Поставив корзинку на обочине, девушка подошла к Лу, приглаживая волосы в перекинутой через плечо косе. Девчонка постаралась припомнить ее имя. Кажется, Сати.

– Привет. Как идут дела в лавке?

– Хорошо, – сдержанно ответила Лу, не понимая, почему к ней решили обратиться. Она редко разговаривала с другими воспитанницами, кроме Нами.

– Скажи, а хозяйка уже сделала заказ? Мы все надеялись сшить себе новые платья к празднику.

– Она взяла еще время на раздумья.

– Какая досада! – покачала головой девушка. – Так мы можем и не успеть.

Лу не нашлась, что ответить. Кажется, Сати не спешила отпускать ее, подыскивая тему для беседы. Осмотрелась, вспомнила про свою корзинку:

– Хочешь апельсинов?

– Нет, спасибо, – сказала Лу, чуть было не добавив «госпожа»: Сати, как и другие обитательницы «Синих звезд», выглядела холеной и держалась с достоинством. Рабыню в ней выдавали лишь светлая кожа и металлический ошейник.

– Давай посидим у фонтана? Там прохладно, – предложила она, делая шаг к воде, но Лу мотнула головой.

– Не могу, прости. У меня еще много работы.

– О, нет-нет, это ты прости, – замахала она руками. – Я совсем не хотела тебя задерживать… Может быть, дойдем вместе до ворот?

– Ладно, – пожала плечами Лу, не найдя причин для отказа.

– Знаешь, я тут думала… – Сати замялась, подыскивая слова, пока они шли по дорожке. – Ты же одна работаешь у шена Хартиса, правильно?

– Да.

– Ему, должно быть, тяжело справляться? – спросила она, накручивая кончик косы на палец. – Ну, я имею в виду с лавкой… И домом…

– Как-то справляется.

– Я тут просто подумала… Может, ему бы не помешала помощь?

Лу покосилась на нее, пытаясь понять, к чему она клонит.

– Он мог бы как-нибудь нанести нам визит, – продолжала Сати. – Мы всегда радушно принимаем гостей. Они бы с шани Суори наконец сторговались насчет шелка. Ну и заодно он посмотрел бы на нас. Может, ему бы кто-нибудь приглянулся…

Лу встала, как вкопанная. Повернулась к своей спутнице и осторожно произнесла:

– Постой… Ты что, хочешь, чтобы Хартис тебя купил?

– Я была бы счастлива, если бы это случилось, – отозвалась та без тени смущения.

– Ты шутишь?

– Почему ты так думаешь? Не я одна мечтаю о таком хозяине, как шен Хартис.

Лу вся напряглась.

– Каком это – таком?

Сати нежно улыбнулась, кокетливо теребя ткань своего платья.

– Добром… Он ведь добр к тебе, не так ли? Хорошем собой. Разумном. Богатом. Говоря по правде, все эти качества – большая редкость в любом человеке, а особенно в хозяине, которого не ты выбираешь, нет – он выбирает тебя… Ты ведь не можешь не понимать этого, Лу? Не понимать, как тебе повезло?

– Повезло? – отупело переспросила она.

– Ну конечно, – сказала девушка, становясь серьезной. – Ты ведь разговаривала с Намирой. Мы все живем тут в ожидании своей участи. То, что для тебя позади, для нас еще впереди, понимаешь? Каждый день может прийти кто-то и купить нас, но кто это будет? Будет ли он добр или жесток? Щедр или скуп? Мы этого не знаем, не выбираем свою судьбу.

Лу не могла понять, объяснялась ли ее неприязнь к собеседнице предметом их разговора, или же действительно в этой жалостливой речи сквозила некая фальшь. По крайней мере, теперь стало очевидно, с кем беседовала Нами, перед тем как погрязнуть в тревожных раздумьях о своем будущем.

– Рабы вообще ничего не выбирают, уж тем более свою судьбу, – отрезала Лу и развернулась, чтобы уйти, но Сати остановила ее, схватив за локоть.

– Ты права… но что, если появляется шанс?

– Хартис – твой шанс?

– Почему бы и нет? – Она приблизилась к ней почти вплотную, понизила голос и доверительно сказала: – Он хороший человек, и, думаю, я могла бы быть ему полезна… Поэтому ты просто намекни ему… Уверена, шен Хартис будет заинтересован. Должно быть, ему одиноко. Я могла бы скрасить его дни. И, если надо, ночи…

Она вдруг подалась вперед и шепнула Лу на ухо:

– …Да и твои тоже.

Затем отступила на шаг, заливаясь хрустальным смехом.

– Я в долгу не останусь, поверь! Так что поговори с ним, ладно?

И, развернувшись, отправилась обратно в питомник. А Лу стояла и смотрела, как развевается на ветру ее воздушное платье, как она летящей походкой скользит по дорожке, подхватывая на ходу корзинку, как уже у дверей оборачивается и машет рукой. Смотрела, и щеки у нее горели огнем. Ей вдруг совсем расхотелось возвращаться домой. Чтобы оттянуть время, всю дорогу она шла пешком и вела Дымку под уздцы, против воли прокручивая в голове эту недолгую беседу и раздраженно пиная камушки, попадавшиеся на пути.

По ожидавшей на улице повозке и группе скучающих у входа телохранителей и рабов Лу сразу поняла, что в лавке будет оживленно. Она отвела лошадь в стойло и зашла в дом со двора, тихо приблизилась к шторам с бусинами и осторожно выглянула сквозь них в торговый зал. Она увидела стоящего спиной Хартиса, рядом – Фарида, толстого седовласого старца, торговца сладостями из соседнего магазина, а напротив них – клиенток, трех молодых аристократок с веерами в руках, драгоценными камнями в прическах и блестящими пайетками на платьях, подчеркивающих достоинства их стройных фигур. Судя по всему, с основной целью своего визита девушки уже покончили – на прилавке позади них виднелись сложенные вповалку покупки, завернутые в бумагу руками хозяина, как водится, не самым аккуратным образом. Но шани не спешили уходить, с интересом слушая увлеченный рассказ Фарида. С первых же слов, донесшихся до ушей Лу, можно было без труда узнать одну из фирменных баек, которой продавец сладостей любил пичкать юных особ, вызывая у них многочисленные охи и вздохи.

История эта была сочинена им по мотивам происшествия почти годичной давности. Оно случилось на недельном празднестве, которое традиционно знаменовало конец знойной засухи и начало сезона дождей. В эти дни в город из ближних и дальних окрестностей стекалась самая разношерстная публика. На улицах шумели карнавалы и раскидывались ярмарки, играли музыканты и выступали выездные артисты, питейные и увеселительные заведения гудели без остановки и днем, и ночью. Хартис и Фарид, как и большинство других купцов, всю праздничную неделю выезжали торговать в палатках на площади, а по вечерам собирались за ужином в кабаке неподалеку, обсуждая прошедший день и собирая всевозможные сплетни. Тогда активно набирал обороты слух о некой приезжей шайке, которая уже успела засветиться в различных стычках по всему Кауру. В один из вечеров, сидя за столом с Лу, Фаридом и его помощницей Ашей в окружении выпивающих гуляк, Хартис заметил, что в кабак нагрянули подозрительные личности. Он попытался убедить Фарида уйти, но тот воспротивился – они пришли совсем недавно, и еда была еще недоедена, пиво недопито, а байки – недотравлены. Тогда Хартис отправил Ашу с Лу домой, а сам остался, чтобы присмотреть за стариком. А вскоре после этого подозрительные типы, оказавшиеся той самой шайкой, о которой ходили слухи, сцепились с кем-то из местных. Никто и опомниться не успел, как перебранка переросла в большую пьяную потасовку, которая в итоге привела к пожару, охватившему заведение и ближайшие к нему строения.

В реальности роль Хартиса в этих событиях заключалась в лишь том, что он помог старику вовремя выбраться из кабака и, защищая его, пару раз двинул кому-то по морде. Но рассказ Фарида каждый раз обрастал новыми захватывающими подробностями и в итоге распух до таких масштабов, что старик в нем едва ли не висел на волоске от гибели, а Хартис чуть ли не в одиночку скрутил всех буянивших в кабаке верзил. На этот раз последние тоже претерпели метаморфозы, превратившись в особо опасную группировку, объявленную в розыск аж в десяти городах юга. Хозяин не переставая хохотал и поправлял старика, но в глазах юных шани все явно выглядело так, будто он скромничает, и они то и дело кидали на него заинтересованные взгляды.

Лу, наверное, слишком громко и слишком обреченно вздохнула, потому что мужчина обернулся и заметил ее. Извинившись перед гостьями, оставил их и нырнул сквозь шторы.

– Лучик мой, проведала свою подругу?

Девчонка коротко кивнула, почему-то внезапно оробев. Отступила на шаг и склонила голову, не желая смотреть в лицо своего хозяина. Или не смея? «Да с какой стати? – разозлилась Лу, ощущая, как волна противоречивых чувств снова накрывает ее. – Чего я там не видела?»

– Что-то случилось?

– Нет. Все в порядке. Прошу прощения, что задержалась.

Слова прозвучали затравленно – она сама удивилась, насколько. Должно быть, Хартис тоже. Лу не разговаривала с ним так со времен своего появления в этом доме, пока еще была напугана и не знала, что ее ждет. Наверное, так и должны себя вести хорошие рабы, но Лу давно себя так не вела, а Хартис этого и не требовал.

«Добрый», сказала Сати.

«Доброта – спорная штука, – твердила себе Лу по дороге домой. – У каждой медали есть обратная сторона. Кто-то скажет «добряк», а кто-то – «простофиля». Может где-то еще доброта – это хорошо, но в нашем жестоком городе это скорее слабость…»

– Что ж, – помедлив, произнес Хартис. – Я скоро поеду в порт – сегодня должен причалить корабль поставщиков из Аумы. А ты пока побудь в лавке за старшую.

– Да, господин.

– Только ступай сначала пообедай.

Уходя, Лу все же украдкой заглянула в его лицо. Царивший в коридоре сумрак делал озадаченное выражение на лице хозяина зловещим, превращая добродушного торговца в угрюмого бандита.

«Хороший собой», сказала Сати.

«Да она его видела вообще? – ворчала про себя Лу. – И при каких обстоятельствах она могла его видеть? Может, однажды заезжала в магазин, сопровождая шани Суори или кого-то из ее помощников? Хотя я такого не припоминаю… Значит, слухи. Но кто мог сказать такое – сказать, будто Хартис хорош собой? Не знаю, кто, но мне искренне жаль этого человека, ведь он, очевидно, слеповат на оба глаза…»

Должно быть, их кухарка Латифа приготовила обед совсем недавно – очаг еще не успел остыть, и на маленькой кухоньке витал тяжелый перечный дурман. В соответствии с предпочтениями нанимателя любая пища в этом доме снабжалась куда большим количеством специй, чем мог вытерпеть самый отъявленный любитель острого. Лу злорадно усмехнулась, представляя, как неженка Сати в свой первый день здесь садится за стол, отправляет ложку такой похлебки себе в рот, и из глаз у нее брызжут слезы, а ее светлые мечты о прекрасной жизни разбиваются на мелкие осколки. Что еще она там говорила о Хартисе? «Разумный»? Разве это разумно – класть в блюдо больше пряностей, чем основных ингредиентов? Или скупать столько сладостей, что не съесть за сотню лет, даже если поглощать их всем Кауром?

Еще несколько минут из зала доносились звонкий девичий щебет, старческий гундеж Фарида и басовитый смех Хартиса. Потом все стихло, и звякнул колокольчик над дверью – должно быть, посетители ушли. Следом забряцали бусины и в коридоре послышались тяжелые шаги. Лу опомнилась, обнаружив, что просто стоит возле чана похлебки с миской в руках, так и не удосужившись ее наполнить. Схватив половник, она начала черпать густое варево и тут же обожглась. Выругалась, раздраженно грохнула миску на стол.

– Похоже, кое-кто не в духе, – заметил возникший в дверях кухни Хартис.

Лу промолчала, отвернулась к мойке и принялась полоскать руку в воде и дуть на нее, притом с усердием куда большим, чем заслуживал ее маленький ожог. Она специально тянула время в надежде, что Хартис исчезнет – например, пойдет собираться для поездки в порт. Не приходилось сомневаться, что он вернется оттуда с хорошим, ценным товаром. Деловая жилка у хозяина определенно имелась, а обходительность и учтивость позволяли ему с легкостью располагать к себе людей. «Богатый», сказала Сати. Тут не поспоришь – несмотря на внешнюю скромность и самой лавки, и ее владельца, с деньгами у последнего все было в порядке. «Но вот если бы ты знала, Сати, – думала Лу, ощущая, как все тело ноет при одном воспоминании о вечерних тренировках с шани Ниджат, – если бы ты только могла знать, на какие бестолковые вещи это богатство уходит…»

Вопреки ожиданиям, мужчина не спешил уходить. Замер неподалеку, наблюдая, как Лу вытирает руки, ищет себе ложку, с явной неохотой опускается за стол. Девчонка была голодна, но есть не начинала, чувствуя, что под этим пристальным взглядом кусок в горло не полезет. Сидела, сгорбившись, уныло купая ложку в густой похлебке.

Хартис не уходил. Похлебка стыла.

Лу поерзала на подушке.

Она вспомнила, как хозяин рассказывал ей про такие странные горы, «вулканы», внутри которых бурлила раскаленная жидкость. Иногда эта жидкость, которая, вроде, называлась лавой, закипала и извергалась на поверхность. Сейчас Лу чувствовала себя именно такой горой: казалось, эта самая лава вот-вот хлынет у нее из ушей. Оторвавшись наконец от миски, она исподлобья глянула на Хартиса. Тот прислонился к видавшему виды буфету, безотчетно крутя кольца на своих пальцах, как делал всегда, когда размышлял или был озадачен. Склонил голову набок, когда их взгляды встретились. Вид у него был встревоженный и немного грустный.

«Кого тут обманывать, – обреченно подумала Лу. – Я же знаю, что Сати права. Во всем. Он действительно умен и добр, а еще… Несмотря на вечно лохматые волосы и эту бороду, которую давно пора бы хорошенечко подстричь, несмотря на необъятные рубахи, которые постоянно таскает, и на полноту из-за всех этих сладостей, он действительно хорош собой. А я… Я просто должна быть благодарна за то, как много он сделал для меня с самого первого дня, как я его знаю. С того самого дня, как он меня спас… Разве я имею право желать чего-то еще?»

– У тебя лицо красное, – сказал Хартис, опускаясь на подушку напротив нее. – Ты случайно не заболела?

Он подался через стол и осторожно прикоснулся тыльной стороной ладони ко лбу Лу. Девчонка замерла, как каменное изваяние.

– Просто тут очень жарко, – выдавила она из себя.

Хартис убрал руку и нахмурился.

– Ты все еще сердишься?

– Из-за чего?

– Из-за тренировок, которые я для тебя устроил.

Лу промолчала. Пусть сейчас она сердилась не из-за этого, да и вообще не на Хартиса, ответить «нет» было бы ложью. Плеснув себе немного вина из кувшина, хозяин задумчиво покрутил в руках чарку.

– Я могу тебя понять, понять, почему ты злишься, – медленно произнес он, и Лу, хмыкнув, наконец принялась за обед. – Не уверен, по душе ли тебе твоя нынешняя жизнь, но по крайней мере она мирная, и хорошо, если такой останется. Однако у судьбы всегда свои планы, Лу, лучик мой. У тебя вспыльчивый характер. Я просто хочу, чтобы ты стала сильнее. Чтобы, если что-нибудь случится, могла за себя постоять.

– Могла фа фебя пофтоять? – переспросила девчонка с набитым ртом. Кое-как проглотила перченую еду и, прищурившись, ткнула в Хартиса ложкой: – Так получается, если ты донимаешь меня дурацкими поручениями, я могу просто задать тебе трепку?

Хартис, который в этот момент делал глоток, поперхнулся вином и зашелся в смешанном приступе кашля и смеха.

– Я иногда не понимаю, кто из нас раб, а кто хозяин, – прохрипел он, утирая выступившую в уголке глаза слезинку.

– Это потому, что я паршивая рабыня, – с серьезным видом сказала Лу. – Что смотришь так? Я же знаю, что паршивая. Может, лучше тебе завести другую? Одна девица из питомника Нами сегодня заявила, что спит и видит, как бы ты взял ее к себе. Кажется, она на тебя глаз положила. Уверена, она была бы куда более покладистой…

– Ты из-за этого такая взвинченная? Переживаешь, что я заведу еще одну рабыню?

– С чего бы мне переживать? Если кто-то возьмет на себя часть работы, пусть даже хлопоты по дому… Разве не этого я должна желать?

– Так должна или желаешь?

– Мне все равно. Тебе решать, – буркнула Лу, уткнувшись в миску. И, помедлив, добавила: – Господин.

Хартис покачал головой, поскреб бороду.

– Ты не паршивая рабыня, Лу, лучик мой, – мягко сказал он. – Ты отлично справляешься со всеми делами. Я всегда знал, что могу на тебя положиться, и воспринимал это как должное. Но теперь я вижу, что ты устала. Я попрошу шани Ниджат отложить занятия на недельку. И освобожу тебя от работы с завтрашнего дня, чтобы ты могла отдохнуть. Договорились?

– И мне совсем ничего не надо будет делать? – недоверчиво взглянула на него Лу. – А кто будет помогать тебе с лавкой?

– Сам справлюсь. Справлялся же я как-то раньше.

– Раньше и торговля была поскромнее. Да и как ты себе это видишь, Хартис? Рабыня будет сидеть сложа руки, пока господин пашет за двоих? Мне кажется, это уже чересчур.

– Так может мне и правда стоит взять еще одну? Будете работать по очереди… – Хартис усмехнулся, когда испуг невольно отразился на лице девчонки. – Не бойся, это просто шутка. Я не стану этого делать. Если честно, то я вообще не собирался… Впрочем, неважно. Мне пора ехать.

Залпом покончив с вином, он грохнул чаркой об стол, встал и направился к выходу. Лу подскочила следом. Шагнула ему наперерез, задержала в дверном проеме, заглянула в лицо.

– Нет уж, договаривай. Что ты не собирался?

– Покупать рабов, – сказал тот, отводя взгляд.

– Вот как? – вскинулась Лу, чувствуя, как улегшаяся было буря странных эмоций снова начинает бушевать внутри. – Тогда почему я здесь? Что тебя заставило купить меня? Жалость?

– Ты считала, будто я взял тебя по доброте душевной, пожалев? – Хартис скривил губы, покачал головой. – Ты слишком хорошо думаешь обо мне, Лу. Уж поверь, я видел тех, кто вызывал куда большую жалость, чем ты. Но я не собирался никого спасать. Я не должен был… Не должен был вмешиваться в чужие судьбы.

– Какое интересное… правило, – едко бросила Лу. – И что же заставило тебя его нарушить?

Помедлив, Хартис извлек что-то из кармана и протянул ей. Лу сразу узнала зеленый бархатный мешочек из хозяйского сундука, на который впервые наткнулась в день знакомства с Нами, когда искала мазь от ушибов. Сжав мешочек в ладони, слыша, как тихо перекатываются и стукаются друг о друга лежащие там прозрачные камушки, которые она когда-то приняла за конфеты, Лу подняла глаза и спросила:

– И что это такое?

– Гадальные камни. Я… просто сделал так, как они сказали.

– Так значит, это… камни? Они велели тебе спасти меня?

Лу никогда прежде не видела его таким – далеким, отстраненным, холодным. Так нестерпимо захотелось поднять руку и сорвать с его лица это выражение, как маску, и разбить об пол, что девчонка непроизвольно схватила себя за запястье. Пульс стучал под пальцами неровным ритмом.

– Именно. Ты разочарована?

Лу бросила ему мешочек и, прижавшись спиной к стене, освободила проход:

– Не смею больше задерживать, господин.

Когда настал вечер и за последним покупателем закрылась дверь, Лу достала из-под прилавка толстую книгу учета, открыла в самом конце и выдернула чистый лист. Линия отрыва вышла неровной, смялась гармошкой у одного края. Положив бумагу на стол, Лу принялась разглаживать ее, и, хотя изо всех сил старалась оставаться хладнокровной, пальцы дрожали.

Идея сбежать возникла у нее в тот момент, когда она смотрела вслед Хартису, удалявшемуся по коридору. Вспыхнула, яркая, как стрела молнии, под звук его тяжелых шагов, и Лу еще долго стояла, привалившись к стене, пытаясь выровнять дыхание и совладать с собой. Хотя это была далеко не первая в ее жизни мысль о побеге, в этот раз она была какая-то иная, слишком тревожная, выбивающая из колеи.

Потом звякнул дверной колокольчик. Лу пришлось натянуть улыбку и выйти в зал, кланяться, говорить. Это отвлекло, даже успокоило. В перерывах, когда покупателей не было, она старалась не сидеть на месте – поправляла товар, сортировала выручку, усердно убиралась. Она не чувствовала усталости, да и вообще толком ничего не чувствовала – словно смотрела со стороны на саму себя, девчонку, суетящуюся в магазине. День пролетел быстро, солнце село.

Хартис все не возвращался.

Лу уставилась на лист перед собой. Пододвинула ближе свечу, уколола ладонь грифелем, проверяя, хорошо ли тот заточен. Опустила его на бумагу. Вздохнула. Писать она не любила. К тому же, практики у нее не было уже довольно давно – с тех пор, как Хартис перестал с ней заниматься и начались тренировки со стражницей. Лу боялась, что все позабыла, но рука вспомнила уроки. Девчонка вывела первую букву и отстранилась, оценивающе глядя на нее: неровная, слишком крупная, заметно, что создана неуверенной рукой. Лу зачеркнула ее и написала, стараясь держать карандаш тверже:

«Нами».

Буква, которую она зачеркнула, была «Д». Она хотела написать «Дорогая моя Нами», но потом поняла, что не уверена, как правильно пишется «дорогая». Ей не хотелось, чтобы подруга, прочитавшая много книг и грамотная, смеялась над ней. Лу вновь занесла руку над листом, но строчки, которые она хотела написать, проносились в ее голове слишком быстро, слов, которые она хотела сказать, было слишком много. Она поняла, что не сможет опустить их на бумагу. Дурацкая это затея, с письмом. Она скомкала лист и уронила голову на стол.

Хартис должен был вернуться уже несколько часов назад. Раньше он никогда так не задерживался. Девчонка вышла из лавки, постояла на крыльце, оглядывая улицу. Вернулась внутрь, заперла наружную дверь.

«Меня не должно это больше волновать, – сказала она себе, уже, наверное, в сотый раз. – Его отсутствие мне только на руку. Нужно решаться».

В своей комнате она взяла заплечный мешок, в котором обычно носила образцы тканей, и принялась заталкивать туда вещи, как попало, не глядя. Забив его под завязку, опустилась на пол у стены и прикрыла глаза, формируя в уме план грядущего побега.

Она выйдет из дома с мешком на плечах. Пойдет быстрым шагом, насколько можно быстрым, но не бегом. Она не станет прятать лицо и ошейник. Стражники, привыкшие к слоняющейся по городу рабыне из лавки тканей, не остановят ее. Мало ли, по какому поручению та спешит, пусть на дворе и сгущаются сумерки? А если все же остановят, она выкрутится, сочинит что-нибудь правдоподобное. Уж чему она всяко научилась за два года торговли, так это брехать на разные темы. Хотя, конечно, до своего учителя ей, как до луны…

«Нет, не думай больше о нем».

Что еще взять, помимо вещей? Мысли путались. Она знала, где хранятся все сбережения – позаимствовав оттуда хотя бы немного, можно было значительно увеличить свои шансы на успешное бегство. Но девчонка тут же поняла, что не станет брать у своего хозяина ни медяка, даже если бы это гарантировало ей свободу. Наверное, следует хотя бы захватить с кухни съестного на первое время. Конечно, это тоже будет считаться воровством…

Итак, она не станет плутать мелкими улочками, как делала раньше, боясь привлечь к себе лишнее внимание и вместе с тем рискуя нарваться на пьянчуг или бандитов. Пойдет по освещенной главной дороге, склонив голову и глядя под ноги, как и положено рабыне. Никто не обратит на нее внимания. Никому не будет дела. Она дойдет до «Синих звезд», пусть это и рискованно, прокрадется мимо охранников и встретится с Нами. Она скажет ей все то, что не смогла написать. Нами заволнуется, попробует остановить ее, но она будет тверда в своем решении.

«Но почему, Лу, почему?» – воскликнет Нами, характерно всплеснув руками.

«Потому что я плохая рабыня», – ответит она.

Потому что с некоторых пор – она уже и не вспомнит точно, как давно – у нее в груди мечется раненая птица. Потому что эта птица кричит, когда хозяин любезничает с клиентками, и дрожит, когда Лу остается с ним наедине. Потому что все это время девчонка была настолько глупа, чтобы верить, будто имеет в этом доме, в этом небольшом мирке, какое-то свое, особенное место. Словно она, Лу, какая-то особенная…

Но это не так. Всему, что у нее есть, она обязана простой игрушке – проклятым камням в зеленом мешочке. Именно на нее, на тощую умирающую девочку в колодках, пал их выбор. Но ведь они могли указать Хартису на кого угодно. В этом доме мог оказаться кто угодно, любая другая невольница, и хозяин был бы к ней так же внимателен и заботлив – просто потому, что такая у него натура.

«Так что я собираюсь сбежать, Нами, чтоб этим чертовым камням пусто было, – скажет она. – Что? Говоришь, я должна быть благодарна хозяину за все, что он для меня сделал? Да, так, наверное, и рассуждала бы хорошая рабыня… Но я-то плохая, мы же это уже выяснили. Я была плохой с самого начала, и Хартис как никто другой знал об этом, хотя и утверждает обратное. Он, наверное, считал, что я не предам его… Ха. Он ведь видел шрамы на моей спине. Он ведь знает, что они никуда не делись – это клеймо, клеймо плохой рабыни, клеймо предательницы, оно со мной на веки вечные. Он должен был знать, что рано или поздно это случится. Почему дурацкие камни об этом ему не сказали? Почему не сказали о том, что он мучает меня своей добротой, что у меня нет больше сил думать о нем, видеть его лицо, слышать его голос, что это попросту невыносимо?»

«Лу, ты что?.. – прошепчет Нами, округляя глаза. Умная, умная Нами. – Ты что, в него… влюблена?»

К счастью, будет темно, и Нами не увидит, какими ужасающе пунцовыми становятся щеки ее подруги.

Потом они попрощаются, и девчонка уйдет. Она будет брести куда-то без цели, хоть на самый край света, лишь бы оказаться подальше от этого дома, от этого человека, от всех этих мыслей. Она будет идти и идти, без конца, пока птица в ее груди не заткнется. Конечно же, ее схватят. Ее непременно схватят, так всегда бывало. Но в этот раз, первый раз в ее жизни, она не испугается, не покорится, не сдастся без боя; может, ей даже доведется применить на практике полученные с шани Ниджат боевые навыки. Она станет сопротивляться до последнего. До самого конца. Потому что уж лучше умереть, чем быть возвращенной назад, сюда, в руки хозяина, которого она так вероломно предаст…

Из открытого окошка, выходившего во дворик, донесся стрекот сверчка, а затем прекратился, и в какой-то момент стало очень, очень тихо. А потом из этой тишины, робкий, как весенний побег, родился глухой стук первых капель, и, разросшись, окрепнув, превратился в монотонный гул ливня. Сезон дождей начался раньше обычного.

Лу сидела на полу у стены, уткнувшись лицом в колени, потеряв счет времени. А, подняв наконец голову, вздрогнула: на пороге комнаты, прислонившись к дверному косяку, стоял Хартис. И, похоже, стоял там уже какое-то время – вода, стекающая с обуви и одежды, образовала у его ног целую лужицу. Но хозяину, кажется, было глубоко плевать, что он промок до нитки. Его взгляд, устремленный на Лу, был мутным. Он медленно и ровно, но не совсем уверенно пересек комнату, оставляя после себя влажные следы, и тяжело опустился на пол слева от девчонки.

– Я надрался, – тихо сообщил он, словно это нуждалось в подтверждении. Затем вдруг замер, и Лу, проследив за его взглядом, стиснула руки на коленях. Заплечный мешок валялся на полу, там же, где и был брошен, и из него беззастенчиво торчала белая штанина.

– А я собиралась сбежать, – ответила девчонка откровением на откровение.

– И что же тебя остановило?

– Пусть твои камни тебе скажут.

Хартис фыркнул и по-хмельному неуклюже отклонился в сторону, чтобы нашарить мешочек в своем правом кармане. Девчонка ощутила, что шедший от мужчины запах мокрой одежды перебивается куда более терпким запахом спиртного. На пару секунд их плечи соприкоснулись; сердце забилось сильнее, и Лу нарочито отвернулась и уставилась на плотную завесу ливня за окном, имитируя безразличие.

– Там, откуда я родом, их используют, чтобы получить ответы на свои вопросы, – поведал Хартис глухим, хриплым от выпивки голосом. Достав искомое, он вернулся в прежнее положение и повертел зеленый мешочек в своих руках. – Эти достались мне от… очень могущественного существа, и не раз выручали в жизни. Когда только перебрался в этот город и открыл лавку, я часто раскидывал их перед тем, как ехать за товаром. Просил подсказать, во что вложиться, потому что плохо разбирался в местных предпочтениях и в ассортименте. Тогда я понял, что здесь они не имеют такой силы, как на моей родине. А может, я просто хреново разбираюсь в их толковании… Но несмотря на это, я до сих пор иногда ношу их собой, когда сомневаюсь в чем-то. Они помогают мне принять выбор. Это как подбрасывание монетки. Кто-то считает его сакральным, а кто-то – ерундой. На самом деле, в кидании монетки ровно столько смысла, сколько вкладывает в него кидающий. Понимаешь?

Не поворачиваясь к нему, Лу покачала головой, покусывая губы. Она не хотела слушать и не хотела понимать, так же, как не хотела взглянуть прямо на обращенное к ней лицо со следами еще не высохших капель дождя на темной коже, которое теперь, в ответ на равнодушие девчонки, исказила кривая усмешка.

– Но в тот раз было иначе, – продолжал хозяин. – В тот день мне нужно было кое-что взять в сундуке. Когда я перекладывал вещи, мешочек развязался и все камни рассыпались по дну. Я начал собирать их, и тогда мне почудилось, что знаки складываются в какую-то последовательность. Так, будто хотят мне что-то сказать. Я решил раскинуть камни еще раз, и еще раз, и сколько бы ни раскидывал, они всегда говорили одно… Но что именно, я не мог понять.

Высыпав прозрачные камни на ладонь, он задумчиво погладил их большим пальцем.

– У каждого знака здесь множество значений, и в зависимости от положения он может толковаться по-разному. То, что я увидел в тот день, хоть и повторялось, не складывалось в единую картину. Тогда я бросил это дело. Как и планировал, я закрыл лавку пораньше и отправился за закупками. Когда закончил в порту и пошел обратно, я в какой-то момент вдруг заметил… Ребенка… Девочку лет десяти, должно быть, чью-то помощницу – она тащила на плече большой моток корабельного каната. Наверное, потому, что она очень смешно семенила из-за его тяжести, она и привлекла мое внимание; и я вдруг вспомнил, что одно из значений первого камня, который выпадал в том раскладе – «веревка», или «трос», или «канат». А еще – «хлыст», или «плеть», или «лоза»; и тут, приглядевшись, я заметил, что на голове у девочки венок из виноградной лозы. Это совпадение показалось мне забавным. Хотя мне нужно было в другую сторону, я решил повернуть на ту улицу, по которой шла девочка. Когда дошел до конца улицы, на крыше последнего здания я увидел флюгер с фигуркой сокола, и это было значение второго камня – «хищная птица», а еще «ветер»; и я последовал дальше – туда, куда указывал флюгер и дул ветер. Все это заинтриговало меня. Я начал верить, что это больше, чем череда совпадений, и вскоре понял, что прав, потому что знаки продолжали вести меня, от одного к другому… Надо же, это было всего два года назад, но теперь я уже и не вспомню точную последовательность. Помню вывеску аптекарского ларька, пробежавшую в переулке черную кошку, и как кто-то выкрикнул фразу, ставшую очередной подсказкой…

По мере рассказа, указательным пальцем свободной руки он переворачивал камни на своей ладони рисунками вверх, и в конечном счете выбрал один и поднял его над глазами, рассматривая с придирчивостью, с которой опытный ювелир изучал бы бриллиант.

– В конце концов я вышел к невольническому рынку. Признаться, в тот момент я всерьез задумался о том, чтобы повернуть назад. Хотя я жил в этом городе и был вынужден играть по его правилам, мне всегда претила мысль о рабстве. Не жду, что ты поверишь… Но это и не принципиально. Я понимал – то, что затеяли камни, это не случайность и не игра. Это было что-то очень важное, и поэтому я наступил себе на горло и продолжил путь, который и привел меня к бело-золотому шатру. – Мужчина подбросил камень, который рассматривал, и довольно ловким для пьяного движением поймал в воздухе. – И там, стоя возле него, я растерялся. У меня, как назло, остался последний знак, который всегда был самым тяжелым для моего понимания, потому что содержал в себе слишком много смыслов, никак не связанных – «защита», «солнце», «болото»… Я перебирал их в уме – те, что мог вспомнить, – смотрел на рабов, которых предлагал мне тот старик-торговец, и не находил подходящих совпадений. Я хотел уйти… Но вдруг мой взгляд упал на кнут, который висел у него на поясе. Одним из значений последнего камня был «журавль». И тот кнут, которым тебя наказывал старый хозяин, его рукоять была в виде журавля…

– Он ведь все еще у тебя? – порывисто оборвала его Лу, не желая больше слушать историю, продолжение которой и без того знала. – Так как насчет того, чтобы вместо этой увлекательной чуши достать его и наказать меня за то, что собиралась сбежать?

Она наконец повернулась к хозяину и одарила его тем же взглядом, что и в тот судьбоносный день – пронзительным, вызывающим и бесконечно дерзким. Хартис подался к ней – запах алкоголя стал таким терпким, что Лу показалось, будто она и сама пьянеет, вдыхая его – и, подняв бровь, победно изрек:

– Но ведь ты не сбежала.

И отстранился со странным выражением, словно ему доставляло одновременно и удовольствие, и мучение дразнить девчонку.

– Но почему? – Алчущий ответа взор заметался по лицу Лу, но та лишь в отчаянии скрипнула зубами, и тогда хозяин с ухмылкой покачал головой. – Не скажешь… Что ж, давай спросим у камней. Камни, так почему же Лу не сбежала?

Он сжал их в ладонях и встряхнул, как игральные кости, и бросил на пол справа от себя – в небольшой промежуток шириною в пару дощатых половиц, разделявший его и девчонку. Точно живые, прозрачные камушки заскакали, раскатываясь, рассыпаясь в разные стороны. Но они все остались в поле зрения, и было отчетливо видно, что только один камень лег рисунком вверх – тот, который отскочил почти к стене и замер аккурат между двух напрягшихся фигур.

– И что это значит? – спросила Лу шепотом, так, что за шумом дождя слов было почти не разобрать.

Дело было не в том, что она верила во всю эту чушь с камнями. Она не верила. Но верил Хартис, и он был здесь, на расстоянии вытянутой руки, и что-то должно было произойти, и девчонка чувствовала себя так, словно балансирует на краю пропасти. Сердце ходило ходуном в груди, заставляя кровь заливать щеки и исступленно стучать в ушах.

Она оторвалась от завитков и линий на камне, чтобы взглянуть на хозяина. Тот замер, низко склонив голову, его лицо было скрыто мокрыми прядями густых черных волос. Но когда повисшая в комнате тишина, нарушаемая лишь монотонным гулом ливня, грозила стать совсем невыносимой, он наконец ответил – хрипло и тихо, но очень отчетливо:

– «Любовь».

И поднял взор. Их глаза встретились. Лу с удивлением обнаружила, что лицо Хартиса прояснилось. На нем больше не было ни напряженного раздумья, ни горечи сомнений, оно стало ясным, как погожий день, лучилось теплом, подобно солнцу, и девчонка поняла, что вовсе не висит на краю пропасти, а давно уже сорвалась в нее.

Большая ладонь нежно коснулась ее щеки, и Лу ощутила на губах горьковатый, пьянящий вкус долгожданного первого поцелуя.

А вслед за этим сильные руки привлекли ее ближе, и она всем телом покорно подалась навстречу мужчине, разметав по полу прозрачные камушки с рисунками – даже тот, который упал между ними и означал «любовь».

4 Реверсайд

Если долго идти по пустынной дороге…

Нет, не так.

Говорят, если долго идти по пустынной дороге…

Обычно дальше мнения расходятся. Кто-то скажет, что твои помыслы должны быть кристально чисты, подобно роднику с ключевой водой. Кто-то, напротив, считает, что они должны быть темны, как омут, одержимы тревогами и смутными желаниями. Что твое сердце должно быть храбрей, чем у льва, взор яснее, чем у орла, норов круче, чем у дикой лошади. Что твой разум должны наводнять видения будущего, а прошлое хлесткой плетью подстегивать вперед, заставляя двигаться навстречу судьбе…

Было бы любопытно найти книжку, где хоть что-то написано по этому поводу. Твоя подруга – большой книгочей, интересно, не встречалась ли ей похожая легенда? Не думаю, что она такая уж известная, но все же…

Можно сочинить еще сотню красочных метафор (если, конечно, ты не такой скверный сказочник, как я), которые очень расплывчато и смутно давали бы понять, какой настрой нужно иметь, когда идешь по пустынной дороге. По крайней мере в одном все сходятся – дорога должна быть пустынной. Имеется в виду не дорога в какой-то пустыне, то есть, она не обязательно должна пролегать в пустыне, а может быть где угодно. «Пустынный» здесь – это синоним одиночества, говорящий о том, что ты должен находиться один-одинешенек посреди некой местности, без попутчиков и посторонних людей вокруг. И я также смею утверждать, что и слово «дорога» тут обобщенное, что это не в буквальном смысле должна быть некая дорога, тракт, вполне может сойти и аллея, и тропинка, и горный перевал. Думаю, дороги вообще может не быть. Главное – держать куда-то путь, идти. А может, даже не обязательно именно идти, а можно и верхом ехать. Или даже плыть, гм…

Прости, что-то я отвлекся. Итак…

Говорят, если долго идти по пустынной дороге, то рано или поздно пред тобой расстелется густой туман. Стоит лишь ступить в него, как тебе нестерпимо захочется спать. И если ты не станешь этому противиться, свернешь на обочину и приляжешь, то как только твоя голова коснется земли, а твои веки сомкнутся, ты уснешь самым крепким в своей жизни сном.

А проснешься уже на Распутье.

Место это поистине пугающее. Оно похоже на зыбучие пески, которые затягивают неосторожного путника в глубину, не позволяя выкарабкаться. Само по себе пространство Распутья пластично, бесформенно, однако оно обретает форму в тот же миг, когда в нем кто-то оказывается. В нем возникают леса и города, озера и реки, горы и долины – пейзажи, которые оказавшийся там когда-либо видел или желал увидеть. Но, хотя оно становится неотличимым от реальности, в действительности там ничего нет – ни жизни, ни земли, ни неба. Есть там лишь фантомы, такие же аморфные, как и обитель, которую они наводняют, не имеющие ни плоти, ни души. Все, что у них есть, это их жажда, их цель, их предназначение – одурманить тебя, вынудить остаться с ними навечно. Им ведомы твои чувства, мечты, тревоги, утраты, и они используют это против тебя – отняв память, заполоняют разум яркими, красочными иллюзиями.

Фантомы – самая опасная, самая смертоносная из всех ловушек: они не удерживают тебя силой – погрязнув в их обмане, ты сам отказываешься их покидать, и, оставаясь там, очень скоро погибаешь от измождения. Чтобы выпутаться из этой паутины лжи, нужно иметь сильный разум и железную волю. Наверное, не так уж лишены смысла слова о храбрости льва и орлином взоре: далеко не каждый, оказавшийся на Распутье, сможет выбраться оттуда живым.

Ведь даже если ты не поддашься фантомам и иллюзиям, есть там еще кое-что… Кое-кто, и он встанет у тебя на пути.

Привратник.

О нем мало что известно. Кто-то говорит, что он царь среди фантомов, иные – что он древний демон, отринутый собратьями и нашедший убежище на перекрестке миров. Как и Распутье, место, стражем которого он является, он не имеет формы: никто не знает наверняка, как он выглядит, он может обернуться и человеком, и зверем, и тенью, и чудищем из твоих детских кошмаров. Но, в каком бы обличии он перед тобой не предстал, тебе придется с ним схлестнуться – в испытании, в споре или в схватке; и знай – он сделает все, чтобы одержать победу.

Но если только удастся одолеть его, он позволит тебе пройти во врата, которые столь бдительно охраняет. И, как только ты шагнешь в них, то окажешься в другом мире…

О, ты же не думала, будто мир, в котором мы живем, единственный в своем роде? Мир, куда можно попасть, миновав Распутье и одолев Привратника, мир, о котором я хочу рассказать, называется Реверсайд.

Хм… С чего бы начать? У меня в голове столько историй… Наверное, чтобы тебе было понятней, как там все устроено, лучше я начну с самого начала. А именно, с истории о Сотворении Реверсайда… Хотя она называется так, по сути она повествует о «становлении» Реверсайда; позволь объяснить. Слово «сотворение» может заставить тебя думать, будто прежде этого мира вовсе не существовало, что приравняло бы данную историю к расхожим мифам, где некое божественное начало сотворило целый мир из ничего. Однако в действительности ни один мир не возник из ничего: все это был долгий космический процесс – формирование, видоизменение, зарождение жизни… Так что история, которую я намереваюсь рассказать, повествует вовсе не о сотворении мира – она о том, как уже существующий, но безымянный мир стал Реверсайдом, о событии, которое стало поворотным в его судьбе.

Да, все именно так: когда-то давно тот мир не имел названия. По сути своей он походил на этот: были в нем водоемы и участки суши, растения и живые существа, дожди и ветры, приливы и отливы, небесные светила и времена года… Однако имелось в нем и кое-что еще – особая сила, незримая и неосязаемая, но вместе с тем очень могущественная, и имя этой силе…

Ну да, да, знаю, существует и без того немало преданий, сказок и легенд, где упоминается волшебство. Добрые чародеи творят чудеса на благо людям, озорные феи подначивают детей на проказы, жуткие чернокнижники поднимают из земли мертвых, а коварные ведьмы накладывают на принцесс заклятия и варят опасные зелья. В большинстве таких историй волшебство – своего рода искусство, умение, дар, которым владеет определенный человек или существо. Но что, если представить, что волшебство – это не какое-то таинство, доступное лишь избранным, а свойство целого мира? Что, если вообразить место, каждый житель которого может использовать волшебство, потому что оно и есть та незримая и неосязаемая, но великая сила, которая пронизывает все сущее?

В мире, о котором я веду свой рассказ, все так и есть. Эту силу, известную здесь как «волшебство», в нем называют эфиром; и хотя у тебя может возникнуть впечатление, что благодаря ее наличию жизнь там всегда была прекрасной, удивительной и беззаботной, правда заключается в том, что в древности именно эфир, или же волшебство, делало Реверсайд самым темным, мрачным и жестоким из всех миров.

Виной тому была дисгармония – нестабильное состояние, в котором с начала времен пребывал эфир. Дело в том, что все люди, обитавшие в том мире, помимо известных тебе пяти чувств – обоняния, осязания, зрения, слуха и вкуса – имели еще одно, шестое чувство – исток. Оно позволяло своим обладателям воспринимать эфир. Но коль скоро он проницал весь мир, а люди были к нему восприимчивы, волей-неволей они ощущали царившую в нем дисгармонию. Вообрази, что какое-то из твоих чувств пребывает в постоянном раздражении – например, ты на протяжении всей жизни вынуждена носить колючую одежду, или слышать неприятные шумы, или ощущать горечь во рту… Неудивительно, что дисгармония коробила сердца людей, отравляя их злобой и ненавистью.

К тому же, обладатели истока могли не только воспринимать, но и черпать эфир, чтобы творить волшебство. Люди, обитавшие в том мире, делились на шесть племен, и каждое из них было страстно одержимо какой-то идеей и пыталось с помощью эфира воплотить ее в жизнь.

В вечнозеленых лесах обитало племя охотников, которые называли себя фэнри. У них были густые волосы и крупные глаза, а главным их отличием от остальных народов были вытянутые треугольные уши. Больше всего на свете фэнри почитали природу и ее могучие силы. С помощью эфира они пытались научиться превращаться в зверей, чтобы иметь необычайное проворство и прыть.

В скалистых ущельях обитало племя горцев, которые называли себя арканами. Они, наверное, наиболее похожи на людей в твоем понимании, хотя их внешний вид все же показался бы тебе странным – их диковинные прически, обилие украшений, аксессуаров и татуировок. Носили всю эту атрибутику они неспроста: она помогала им в таинственных ритуалах, обрядах и гаданиях, ведь превыше остального арканы чтили судьбу. И потому с помощью эфира они пытались научиться видеть будущее.

У подножий вулканов обитало племя варваров, которые называли себя шаотами: они отличались темной – коричневой либо красной – кожей и таких же оттенков волосами. Превыше всего на свете они ставили сражения и битвы, считая, что в драке решается любой спор. Чего со всей своей воинственностью они могли желать? Конечно, научиться с помощью эфира возрождаться после смерти, подобно восстающим из пепла фениксам.

В пустынных дюнах обитало племя кочевников, которые называли себя люмерами. У них были светлые кожа и волосы, узкие глаза и усыпанные веснушками лица. Люмеры часто страдали от всяких хворей и недугов, и потому больше всего на свете желали научиться использовать эфир для исцеления, как могли это делать их соседи – мудрые, но безразличные к людским проблемам драконы.

На уединенных островах обитало племя рыболовов, которые называли себя ундинами: кожа у них была смуглая, бронзовая, а волосы – цвета морской волны. Издревле их влек океан – вот что ундины больше всего на свете чтили, и потому они с малолетства умели плавать и нырять. Но они желали большего – покорять сокровенные глубины океана, и потому с помощью эфира пытались научиться дышать под водой.

На туманных равнинах обитало племя дикарей, которые называли себя муранами; кожа у них была бледной, клыки – заостренными, глаза горели оттенками синего. Мураны были единственным народом, кто обходился без воды и пищи, однако для поддержания жизни им требовалось пить кровь других существ. В погоне за нею они часто получали ранения; потому больше всего на свете они хотели научиться с помощью эфира восстанавливаться от любых увечий.

И все бы ничего, но из-за дисгармонии любое волшебство становилось совершенно непредсказуемым. Пока фэнри безуспешно пытались превратиться в зверей, арканы – заглянуть в будущее, шаоты – воскресить павших, люмеры – исцелить больных, ундины – дышать под водой, а мураны – отрастить новые конечности, эфир, который они направляли на это, повергал весь мир в хаос. Где-то бушевали пожары, где-то случались наводнения, где-то сами собой двигались горы, леса, океаны. Люди не ведали, что сами провоцируют бедствия вокруг себя, и винили во всем несуществующих божеств, злой рок и высшие силы. В отчаянии они все больше взывали к эфиру, стремясь лишь к одному – выживанию; но ответом им становились новые и новые бедствия. Уровень катастроф нарастал стремительно, как снежный ком. Шесть народов жили меж молотом и наковальней, и молотом был эфир, а наковальней – мироздание, которое на его колебания отвечало не только природными катаклизмами, но и нашествиями волшебных чудищ. Страх и лишения вынуждали людей разжигать все новые войны в борьбе за выживание.

Но в тот момент, когда обозленное и обездоленное человечество находилось в шаге от вымирания, а весь мир – на грани гибели, случилось чудо. На свет явились спасители, еще один народ.

Свое племя они называли Онде-Орф, а самих себя – просто орфами. Орфы очень отличались от шести народов. Внешне каждый из них был по-своему уникален: выглядел порой, как человек с телом животного, порой, как животное с телом человека; были среди орфов и люди с рогами, и люди с крыльями, и с чешуей, и с копытами, и со звериными когтями и хвостами…

Но главное их отличие было не внешним, а внутренним. Над орфами не имела власти разрушительная сила дисгармонии, и потому им были неведомы людские страсти. Наделенные необычайной силой, они сумели обуздать эфир и творить с его помощью волшебство по своему разумению, и оно всегда выполняло предназначение и никак не вредило окружающему миру.

По характеру своему орфы отличались невероятным миролюбием, пониманием и терпимостью, а принципы их племени основывались на взаимной помощи и уважении к природе. Мирные кочевники, они принялись странствовать по свету, оказывая помощь шести обездоленным племенам. Однако путешествие их оказалось непростым. Сколько бы они не помогали, череда бед была нескончаемой. Вдобавок, местные жители реагировали на появление орфов враждебно. Страх перед чужаками, которые выглядели, говорили и вели себя иначе, порождал агрессию и ненависть. Увидев, как орфы свободно и уверенно управляют эфиром, шесть народов решили, что именно они сеют зло по всему миру. Возложив на чужаков вину за долгие годы лишений и бед, люди открыли на орфов охоту, жаждая полностью их истребить.

Конечно, силы спасителей значительно превосходили силы простых смертных. Могли ли орфы поставить шесть народов на место, отомстить им за незаслуженную жестокость, которую получали за свою доброту? Определенно, могли. Но столь же великой, как и их сила, была чистота их сердец. Орфы прощали народы, которые их отвергали. Благодаря своей непревзойденной чуткости они увидели, что именно эфир положил начало бесконечной череде войн и катастроф, и что именно он сеет зло в сердцах людей. Но также они сумели постичь суть эфира и понять: сам он не есть зло – всему виной всеобъемлющая, болезненная дисгармония, в которой он пребывает. И тогда они истово возжелали исцелить его, чтобы и в мире, и в душах всех людей воцарился покой.

Однако для этого им нужно было противопоставить что-то всеобщей дисгармонии… Им требовалось сотворить гармонию, да причем такую грандиозную, чтобы она объяла весь свет. Задача эта была столь сложной, что даже могучих сил орфов не хватало, чтобы претворить ее в жизнь. Для успеха им требовалась помощь всех шести народов. Проблема заключалась лишь в одном: шесть племен отродясь не ведали, что такое гармония – а как создать то, о чем не имеешь представления?

На счастье оказалось, что орфы владеют еще одним волшебством. Оно было невероятным потому, что вовсе не требовало эфира. Это была способность создавать, воплощать образы того, что человек когда-либо чувствовал, видел и знал, и называлось она… искусством.

Да, представь себе – в том первобытном мире, объятом пламенем раздора, совсем не было искусства! Но когда шесть народов увидели, как творят орфы, в их песнях и танцах, скульптурах и картинах, представлениях и поэмах они различили то, в чем столь отчаянно нуждались все это время – истинную гармонию…

Завороженные увиденным, люди тоже захотели научиться этому волшебству, и орфы согласились стать их наставниками. Вскоре оказалось, что каждое из племен тяготеет к какому-то из видов искусства. Племя фэнри отыскало ключ к гармонии в образах и оттенках, и потому преуспело в живописи. Племя арканов постигло изящество в движении, и потому нашло себя в танце. Племя шаотов мастерски примеряло на себя любой образ и могло вызвать у зрителя всю палитру эмоций своим лицедейством. Племя люмеров как никто ощущало фактуры и рельефы, и вскоре в скульптуре не имело равных. Племя ундинов обладало тончайшим слухом и достигло небывалых высот в музыке, а племя муранов искусно овладело словом и отточило это умение, сочиняя поэзию и прозу.

Тогда орфы поняли, что пришло время положить начало новой эре, где ужасный раздор не властвовал бы над миром. Призвав на помощь свои великие силы, они создали особый материал, который был способен укрощать и накапливать эфир – чаройт, а из него – шесть могущественных артефактов: Кисть, Веер, Маску, Долото, Арфу и Перо. Позабыв о вражде, день за днем, год за годом шесть народов вместе со своими наставниками без устали творили, вкладывая истинную гармонию в чаройтовые артефакты, которые стали не только символами освоенных ими видов искусств, но и волшебными инструментами, которые накапливали в себе невиданную мощь. И когда она оказалась достаточной, орфы высвободили ее…

Это и стало Сотворением, сотрясшим целый мир до основания и полностью преобразившим его. И хотя спустя века некоторые пытаются возвести акт Сотворения в абсолют, называя то, что удалось создать в тот день, истинным шедевром, идеальным и совершенным, не верь – это не так; оно было несовершенным, но в этом скрывалась величайшая из сил: искусство вмещало в себя весь мир, какой он есть, с его хаосом и порядком, постоянством и переменами, жизнью и смертью… И именно это заставило весь мировой эфир резонировать с шестью артефактами, благодаря чему он полностью разделился на три пары уравновешивающих друг друга планов, разрушительных и созидательных, и обрел долгожданную гармонию.

В этот чудный момент все бедствия и войны прекратились, и шесть народов словно очнулись от кошмарного сна. В результате Сотворения каждый из них обрел способность использовать один из эфирных планов, чтобы творить волшебство, а также особый, уникальный дар, о котором мечтал больше всего.

Племя фэнри получило доступ к плану Жизни и Дар Оборотня – способность превращаться в животных.

Племя арканов получило доступ к плану Перемен и Дар Шамана – способность видеть будущее.

Племя шаотов получило доступ к плану Хаоса и Дар Феникса – способность дважды воскреснуть после смерти.

Племя люмеров получило доступ к плану Постоянства и Дар Дракона – способность исцелять других.

Племя ундинов получило доступ к плану Порядка и Дар Русалки – способность дышать под водой.

Племя муранов получило доступ к плану Смерти и Дар Вампира – способность к регенерации.

Так был положен конец темной, мрачной и жесткой эре Дисгармонии, и ей на смену пришла всеобщая Гармония… Собственно, на этом обычно и заканчивается легенда о Сотворении Реверсайда.

А? Что было дальше?

Хм. Если вкратце, то, примирив шесть народов, орфы создали трансмосты – коридоры в пространстве, чтобы люди могли беспрепятственно перемещаться по миру и обмениваться опытом, знаниями и благами. Однажды орфы поведали людям о существовании параллельного мира, в котором не было эфира, и куда можно было попасть через населенный фантомами перекресток миров – Распутье. Они рассказали, что оба мира были бы похожи, как близнецы, если бы эфирные бедствия не изменили один из них до неузнаваемости. И все же эти миры оставались неразрывно связаны, и орфы окрестили мир, в котором мы сейчас находимся, Аверсайдом, а второй, волшебный – Реверсайдом, по аналогии с двумя сторонами монеты – аверсом и реверсом.

Долгое время орфы жили бок о бок с шестью народами Реверсайда, защищая их от чудовищ, спасая урожай, выводя заплутавших детей из леса, помогая строить первые поселения, развивать ремесла и культуру… Но однажды люди окрепли настолько, что им больше не нужна была помощь орфов. Тогда те зачаровали свои артефакты так, чтобы избранные от каждого народа наделялись заключенной в них великой силой. Такие избранные стали называться электами и были призваны охранять порядок и мир на земле. А сами орфы ушли, отстранились от мирских забот, позволив жителям Реверсайда самим выбирать свой путь.

А поселились орфы в отдельном прекрасном мире – Эдене. Там шумят прекрасные лазурные водопады, там растут невиданные растения, усыпанные душистыми цветами и сочными фруктами, там горы свешиваются с небес, а реки впадают сами в себя, и все полно удивительных запахов, звуков и красок… Там орфы живут в мире и процветании, посвящая свою жизнь тому, что любят больше всего – искусствам; и его прекрасными плодами украшены великолепные кельи, залы, палаты и сады Эдена.

И, хотя тот мир недосягаем для простых людей, сквозь пелену снов и грез они могут видеть его обитателей и чувствовать их присутствие. Своим искусством орфы вдохновляют и утешают, помогая человеку пройти даже через самые темные времена, становясь проводниками его внутреннего света, за что и были наречены ангелами.

Говорят, если кто-то нуждается в помощи, они непременно ответят на зов…

Что-то медленно наползало на дверцу шкафа. Приглядевшись, Лу издала тихий, обреченный стон. Возникшая на темном дереве полоска призрачного света могла означать лишь одно – за окном светает, а она за всю ночь опять не сомкнула глаз.

Множество раз она, казалось, готова была провалиться в сон, но необъяснимая тревога выталкивала ее обратно, как поплавок на поверхность воды, когда рыба срывается с крючка. Рыбой Лу был нормальный сон, и поймать ее она не могла вот уже неделю. От столь долгой бессонницы не только ночи, но и дни превращались в тягостное мучение: звуки казались слишком резкими, свет – слишком ярким, все раздражало и валилось из рук; а временами девчонку прошибал холодный пот или накрывало удушье, с которым она никак не могла совладать.

Она отчаянно искала причину своей тревожности и не находила, потому что той неоткуда было взяться. Та Лу, которая когда-то впервые переступила порог этого дома – одинокая, дикая, испуганная девчонка – давно канула в небытие. Теперь у нее были близкие люди, целых двое, и она изменилась – стала мягче, спокойней, познала настоящее счастье. Со дня ее несостоявшегося побега миновал год, и все это время она жила безмятежно и размеренно; если вокруг что и менялось, так только погода за окном да клиенты в лавке. Как ни посмотри, ее тревожность была совершенно иррациональной, неоправданной, и тем не менее сжирала, сжигала ее, и никакие советы заботливой Нами, и никакие настойки и снадобья, которыми пичкал ее обеспокоенный хозяин, не помогали.

Лу вздохнула и повернулась на бок. Взгляд воспаленных глаз уткнулся в белую оскаленную морду медведя, и девчонка принялась рассматривать ее, хотя и без того могла бы безошибочно воспроизвести каждую черточку. Потом от нечего делать она начала водить по ней пальцем, и Хартис в своей бдительной манере распахнул глаза, чтобы оценить ситуацию, тут же закрыл их, почесал грудь и перевернулся на другой бок. На спине у него никаких интересных татуировок не было, и Лу повернулась тоже и начала считать складки на балдахине. Одна, две, три… Дремота одолевала девчонку, которая не оставляла надежды хоть ненадолго провалиться в сон. Долгожданное забытье, казалось, было так близко – только руку протяни…

Тук.

Лу настороженно оторвала голову от подушки. Время шло, и все, что она слышала – собственное сопение и в отдалении – щебет начинавших распеваться птиц. Она легла обратно, решив, что ей почудилось.

Тук! Звук, похожий на стук мелкого камушка о дерево, повторился. Тихо выскользнув из-под одеяла, девчонка босиком прошлепала к окну, открыла ставни и выглянула во дворик. Тут же засуетилась, бросилась из комнаты вниз по лестнице, одеваясь на ходу.

На нее дыхнула свежая, влажная прохлада еще не успевшего разгорячиться дня. Увидев подругу, стоявшая перед дверью Нами скинула капюшон своей накидки, открывая бледное лицо.

– Я зашла попрощаться, – сказала она глухо.

– Что?

– Меня купили.

Сердце Лу ухнуло вниз. Вот оно – событие, которое она предчувствовала все это время, то, что не давало ей спать, пугающее и непоправимое. Но как она могла догадаться? Она привыкла думать, что дружеские узы, которые их связывают, незыблемы, что Нами всегда будет жить в «Синих звездах»… Кажется, та и сама примирилась с этим, хотя иногда тосковала – Лу видела – и втайне мечтала выбраться из питомника. Однако теперь, когда это наконец случилось, она вовсе не выглядела счастливой – лавандовые глаза наполнял неизведанный ужас, а белые пальцы, которые Лу взяла в свои ладони, были холодные, как лед.

– Кто?

– Я не знаю, кто он. Он не говорил. Но он выглядит странно, ох, Лу, очень странно – даже страннее, чем я. Думаю, он откуда-то издалека, из земель, про которые мы даже не слышали.

– Он назвался?

– Да. Сказал, его зовут шен… то есть лорд… лорд Найри. Он купил меня час назад. Все было, словно во сне. Шани Суори заломила цену, но он не торговался. Кажется, он очень торопится. Велел оставить все. Вещи, мои бедные книги… Все осталось. Я едва уговорила его позволить мне зайти и попрощаться. Вот, возьми… Это на память, я знаю, тебе она нравилась…

Лу приняла из ее рук сложенное вчетверо полотно и развернула. Это оказалась картина с парящим в облаках драконом, что всегда висела у Нами над кроватью с тех пор, как была ею вышита. Девчонка помотала головой, не желая верить в происходящее.

– Но куда он тебя забирает?

– Он не говорит. Сказал, объяснит потом, когда выйдем из города.

– И где он сейчас?

– Там, у главного входа… Ждет.

– Я с ним побеседую. – Бережно убрав полотно в карман, Лу расправила плечи, порываясь обогнуть дом, но Нами остановила ее.

– Не надо… Прошу, постой!

Ее страх не был беспочвенным. Им было ничего не известно об этом человеке, ее новом хозяине, и злить его надоедливыми вопросами и дерзкими разговорами было бы очень опрометчиво.

– Нами, послушай, я же часто говорю с аристократами, – успокоила девчонка подругу, ободряюще похлопав ее по руке. – Я это умею, найду к нему подход. Нам нужно знать, куда он тебя забирает. Что, если и правда далеко? Тогда мы можем больше никогда не увидеться…

Поразмыслив, Нами согласно кивнула и пошла за нацепившей уверенный вид Лу. Но как только они завернули за угол, миновав узкий проход между глухими стенами лавки тканей и соседней лавки сладостей, девчонка непроизвольно замедлила шаг, потому что человек, стоявший около входа, повернулся в их сторону.

Нами была права: он выглядел чрезвычайно странно. Во-первых, он обладал совсем не темной, как все шены, а светлой, с палевым оттенком кожей и песчаного цвета волосами. Во-вторых, разрез его глаз был узкий, раскосый, голубые радужки словно искрились льдом, а лицо было усыпано веснушками и носило непривычные, иностранные черты. Ну а в-третьих… Горб на спине, огромный, жуткий, с кривым рельефом, обтянутый черной тканью длинного плаща, казалось, придавливал незнакомца к земле. В руке человек сжимал трость, на которую тяжело опирался, а в районе бедер из-под его плаща выглядывали кольца двух туго скрученных кнутов, внушительности которых позавидовал бы любой работорговец. И пока Лу, сбитая с толку увиденным, собиралась с мыслями и подыскивала слова, чтобы обратиться к незнакомцу, дверь лавки распахнулась, и на пороге возник Хартис.

Он успел одеться, но явно не причесаться – густые темные волосы все еще были спутаны и топорщились со сна. Он меланхолично грыз карамельную палочку, и его лицо было без тени улыбки, хмурое и недовольное. На двух девчонок он, казалось, даже не обратил внимания – его взгляд был прикован к человеку, стоявшему в паре метров от входа; и Хартис смотрел на него с неприязнью, как будто тот у него перед носом купил последнюю горсть самых вкусных конфет. Горбун, в свою очередь, пялился на него в ответ с подозрительностью, с которой скептик смотрел бы на гадалку в эзотерическом салоне. Сцена была странной, но Лу не придала этому большого значения, больше увлеченная блестящей идеей, которая пришла ей в голову. Повернувшись к Нами, она еле слышно спросила:

– За сколько, ты говоришь, он купил тебя?

Нами шепнула ей сумму. Обнадеживающе сжав локоть подруги, Лу вскочила на крыльцо и, подергав хозяина за рукав, зашептала ему, чтобы иностранец не расслышал:

– Хартис, послушай! Нами пришла прощаться: этот шен сегодня купил ее и хочет забрать неизвестно куда… Цена была четыре сотни… Я знаю, это очень много, но дай ему денег, прошу! Перекупи Нами, пусть он оставит ее, пусть купит себе другую рабыню! Молю, я буду пахать, как проклятая, я отработаю всю сумму, какой бы она ни была, я сделаю все, что ты скажешь! Прошу!

Словно с превеликим трудом оторвавшись от игры в гляделки с незнакомцем, Хартис медленно повернул голову и посмотрел на Лу.

– Ты слышишь, что я говорю? Прошу, помоги!

Мужчина словно только сейчас заметил Нами, которая все еще стояла на углу лавки, испуганно вжав голову в плечи и кутаясь в накидку. Снова переключившись на горбуна – но теперь иначе, словно оценивая, – он вынул карамельную палочку изо рта, ткнул ею в сторону и велел Лу:

– Отойди.

Он сделал шаг назад, толкая и придерживая входную дверь открытой, и новый хозяин Нами, последовав этому молчаливому приглашению, подошел ближе и поднялся по ступеням. Он двигался резво, на удивление проворно для калеки, подаваясь вперед всем корпусом и выкидывая перед собой трость. Как только он вошел, Хартис, ничего не говоря, скрылся в лавке вслед за ним и хлопнул дверью у девчонки перед носом.

Шумно выдохнув, Лу вернулась к Нами и сказала:

– Я Хартиса попросила с ним договорится о перекупе. Он это умеет. Думаю, все обойдется.

– Ох… – только и могла отозваться Нами, сцепляя руки в молитвенном жесте.

Но Лу сама не была до конца уверена, что все обойдется. Странная реакция хозяина беспокоила ее. Сейчас больше всего на свете она хотела бы подслушать происходившую в лавке беседу, и, если бы от этого зависела ее собственная судьба, она бы так и сделала. Но на кону была судьба Нами, и ставить ее под угрозу невоспитанным поведением, которое могло разозлить господ, Лу не решалась.

Довольно скоро, после нескольких минут тревожного ожидания, дверь лавки снова открылась. Первым из нее показался горбун. Вид у него был прежний – отстраненный и безучастный. Он спустился по ступеням, стуча тростью, и, повернувшись к напряженно замершим девчонкам, бросил:

– Идем.

Его голос, вопреки ожиданиям, прозвучал вовсе не грубо и низко, как у взрослого мужчины, а звонко и юно, хоть и холодно; Лу решила, что горбун куда моложе, чем казалось на первый взгляд. Но тут же до нее дошел смысл сказанного. Обменявшись с Нами непонимающими взглядами, девчонка после секундного замешательства метнулась к вышедшему на крыльцо хозяину и заглянула ему в лицо:

– Хартис?..

– Прости, Лу. Нами пойдет с ним. Так надо.

– Идем, Намира, – требовательно повторил горбун.

Нами склонила голову и накинула капюшон. Лу ошарашенно смотрела, как она нетвердой, деревянной походкой, словно приговоренная к казни, идет к своему новому хозяину.

– Поживее, – нетерпеливо поторопил тот.

– Что значит… Что значит – так надо? – снова в отчаянии повернулась к Хартису девчонка, отказываясь верить, что все это происходит на самом деле. На лице хозяина застыло пугающее, словно каменная маска, выражение. – Почему? Хартис, что он тебе сказал?

Не получив от него ответа, Лу сбежала со ступеней и бросилась к горбуну, который вместе с Нами уже выходил на дорогу. Девчонка бы ни за что не осмелилась прикоснуться к кому-то из каурских аристократов, даже к самым лояльным – это считалось верхом непочтения; но, наверное, из-за того, что незнакомец был белым, а еще из-за душившей горло безысходности, Лу схватила его за локоть.

– Господин, прошу, скажите, куда вы направитесь?

Горбун обернулся, глянув на нее сверху вниз – на удивление не высокомерно, а, скорее, устало. Увидев узкоглазое, веснушчатое лицо вблизи, Лу нашла свое предположение верным – скорее всего, незнакомец был по возрасту ближе к ним с Нами, чем к Хартису. Спокойно высвобождая руку, тот сказал:

– Его могущество тебе объяснит.

– Чье могущество?.. – непонимающе тряхнула головой Лу. – Молю, скажите, вы разрешите Нами хотя бы отправить письмо?

– Она не сможет отправить оттуда письмо, – покачал головой горбун. – Если есть, что сказать, говори сейчас.

Он отвернулся и отошел на десяток шагов, предоставляя им последнюю возможность поговорить друг с другом. По другой стороне улицы проследовали два патрулирующих стражника, которые принялись оглядываться и перешептываться, увидев его, но он не замечал этого: откуда-то из домов выбежала лохматая собака и изучающе его обнюхивала, а он чесал ее за ухом кончиком своей трости – видимо, из-за горба ему было тяжело наклоняться. В окрестных домах, хотя солнце едва начало вставать, уже слышались голоса и хлопанье ставен: жители торгового квартала поднимались рано. Лу обернулась на крыльцо лавки тканей, но хозяин с него уже исчез – а вместе с ним и надежда, что эта ситуация разрешится в лучшую сторону.

– Нами, я… – Девчонка растерянно поежилась: от смятения, в котором она пребывала, и от долгой бессонницы ей стало зябко. – Я не понимаю, что происходит, я не знаю, почему… Я бы так хотела что-то сделать, но что?..

– Все в порядке, Лу, – слабо улыбнулась Нами. Лавандовые глаза, как это порою бывало, лучились недосягаемой печальной мудростью. – Рано или поздно это должно было случиться. Мы с тобой обе забыли, кто мы есть, и зря. Мы ведь просто рабы и делаем то, что нам говорят хозяева. Но даже если так, я верю… Я буду верить… Может я всего лишь наивная дурочка, начитавшаяся книжек, пусть так; но я буду верить, что мы с тобой больше, чем это, что мы способны на многое, что впереди ждет что-то хорошее… Ты ведь сама всегда в этом убеждала меня, разве нет?

Ощущая, как в глазах щиплет, девчонка стыдливо прикрыла их рукой и кивнула. Да, она действительно так говорила, а ее подруге наверняка нравилось в это верить; но это были всего лишь мечты, и у Лу разрывалось сердце, когда она представляла, как они разобьются вдребезги прямо перед взором доброй, невинной, хрупкой Нами.

Усмирив эмоции, Лу отняла руку от лица и поглядела на горбуна: после некоторых колебаний стражники все же решили к нему подойти, и теперь они о чем-то говорили, и он показывал им какие-то документы. Уловив ее взгляд, подруга сказала:

– Да, его кнуты выглядят грозно, но почему-то мне не кажется, что он плохой человек. Если задуматься… У него была такая сумма, но он идет пешком в одиночестве, и у него нет поклажи… Кто он? Что ж, думаю, скоро я узнаю правду. И если только приведется шанс, обещаю – я обязательно тебе сообщу. Но сейчас я хочу сказать… Хочу, чтобы ты знала – хотя я и общалась с другими в питомнике, только ты одна всегда относилась ко мне, как будто со мной все нормально, и у меня никогда не было друзей, кроме тебя.

Лу хотела сказать, что и у нее тоже, но только сглотнула и стиснула зубы, понимая, что голос предательски дрогнет. Она вдруг вспомнила про картину, которую ей оставила Нами, и сняла со своего ошейника небольшую подвеску в виде крупного когтя. Как-то раз девчонка откопала ее среди хлама в сундуке Хартиса и попросила разрешения забрать. Простая безделушка, но им с Нами нравилось фантазировать, будто на самом деле это мистический оберег, который может защитить своего владельца от любых бед и сделать его невероятно сильным.

– Вот. Это, конечно, ерунда, но… возьми. На память.

Нами часто заморгала, глядя на предмет, который подруга вложила ей в ладонь, прижала коготь к груди и с улыбкой возразила:

– Это вовсе не ерунда, это же тот самый, знаменитый талисман из когтя дракона! Спасибо, Лу! Я обещаю беречь его…

– Пора идти, – холодно скомандовал горбун, нетерпеливо постукивая тростью; стражники, видимо, удовлетворенные проверкой, оставили его в покое и уже удалялись по улице.

Нами подалась вперед, заключая Лу в прощальные объятия. Потом отстранилась, низко надвинула капюшон и пошла за своим хозяином, не оборачиваясь. А девчонка бессильно смотрела ей вслед, и продолжала еще долго стоять и смотреть, даже когда горбун и его рабыня окончательно скрылись за поворотом на другую улицу.

Хартиса она обнаружила в спальне – тот стоял к ней спиной возле открытого нараспашку окна, и в его позе читалось крайнее напряжение.

– Что происходит? – с порога накинулась на него девчонка. – Почему ты… Почему ты расстроен? Разве это не я должна быть расстроена? Разве это не мою единственную подругу забрали неизвестно куда?

– Лу, оставь меня, – хрипло бросил Хартис, не повернувшись, продолжая бесцельно крутить кольца на своих темных пальцах. – Мне нужно подумать.

Его отстраненность была пугающей, но Лу не могла уняться и отступить. Подошла ближе, настойчиво дергая мужчину за локоть, требуя объяснений:

– Почему ты так поступил? Ты ведь знаешь, как важна Нами для меня… Что тебе стоило выкупить ее?

Какой-то отдаленной частью себя она понимала, что говорить подобные вещи недопустимо, и не только потому, что это было крайним неуважением к хозяину; даже если бы ей позволялось разговаривать с ним в таком ключе, она не вправе была требовать большего от человека, который и без того дал ей слишком много. Но девчонку захлестывали отчаяние и опустошение, которыми теперь, когда худшее уже случилось, сменилось мучавшее ее предчувствие беды. Однако мужчина никак не реагировал на ее настойчивые дерганья, и даже когда Лу от бессилия начала толкать его в бок ладонью, не повернулся и не остановил ее.

– Хартис! – воскликнула девчонка, будто сражавшаяся с покрытой вечными льдами каменной горой. – Что такое с этим горбуном, что ты стал таким? Что он сказал тебе?

– Я не готов сейчас говорить об этом, Лу, – процедил тот сквозь зубы. – Молю, оставь меня.

Лу вдруг остро ощутила, что каким-то образом лишилась не только Нами, но и второго дорогого себе человека: ведь тот, кто стоял перед ней, был вовсе не Хартис – это был кто-то чужой, незнакомый и очень жестокий. Натянутые подобно струне нервы звенели так, что девчонка слышала этот звон в своих ушах, в горле застрял тугой ком зарождавшейся истерики.

– Я не уйду, пока не объяснишь мне все! Можешь бить меня, можешь силой выталкивать за дверь, мне все равно!

– Хорошо, если я скажу тебе, что это даст? – наконец-то повернулся к ней хозяин, оставив в покое свои кольца, и покачал головой. – Мы только поссоримся.

Выражение его лица было под стать голосу, но за холодностью и бесстрастием нечто пряталось – боль, тревога, мучительные раздумья, а, может, даже страх? Прояви он сейчас сочувствие к Лу, та, возможно, ответила бы ему тем же… Но этого не произошло; безжизненная маска ни на секунду не покинула его лицо, и Лу, ощетинившись, бросила:

– Если не скажешь, считай, мы уже поссорились!

– Так значит, в любом случае, да? – криво усмехнулся Хартис. – Ну, слушай. Там, откуда пришел этот человек, сейчас война.

Лу отшатнулась, переваривая услышанное. Ей доводилось беседовать с Ашей и другими окрестными рабами, да и от их владельцев-торговцев она часто слышала сплетни о наиболее крупных событиях городов юга, в том числе о стычках, волнениях и забастовках… Но ни о каких войнах в последнее время речи не шло, а значит край, куда горбун собирался забрать Нами, был далеко за пределами известных Лу земель.

И, если с ее подругой что-то случится, девчонка, скорее всего, даже не узнает об этом…

– Я должна остановить их! – воскликнула она, не в силах вынести этой мысли. Но не успела она броситься к двери, как Хартис грубо схватил ее за предплечье и бескомпромиссно отчеканил:

– Нет, ты никуда не пойдешь, ты останешься здесь. Это приказ.

– Приказ?! – взвилась девчонка, пытаясь вырваться, но державшая ее хватка была железной. – Что с тобой случилось, я не узнаю тебя! Почему ты позволил ему забрать Нами, если знал, что там война? Ты всегда был добр к Нами, почему же сейчас ведешь себя так, словно у тебя совсем нет сердца?!

– Потому что речь и о моей родине тоже!

Убедившись, что Лу слишком ошарашена, чтобы пытаться снова убежать, мужчина отпустил ее. Присел на подоконник, скрестив руки на груди.

– Дело в ее альбинизме, – сухо продолжил он. – Я ведь как-то говорил, что на моей родине альбиносов высоко ценят? Это действительно так. Все из-за одной их выдающейся способности, которой больше ни у кого нет. Об одном можешь не волноваться: этот, как ты его называешь, горбун, Найри, не станет обижать Нами – ему это не нужно. Сказать, что с ним Нами в безопасности, я тоже не могу – это было бы ложью… Но я был не вправе останавливать его. Будь это кто-то другой, я бы вмешался. Но то, что Нами пошла с ним, возможно, спасет жизни многих людей, и их нельзя лишать такого шанса.

– О чем ты таком говоришь? – Лу отупело помотала головой. – Какая способность?

Хозяин поджал губы, туманно глядя в сторону – верный признак того, что отвечать он не намерен. Лу едва сдержалась, чтобы не наброситься на него с кулаками.

– Хартис, мать твою, говори! Какая способность? Какие люди? Как называется это место? Как далеко они уедут?

– Как далеко – неправильный вопрос. Правильный вопрос – куда.

– Иди к черту! Хватит говорить загадками! Прояви хоть каплю милосердия, если не к Нами, то хотя бы ко мне!

Видимо, в дрогнувшем голосе девчонки сквозило то, что она балансировала на грани, потому как во взгляде Хартиса наконец промелькнуло хоть какое-то участие. Тяжело вздохнув, мужчина привычным усталым жестом потер переносицу и сказал:

– Я все объяснил тебе уже давно, Лу, лучик мой, еще год назад.

– О чем ты?

– Человек, который купил Нами. Его лицо. Черты. Они ведь показались тебе знакомыми, не правда ли? Подумай.

Не было нужды напрягаться, чтобы вызвать в памяти лицо горбуна – иноземное, непривычное, оно все еще отчетливо стояло у девчонки перед глазами; однако она была совершенно уверена, что видела подобного человека впервые.

– Я не понимаю, – пробормотала она.

– Понимаешь, – вздернув подбородок, возразил Хартис тоном, которым обычно спорил с нею во время уроков, когда девчонка притворялась глупой, лишь бы ничего не учить. – Он – люмер.

– Кто… Что?

Люмер… Лу нахмурилась. Слово звучало знакомо, но она не сразу вспомнила, где слышала его: из-за длительной бессонницы соображалось с большим трудом. Она склонила голову, бегая глазами по ковру комнаты, словно в его потертом узоре мог быть сокрыт ответ.

– Это… из твоих сказок? – неуверенно спросила она, поднимая взор. Да, теперь она вспомнила что-то такое: люди с веснушками и раскосыми глазами, которые умеют исцелять других своим волшебным даром. – Ты… шутишь?

– Нет. Мир, про который я тебе рассказывал, настоящий. Обратная Сторона. Реверсайд. Этот человек пришел оттуда.

С той самой ночи, как они стали близки, это случалось время от времени: на Хартиса накатывало вдохновение, и он рассказывал Лу истории о волшебном мире. Девчонка слушала их вполуха: она никогда не жаловала сказки, да и считала себя слишком взрослой для них. К тому же, в исполнении хозяина они бывали странные – зачастую нескладные, без завязки и конца, в них было слишком много непонятных слов и явно недоставало сражений на мечах, кладов и драконов. И все-таки, наверное, Лу любила их, насколько могла – ведь она всей душой любила их автора, чей ласковый голос нашептывал эти истории ей перед сном.

Но теперь знакомое название, слетевшее с уст хозяина, звучало жутко – жутко оттого, что для него это перестало быть выдумкой и стало былью; и то, что он искренне верил в сказанное, без труда читалось по его лицу.

– И, кстати, я тоже пришел оттуда, – после минутного молчания добавил Хартис так, словно это была какая-то малюсенькая, незначительная деталь. Поколебавшись, указал на свой сундук у изножья кровати. – Ты говорила, все эти вещи кажутся тебе странными. Немудрено – я принес их из другого мира.

Внутренне закипая, Лу отчаянно сжала зубы и стиснула кулаки. Воцарилась долгая, гнетущая тишина. В глубине души девчонка до последнего ждала, что хозяин возьмет свои слова назад, скажет – это всего лишь неудачная, жестокая шутка, или странная попытка утешить, или еще что-то…

– Ты издеваешься?! – взорвалась она в итоге, когда ничего этого не случилось, а Хартис продолжал взирать на нее со всей серьезностью. – Горбун забрал мою единственную подругу, а ты издеваешься надо мной?!

– Я рассказывал тебе о шаотах, помнишь? – хладнокровно произнес хозяин, не обращая никакого внимания на ее всплеск эмоций, точно не желал потакать капризам маленького ребенка. – О Даре Феникса, который позволяет им воскресать после смерти… Но я никогда не говорил, как именно они определяют, сколько у них жизней. Тебе интересно? Хочешь знать, как? У каждого шаота на руке есть татуировка с треугольниками. Каждый треугольник – это одна жизнь…

Он закатал правый рукав и хотел повернуть руку внутренней стороной к Лу, словно в этом была какая-то необходимость, словно девчонка без того не знала, что за татуировка красуется на запястье у ее господина… Кинувшись к нему, Лу остервенело дернула его рукав вниз, так, что раздался звук рвущейся материи, и несколько раз отчаянно и сильно ударила его ладонями в грудь, и закричала:

– Я ни за что не поверю в эту чушь! Ты выжил из ума или притворяешься?!

– Я и не прошу тебя поверить! – повышая голос в ответ, оттолкнул ее Хартис. – Я прошу тебя оставить меня и уйти, потому что мне нужно подумать, черт подери!

– Думай, – огрызнулась Лу, – сколько влезет.

Ей вдруг стало все равно. На нее накатила ужасная слабость, и Лу показалось, что она вот-вот рухнет на пол. Демонстративно забрав с кровати подушку, она ушла в свою старую комнату и свернулась калачиком в постели, где не ночевала уже очень давно.

У нее не осталось сил гадать, что из сказанного хозяином правда, а что нет, и поэтому она просто забылась глубоким, желанным сном.

5 Вслед за хозяином

Лу не доводилось бывать в бедных кварталах так давно, что она успела позабыть об их существовании. Теперь, скача верхом на Дымке по ухабистой дороге, она очень живо вспомнила, как оказалась в Кауре впервые – ее везли в клетке под крики работорговцев, закованную цепями среди собратьев по несчастью, а местные – в основном босоногая детвора – глазели на процессию с обочины, свистя и выкрикивая издевки. Тогда Лу была очень взволнована – то ли из-за шумного водоворота из людей, верховых животных и телег, который брал начало на подступах к городу, то ли от того, что уже замышляла очередной побег. Она столько раз пыталась сбежать и лишь сегодня утром осознала, что со свободой приходят не только новые возможности, но и новые обязанности. Главное отличие раба от свободного человека крылось в отсутствии необходимости думать: тебе дают распоряжения, а ты им следуешь – что может быть проще? А когда ты свободен… Да, ты волен пойти куда пожелаешь, делать, что тебе заблагорассудится. Но что именно ты должен делать, куда именно ты должен идти? Как быть, когда ты просыпаешься и осознаешь, что вынужден принимать решения, которые никогда прежде не принимал?

На какой-то улице пара тощих псов увязалась следом, учуяв запах съестного в заплечном мешке Лу. Она пыталась их шугануть, но они отчаянно путались у лошади под ногами и отстали, только когда из дверей одной из скученных приземистых хижин вышла женщина, чтобы плеснуть в канаву ведро помоев. Собаки бросились ей наперерез, отчего та, чуть не упав с лестницы, разразилась потоком брани; наблюдавший за этим старик, без стеснения справлявший нужду на стену, гнусно захихикал. Лу смогла наконец ускориться; она гнала вперед, не останавливаясь, пока в высокой стене, все это время маячившей впереди, не стали различимы очертания каменной кладки.

У ворот в расслабленной позе нес караул сонный стражник. Заметив приближавшуюся всадницу, он с недоверчивым прищуром взял прислоненную к стене алебарду и приосанился. Спешившись, Лу в обход всех вопросов сразу предъявила документ. В первый раз она волновалась, но этот был уже восьмым или девятым за время пути, и поэтому рука, протягивающая заветный свиток, не дрогнула.

Стражник, пробежав глазами по строчкам, удивленно вскинул брови, но ничего не сказал. Возвращая бумагу, лишь вопросительно глянул на девчонку.

– Я ищу одного человека, – произнесла Лу медленно, потому что теперь, прежде чем сказать или сделать что-то, ей приходилось мысленно это взвешивать. – Могу я узнать, не покинул ли он город через эти ворота?

– Когда?

– Сегодня. Предположительно ранним утром, но может и позднее.

– Я недавно заступил на дежурство. За это время никто через ворота не выходил.

– А тот, кто дежурил до вас? Можно с ним поговорить?

– Сундар? Он торчал тут всю ночь, и сейчас дрыхнет.

– Вы можете разбудить его? Прошу, это очень важно.

– Я не могу покинуть пост, я один тут, как видишь. Вон казарма – топай туда, если хочешь, сама его буди.

Казарма, оказавшаяся такой же приземистой хибарой, как и другие постройки в округе, располагалась неподалеку. Привязав лошадь к колышку на углу, Лу подошла к двери и слегка замешкалась, не уверенная, должна ли постучать.

– Входи, входи! – бросил ей в спину стражник у ворот.

Небольшой коридорчик вывел ее в зал, уставленный грубой деревянной мебелью. У окна, настолько пыльного, что через него с трудом пробивался уличный свет, сидели за столом трое мужчин и резались в карты на деньги.

– Оба на, кто это тут нарисовался? Ты кто такая, да что забыла здесь?

– Добрый день. Я ищу шена Сундара.

Тот, кто спрашивал, широкоплечий и грузный, поднялся, пристально всматриваясь Лу в лицо.

– Разве ты не рабыня?

Все стражники, кроме патрульных с центральных улиц, где девчонка уже примелькалась, считали своим долгом остановить ее, чтобы задать этот вопрос. Их можно было понять – среди темнокожих коренных жителей она, светлокожая и русоволосая, выделялась как чужеземка, что в подавляющем большинстве случаев означало принадлежность к невольникам. В очередной раз Лу достала из-за пазухи свой документ.

– Подь сюда живо, – грозно потребовал верзила, уперев руки в бока. – Давай, резвее!

Двое его товарищей, продолжая держать веера из карт, наблюдали за происходящим. Один свободной рукой поднял кружку, на дне которой плескалось темное пойло, и с шумным звуком осушил. Второй, смачно чавкая, обгладывал индюшачью ножку. Пока Лу мешкала, растерянно вытянув перед собой свиток и раздумывая, повиноваться ли приказу, верзила подскочил к ней сам и взял за подбородок, заставляя поднять голову.

– Что за хрень ты мне тут суешь? – Документ, который ему протягивали, стражник сгреб своей большой лапищей, так и не взглянув на него, а затем грубо ухватил девчонку за предплечье и подтащил ближе к свету. – Гляньте-ка, мне же не мерещится?

Ошейника не было, но Лу знала, что след от него остался – полоска белой кожи, слишком выделяющаяся на шее. Мужчина, жевавший индюшачью ножку, присвистнул, а тот, что выпивал, интенсивно зацокал языком и хищно потер руки:

– Во, давненько я такого не видел…

Верзила продолжал стискивать руку Лу, и девчонка, не удержавшись, попыталась вырвать ее, но хватка только окрепла.

– О-о, погодь-погодь, – сказал тот, который жевал ножку. Кажется, он был моложе, чем двое других, и менее пьян. – Ну-ка, даже интересно послушать, что она скажет. Говори, девочка.

Лу удалось наконец освободится, и она отступила на шаг, попеременно глядя на три ухмыляющиеся рожи. Больше всего она не хотела сейчас смотреться затравленной и жалкой; опасалась, что голос выдаст ее неуверенность и страх, и стражники интерпретируют это по-своему – как подтверждение, что она виновата в том, о чем они думают. Она сказала себе, что не сделала ничего дурного. Она справится, она ведь репетировала перед зеркалом, повторяла: я не рабыня, я свободный человек…

– Я не рабыня. Я свободный человек, шани Лу… Миэрис.

Сколько не репетируй, звучало непривычно – особенно фамилия, которой Лу, как невольница, никогда прежде не имела, и которую ей пришлось обрести вместе с новым статусом. В том, что ушедший господин оставил ей свою, теперь чудился некий сентиментальный жест, хотя девчонка и понимала, что у Хартиса попросту не было вдохновения придумывать для нее другую.

Повисла пауза, а через несколько секунд трое стражников, не сговариваясь, зашлись в громоподобном смехе.

– И у меня есть документ, подтверждающий это, – добавила Лу громко, стараясь перекричать их гогот, и кивнула на бумагу, которую верзила мял в ладони.

– Да неужели, – сказал жевавший ножку, бросив свои карты и вырывая бумагу из рук товарища. Лу поморщилась, когда он принялся жирными пальцами расправлять свиток на столе, чтобы прочесть. Верзила перегнулся через его плечо.

– Впервые вижу такое… – протянул моложавый. – Так значит, это бумага официальная?

– А что, если я ей официально подотрусь? – рявкнул верзила, вызвав очередной шквал смеха у выпивающего стражника; моложавый только хмыкнул и вновь уткнулся в свиток. Кажется, он единственный из этой компании всерьез подумывал о том, чтобы поверить Лу; жаль лишь, что его мнение тут решающим не станет.

– Верните, пожалуйста. И скажите, где мне найти шена Сундара, – подчеркнуто вежливо и спокойно произнесла девчонка.

– А ты, я смотрю, у нас дерзкая, да?!

Верзила перестал скалиться и резким движением подскочил к Лу, толкнул в спину и, схватив за волосы, впечатал лицом в щербатую столешницу. Скулу пронзила острая боль; девчонка застонала, вцепившись руками в край стола. Выпивоха снова рассмеялся.

– Для начала погляди, что у нее там, – он указал на мешок, болтавшийся у Лу за спиной. – Наверняка сперла что-нить ценненькое у своих господ…

Верзила замычал. Мешок сзади заходил ходуном – стражник пытался развязать шнуровку, но неуклюжие по пьяни мясистые пальцы плохо слушались своего хозяина.

– Постойте, я не хочу проблем…

– Зато они тебя хотят! – смеясь, верзила сильнее вжал ее в стол под одобрительное кряканье своего товарища.

Девчонка скрипнула зубами. Она могла попытаться извернуться, но не была уверена, что это не усугубит дело. В голове крутились возможные исходы сложившейся ситуации, и ни один из них не казался благоприятным.

– Да прекратите горлопанить! – вдруг гаркнул из соседней комнаты командный голос, и вслед за этим в дверном проеме возникла угловатая женская фигура. – Аж стены ходуном ходят! Что за чертовщина тут творится?

Верзила оставил Лу в покое. Выпрямившись, девчонка облегченно выдохнула, узнав в пришедшей шани Ниджат – отставную стражницу, которая тренировала новобранцев. Прошло, должно быть, уже полгода с тех пор, как они виделись в последний раз, но та ни капли не изменилась – все та же прямая спина, скрещенные на груди руки и утомленное лицо. Кажется, она тоже узнала бывшую ученицу, хоть и не подала вида.

– Глянь сюда, сестрица, – сказал моложавый. – Похоже это на официальный документ?

Она неторопливо подошла к столу, косясь на Лу, прикрывавшую ушибленное лицо, изучила свиток и коротко отрезала:

– Да.

– Что ты говоришь! – театрально схватился за голову верзила. – «Свободный человек, шани!», – тонким голоском пропищал он, передразнивая девчонку. – А мы над ней потешались! Теперь нас попрут со службы!

– Вас всех попрут со службы за пьянство, – осадила она, и верзила немного поугомонился, харкнул на пол и вернулся на свое место за столом.

– Такое вообще бывает? – спросил моложавый.

– Брехня собачья, – процедил выпивоха, слегка отодвигая от себя кружку, которую до этого успел наполнить из бочонка, стоявшего на краю стола. – Освобожденная рабыня? Ну и на кой хрен это надо?

– Всякое можно увидеть, если смотреть дальше своего носа, – назидательно изрекла женщина.

– Нет, правда, сестрица. Такое бывает? Чтобы хозяева освобождали своих рабов?

– Я знакома с ее хозяином. Уверена, он знал, что делал.

– Зачем?

– Вот поди его и спроси. А заодно расскажи, что тут было. Думаю, ему не понравится. Он известный в городе купец – найдет возможность вас щелкнуть по носу.

Троица с недоверием переглянулась.

– Да и в задницу его, – подытожил верзила, сгребая со стола свои карты и уткнулся в них, словно и не отрывался от игры.

Похоже, шани Ниджат имела среди них некоторый авторитет, и Лу была невероятно благодарна судьбе за ее появление. Вернув девчонке документ, женщина положила руку ей на плечо и вывела в соседнюю комнату.

– Ну и что все это значит? – спросила она, поворачиваясь на каблуках.

– Я ищу хозяина. То есть господина. То есть Хартиса. Он… ушел сегодня.

– Почему ты ищешь его у стены?

– Я думаю, он ушел из города. Дозорный отправил меня сюда, чтобы я могла поговорить с тем, кто стоял на карауле утром – может, он знает что-то.

– С чего ты взяла, что твой господин покинул город?

– Потому что… Потому что он сказал, что уходит на войну.

Лу уставилась на суровое лицо, покрытое паутинкой морщин, надеясь увидеть на нем проблеск понимания. Но шани Ниджат, очевидно, тоже не слышала ни про какие войны, потому как лишь нахмурилась и склонила голову:

– На какую?

Обреченно вздохнув, Лу пожала плечами.

– Может, ты его не так поняла?

– Я уже вообще ничего не понимаю. Скажите, вы знаете, где найти Сундара?

Шани Ниджат махнула рукой, призывая следовать за ней. Они прошли еще одну сквозную комнату и оказались в тесной спаленке с низкими лежанками. На самой дальней, у стены, лежала бесформенная мешковатая груда.

– Сундар! Эй, Сундар, ты спишь? – окликнула шани Ниджат.

Груда со стоном зашевелилась. Из-под кучи одеял сначала появилась на свет блестящая от пота лысина, затем глаза, крючковатый нос и рот.

– Какое там, – прокряхтел человек хриплым басом. – Все лежал да слушал, как эти бараны куролесят. И пойти накостылять им лень, и заснуть не удается. Вот, думал, если накроюсь, то их не будет слышно. И ведь правда не слышно, да только жарко там, как у черта в котле! Снова не высплюсь…

Видимо, окончательно разочаровавшись в одеялах, он скинул их на пол и перевел взгляд на Лу.

– Раз уж ты все равно не спишь, эта девочка хочет задать тебе вопрос, – сказала шани Ниджат, подталкивая вперед бывшую ученицу.

– Ну, валяй, рассказывай, кто такая, чего хотела, – пробурчал, потирая глаза, Сундар.

– Я хотела узнать, шен, не выходил ли из города сегодня утром один человек…

– Ишь ты, знать она хочет… – караульный протяжно зевнул, закладывая руки под голову. – А мне с того какой прок?

Шани Ниджат неодобрительно цокнула языком, но Лу послушно стянула мешок с плеч. Пошарив в нем, достала пригоршню монет и протянула мужчине. Сундар сдвинул брови, глядя на легшее в ладонь золото.

– Мало? – тихо спросила Лу.

– Много, – выдохнула шани Ниджат и потянулась к монетам, чтобы вернуть часть Лу, но Сундар оказался проворнее, и металл, звякнув, скрылся в его кармане.

– А ты кто такая будешь? – с подозрением спросил караульный, кажется, только сейчас внимательней присмотревшись к девчонке. Лу напряглась, приготовившись к очередной разборке, но шани Ниджат резко одернула:

– Тебе столько денег отсыпали, а ты еще с вопросами? Не стыдно? Просто скажи девочке, не видел ли ты ее…

Она вовремя осеклась, и Лу в очередной раз мысленно поблагодарила ее: слово «хозяин» прозвучало бы тут не к месту.

– Ладно-ладно, Ниджат, остынь, – он повернулся к Лу. – Каков из себя?

– Высокий, в синей накидке, с бородой…

– Да понял, понял, о ком ты. Если честно, не так уж многие покидали город, сейчас все наоборот внутрь прутся, ну вы сами знаете… Да-а, удивил он меня, поэтому и запомнил. Пеший, безоружный, без поклажи. Он же торговец, а?

– Он сказал, куда идет?

– Я поинтересовался, а то ж. Сказал – по делам. Я решил, что его кто-то ждет с повозкой по ту сторону, а как иначе? Пешком до ближайшего города неделя ходу, да и дорога, мягко говоря, не самая безопасная. Я даже не поленился, поднялся на стену, чтоб посмотреть. Не было там никого. Он просто побрел прочь. Один. Странно все это…

– Спасибо! – взволнованно воскликнула Лу, по инерции торопливо поклонилась и бросилась к выходу.

– Э, погоди, – крикнула шани Ниджат, нагоняя ее уже у двери. – Куда рванула?

Трое стражников-картежников проводили их любопытными взглядами, но ничего не сказали. После полутьмы казармы яркий дневной свет полоснул по глазам, но Лу, не останавливаясь, схватила поводья лошади и решительно направилась к воротам.

– И ты что же, собираешься поехать за ним? – поинтересовалась женщина, шагая следом.

– Да.

– И куда?

– Понятия не имею.

– Да притормози ты хоть ненадолго и послушай, – стражница схватила ее за руку и развернула к себе. – Я не знаю, куда твой хозяин направился, но, может, у него был план?

С шани Ниджат их уже и так связывала общая тайна, и, кратко поразмыслив, Лу решилась доверить ей еще одну. Стрельнув глазами в сторону, она тихо сказала:

– Я думаю, у него не было никакого плана. Я думаю… думаю, он заболел. Тяжело.

Шани Ниджат понимающе покачала головой.

– Раз так, возможно, он пошел искать целителя? Может… Может, говоря о «войне», он подразумевал борьбу с болезнью? Но он хотел, чтобы ты осталась – осталась и позаботилась о лавке, поэтому и дал тебе свободу… Верно?

Девчонка скривилась, и женщина покачала головой, понимая, что попала в точку.

– Он велел тебе остаться, да?

– Он сказал, я должна сама решить. Я больше не рабыня и не обязана никого слушаться.

– Но если он оставил лавку тебе – не продал ее, не бросил, а оставил под присмотром – разве это не означает, что он собирается вернуться?

– Он сказал, что оттуда, куда идет, уже никогда не сможет вернуться.

Стражница шумно вздохнула и озадаченно почесала затылок.

– Может, он считает, что его болезнь неизлечима? Думаю, все именно так. В ином случае… Ведь он нанимал меня, чтобы ты научилась драться, и если бы он шел искать исцеление, то взял бы тебя с собой для охраны… Но он оставил тебя в городе, а сам пошел пешком и даже без поклажи…

– …как будто на верную смерть, да? – обреченно усмехнулась Лу. – Хотя вряд ли он стал бы брать меня для охраны, даже если бы в таковой нуждался.

– Почему это? – нахмурилась женщина. Лу пожала плечами:

– Я ведь так ничему толком и не научилась. Вы меня постоянно ругали.

– Ругала, – хмыкнула шани, и девчонка с удивлением обнаружила, что она улыбается самым краешком губ. – Но то, что ты ничему не научилась – ложь. Мало старалась – да. Много ленилась – да. Но все же что-то ты можешь, а это лучше, чем ничего. Уж поверь, через меня прошло немало новобранцев, и ты была далеко не самым скверным из них.

На мгновение Лу стушевалась. Рабыней быть проще: ходи, склонив голову, и никто не заметит смущения на твоем лице. Но сейчас она заставила себя взглянуть прямо в глаза шани Ниджат и улыбнуться в ответ:

– Спасибо за эти слова. За то, что помогли мне. Да и за все остальное. Я правда благодарна. Если бы все ваши сослуживцы были такими же… Но увы. Пока я добиралась сюда, меня останавливали, допрашивали… Я потратила слишком много времени. Я обязана догнать хозяина и помочь ему.

– Я вижу. Хотя и не понимаю. Но отговаривать тебя не собираюсь. – Она отстегнула с бедер свой пояс с крепившимся к нему коротким клинком в ножнах и протянула девчонке. – Вот, возьми – он старый, но все же надежнее, чем пустые руки. Сундар не врал, дорога и правда небезопасная. Желаю удачи.

Я ведь уже рассказывал про такую империю Реверсайда, как Шаорис?

Как следует из названия, она была основана шаотами, которые и поныне составляют основную часть ее населения. Благодаря Дару Феникса шаоты всегда были более беззаботны, чем другие пять народов, а зачастую и вовсе безрассудны. Стоит ли так уж дорожить своей жизнью, когда имеешь в запасе еще две? Потеряв первую жизнь, шаоты обычно становятся осторожней, начинают беречься и меньше лезут на рожон. Но если случается, что остается всего одна, последняя, тогда-то и наступает переломный момент. Есть даже такое выражение – «трястись, как над последней жизнью».

И так вышло, что именно шаотка с одной жизнью стала императрицей Шаориса.

Звали ее Алексис. В сущности, она была достойна занимать престол, ведь не была обделена ни умом, ни честью, ни силой. Но, как и большинство других ей подобных, она находилась в постоянном страхе за свою единственную оставшуюся жизнь. Это нельзя назвать таким уж необоснованным, все-таки правители государств – фигуры значительные, и недругов у них достаточно. И пусть свой страх императрица довольно умело скрывала, и только при более близком знакомстве могли броситься в глаза ее чрезмерная подозрительность и осторожность, изнутри они медленно, но верно сводили ее с ума. Вероятно, она с самого начала была больна: ментальные расстройства очень коварны, они могут развиваться постепенно, так плавно, что окружающие далеко не сразу их замечают. И кто знает, как скоро бы проявила себя болезнь и проявила ли вообще, если бы в благоразумие императрицы Алексис не вбило клин предсказание Оракула.

Оракул. Это таинственный провидец, который на протяжении многих лет появляется то тут, то там в разных частях Реверсайда. Лицо его всегда скрыто под капюшоном, и никто не знает, как его зовут, откуда он, как давно существует на свете. Но его уважают и боятся… Почему, спросишь ты, если есть арканы – целый народ, который способен предвидеть будущее? Ну, во-первых, Дар Шамана позволяет арканам видеть лишь обозримое, недалекое будущее, которое обычно ограничивается днями, тогда как Оракул способен предрекать события, что произойдут спустя долгие годы. Во-вторых, каждый аркан видит лишь собственное будущее, или, изредка, своих близких, тогда как пророчества Оракула касаются самых разных людей, существ, а иногда и целых народов. Ну а самое главное – в отличие от арканов, способных менять увиденное будущее (чем они активно и пользуются в своих интересах), Оракул изрекает пророчества, которые всегда неминуемо сбываются. Правда, зачастую они иносказательны, туманны, и становятся понятны уже после того, как непосредственно сбылись.

Однако пророчество, которое прозвучало в императорской резиденции Шаориса, было вполне определенным – по крайней мере, на первый взгляд. Говорило оно о том, что правительнице суждено пасть от руки одного из ее близких соратников – и, что случается крайне редко, указало на вполне конкретную персону. Звали его Занис, и он был возлюбленным императрицы.

Но в тот же момент, когда Оракул изрек свое пророчество, в высокой башне, соседствующей с императорским дворцом, пришел в действие хранившийся под ее куполом чаройтовый артефакт – Маска. Она воспарила в воздухе и начала излучать сияние, а на ее зыбкой, призрачной поверхности ожили прожилки, меняясь и трансформируясь. Так случалось всегда, когда Маска призывала новых электов: как только линии окончательно складывались в пиктограммы, такой же рисунок возникал на груди у избранных.

Следует сказать, что, даровав людям свои артефакты, которые наделяли избранных – электов – огромной силой, ангелы завещали этим избранным верой и правдой служить своим народам; но вскоре выяснилось, что «служение народу» – понятие весьма размытое, и каждый понял его по-своему. В итоге сложилось так, что в каждом народе электам отведены разные роли. Где-то они управляют государством, а где-то, напротив, отстранились от мирских проблем, решая недоступные простым людям вопросы. Что касается шаотских электов, то они всегда были частью колоссальной политической системы империи, однако, несмотря на свое превосходство, в иерархии находились ступенью ниже императорской власти и обязаны были ей подчиняться. Всего их было трое, и, когда приходила пора, они сменялись тоже по трое. По воле Маски в тот злополучный день старые электы лишились своей силы, а одним из трех новых, на чьей груди появилась отличительная татуировка, стал Занис.

И, поскольку активация Маски производила характерные колебания в эфире, об этом узнали все, включая императрицу. Вообрази только: ей предрекли гибель от руки возлюбленного, и тотчас он становится одним из самых могущественных людей на земле… Как тут не помутиться рассудком? Однако, услышав о пророчестве, Занис заверил императрицу, что никогда не подумает посягнуть на ее жизнь, и поначалу та отреагировала спокойно. Чтобы избежать сплетен и пересудов, она спрятала свиток и в дальнейшем пресекала любое упоминание о пророчестве. Не имея предмета для обсуждения, люди вскоре позабыли об этой истории.

Но остался человек, который не мог все забыть. Это была сама Алексис. Мысль о возможном предательстве точила ее изнутри день ото дня. Она начала страдать от бессонницы, стала нервной и беспокойной. И, как бы ни старалась делать вид, что все хорошо, все сильней и сильней отдалялась от своего возлюбленного. В конце концов, доведенная до изнеможения, она решила убедить его покинуть Шаорис. Мужчина воспротивился, не желая терять свое положение и отправляться в добровольную ссылку; меж ними случился разлад. Оскорбленный просьбой императрицы, Занис настроил и двух других электов против нее. Те, кто были призваны править бок о бок, постепенно начали ненавидеть друг друга. Атмосфера при дворе становилась все более напряженной.

Однажды, в очередной раз повздорив с электами, императрица Алексис решилась на отчаянный шаг. Тайком, под покровом ночи она проникла в башню, полагая, что сможет активировать Маску и запустить переизбрание. Раньше столь дерзкое предприятие никто не пытался провернуть: люди безоговорочно доверяли чаройтовым артефактам ангелов, всецело полагаясь на их выбор; к тому же, всем было известно, что контакт простых смертных с таким артефактом невозможен, ведь заключенные в нем силы убили бы их на месте.

Невзирая на это, в своем безумии императрица решила, будто способна подчинить себе эти силы. Однако она не учла одного: Занис заметил, что она что-то замышляет, и уже какое-то время следил за ней. И потому, когда она вошла в башню и ступила на летающую платформу, позволявшую подниматься на вершину, Занис вскочил туда следом.

Они вступили в словесную перепалку. Элект пытался убедить правительницу отступить, ведь, невзирая на ссору, он не желал ей зла, не хотел, чтобы Маска уничтожила ее. Он говорил Алексис, что предсказание Оракула, возможно, следует трактовать как-то иначе… Но все его аргументы упирались в глухую стену непонимания: императрица продолжала настаивать на своем, желая подняться наверх и получить доступ к артефакту. Тогда Занис попытался остановить платформу. А императрица выхватила оружие…

Электу пришлось защищаться, и это переросло в настоящее сражение. Башня была самым высоким сооружением во всем Шаорисе, высотой в тридцать три этажа, и треугольные, как оскал, окна мелькали по обе стороны, но двое на поднимавшейся вверх платформе этого не видели: битва, в которой они схлестнулись, была куда стремительней, чем ее полет. Вскоре стало понятно, что императрица проигрывает: как бы хорошо она ни владела оружием, ей было сложно тягаться с силой, дарованной Маской. К тому же, эта сила пронизывала не только электов, но и всю башню, от вершины до основания: эфир там был густым, плотным, почти осязаемым, и Алексис было трудно контролировать его. В тот миг, когда они почти достигли последнего этажа, Занису удалось взять верх над ситуацией. Он оглушил противницу и смог остановить платформу, однако торможение было столь резким, что находившаяся у края женщина вылетела с нее и упала на много пролетов вниз…

Казалось бы, на том пророчество и должно было свершиться, да?

Однако у судьбы, как я часто говорю, всегда свои планы. Волею этой судьбы один люмер – придворный целитель из дворца, любивший уединение и порой приходивший в башню, чтобы спокойно там поработать, – в тот момент оказался на этаже, куда упала императрица, и спас Алексис; а в то время Занис, оставшийся на платформе, тоже схватился за грудь и скорчился от боли, но виной тому были вовсе не смертельные увечья, как у императрицы – просто с его кожи начала исчезать отличительная татуировка электа…

Занис сразу все понял. Шокированный, он решил своими глазами увидеть активацию чаройтового артефакта. Поднявшись на платформе на последний этаж, он взбежал по винтовой лестнице, ведущей под купол башни, и там, в стеклянном зале, в сиянии Маски, которая парила в воздухе, ощутил трепет эфира и увидел преобразование узоров на ее поверхности…

…В живописной долине у подножия гор стояла хижина, в которой ютилась большая семья; занимались они тем, что разводили овец. Там на попечении своей тетушки жила юная пастушка. Волосы ее были рыжие, как огонь, а в ее повадках и манерах было нечто кошачье.

Когда первая пиктограмма на артефакте прояснилась, Занис увидел изображение тигрицы.

На окраине одного из муранских городов, в большом вычурном особняке жил своенравный алхимик. Своей особой специализацией он считал яды, а по натуре был пусть и не злобен, но коварен и изворотлив; поговаривали, что его отец – один из демонов Преисподней.

Второй пиктограммой стал змей.

В столице Шаориса Магматике, суетном городе, расположенном на склонах огромного вулкана, ничем не примечательной жизнью жил один торговец. И хотя третьей пиктограммой стала оскаленная медвежья морда, мне нравится думать, что торговец этот, простой парень, в душе был не лютый, а весьма добродушный медведь.

Что тут еще сказать… Этой троице, такой разной и непохожей, пришлось повиноваться зову Маски и стать новыми избранными. Но знаешь, что самое странное?

Они подружились. Тигрица, Змей и Медведь стали друзьями – как тебе это нравится? Возможно, их сплотили общие опасения, потому как Занис, несправедливо обвиненный в причинении вреда императрице и сосланный за это в родной город, далекий от Магматики, не ушел молча. Он не преминул во всех красках рассказать им историю о безумии правительницы, о придворных интригах и тех, кому они играли на руку; он передал им все свои знания и подозрения, а в конце, оценивающе глянув на новичков, заключил, что им долго не продержаться. А им на тот момент не оставалось ничего иного, как поверить ему. И, сидя в таверне поздним вечером после обряда посвящения, они решили – у них есть шанс, но только, если они объединятся…

Хотя, в целом, все было не так уж плохо, как он рассказывал.

По крайней мере, поначалу.

Потом болезнь императрицы усугубилась. Хотя находилась вне зоны досягаемости Заниса, Алексис продолжала бояться свершения пророчества. Два года спустя до столицы донеслась весть, что в своем родном городе Занис был убит. Императрица не скрывала ликования, и по ее поведению у любого бы закрались мысли, что она приложила руку к случившемуся. Она могла бы легко доказать обратное, позволив прочесть свои воспоминания с помощью эфира, но категорически отказалась это делать. О чем еще это могло говорить, как не о ее причастности? К тому же, она запретила электам проводить расследование, оставив местные власти разбираться с произошедшим. И когда Тигрица, Змей и Медведь не послушались и отправились на место преступления, они обнаружили там улику, указывающую на то, что они были правы в своих подозрениях…

Однако на суде разразился скандал. Мнения придворных разделились, но все же большинство – верная шайка приспешников, которую сколотила вокруг себя Алексис – заняло ее сторону. И они поддержали ее, когда та обвинила избранников Маски в неуважении к императорской власти и выгнала их, заявив, что отныне Шаорис не нуждается в их помощи.

Тогда Змей, Тигрица и Медведь ушли, и больше никто о них ничего не слышал.

…Да уж, звучит как-то путанно. Ведь если Занис умер раньше Алексис, тогда, выходит, пророчество не сбылось? Кто знает… Но я по-прежнему убежден, что пророчества всегда сбываются.

Честно говоря… Я окончательно запутался и теперь даже не могу сказать, о чем именно эта история, и кто кого предал. Императрица – Заниса? Занис – императрицу? Или же империя предала тех, кто трудился на ее благо? А может, и вовсе никто никого не предавал, и все они были лишь песчинками в жерновах судьбы? Я и правда не знаю ответа.

Но знаешь… Быть может, однажды настанет день, и я расскажу тебе, чем все закончилось.

Если, конечно, ты захочешь слушать…

Стены города, где Лу жила последние три года, остались позади. Холмистая сухая степь с пожухшими кустарниками и низкорослыми деревьями по обе стороны от широкого тракта да редкие путники с повозками навстречу – таким было ее путешествие. Пока Дымка скакала рысью, вздымая клубы дорожной пыли, у девчонки было достаточно времени на размышления.

Все пошло под откос в то утро месяц назад, когда загадочный горбун забрал Нами, а Хартис начал убеждать Лу, будто они двое ушли в мир из его сказок. После ссоры она все ждала, что хозяин первым сделает шаг к примирению, но этого так и не случилось. Девчонка хотела бы и сама сделать этот шаг, но горькая обида, которую она затаила на сердце, обида на ложь Хартиса и на его равнодушие, всякий раз останавливала ее; она убеждала себя, что оно и к лучшему, хотя изводившая ее тоска говорила об обратном.

В конечном счете все это вылилось в затяжную размолвку, пролегшую меж ними глубокой трещиной, которая постепенно превращалась в пропасть. Однако, по-прежнему жившие под одной крышей, они не могли вечно делать вид, будто друг друга не существует в природе; и мало-помалу вышло так, что оба стали притворяться, будто ничего не произошло – будто не было не только того злосчастного утра, но и вообще всех этих трех лет, будто Лу всегда оставалась лишь кроткой, покорной рабыней, которая молча делает свою работу, и не более.

Но она не могла не заметить, что с Хартисом творится неладное, и причина крылась далеко не в их размолвке. Тот пытался вести себя непринужденно и иногда шутил с клиентами, как прежде, но все чаще его можно было застать замершим в бездействии – хмурым, серьезным, задумчивым. Порой, и с каждым днем все чаще, он всматривался перед собой в пустоту, и Лу, наблюдавшая за ним украдкой, замечала нездоровый блеск в его глазах. По ночам через тонкую стену было слышно, как он часами ворочается в кровати без сна, потом встает и бродит по комнате – половицы скрипели то тут, то там, будто встревоженный призрак не может найти покоя.

Со временем Лу снова стала ощущать нарастающую тревогу. Ее привычный мир ускользал, как песок сквозь пальцы, но, как и в прошлый раз, ей оставалось лишь бессильно ожидать неотвратимого. И когда прошлым вечером хозяин сказал, что хочет поговорить, по его тону Лу сразу поняла: это оно. Сердце ухнуло вниз, хотя она и ждала этих слов – жаждала услышать и в то же время боялась…

Теперь, следуя по тракту в неизвестность, она снова и снова прокручивала в голове события прошлого вечера, пытаясь отыскать ключ к тому, что произошло, но в итоге лишь попусту причиняла себе боль.

Перед ее глазами все еще стояло лицо Хартиса, сидевшего напротив. Тот совсем мало ел в последнее время и оттого осунулся, черты лица, прежде круглые и плавные, стали острее. То ли это, то ли зачесанные назад волосы, которые он рассеянно приглаживал пятерней, делали его слегка чужим, неузнаваемым. Хотя и прежде не выглядел на свои тридцать, теперь он стал казаться и вовсе юным – хрупким, уязвимым… Он выглядел больным, и Лу слишком поздно осознала, что он действительно болен.

Ментальные расстройства очень коварны, они могут развиваться постепенно, так плавно, что окружающие далеко не сразу их замечают.

Именно эти слова из последней сказки, которую рассказал Хартис перед своим уходом, не переставая звучали в голове Лу. Только теперь она поняла, что хозяин произнес их неспроста – в них крылось воззвание о помощи, и Лу корила себя, что не услышала это воззвание вовремя. Скорее всего в этой истории таилось даже больше подсказок, ведь многое в ней перекликалось с тем прошлым Хартиса, каким Лу представляла его раньше – в особенности то, что мужчина оставил позади все, что ему было дорого. Возможно, именно эта боль и стала причиной его безумия – безумия, манившего его в волшебный мир, который он сам и придумал; безумия, вынуждавшего его верить, будто пришедший из того мира горбун поведал о разразившейся там жестокой войне.

И Лу уже почти спланировала, как заманить хозяина к знахарю, но то, что случилось потом, окончательно сбило ее с толку.

Когда Хартис сообщил, что принял решение вернуться в свой мир, он рассказал о существовании определенного правила: пересечь Распутье можно было лишь дважды, а значит, после возвращения на родину путь обратно для него окажется заказан. Потому он предоставил девчонке возможность самой решить, остаться ли в этом мире или отправиться за хозяином. В любом случае, сказал он, ему ни к чему больше владеть чем-то в Аверсайде, поэтому он оставляет Лу все свое имущество, средства и лавку. И, чтобы девчонка могла вступить в право владения, им следовало проделать еще одну процедуру…

Лу впала в ступор; слушала и не верила своим ушам. Все было как в тумане. Они отправились в кузню. Седоусый кузнец, недовольный, что его разбудили, ворчал и не понимал, что от него хотят. Хартис продемонстрировал непонятно откуда взявшийся при нем документ, и кузнец разворчался еще сильнее, но за двойную плату впустил их внутрь. Только когда металлическое кольцо с лязгом разомкнулось вокруг шеи, Лу начала догадываться, что все это, похоже, не шутка и не сон…

Она впала в истерику. Хартис привел ее домой, успокоил, отогрел, напоил вином. Девчонка требовала и просила, умоляла и хныкала. Пообещай, что не уйдешь, что не оставишь меня здесь… Хозяин улыбался. Ласкал ее. После этих долгих дней наконец снова был рядом, такой, как прежде – нежный, заботливый, надежный. И тогда Лу тоже успокоилась, отдалась порыву. Позволила заткнуть себе рот горячими поцелуями, тогда как слова обещания так и не слетели с губ хозяина. Позволила себе крепко уснуть после беспокойных, бессонных ночей, уснуть с надеждой, что наутро все образуется, что она убедит господина обратиться к знахарю и все встанет на свои места…

Глупо. Пройдоха Хартис обвел ее вокруг пальца. Когда Лу проснулась, его уже и след простыл.

Услышав от дозорного стражника, что мужчина отправился в этот путь пешком, Лу ощутила прилив надежды: она решила, что верхом непременно сможет нагнать его. Правда, знакомой синей накидки до сих пор нигде не виднелось, и чем дольше Лу ехала, тем чаще ей закрадывались скверные подозрения: возможно, ведомый своим безумием, Хартис сошел с тракта, а пытаться найти его в простиравшейся вокруг необъятной степи – все равно, что искать иголку в стоге сена…

Разглядев впереди развилку, Лу нахмурилась и осадила лошадь, напряженно размышляя, куда повернуть. Темнеть начало слишком быстро, и, по ощущениям, слишком рано. Возможно, причина крылась в том, что, погруженная в свои непростые думы, она потеряла счет времени?

К тому моменту, как она достигла развилки, небо окончательно окрасилось в чернильно-синий. Легкий туман, с вечера окутывавший степь, становился все плотнее. Нашарив в заплечном мешке флягу, Лу глотнула воды и плеснула немного себе на лицо.

– Туман… Твой собрат, Дымка.

В ответ лошадь фыркнула, стукнув копытом и тряхнув гривой. Девчонка свернула на обочину, спешилась и немного постояла, прислушиваясь, но никаких подозрительных звуков не донеслось до ее ушей. Она еще помнила предупреждение шани Ниджат об опасностях на тракте, однако поймала себя на мысли, что отчего-то совсем не боится. Протяжно зевая, вытащила из мешка плащ и закуталась в него – становилось прохладно. Спать хотелось очень сильно.

Несмотря на сборы в крайней спешке, она успела захватить с собой огниво, правда, сейчас оно не пригодится – едва ли в таком тумане получится набрать веток для костра. «К чему вообще этот костер? – подумала Лу вяло. – Только внимание зря привлекать». Да и не так уж было и холодно, просто в сон клонило ужасно. Она немного отошла от дороги, даже не стала стреноживать лошадь – просто расседлала и отпустила пастись, веря, что та далеко не уйдет. Опустилась на землю и подложила поклажу под голову.

Что плохого может быть в том, чтобы покемарить пару-тройку часов, прежде чем возобновить путь?

Часть II. Лагерь Феникса

6 Лазарет

Чувства возвращались постепенно, словно медленно приближались откуда-то издалека, и казалось, что этот процесс растянулся на долгие мучительные часы. Сначала в теле, неродном, словно набитом ватой, появилась чувствительность, а вместе с ней ломота в костях и головная боль. Затем, усугубляя эту боль, в нос ударила вереница разных запахов, причем не самых приятных – среди них, в частности, отчетливо различался кисловатый запах пота и грязных ног. Наконец, доносящиеся со всех сторон разнородные звуки тоже стали обретать смысл, и из них хуже всего оказались голоса – если с другим шумом можно было как-то смириться, то речь, даже против воли, заставляла в нее вслушиваться. Что было нелегко, ведь голова продолжала раскалываться, а голоса доносилось отовсюду – тонкие и грубые, задорные и ворчливые, звонкие и тихие, – да и несли они к тому же какую-то тарабарщину.

– Что, жажда замучила? Небось кровушки попить хочется, а? Кончай пялиться на меня, бледная!

– Да кому ты нужен, на тебя и баргест бродячий не позарится…

– Слышали уже, ага… Чего глаза-то тогда горят, как будто драконью сокровищницу увидела?

– Вы двое, прекратите бухтеть. Я не могу сосредоточиться.

– А я в чем виноват, господин целитель? Я, что ль, сюда притащил эту нечисть?

– Я устал повторять! Муранский лазарет переполнен. Поступило распоряжение – до тех пор, пока не освободятся места, вне зависимости от расовой принадлежности класть сюда всех, кому нужно оказать помощь.

– Да пожалуйста, оказывайте… Вон арканчик бедный лежит, скоро дух испустит – ему помогите! А бледные – зачем их лечить-то? Пусть бы где упали, там и валялись, они же сами это… как его там… рене… гене… рируют!

– Я бы по твоей дурьей шаотской башке как следует рене-гене-рировала.

– А вот что до меня, так знайте, я не против, господин целитель, что мураны тут с нами лежат. Так скучно было, а тут хоть какое-то развлечение…

– Ага, щас. Лучше уж вернуться в строй, лишь бы не слушать, как эта бледная морда тут выделывается.

– Сам же ее и провоцируешь…

– Конечно, в строй его верни. Ты себя в зеркало видел, мяса кусок?

– Уж лучше быть мясом, чем кровососом, как ты…

– А ну живо заткнулись, иначе погружу в сон без возможности пробуждения!

Видимо, угроза возымела действие, потому что перебранка прекратилась и наступила относительная тишина, прерывающаяся время от времени тихим бормотанием, сопением и кряхтением.

Девчонка приложила прорву усилий, чтобы пошевелиться, но так до конца и не поняла, преуспела ли в этом – тело совсем не слушалось. Тогда она решила открыть рот и на фоне услышанной околесицы сказать хоть что-то толковое. Но и тут ждала неудача – все, что у нее вышло, так это лишь издать глухой, протяжный стон.

– Лу! – воскликнул поблизости голос, наконец, знакомый. – Ты очнулась?!

– Да неужто? Сколько же времени она провела на Распутье?

– Примерно столько, что еще немного, и ей был бы каюк.

– Элект Кэлис, не смейте так говорить!

– Ого, неужто отрастила зубки, Снежок? Где та робкая крошка, которая мялась-стеснялась и не могла с первого раза даже имя свое выговорить?

– Тут и без того все на нервах, а вы только и делаете, что льете масла в огонь!

– Да уж, хоть ты-то помолчи немного, Кэл. Не то эта «снежок» со своим огненным питомцем заставит тебя пожалеть, что не остался торчать в пещере в обществе своих друзей-гадюк.

– Ну конечно! Гадюки! Как же я не догадался! Добавить немного яда гюрзы… Это должно сработать…

– Заканчивай мешать тут свои зелья! Это лазарет, на минуточку, а не твоя чертова лаборатория! В прошлый раз я чуть не угрохал какую-то девку, попутав твою склянку со своей настойкой митрарии!

– А ты не хватай не глядя, Йохан, дружище, или тебе в глаза виверна насикала?

– Элект Кэлис! А капните-ка мне и сюда вашего яду гюрзы… Да-да, прямо сюда, в мою миску с кашей.

Отовсюду донеслись невеселые смешки. Лу заставила себя глубоко вдохнуть и выдохнуть несколько раз, кое-как разлепила набухшие веки. Когда спустя несколько трудных мгновений картинка перед глазами начала приобретать очертания, первым делом девчонка разглядела нависшее над ней светлое пятно и узнала в нем Нами. Лу снова попыталась сказать что-то, и теперь поняла, почему не может – в горле першило, словно его сто лет подряд драли кошки, онемевший язык и растрескавшиеся губы отказывались шевелиться. Нами придвинулась ближе, осторожно взяла подругу за плечи и, взбив подушку, помогла приподняться. Раскупорив небольшую бутыль, поднесла ее ко рту Лу:

– Вот, попей-ка…

Резкий аромат ударил в ноздри, и девчонка инстинктивно отшатнулась, морщась.

– Да, противно пахнет, я знаю, но ты попей. Он на вкус ничего. Это отвар из корня благоцвета. Тонизирует и утоляет жажду. Полезная штука.

Она аккуратно взяла Лу за подбородок, мешая ей мотать головой, и почти насильно залила в рот немного жидкости. Хотя основная часть вылилась и потекла по лицу на грудь, несколько капель все же попали на язык. Мысленно пришлось признать, что на вкус отвар действительно не столь паршив, как по запаху. Когда Нами поднесла бутыль снова, девчонка, хоть и скривившись, сделала нормальный глоток.

– Что скажешь? Лучше, а?

Лу хотела осмотреться, но обзор загородил приблизившийся к ним светлокожий мужчина. Внешностью он напоминал кого-то, кого девчонке доводилось видеть прежде, но вспомнить подробности не удавалось. Одет чужак был странно – в нечто наподобие рясы с высоким воротником, белой с оранжевыми оторочками.

– Она будет в порядке? – с надеждой повернулась к нему Нами.

Низко склонившись, щуря и без того узкие глаза, мужчина бесцеремонно стал водить рукой по всему телу Лу с головы до пят. Девчонка, нервно сглотнув, перевела взгляд с усыпанного веснушками лица на ладонь, которая ее щупала и периодически задерживалась на некоторых участках, и на миг ей померещилось, что под укрывавшим ее шерстяным одеялом мелькнули какие-то отблески.

– В целом здорова, – заключил чудаковатый незнакомец, убирая руку. Кажется, именно ему принадлежал тот суровый голос, который ранее велел всем заткнуться. – Но физически истощена. Ладно, проверим реакцию. Следи за пальцем. – Он сделал несколько движений вверх-вниз и из стороны в сторону. – Явно заторможена. Что насчет памяти? Твое имя, возраст, род занятий?

Лу непонимающе покосилась на Нами.

– Ну давай же, милая, – поторопил мужчина. – Помнишь, кто ты такая? Как зовут хотя бы?

Откашлявшись и собравшись с силами, девчонка смогла прохрипеть:

– Лу…

– Откуда родом?

– Она не знает, лорд Йохан, – ответила за нее Нами. – Я тоже. Мы сироты. Ступайте, дайте ей прийти в себя.

– Ну-ну, – протянул человек в белой рясе и наконец отошел, предоставляя Лу возможность изучить обстановку.

Судя по гуляющим по стенам волнам и провисающему потолку, помещение, в котором они находились, было чем-то вроде огромного шатра. Закрытый неплотно полог колыхался на ветру, в его проеме виднелась тьма – должно быть, снаружи стояла глубокая ночь. У самого потолка мерцало несколько огоньков, дававших тусклый свет – Лу на мгновение показалось, что они парят в воздухе, но она тут же убедила себя, что это каким-то хитрым образом подвешенные лампы. По левую руку, буквально в паре шагов, возвышался походный стол, ломившийся от бессчетного количества странных приспособлений, емкостей и книг. Спиной к девчонке за этим столом сидела тощая человеческая фигура с длинным хвостом иссиня-черных волос, облаченная в багровую накидку. Фигура увлеченно с чем-то возилась на столе, растопырив острые локти, а из-за груды книг рядом с ней торчало несколько змеиных голов. Справа до самой стены тянулись в два ряда койки, разделенные проходом, и, насколько удавалось понять, все они были заняты. На той, что напротив, сидела женщина с лицом еще более бледным, чем у Нами; обняв подушку, она исподлобья наблюдала за Лу неестественно синими глазами. Слева от нее, закинув ногу на ногу, лежал заросший мужчина с коричневой кожей; когда их с Лу взгляды встретились, он отвел глаза. Сосед справа валялся на боку, укутавшись в одеяло так, что оттуда виднелась лишь пара горящих зрачков. В полутьме шатра было трудно разобрать, что творилось на других койках, но девчонка нутром ощутила, что эти трое далеко не единственные, кто открыто или тайно разглядывает ее.

– Нами… – сипло пробормотала она, чувствуя себя крайне неуютно. – Где мы?

– Это лазарет! Не бойся, здесь о тебе позаботятся, – радостно сообщила Нами и, заметив, что подруга сдвинула брови, добавила: – Да, понимаю, ты не об этом спрашиваешь. Просто дело такое, тут в двух словах не расскажешь… Ты помнишь что-нибудь?

Лу наморщила лоб.

– Я не… Я…

Она запнулась, удивленно заморгав. Немного поодаль мужчина, которого Нами назвала Йоханом, склонился над одной из коек и положил руки на грудь лежавшему там человеку, и вокруг его ладоней вдруг засияли лучистые и насыщенные, словно закатное солнце, оранжевые ореолы. Человек, над которым творилось сие действо, продолжал лежать с самым невозмутимым видом и даже бровью не повел.

– Это называется аурой, – кивнула Нами, проследившая за взглядом подруги. – Она появляется, когда используешь дар. Это такое волшебство. Ты привыкнешь.

– Кончай утомлять меня своим бездельем, Снежок, – раздался тягучий голос от стола – тот самый, который сравнительно недавно вещал что-то про яд гюрзы. – Где мои инструменты, я ведь просил их принести?

– Они у вас перед носом, – огрызнулась Нами, а человек на соседней койке не очень разборчиво пробормотал в одеяло, обращаясь к Лу:

– Да, не лучшее ты выбрала время, чтоб сюда перебраться.

– Пожалуйста, перестаньте, – вежливо, но строго одернула его Нами, явно сдерживаясь, чтобы не вспылить. Сосед хмыкнул, перевернувшись на другой бок, и вместе с тем полог вдруг приоткрылся, в шатер вбежал парень в причудливом багровом доспехе, украшенном красными камнями, и воскликнул:

– Намира, пора к битве! Центральный фланг проседает! Ее превосходительство рвет и мечет!

– Есть! Так точно! Прости, Лу, мне сейчас очень надо уйти! Оставайся здесь и как следует отдохни! Мы вернемся утром! Лорд Йохан, присмотрите за ней, пожалуйста!

Сунув недопитую бутылку дурно пахнущей жидкости подруге в руки, Нами выбежала вслед за воином. Лу покосилась на мужчину в рясе. Тот уже нагнулся над другой койкой, и, кажется, на слова Нами никак не отреагировал. Рыжеватые ореолы снова возникли под его руками. Точно загипнотизированная, Лу следила за этим таинственным сиянием, и вскоре ощутила, как на смену тревоге приходит сонливость.

– Время подкрепиться, – вырвал ее из забытья тонкий голосок.

Рядом возникла девушка, такая же узкоглазая и веснушчатая, как Йохан, и в похожей одежде. Из-под съехавшего на бок чепца торчали две светлые растрепанные косы. В руках она держала поднос с дымящейся плошкой.

– Проголодалась, должно быть? Сможешь самостоятельно есть?

Лу молчала. Очевидная нереальность происходящего заставляла ее теряться всякий раз, когда к ней обращались. Девушка непонимающе склонила голову:

– Тебя покормить или сможешь сама есть?

– Сама поест. Бери, – снова встрял человек с длинным хвостом. Он не обернулся, но змеи на его столе зашевелились, приподняли головы и высунули язычки. – Не на меня пялься, а в тарелку, глупая.

Девушка с косами пожала плечами, поставила поднос поверх одеяла Лу и отправилась в другой конец шатра, потому что оттуда донеслись тихие, но исполненные страданий стенания. Йохан прервался – ореолы исчезли в мгновение ока – и тоже направился на звук. У дальней койки он вполголоса перекинулся с девушкой парой слов, а потом они опустились на колени по обе стороны от больного и положили руки ему на грудь. Оттуда завиднелось рыжее свечение, и стенания вскоре прекратились.

Лу взглянула на поднос на своих коленях, а потом отрешенно повертела в руках бутыль и поставила на землю. Ее все еще мучила жажда, но уже не настолько сильная, чтобы пить гадкий отвар. Повернувшись к длиннохвостой фигуре, она разлепила пересохшие губы, но прежде чем успела что-то сказать, тягучий голос прошелестел:

– Воды хочешь? Конечно, у меня есть вода. Что за алхимик без воды, а?

Человек в багровой накидке оторвался от своего занятия. Обтянутые тканью перчаток пальцы пробежали по горлышкам склянок, словно перебирая их, и по разбросанным на столе предметам, в конечном счете извлекая на свет потертую чарку. Перевернув, чтобы вытряхнуть оттуда сор, изучив ее и понюхав, незнакомец, по всей видимости, остался доволен находкой и потому наполнил из стоявшей рядом бочки.

Затем повернулся. Спереди он выглядел еще чуднее, чем со спины – эбонитовая кожа, спадающая на глаза челка, изящные черты и надменная улыбка, выглядевшая потусторонней в полумраке шатра. Он вытянул вперед руку, и вдруг чарка выскользнула из его пальцев и, ведомая незримой силой, точно воздушный змей – ветряным потоком, приблизилась и аккуратно встала на поднос.

Девчонка нервно проследила за этим фокусом, пытаясь разгадать его природу, но больше чарка не шелохнулась. Лу с недоверием заглянула внутрь: похоже, там и вправду была вода. Поддавшись искушению, она взяла емкость и жадно припала к ней губами. Приятная прохлада тут же оросила горло, и Лу ощутила такое облегчение, что даже головная боль немного стихла.

– Ты лучше и правда поешь, а то выглядишь паршивей той муранки, – с усмешкой посоветовал длиннохвостый и вернулся – Лу успела разглядеть – к кипе потрепанных бумаг, стеклянной чаше, от которой вился дымок, и маленьким серебристым весам на своем столе.

От плошки веяло незнакомыми специями, и вкус оказался непривычным. Девчонка через силу проглотила несколько ложек. Аппетит был слабым, к тому же его изрядно портила окружающая обстановка – например, женщина на койке напротив, продолжавшая буравить Лу взором, что горел синим пламенем на мертвенно-бледном лице. От нее бросало в дрожь – она, кажется, ни разу не шевельнулась за все это время, похожая на жутковатое каменное изваяние. Вроде бы именно ее здесь называли «муранкой» и «нечистью». Забавно, мураны – прямо как в сказках, которые рассказывал…

…Хартис?!

Память, прежде молчавшая, вдруг обрушилась на девчонку чудовищной лавиной. Это было похоже на пробуждение от долгого сна: перед глазами, широко распахнувшимися от шока, встала вся жизнь в Кауре, включая последний день – тот самый, когда Лу уехала из дома. Онемев, тяжело дыша, она долго не могла прийти в себя. В груди защемило, и стихшая головная боль вернулась с утроенной силой. Девчонка поднесла к лицу дрожащие пальцы, размазывая по щекам слезы. Пусть она отчетливо, во всех деталях помнила, как покинула город, отправившись вслед за хозяином, теперь казалось, что это было чрезвычайно давно. В тот день… она ехала на лошади по тракту, но Хартиса нигде не встретила, а затем стемнело, и она решила немного вздремнуть. Да, так и было – последнее, что она помнит, это звезды над головой, сияние которых проглядывало сквозь плотную завесу тумана. Но что же случилось после? И как она оказалась здесь?

И вообще, «здесь» – это где?..

Она медленно повернула голову. Гипнотический сияющий ореол в дальней стороне шатра, кажется, становился все ярче. «Это волшебство», – сказала Нами. Волшебство… Прямо как в сказках, которые рассказывал Хартис. Девчонка глухо расхохоталась. Теперь понятно, почему все кругом, пусть странное и непривычное, казалось ей отдаленно знакомым. Похоже, это и было то самое место, истории про которое она порой слушала перед сном. Говорят, если долго идти по пустынной дороге… А ведь, если вдуматься, именно так все и случилось – пустынная дорога, туман, крепкий сон. Подождите… Сон? Может быть, все это очень-очень длинный сон? Нет, ее чувства, все происходящее слишком реально, а значит…

Между тем, сияние ауры все усиливалось, и даже длиннохвостый невольно обернулся и осуждающе покачал головой, глядя, как двое в белых рясах сгорбились над койкой.

– Мы не справимся, – голос девушки выдавал напряжение, как если бы она тащила на спине мешки с песком.

Аура ненадолго ослабла: Йохан вскочил на ноги и, сделав шва шага по проходу, выкинул вперед руку во властном жесте. В ответ на это в дальнем углу, в нагромождении из тюков и ящиков возникло какое-то шевеление. Пара фигур, отдаленно похожих на человеческие, очень быстро поднялась с земли и вынырнула наружу через приоткрытый полог. Отовсюду донеслись шепотки. Люди (стоило ли продолжать считать их людьми?), занимавшие койки, многозначительно переглядывались, приподнимали головы или садились, словно готовились нечто увидеть. Даже синеглазая муранка перестала пялиться на Лу, переведя взгляд на вход в шатер, и настороженно выпрямила спину.

Буквально через минуту полог опять заколыхался, и внутрь быстрым шагом вошли еще двое в белых рясах. Без колебаний они поспешили к койке, опустились рядом и так же сложили руки на теле больного. Сияющие ауры, которых теперь стало восемь, слились в одно большое пятно оранжевого света. Оно становилось столь ярким, что завороженно наблюдавшей за ним Лу в итоге пришлось отвернуться, чтобы не ослепнуть.

При этом она наткнулась взглядом на тех, кто привел подмогу, и сразу ощутила подкатывающий к горлу комок. Это были шарнирные куклы без лиц, похожие на ростовые манекены для швей; и она бы не испугалась так сильно, если бы самолично не лицезрела, как они двигались: вернулись в шатер, шагая нога в ногу, подобно солдатам, и, безвольно обмякнув, с деревянным стуком упали на пол рядом с кучей ящиков.

– Давай же! – крикнул Йохан, заставив девчонку снова переключить внимание на дальний конец лазарета. Аура пульсировала и дрожала, и Лу показалось, что такими темпами она вскоре взорвется и ослепит всех вокруг заревом мучительно яркого света… Но этого не случилось, а через минуту все исчезло, и притом исчезло молниеносно, погрузив шатер обратно во мрак, непроглядный после неистового светового действа.

Несколько долгих мгновений в воздухе висела тишина. Все еще пребывавшая в страхе и от аур, и в особенности от жутких кукол, Лу вся подобралась и заморгала, приспосабливаясь. Когда поблизости донеслось бульканье закипевшей жидкости, она невольно вздрогнула, отчего поднос с ее коленей глухо шлепнулся на землю.

Тут же девчонка содрогнулась вновь: несколько змей со стола алхимика скользнули на пол, перевернули поднос и, ловко орудуя хвостами, расставили на нем упавшую посуду. Между тем их владелец, глядя на фигуры в рясах, скрестил руки на груди и пробормотал:

– Истинное безумие – повторять одно и то же действие в надежде на иной результат…

Он в очередной раз покачал головой и отвернулся к столу. Не сговариваясь, больные на койках последовали его примеру – легли, стараясь отвернуться, закрыть глаза или укрыться с головой. Лишь человек на кровати справа, прежде кутавшийся в одеяло, теперь полулежал, приподнявшись на локтях. В ответ длиннохвостому он тихо бросил:

– Вы так циничны, ваше могущество.

Напряженно проследив за змеями, которые уползли и сгинули во тьме под столом, девчонка повернулась, чтобы наконец рассмотреть суровое, грубоватое лицо своего соседа. Должно быть, он шаот, неожиданно для самой себя догадалась Лу. Хартис много рассказывал про шаотов. По его словам, некоторые из них были похожи на шенов из Каура, могли бы запросто раствориться в толпе. Только вот этот – с кожей цвета переспевшей клубники и не менее странного оттенка ежиком коротких волос на голове, – конечно, не смог бы.

Заметив, что его разглядывают, шаот еле слышно произнес:

– Теперь-то ты понимаешь, почему это не лучшее время?

Двое целителей, что ранее подоспели на помощь, коротко переговорили с Йоханом, ободряюще погладили девушку с косами по спине и удалились, тихо шелестя подолами своих ряс. Оставшиеся некоторое время оцепенело стояли на месте, ссутулившись, словно на их плечах лежала неподъемная тяжесть. Потом девушка стянула чепец и промокнула им влажное от пота лицо, сняла подвеску с шеи человека на койке и накрыла его одеялом с головой, а Йохан снова сделал жест в том направлении, где валялись страшные куклы. Доселе недвижимые, они ожили – со стуком и поскрипыванием в деревянных конечностях поднялись с земли и вынесли из-за груды ящиков большие носилки. Лу съежилась, но куклы промаршировали мимо нее по проходу. Целитель отступил, освобождая им путь, и они слаженно перегрузили тело с койки на носилки.

Закончив с этим, они направились к выходу: Йохан возглавлял шествие, а куклы следовали за ним все тем же бодрым, не вполне подобающим ситуации шагом. В какой-то момент носилки чуть тряхнуло, и, прежде чем странная процессия покинула шатер, Лу успела разглядеть свесившуюся из-под одеяла руку – некогда темнокожую, но теперь посеревшую и безжизненную, покрытую, как паутиной, сетью белых вздувшихся вен. Шаот по соседству, вероятно, тоже увидевший это, лишь вздохнул и плюхнулся обратно на подушку.

– Что тут творится?.. – почти беззвучно прошептала Лу. И в очередной раз вздрогнула, когда оказалось, что сосед расслышал ее реплику и решил, что она обращена к нему.

– Никто не знает, что тут творится. Все сходят с ума. Поверь, я не для того это говорю, чтоб напугать тебя, младшая сестрица. Просто так и есть. Паршивое времечко, как ни крути.

– Кончай нудеть, Матиас, и без тебя тошно, – бросили с койки напротив. Шаот шмыгнул носом и снова повернулся на бок, натягивая на голову одеяло.

Пока девушка с косами ходила по проходу, временами задавая больным вопросы или прикасаясь к ним и вызывая рыжеватые ауры, несколько раз до слуха Лу доносилось бессвязное бормотание, то с лихорадочными, то с плаксивыми, то с истерическими интонациями. Похоже, сосед справа выразился буквально: среди тех, кто лежал здесь, были помутившиеся рассудком. Через несколько минут вернулся Йохан и устало облокотился на стол, по другую сторону от длиннохвостого, достал флягу и сделал пару жадных глотков. Куклы вернулись вместе с ним, поставили носилки и снова осели на землю. Пока Лу с тревогой наблюдала за ними, целитель отыскал на столе дюжину небольших тряпочных мешочков и разложил перед собой. Взял ступку, кинул в нее щепотку содержимого из первого мешочка и начал сосредоточенно толочь; затем последовал второй мешочек, и так далее. Движения были выверенные, быстрые, как если бы ему доводилось проделывать их по сто раз на дню. Потом он высыпал получившийся порошок в плошку и развел водой, опустился на край койки Лу и произнес:

– То, что тебе дала Нами – отвар благоцвета – не лекарство, и побочных эффектов от него появиться не могло. Этот же препарат, – он кивнул на плошку, – хорошо помогает от обезвоживания и истощения, которые у тебя наблюдаются… Но я скажу прямо, милая – он работает только на наших, и я понятия не имею, как он подействует на кого-то… из другого мира. Если откажешься принимать – что ж, пусть так. Думаю, ты восстановишься своими силами, хотя и нескоро. Ну а если решишься, ты делаешь это на свой страх и риск. Поняла?

Хартис как-то рассказывал – есть два типа врачевателей в Реверсайде. Простым лекарем мог стать каждый, кто разбирался в медицине – наложить повязку, зашить рану, собрать целебные растения и сделать из них препараты. Но особым даром исцелять людей с помощью эфира владел лишь один народ…

– Что ты сказала? – переспросил Йохан, когда с губ девчонки непроизвольно сорвалось непривычное слово. Прочистив горло, Лу повторила:

– Вы – люмер?

Лекарь приподнял брови:

– Тебе известно, кто такие люмеры?

– Вы лечите голыми руками…

– Очень топорное определение, но для начала сойдет.

Даже когда он улыбался, в уголках миндалевидных глаз таилась глубокая печаль, и Лу вдруг вспомнила, где видела похожий взгляд.

– Человек, который забрал Нами… Он тоже был, как вы… Тоже люмер… Нами здесь с ним?

– Ты про лорда Найри? Нет, он не здесь. Когда началась война, его земли оказались в весьма плачевном положении, поэтому вскоре, как вернулся, он обменял Нами на военную помощь от армии Феникса. Так что Нами тут без него. Но не бойся, Хартис за ней приглядывает…

– Хартис тоже здесь?!

– Еще бы, – хмыкнул целитель и кивнул в сторону стола. – Они с этим типом как две огромные занозы в заднице.

– Я все слышу, – промурлыкал длиннохвостый, громыхая оборудованием.

– Где он?! – воскликнула Лу, делая попытку вскочить с постели. Голова ужасно закружилась, и девчонка, обмякнув, рухнула обратно.

– Не дергайся так, милая. Тебе же отдыхать велели, помнишь?

– Мне нужно увидеть Хартиса!

– Увидишь, расслабься. Он в ночном отряде и сейчас сражается. Вернется на рассвете…

– Если не помрет, конечно, – вставил длиннохвостый.

Увидев, как после этих слов девчонка округлила глаза и побледнела, целитель обреченно вздохнул и произнес:

– Кэлис, когда тебя уже черти съедят…

– Вполне может статься, дружище, что сегодня! – с внезапным энтузиазмом воскликнул алхимик, вскакивая со своего места и гордо демонстрируя пузатую склянку, которую сжимал в ладони. – Новая формула! Это прорыв, господа!

В склянке что-то булькало, пузырилось и блестело изумрудными переливами. Со всех коек на длиннохвостого устремились взгляды и посыпались одобрительные возгласы:

– Элект Кэлис! Так им! Уделайте химер! Вперед!

Некоторые больные даже не пожалели сил на улюлюканья и аплодисменты. Лу услышала, как Йохан скептически фыркнул:

– Ты все время так говоришь…

– …Но вот только, чтоб убедиться в результате, – закончил тот, не заметив ремарку товарища, – придется лезть в самое что ни на есть пекло… А ведь у меня осталась всего одна жизнь!

Картинным движением он сорвал с себя накидку, схватил висевший на краю стола широкий пояс со множеством кармашков и начал прилаживать его себе на талию.

– По тебе театр плакал, – ехидно отметил целитель, но его слова опять утонули среди наполнивших шатер хвалебных выкриков.

Совладав с застежками, длиннохвостый принялся воодушевленно набивать кармашки склянками. Теперь, когда он остался в одном дублете, на том стал заметен треугольный вырез в районе груди, в котором виднелась белая татуировка в виде скрутившейся спиралью змеи. В очередной раз осененная, Лу ткнула в него пальцем:

– Алхимик… Элект… Змей?..

Йохан усмехнулся, а Кэлис, уперев руки в бока, надул губы и с упреком проворчал:

– Сама ты змей! Обидно вообще-то…

– Для этой девочки ты в лучшем случае сказочный персонаж, а в худшем – делириумная галлюцинация! – хохотнул целитель. – Нашел, на кого обижаться…

– А я не на нее, дубина, я на Харта обижаюсь. Змей, пф! Это так он обо мне! О своем лучшем друге!

– Слушай, ты меня доконал, а? Иди уже сражайся и не мельтеши тут. Надеюсь, эта пробирка разнесет не только химер, но и твою надоедливую морду по всей округе.

– И тебе всего хорошего, дружище! – Кэлис послал ему воздушный поцелуй, схватил накидку и, позвякивая склянками на поясе, выпорхнул из шатра. Его змеи, угрожающе шикнув на прощание, юркнули следом.

Йохан недовольно поджал губы. Потом повернулся к девчонке и успокаивающим тоном сказал:

– Не переживай, Хартис вернется невредимым, и ты с ним увидишься. Ну а пока реши: станешь пить или нет?

Лу посмотрела на собственные руки – тощие, бледные, они больше подошли бы старухе, чем юной девушке. Должно быть, она выглядела сейчас так, словно ее опять угнали в рабство бродячие торговцы. Она все еще не понимала, что с ней произошло и насколько реально происходящее, но выяснить это можно было, только встретившись с Хартисом. А для начала было бы неплохо иметь силы встать с постели…

Она приняла плошку из рук целителя. Мутной жидкости там было немного, наверное, на пару глотков. Но стоило пригубить ее, как Лу скривилась – ничего более гадкого ей в жизни не доводилось пробовать – и помотала головой. Йохан со вздохом забрал у нее лекарство.

– Ладно. Смотри.

Он сделал плавный жест, и вдруг под воздействием незримой силы жидкость в чарке начала двигаться, вытягиваться и трансформироваться, постепенно принимая очертания… крохотного дракончика. Лу, зачарованная этим зрелищем, не успела моргнуть глазом, как дракончик грациозно рассек крыльями воздух и, подлетев прямо к ее лицу, юркнул прямиком в приоткрытый от удивления рот. Внутри он тут же потерял форму и превратился обратно в жидкость, которую Лу была вынуждена проглотить. Она закашлялась, от терпкой кислоты брызнули слезы.

– Нравятся драконы? – расплылся в улыбке Йохан. – Сколько тебе лет?

– Кха-кха… Пятнадцать…

– Никогда не думал, что мне, чтобы дать микстуру, придется развлекать фокусами пятнадцатилетнюю деву, как карапуза. Хотя тебе, думаю, это простительно…

Он вдруг подался вперед и легонько потрепал Лу по голове.

– Вроде как ты от зелья не загнулась, а? Тогда слушай. На рассвете ночной отряд вернется, будет больше раненых. Так что не обессудь, но я тебя оставлю – мне нужно отдохнуть хотя бы несколько часов. Да и тебе не мешало бы.

Целитель окинул лазарет хозяйским взглядом, убеждаясь, что больше никому не требуется помощь.

– Табея будет дежурить здесь, – напоследок сказал он, кивнув на девушку с косами. Та уже закончила обход, и теперь ее белый чепец маячил в противоположной стороне лазарета. – Если что-то понадобится, зови ее. А вообще, постарайся поспать.

Прежде чем уйти, он мановением руки притушил огоньки под потолком, и шатер погрузился в сумрак.

7 Долгая ночь

Некоторое время в лазарете стояла тишина. Лу лежала, прислушиваясь к ощущениям в собственном теле. Поначалу из-за зелья от туловища к кончикам пальцев разливалось приятное тепло, и она начала задремывать; однако вскоре стало казаться, что ее кожа и волосы едва заметно шевелятся сами по себе, и это было противно и страшно. Какой тут сон? Девчонка ворочалась с боку на бок, пытаясь отделаться от гадких ощущений. И была даже рада, когда шаот с соседней койки нарушил всеобщий покой.

– Ой, Диаль, не до тебя мне, – громким шепотом сообщил он, непонятно к кому обращаясь. – Так что будь добра, сама себя пообзывай как-нибудь. А у меня тут новая подруга наклевывается.

Кто-то протяжно вздохнул.

– Ты, наверное, прикалываешься… – донесся женский голос из темноты.

– Да нет, голубушка. Понимаю, для тебя это странно звучит, ведь что такое дружба? У вас, бледных, вообще в обиходе такое слово? Или вы всех делите на еду и конкурентов в борьбе за еду?

– Есть еще третья категория: идиоты. Уж ты-то должен знать, как-никак, к ней относишься.

– А? Что ты там бормочешь? Я не понимаю на вампирском.

– А я не понимаю на идиотском. Так что, надеюсь, эта беседа исчерпана и ты вернешься обратно в зад, из которого вылез.

Шаот фыркнул.

– Нет, ну ты слышала это, Лу? Тебя ведь так звать, верно? А я Матиас, приятно познакомиться. Так вот, видишь, как жизнь обернулась? Воюешь ты, значит, все чин по чину, а потом тебя ранят – и вот ты уже валяешься в одной палатке с муранами. Вы еще фэнри парочку сюда притащите, для полного комплекта.

– Кто там бухтит? – вопросил хриплый заспанный голос. – Матиас, ты что ль?

– Ай, Оттис, разбудил тебя? Ну звиняй, я это, не нарочно. Это все вампирские проделки.

– Как же ты бесишь, – простонала Диаль.

– Слуш, мне вот тоже не доставляет удовольствие екшаться с муранами, – прогундел некто Оттис, – но тут она права – реально бесишь. Заткнись и поспать дай.

– А-а, чтоб вас. Спите.

Девчонка полагала, что на этом разговоры завершатся, но спустя пару минут услышала шорох и в сумерках разглядела приближающийся бесформенный силуэт.

– Двигайся давай.

Лу отпрянула на самый край кровати, и нечто тяжело плюхнулось на освободившееся место. Повеяло крепким потом. С противоположной койки донесся сдавленный смех.

– Чего ты там ржешь, бледная? – недовольно прошипел Оттис.

– Он в постель к девочке залез.

– Всемилостивая Гармония, ну ты и извращенец, Матиас!

– Спасибо бы сказали, – пробасил голос прямо возле Лу. – Это я, чтоб вам не мешая, пошушукаться.

– Береги уши, девочка, – с усмешкой предупредила муранка, повертелась в своей постели и затихла.

– Злая, потому что крови не дали пососать, – тихо объяснил Матиас.

Койка была слишком узкой для двоих, а он, к тому же, пришел, закутанный в свое одеяло, поэтому они лежали на боку лицом друг к другу, и каждый раз, когда сосед открывал рот, Лу обдавало кисловатым запахом давно не чищеных зубов. Девчонка заворочалась, пытаясь переменить положение, но почувствовала, что вот-вот свалится на землю.

– Не дрейфь, младшая сестрица, все образуется как-нибудь, – прошептал шаот, решив, должно быть, что та ежится от страха. – Хотя все и плачутся кругом, что, мол, обречены мы. Но с таким настроем разве победишь?

– А с кем… здесь воюют?

– Да-а, ты ведь с Лицевой Стороны, для тебя, должно быть, все здесь дикое да странное… Ты ведь вслед за электом Хартисом пришла? Он все сидел тут, пока сражаться не уехал, держал тебя за руку и звал, чтоб ты очнулась…

– Вы его знаете?

– Ну знаю, не лично, конечно. Я-то кто? Рядовой вояка, мелкая сошка, куда мне до него. Все так радовались, когда они вернулись, наши электы-то: сначала Рорис, следом Кэлис, ну и последний Хартис, где-то месяца три назад; думали – ну вот он, настанет, долгожданный перелом. А хрен бы там. Даже их могущественная сила химерам побоку.

Три месяца? Если Хартис здесь уже три месяца, то где все это время была Лу, которая отправилась за ним на следующий день? Девчонка в очередной раз сдвинула брови и засопела, пытаясь хоть что-нибудь припомнить, но в памяти зияла черная дыра; поэтому она решила сосредоточить внимание на другом слове, которое уже мелькало в здешних разговорах, и тихонько уточнила:

– Химерам?

– Ты спрашивала, с кем мы тут воюем – так вот, с ними, тварями погаными. Ну, «химерами» их в народе окрестили, вообще у них какое-то ученое-мудреное название есть, но я его не выговорю, это не по моей части. Да и в конце концов, как их ни называй, суть от этого не меняется.

– Какая… суть?

– Такая, – хмыкнул Матиас, – что их очень сложно убить.

Он немного помолчал, было слышно, как он скребет ногтями свои короткие волосы.

– Даже не знаю, как объяснить… В общем, у этих тварей как бы два состояния. В одном, бесплотном, они передвигаются; их херово видно, а еще им нельзя причинить вред. Что взрывчатку на них сбрось, что стену поставь – им хоть бы хны. Но и сами они не могут ни черта сделать в этой форме, и поэтому у них есть еще и другая – физическая. В физической форме их можно грохнуть, да вот только они эти свои формы меняют, чик-чик, туда-обратно. В этом вся беда. Но они всегда материализуются, если поблизости люди, чтобы напасть: такая в них кровожадность заложена. Звучит жутко, но если подумать, наверное, это к лучшему: будь они поумнее, обошли бы нашу оборону и полетели бы прямиком в город да шороху там навели…

– А как они выглядят?

– Как уроды последние, вот как. По сложению они вроде зверей, грифонов тех же. Тела сплошь покрыты белыми перьями, на башке – рога, за спиной – крылья, рожи – хищные, с огромными клювами, на лапах – когти острые, чтоб сражаться можно было. Не мастак я в описаниях, но уж поверь: если их встретишь – ни с чем не спутаешь… Только вот я с ними встречаться не советую. Эти твари переносят самую паршивую заразу на свете – химерную болезнь. Не напрягайся так – от человека к человеку она не передается. Но вот если кто-то из химер тебя коцнет, молись, чтобы это была простая рана – тогда есть шанс, что целители тебя поставят на ноги. Ну а тем, кто тут валяется, не повезло. Так же, как этих ублюдков сложно одолеть, так и болячку, которой они заражают. Она высасывает душу – из кого быстрее, из кого медленнее, а сопровождается все это паранойей, мигренями и глюками. Вслух об этом мало говорят, но если заразился, то в лучшем случае у тебя пара недель, не больше. Ну а после есть два пути: либо помираешь, либо впадаешь в летаргию, а это знаешь что такое? Это когда валяешься, как безвольный тюфяк, точно в глубоком сне, и не можешь очнуться. Как живой мертвец. У нас таких называют пустыми. Их отправляют обратно домой, где близкие будут вынуждены им подтирать слюни до конца дней. Не очень-то здорово звучит, не правда ли? То-то и оно.

– Но почему эти… химеры… напали?

– А вот кто бы знал. Все кругом судачат – откуда они вообще взялись? Столько баек вокруг этого ходит, что не счесть, и одна другой бредовее. Кто-то считает, что это неудачный эксперимент чокнутого ученого, кто-то – что ожившие кошмары. Слышал версию, что они полезли из разбитого зеркала; из пересохшего озера; из треснувших эзеритовых кристаллов… Словом – чушь, да и только. Умные люди говорят, что наслали их демоны, а если так, то дело дрянь. Ведь становится этих тварей все больше с каждым днем, а убивать едва получается. Они даже в физической, уязвимой форме юлят, как черти поганые… Еще отовсюду твердят, якобы можно в глазах этих химер узнать кого-то, кто уже умер, как это с императрицей Алексис приключилось. У меня ведь за долгую жизнь много знакомых было, которые безвременно почили. И я все боялся кого-то увидеть, разглядеть, ну, знаешь… но так и не увидел. Мельком только раз почудился в одной из этих тварей дедуля из моего родного Уэрка…

– Подождите… А что там… про императрицу?

– Про погибшую-то, леди Алексис? А я тебе скажу, что. Подгонка фактов, слышала про такое? Это все из-за пророчества. Как-то давно Оракул нагадал нашей императрице пасть от руки ее любовника, прежнего электа. Она его выгнала, и он уехал куда-то, а потом умер, и все голову ломали – как же так, пророчество-то не сбылось, получается? Ну а несколько месяцев назад, когда все еще только начиналось и разведчики сообщили о первых химерах, императрица решила своими глазами увидеть, как пернато-рогатые выродки летят с гор. Ну, на мой взгляд, она больше на публику играла, думала, расправится с ними – и готово, вот и подвиг в копилочку, чтоб не судачили больше, что она параноик и трусиха. К тому же первые донесения звучали совсем не страшно – ну летят сюда какие-то странные призрачные уродцы, да их мало было совсем, и никто ж тогда еще не знал, на что они способны. Вот она и поехала туда с небольшим отрядом. Тогда-то первый звоночек и прозвонил, потому что обратно вернулся только один перепуганный до усрачки шаот, ее телохранитель Аргос, и всем рассказал, что химеры материализовались и остальных прикончили, а, мол, у той, которая атаковала императрицу, были глаза, как у ее отвергнутого любовника Заниса. И тут все поборники пророчеств как вцепились в эту байку! А эффект от этого был – дерьмо полнейшее. Все, кто выходит на поле брани, боятся в этой нечисти что-то знакомое увидеть. А эти ублюдки, химеры, хитрят, подползают с разных сторон, и атакуют они стремительно, как оголодавшие гарпии – глазом не успеешь моргнуть, как тебя почикали. А наши? Стоят, вглядываются в эти клювастые морды, медлят, прежде чем ударить… Тьфу! Вот мы и получаем, что имеем – гору трупов и орду пустых, а все из-за дурацких пророчеств да легенд!

Матиас сердито выдохнул, переводя дух. Лу пыталась сопоставить услышанное с тем, что помнила из последнего рассказа Хартиса.

– Так получается, императрица все-таки умерла…

– Да, умерла. Теперь у нас регент – леди Реджинальс, она прежде первой советницей была. Вроде как баба толковая, и уж, конечно, получше Алексис. А толку? В могиле-то нам все равно, кто на троне сидит…

– Разве не вы говорили… что с таким настроем не победить?

Шаот приглушенно хохотнул.

– Ты права, младшая сестрица. Что-то я совсем раскис. Просто столько моих товарищей пострадало от этих тварей. Можешь представить, каково это – видеть, как человек, с которым ты по жизни шел бок о бок, пялится в потолок и мычит что-то бессвязное? Понимать, что даже проститься с ним не сможешь, потому что он перестал тебя узнавать?.. А-а, черт. Не могу больше думать об этом. Давай лучше о чем-нибудь другом поговорим. Расскажи про себя-то? Тебя когда вчера днем нашли, ты выглядела, как скелет. Эта малая, Нами, тебя увидев, аж расплакалась… А! Она ведь тоже с Лицевой Стороны, вы, получается, с ней там подружились?

– Ага…

– Здорово! Она тут у нас как ходячая легенда.

– Серьезно?

– Абсолютно! Там вся история вообще атас, я в нее до конца не верю даже. Якобы тот мутант-люмер из Грота, лорд Найри, отправился в экспедицию к горам Рока – туда, откуда это нашествие свое начало берет. Это место еще эпицентром называют. Мало того, что там дикоземли, так еще и все кишмя кишит химерами, а он один туда полетел – ну не брехня ли! И вот, мол, там его ранили, и он пытался спастись, и чудом смог бежать на Лицевую Сторону. И, когда возвращался оттуда, прихватил с собой эту девчушку. Альбиносы знаешь чем славятся? Они элементалисты, то бишь, могут создавать элементалей и управлять ими. Уникальная способность. Правда там, в Гроте, у Нами не получалось себя раскрыть, поэтому лорд Найри ее сюда отправил. А наш элект Кэлис отвез ее к криптам на окраине Юма, где, по его секретным сведениям, дремал огромный огненный элементаль. Только альбиносы могли бы пробудить его, но их днем с огнем не сыщешь, и тут – эта девчушка! Представляешь, как звезды сошлись! И она, Нами, вправду смогла пробудить элементаля и управлять им…

– А что за… Эрем… Элен…

– Элементаль? Это, грубо говоря, дух стихии. Они обычно бесформенные, но Нами ему придала облик дракона. Вот зрелище было! Конечно, решить все проблемы это не помогло, но с его помощью удается регулярно теснить линию врага, и то хлеб. Жаль только, что элементали не вечны, и, ходят слухи, его энергия скоро иссякнет. Тогда-то мы все и попляшем… Ну, опять я за старое. Решил же больше про войну не ныть… Так как там, Лу, рассказывай? На той стороне-то. Я до всей этой истории с лордом Найри никогда толком не задумывался о Лицевой Стороне. Ну, в детстве мне какие-то сказочки рассказывали, мол, существует мир, где нету эфира. Ну как это – нету эфира?

– Э… Не знаю. Просто нету.

– И как вы там, ну… Как вообще живете-то? У вас что, получается, и даров нет? Ну дела… А как от всякой нечисти обороняетесь? От банши тех же?

– Да нет у нас никаких банши.

– В самом деле что ль? А василиски, василиски-то есть?

– Никогда не слышала…

– Повезло! Я из-за них, выродков пернатых, первой жизни лишился. Ну а это… а как у вас, если в другое место хочешь добраться?

– Э-э… На лошади можно. На корабле…

– Прям по дикоземлям? А вот если в другой конец света надо? Это ж помрешь сто раз, пока доберешься.

Лу пришлось снова повспоминать истории о Реверсайде, чтобы понять, о чем толкует шаот.

– Ну, штуковин, через которые можно путешествовать, у нас нет.

– Штуковин, ха! Смешная ты. Это называется трансмост, так-то. В общем, как я и думал, мир твой скука смертная. Не удивлен, что ты решила сюда перейти. Хотя это большая редкость – мне никогда до вас с Нами не доводилось слышать про тех, кто пришел бы с Лицевой Стороны. Наверное, непросто перейти-то? Ты как перешла?

– Я ничего не помню.

– Да ну! Не верю. Колись давай.

– Я правда не помню. Честно говоря, мне и самой интересно. Но все, что я помню – как засыпаю в том мире. А потом просыпаюсь в этом…

– Вот как… Что ж, возможно, оно и к лучшему. Вряд ли на этом Распутье происходит что-то хорошее. Но знаешь что? Ты ведь смогла перейти, потому что одолела Привратника. Я слышал, как Нами сказала, что вы сироты… Нет, даже я, чурбан неотесанный, понимаю, что это не лучшая тема для разговора. Я просто хотел сказать, что у тебя храброе сердце, младшая сестрица.

Шаот прервался, чтобы протяжно зевнуть. Повисла пауза. Лу осознала, что неприятные ощущения в теле ушли, уступив место нарастающей сонливости.

– Что, заразил я тебя? – улыбнулся шаот, когда девчонка вслед за ним начала зевать. – Я бы с удовольствием поболтал еще, но меня тоже в сон клонит. Тебе должно стать лучше от зелья, вот увидишь – проснешься как новенькая. Ну, бывай.

Он по-свойски похлопал ее по плечу и, по-прежнему завернутый в одеяло, как в рулон, неуклюже зашлепал к своей койке.

Лу спала урывками, временами просыпаясь в холодном поту и судорожно вспоминая, где находится, а затем снова проваливалась в небытие. В ее снах кровожадные рогатые существа с белым оперением надвигались на нее целым полчищем. Она в панике пыталась убежать на непослушных ногах, спотыкалась и падала, а они неотвратимо надвигались; но когда наконец настигали ее, то почему-то не причиняли вреда. Она опускала взгляд на свои руки и видела вместо кожи перья, а вместо ногтей – когти, и вдруг осознавала – монстры не атакуют ее, потому что она одна из них; и не было на земле таких слов, чтобы передать тот колоссальный ужас, который она при этом испытывала…

Открывая глаза, она не уставала поражаться, что лежит там же, где и заснула – что чудовища все еще не пришли по ее душу, или что она до сих пор не очнулась от припадка где-то в степи под Кауром. В темноте то и дело скрипели койки, кто-то кашлял или шептался, порой раздавались стоны, но вскоре стихали. Один раз Лу разбудило яркое зарево через несколько коек, и она однозначно решила, что там начался пожар. Однако тревогу забить не успела – зарево погасло так же быстро, как и вспыхнуло, а к месту, где все произошло, поспешила люмерка в чепце.

– Дар Феникса, – объяснил Матиас, тоже разбуженный, увидев испуг девчонки. – Красиво, а? Если не задумываться, что этот братец только что помер…

Его голос дрожал, и Лу отметила, что шаот кутается в одеяло из-за лихорадки.

– Вам плохо?

– Порядок. Просто знобит немного. Спи.

В следующий раз, когда Лу открыла глаза, Матиас лежал спокойно, но его лоб блестел, покрытый испариной. В щели приоткрытого полога было уже не так темно – наверное, начинало светать. Кто-то в глубине шатра фальшиво напевал под нос заунывную песенку.

Проснувшись снова, Лу краем глаза уловила какое-то движение. Бледная женщина с койки напротив поднялась, взяла свое одеяло и, пошатываясь, стала приближаться к шаоту. Лу сначала решила, что она идет мстить Матиасу за то, что он над ней насмехался. Но она всего лишь набросила свое одеяло поверх его и каким-то неожиданно заботливым движением подоткнула по краям. Лу приподнялась, заглядывая соседу в лицо – болезненное, потускневшее, с побелевшим узором вен на висках.

– Нужно позвать целительницу, – прошептала она, озираясь в поисках люмерки в чепце.

– Не-е-ет, – вдруг открыл глаза шаот, медленно поворачивая голову. – Даже не смейте.

– Ты что, уже того, что ли? – Диаль опустилась на землю возле его койки. – Котелок потек?

– Иди ты, – прохрипел тот. – Да стоит ее дергать из-за всякой ерунды? Лекари и так все отдают, пытаясь поставить нас на ноги. Перебудишь их, они не выспятся и не наберутся сил, и этих сил им не хватит, чтобы спасти чью-то жизнь. Улавливаешь суть, младшая сестрица?

Он попытался подмигнуть Лу, но вышло у него как-то не очень. Девчонка нахмурилась. Муранка покачала головой.

– Да перестаньте вы, черт подери, так смотреть на меня, – проворчал шаот. – Эй, Диаль… Ну-ка погляди, не отросла у меня там новая жизнь?

Одеяла зашевелились, из-под них высунулась покрытая белыми венами краснокожая рука и показала ей кукиш. Диаль утробно рыкнула и затолкала ее обратно под одеяла. Матиас глухо хохотнул.

– Знаете, я ведь одну так лихо потратил… – начал он, стараясь звучать бодрее. – Не первую, причем, вторую… Я всю жизнь в Уэрке жил, слышали? Вижу, что не слышали. Это небольшая деревенька такая, в Моке, там еще белых ездовых барсов разводят. Мы там хорошо, в общем-то, жили. Правда, скучно, что греха таить. Всякие чужеземцы у нас редко появлялись. Но вот однажды сидели мы с приятелем в таверне, и вдруг дверь распахивается, и входят несколько арканов, ну не знаю, человек пять. Они бродячие музыканты были. А среди них… о, Великая Гармония, как она была прекрасна! Личико премиленькое, волосы, как золото, фигурка точеная… Божество, одним словом. Я как ее увидел, у меня челюсть до пола отвисла. А уж когда она открыла свой прелестный ротик и запела… Вот это было диво, я вам говорю, ундины все от зависти утопились.

– Втюрился в аркану? Ты? – недоверчиво хмыкнула Диаль.

– Ты б ее увидела, тоже втюрилась бы. – Матиас расплылся в слабой, но теплой улыбке. – Мимо такого совершенства нельзя пройти, не пав к его ногам. Пал и я. Но и не один я, как вы понимаете, там сразу кандидатов толпа выискалась. Она как зашла – только и успевала похвалы да комплименты принимать. Вот я и понял – нужно ее чем-то покорить, как-то выделиться из всей этой массы. И ведь знаешь, Диаль, в чем-то ты права, может я умом и не блещу, но тогда придумал гениальное – а именно, решил, что стану жонглировать ножами.

Муранка даже не попыталась сдержать смех.

– Напрасно хохочешь, я всегда был очень хорош в разных трюках. Поэтому нисколечко в своем успехе не сомневался. Набрал ножей побольше – и вперед. А в той таверне, надо вам для понимания сказать, коронным блюдом была пряная вяленая савринина – вкусная такая, что с языком проглотишь, да только жесткая страшно. Вот и ножи там точили так остро, что ими волосинку можно было надвое разрезать. Ну и еще одной детали я не учел – что малость лишнего выпил. Нет, сперва это, конечно, на руку сыграло – подошел я к моей леди, не смущаясь и не тушуясь, дерзко с ней позаигрывал, привлек, значит, внимание. Ну а потом начал свое трюкачество. Она как ахнет! Охнет как! Я, собой довольный, в раж вошел… И все было ничего, пока не решил я на ее личико чудесное глянуть, проверить, влюбилась она в меня уже или только собирается. Ну и нож один… Ладно, так и быть, не стану вас подробностями стращать. В общем, целителя даже звать не стали – помер я на месте. Ну и дама моя, конечно, в ужасе и шоке… Не каждый день такое увидишь.

Матиас снова мечтательно улыбнулся.

– Ну и что вы думаете? Пусть и облажался, но покорил я в итоге сердце моей красавицы Ванды, и мы поженились. Деток у нас двое, и даже внучка есть. Так что мотайте на ус, желторотики: пожертвовать собой во имя любви – не какой-то там поэтический оборот, а надежный, проверенный метод…

Диаль, задумчиво чертившая палочкой узоры на земле, пока слушала его рассказ, тряхнула чернильными патлами и вскинула брови:

– Рада за вас, но позволь уточнить. Ты мало того, что потратил жизнь, красуясь пьяным перед девушкой, так еще и гордишься этим? Ну и бестолочь…

– Просто ради твоей бледной моськи никто такого не делал, вот тебе и завидно, – беззлобно усмехнулся Матиас и умиротворенно прикрыл глаза, словно бы засыпая. – Ну ничего, не дрейфь… У тебя все… впереди…

Сложив руки на груди, муранка прислонилась спиной к его койке, кисло улыбаясь краешками губ.

Галдеж стоял, как на базаре, а то и хуже. Лу распахнула глаза, окончательно вырываясь из липких оков дремы. Первым делом она увидела бледное лицо Диаль. Та все еще сидела на земле и, кажется, так и не переменила позы с тех пор, как девчонка уснула. На койке муранки, что напротив, теперь восседала шаотка в доспехах, с ног до головы перепачканная в крови и грязи. У нее не было правой кисти, и она, прижимая повязку к обрубку, горланила:

– Сделай мне руку, Йохан! Я знаю, ты можешь! Мне нужна новая!

В лазарете царила полнейшая неразбериха. Похоже, происходило именно то, о чем целитель предупреждал ранее: с наступлением рассвета отряд, всю ночь сражавшийся с врагом, вернулся с поля боя. Накал страстей нарастал с каждой минутой. Плач и стоны перекрывались гомоном голосов – все те, кто был в состоянии разговаривать, продолжали неустанно это делать, невзирая на бессилие и боль, словно во имя какой-то великой миссии.

– …каждый день больше, чем накануне, говорю вам, через пару недель…

– …эй, кто-то видел Тревиса?..

– …жахнуло так, что у меня рожа подкоптилась, а им хоть бы хны…

– …кто-нибудь может подлечить моего ездового гризли?..

– …выздоровел? Помер? Тревис! Куда мог деться-то…

Люди продолжали прибывать – некоторые тащились сами, поддерживаемые товарищами, некоторых на носилках доставляли и перекладывали на свободные койки ходячие шарнирные куклы, которых тоже прибавилось в числе.

– Время окончено! – лихорадочно твердил где-то неподалеку писклявый голосок. – Время… Вышло…

– Ты ее знаешь?

– Я-то да, но вот она никого не узнает.

– Она бредит, оставьте ее в покое…

Лу обводила лазарет взглядом, и к горлу подкатывала тошнота. Кругом царили раны, увечья и кровь – ее пятна, сливающиеся с оттенком, в который одевались здешние воины, ее запах был везде. Девчонка никогда не считала себя неженкой, в бытность рабыней ей довелось повидать немало отталкивающих вещей, но все это выглядело чересчур жестоко даже для нее. Однако она не позволяла себе отвернуться или закрыть глаза: где-то здесь мог оказаться тот, кого она жаждала встретить и одновременно боялась увидеть среди этих несчастных, искалеченных, израненных людей…

– Эй, кому говорю! Мне нужна рука! Это срочно! Я пойду мстить этой твари!

Еще, куда ни глянь, повсюду виднелись рыжие ауры – шатер был полон люмеров в белых рясах. Йохан стоял возле стонущего в скрюченной позе человека с широким рваным порезом, пересекающим его грудь по диагонали. Оставаясь совершенно невозмутимым, словно невосприимчивым к происходящему, целитель прикрыл глаза, прижимая окруженную сиянием ладонь к груди несчастного, благодаря чему рана, кажется, медленно затягивалась сама по себе.

– Как ты ее узнаешь? – спросил воинственную шаотку сидящий на соседней кровати Оттис, натягивая ботинки. – Они все одинаковые.

– Ну уж нет, я эту паскуду запомнила! – кричала женщина, брызжа слюной. Наклонилась, отыскала на земле камешек и швырнула в Йохана, который по-прежнему не уделял ей внимания. Промахнулась, смачно выругалась, с ненавистью глянув на уцелевшую левую руку.

– На лицо бред от шока, – громко бросил Йохан, не отрываясь от своего занятия. – Я прописываю тебе постельный режим, дорогуша. Эй, кто-нибудь, займитесь ей, пока она тут все не разнесла.

К ней подоспели двое целителей, силком укладывая на кровать, что сопровождалось потоком нецензурной брани. Вскоре им удалось как-то заколдовать ее, и она угомонилась, позволяя позаботиться о своем увечье.

Среди люмеров один держался особняком – ходил вдоль коек, распределяя и опрашивая новоприбывших, выпроваживал из шатра здоровых и параллельно делал пометки в большой книге, парившей перед ним в воздухе. Один шаот, шедший по проходу, задел его перекинутым через плечо туго набитым рюкзаком и вместо извинений бойко рапортовал:

– Возродился и сваливаю!

Пока люмер записывал его имя в книгу, на него обрушились возгласы:

– Так это ты, жопа фениксова, всех ночью перебудил?

– У тебя что, две жизни было?

– Не многовато будет? Поделись по-братски!

С ухмылкой на лице он стал пятиться, показывая всем средний палец. У выхода он чуть не столкнулся с парой кукол, которые стояли без движения с пустыми носилками, ожидая новых команд. Люмер с книгой наклонился над соседней с Лу койкой, снимая подвеску с шеи лежавшего там шаота, и девчонка ожидала услышать, как знакомый грубоватый голос возмутится: «эй, ты что это себе удумал, братец?» Но ничего такого она не услышала, а через мгновение поняла, что уже не услышит. Забрав жетон, люмер сделал легкий жест, заставляя кукол приблизиться, и Диаль медленно поднялась с земли, отряхиваясь и освобождая им место.

Не в силах лицезреть безжизненное лицо соседа, девчонка повернулась к муранке. Теперь, в проникавшем через открытый полог утреннем свете были хорошо различимы белые прожилки, тянущиеся вверх по ее шее к лицу – без сомнений, те же следы химерной болезни, которыми многие здесь были отмечены. Диаль отрешенно стояла к куклам спиной, не глядя, как те слаженными движениями повторяют выверенную церемонию: заворачивают тело в одеяло, перекладывают на носилки, уносят прочь. Одеяла они пустили в ход оба, и она даже не шевельнулась, чтобы забрать свое; но, когда носильщики замаршировали к выходу, она поплелась за ними. Оттис, закончивший одеваться и обуваться, молча пошел следом. Не вполне осознанно Лу ступила босыми ногами на холодную землю, тоже покидая лазарет.

Крепкий морозец мгновенно наполнил легкие, по глазам полоснул утренний свет, и вместе с этим к девчонке пришло осознание: все странное, что довелось ей увидеть внутри, было лишь цветочками по сравнению с тем, что ожидало снаружи. Она поняла это по истуканам из дерева, камня и металла, которые ожили и двигались подобно куклам Йохана, по молочно-белым слонам в расшитых попонах, по крылатому силуэту странного создания, что со свистом пронеслось над головами столпившихся у лазарета людей, по таинственным светящимся орнаментам на ткани шатра, из которого вышла… Высоко вверху везде, насколько хватало глаз, словно исполинский мыльный пузырь раскинулся прозрачный купол, блестевший в лучах восходящего солнца радужными переливами. И даже небеса над ним, кажется, отличались от тех, что были в мире Лу – и тонкие борозды перистых облаков, и далекая цепочка еще не успевших погаснуть звезд… Сказки продолжали оживать прямо перед ее глазами, она ошалело завертелась на месте, впитывая невиданные краски, незнакомые запахи, непривычные звуки.

Вокруг лазарета полукольцом стояли несколько люмеров, пропуская раненых и умудряясь сдерживать недовольную ораву здоровых, жаждущих попасть внутрь. Девчонка жадно исследовала их лица, при свете дня еще более странные и непривычные: мужчины и женщины разного возраста, в основном темнокожие и краснокожие, но были среди них и белые, и смуглые, и с треугольными ушами… Похоже, здесь можно было увидеть представителей разных рас Реверсайда. Их объединяли красные доспехи и то, что они пританцовывали от холода, дышали на пальцы и растирали плечи, пытаясь согреться. Кто-то кричал:

– Пускай давай! Там мой брат!

– Посетители позже, – настойчиво повторял один целитель, видимо, старший. – Сейчас идет оказание помощи раненым.

По толпе прошел несогласный ропот.

– Я еще на прощальную церемонию успеть собираюсь, – донеслось досадливое бормотание.

Целитель сделал едва заметный жест, и марионетки с носилками замерли.

– Кто это? – спросили из толпы, и в голосе, пускай и суровом, прозвучали боязливые нотки.

Диаль ответила. Имя прошло волной, передаваемое из уст в уста, но все лишь отрицательно качали головами. В конечном счете воины замолкли и почтительно расступились, позволяя куклам возобновить движение по мановению руки люмера.

– Удивительно, что среди них не отыскалось его товарищей, – тихо протянула Диаль.

– Кажется, – ответил ей Оттис, – все его товарищи уже погибли или стали пустыми. Он дольше всех продержался.

– Это еще более удивительно.

Они вышли из оцепления и тут же попали из меньшей толпы в большую, рассредоточенную вдоль вытоптанной дороги, что вилась меж шатров с сияющими орнаментами. Тут же их заметила одна из шаоток-погонщиц и, свистнув, заставила своего слона сделать несколько шагов назад. Диковинная повозка, в которую тот был запряжен, скрипнула и подъехала ближе. Куклы сгрузили тело с носилок на свободное место рядом с другими телами. Лу внутренне содрогнулась, осознав, что все слоны тащат подобные повозки: пусть тела на них были тщательно укрыты, от их количества становилось дурно.

Оттис и Диаль вклинились в шествие из людей и запряженных слонов, а Лу побрела следом, стараясь не отставать. Теперь, когда они с муранкой были в вертикальном положении, та оказалась с нее ростом и совсем не страшной. Глядя на покрытые побелевшими венами тощие руки, Лу испытала прилив жалости – краткий, потому что ее чувства были и без того в слишком сильном смятении. В какой-то момент она ощутила, что к глотке подступает истерический смешок. Она стиснула зубы, устыдившись этого… хотя в царившем кругом гвалте его бы все равно никто не расслышал.

А в сотне шагов впереди переливались радугой своды купола, что охватывал весь лагерь. За его периметром высились сторожевые башни и алые реющие штандарты с изображением объятой пламенем птицы: нашивки с такой же символикой красовались на красных доспехах здешних воинов. Наружу из купола вел едва заметный скругленный проем, сравнительно узкий, что провоцировало столпотворение на выходе. Когда траурной процессии все же удалось миновать его и покинуть лагерь, она стала более разреженной и медленно поползла вверх по пологому склону, покрытому изморозью.

Пейзаж, открывавшийся взору за пределами купола, нанес очередной болезненный удар по восприятию Лу – точно наваждение, которое может случиться в лихорадочном бреду. Холмы с растительностью неестественных оттенков, рощицы миниатюрных деревьев, скопления жутковатых цветов высотой с человеческий рост, среди которых копошились странные создания, озерца с фосфоресцирующей жидкостью, парящие над землей минералы, выступающие из земли темные скалы, обвитые светлыми корнями, напоминавшие белый узор вен, которые оставляла на коже окружающих подхваченная от монстров зараза… Разве могло все это быть настоящим? Непослушными от холода пальцами девчонка несколько раз ущипнула себя за руку, чтобы убедиться, что это не сон и не галлюцинация. Вдалеке, на возвышенности, маячили очертания башен и строений. Кажется, там раскинулось поселение, но Лу не могла быть до конца уверена в этом – из-за ее небольшого роста обзор то и дело загораживали шедшие рядом слоны и люди. Откуда-то сбоку из толпы вынырнуло существо с сизой шерстью, которое она сначала приняла за собаку или волка, но стоило зверю поравняться с Диаль, как его объяло зеленое свечение и он превратился в девушку с растопыренными треугольными ушами.

– Выглядишь отвратно, Диаль, – сказала она с таким чувством, словно это был большой комплимент, и муранка в долгу не осталась:

– Да и ты далека от совершенства.

– Какими судьбами здесь?

– А разве не сюда ведут все судьбы? – фыркнул Оттис, не поворачиваясь к ним. Диаль сказала:

– Да тут у нас… лавочка расовой нетерпимости прикрылась. А ты… кого провожаешь?

– Ленору… Или Линару? Черт, не помню. Но она была очень мила. Я взяла ее губную гармошку, вот, погляди. – Она показала предмет, который несла в ладони. Смуглый зеленовласый парень, топавший рядом, бросил:

– Что толку – вы, фэнри, ничего не смыслите в музыке…

– Чтоб тебе в яму попасть, – отмахнулась девушка.

Дальше она, Диаль и Оттис шли в молчании. Лу пыталась разобрать другие разговоры, но слух выхватывал лишь бессмысленные обрывки фраз. Поблизости зычный, богатый интонациями голос, явно принадлежавший любителю быть в центре внимания, травил какие-то байки:

– …все же помнят того люма с пятном на лице, который из искоренителей? Так вот, у нас двое контрактных начали помирать в одно время – случилось же такое! Так этот люмерчик все метался от одного к другому, соображал, с какого начать, вы бы видели его рожу – вот была умора! Я уж думал, он надвое порвется… И все, главное, зазря: демоны-то так и не явились за душами, видать, правду болтают, что они больше не кажут носа в наш мир…

– Эй, это похороны или цирковые гастроли? – одернул кто-то. – Проявите почтение!

Слово в отместку несколько человек впереди затянули тоскливую песню, звонко разлетевшуюся по открытой равнине. Девушка-волчица поднесла к губам гармошку и нескладно заиграла, пытаясь вторить мотиву. Позади забормотали осуждающие голоса:

– Не армия, а сборище скоморохов…

На вершине холма виднелся внушительный темный камень. Разговоры, перебранки, пение – все стихло, когда процессия взобралась по покрытому синеватой травой косогору и распределилась вокруг широкой ямы. В ее центре высился монолит, испещренный высеченными на глянцевой черной поверхности строками. Слоны подвозили телеги к краю, разворачивали одеяла и хоботами осторожно опускали тела вниз, в темные недра. Вокруг ямы пылали разноцветными огнями свечи, лежали пучки трав и цветы, уже слегка увядшие, кусочки хлеба и сладости, горстки ягод, камушки, монеты и украшения. Многие пришедшие подходили ближе, чтобы пополнить эти богатства разными мелкими предметами. Девушка-фэнри на прощание прижала губную гармошку к груди и тоже оставила среди них.

По другую сторону пронзенной монолитом ямы стоял седовласый шаот в одеянии, фасоном напоминавшем местные доспехи, но изысканней и сложнее, как если бы он занимал более высокий чин. Спустя некоторое время, когда собравшиеся воздали последние почести, а слоны выстроились за их спинами, он вскинул руки, и в яме тут же взвился высокий огонь. Погонщики глухо застучали посохами по мерзлой земле, отбивая ритм. Слоны подняли хоботы и дружно протрубили. Почти одновременно все собравшиеся сделали один и тот же жест: согнув большой и указательный палец, обеими руками приложили три пальца ко лбу, к груди, а затем развели в стороны. Никто не плакал, но на лицах была написана смиренная скорбь. Некоторые тихо переговаривались; девчонка услышала, как Оттис со вздохом сказал:

– По крайней мере, он оставался в здравом уме до последнего. Большая редкость.

– Сложно сойти с ума, когда его нет, – сострила муранка, хотя голос у нее дрогнул.

Старый шаот опустил руки и начал прощальную речь, но она была различима плохо из-за рева пламени, равнодушные языки которого плясали над ямой. Если бы Лу спросили сейчас, испытывает ли она грусть, она бы затруднилась с ответом. Скорее тем, что обуяло ее, была глубокая оторопь. Девчонка стояла в толпе странных существ, часть из которых побоялась бы назвать людьми, среди невиданных пейзажей, которые не приснились бы ей в самых невероятных снах; но в какой-то момент она отчетливо осознала одно поразительное сходство, объединяющее этот чужой, пугающий мир с ее родным миром.

Этим сходством была смерть. «Смерть, младшая сестрица, всегда одинаковая», – наверняка сказал бы Матиас.

– Он был прав, зря ты сюда пришла, – повернулась к ней Диаль, печально улыбаясь. – Эта лодка идет ко дну.

8 Воссоединение

Она не успела ни ответить, ни попрощаться – ее схватили за руку и стремительно поволокли прочь от ямы и монолита. По лоснящимся прядям, стянутым в тугой хвост, и стелющемуся по земле подолу багровой накидки она узнала алхимика, а потому не стала сопротивляться и покорно потащилась следом, продираясь сквозь толпу и едва успевая переставлять закоченевшие от холода ноги. Под одной ступней зачавкало что-то влажное; по следу того же цвета, что и одежда Кэлиса, Лу запоздало поняла, что обо что-то поранила босую ступню. Теперь с каждым шагом боль усиливалась – должно быть, выпитое ею зелье постепенно переставало работать. Змеюк, которых она ожидала увидеть поблизости, нигде не наблюдалось, зато откуда ни возьмись к ним подскочила гибкая черная пантера с седлом на спине. Алхимик проворно залез на нее, потянув девчонку за собой, и в ту же секунду пантера снялась с места и крупными прыжками понесла их обратно к лагерю.

Все замелькало вокруг – безумные пейзажи вокруг дороги, которой пришла процессия, потом – купол и снова шатры. Лу намертво вцепилась в сидевшего спереди всадника – тогда как алхимик крепко держался в седле, девчонка отчаянно балансировала на голой спине пантеры, покрытой гладкой короткой шерстью. Люди, попадавшиеся им на пути, провожали их взглядами; в спину доносились свист и одобрительные возгласы.

– Элект Кэлис! Ну и устроили вы там… эксплозию! – крикнул кто-то.

– Ишь, словечки выучили… – Не замедляя бег своего скакуна, Кэлис обернулся, хлестнув Лу по лицу длинным хвостом, и кокетливо крикнул в ответ: – За автографами заходите позже!

Ехали долго, и постепенно Лу осознала, что в той части лагеря, где находились лазареты, было относительно спокойно. Сейчас, чем дальше они продвигались, тем больше окружающее становилось похоже на ежегодную ярмарку в Кауре, но в куда более абсурдной вариации. Разношерстная публика возле палаток, напоминавших цирковые балаганы, взрывы смеха и брань, музыка и нестройное пение, запахи еды и спиртного, диковинные существа – например, крупные взъерошенные львы с кожистыми крыльями, временами оглашавшие округу мощным рыком и щелкая совсем не львиными шипастыми хвостами с острым жалом на конце…

– Как тебе у нас нравится? – хохотнул алхимик, дернув острыми плечами.

Когда обитатели лагеря занимались досужими вещами – например, пили, ели или вели беседы, сидя на деревянных бочках или на голой земле – они делали это так же, как делали бы в родном мире Лу. Но когда они выполняли какие-либо работы, все происходило быстро, дико и не поддавалось никакому объяснению. Девчонка видела, как перестраиваются шатры и дорожки, как готовятся еда и напитки, как латаются доспехи и оружие – все это происходило за считанные мгновения по велению незримой силы. Она видела тренировочные площадки, где метались с бешеной скоростью фигуры с парящими вокруг лезвиями и дисками, или выпущенные из луков и арбалетов стрелы, порождавшие такой импульс, который не произвело бы ни одно оружие в ее мире…

Тревожное любопытство, с которым она озиралась по сторонам, довольно быстро иссякло, сменившись упадком сил. Ее замутило. Невиданные существа и наряды, удивительные предметы и чудеса разом превратились в иллюстрации в книжке, к которой она потеряла всякий интерес. Вскоре она совсем перестала разбирать, что творится вокруг – все превратилось в сплошное смазанное пятно. Когда она уже готова была разжать руки и свалиться с пантеры, лишь бы остановить этот надоевший аттракцион, они наконец выехали на относительно свободное пространство, в центре которого раскинулся небольшой, но роскошный красно-золотой шатер. По дорожке навстречу двигалась группа из облаченных в доспехи шаотов, среди которых маячило белое пятно – все они наперебой говорили с самым высоким воином, шедшим в центре.

– Глядите-ка, кого я нашел у погребального монолита! – воскликнул алхимик, останавливаясь перед процессией столь резко, что пантера едва не поднялась на дыбы, а Лу чуть не сломала нос, ткнувшись наезднику в спину. Девчонка кое-как спешилась, поморщившись – за время путешествия она позабыла про рану на ступне, но теперь та дала о себе знать резкой болью. Лу покачнулась, уцепившись за седло, пытаясь унять головокружение и тошноту.

– Лу! – раздался голос Нами. – Зачем ты ушла из лазарета? Ты же, наверное, вся продрогла!

Резво подскочившая подруга стащила с себя меховую куртку и набросила девчонке на плечи, а затем подтолкнула вперед, заставляя буквально упасть в объятия шагнувшего навстречу высокого воина, и радостно воскликнула:

– А вот и шен Хартис!

Лу ощутила, как кровь приливает к щекам и как царящий вокруг холод превращается в жар. Ее крепко стиснули сильные руки – одна обвила талию, вторая жадно зарылась в волосы, заставляя уткнуться носом в широкую грудь. Девчонка попыталась отстраниться, и, когда все же удалось, первым делом заметила приходящийся ей на уровень глаз треугольный вырез, окантованный металлом, где белела знакомая медвежья татуировка. Чуть выше, на тонкой цепочке болтался один из тех медальонов, которые, кажется, все здесь носили. Лу отступила на шаг, взволнованно глядя на только что сжимавшего ее в объятиях человека…

И замерла, одновременно и узнавая, и не узнавая. Да, это был Хартис, но он был какой-то иной, словно ненастоящий. Его густая борода исчезла, космы на голове сменились аккуратной стрижкой, неряшливые бесформенные одежды – сидящим по фигуре кожаным доспехом с пластинами, инкрустированными красными камнями; как и окружающие воины, он был снабжен поясом с карманами по бокам и набедренными ремнями с несколькими ножнами. Он похудел еще больше, с тех пор как Лу видела его в последний раз, подтянулся, черты лица стали тоньше, резче, и держался он прямо – статный, величественный мужчина.

Но пугающе незнакомый.

– Кажется, тебе получше, чем до этого? – интересовалась тем временем Нами. Лишившись куртки, она начала приплясывать на месте от холода.

– Да какое там «лучше», Снежок? Теперь она как огурчик, – закивал Кэлис, гарцуя возле них на пантере, и елейным тоном добавил: – Кое-кто ее тут даже не против схрумкать…

Лу не успела понять, что произошло, настолько быстро это было: миг – и из ножен Хартиса вылетел один из клинков. Острый кончик искривленного, зазубренного лезвия уперся в подбородок длиннохвостому, заставив того испуганно булькнуть и замереть на месте.

– Не заикайся о ней и даже не смотри в ее сторону, – произнес Хартис таким ледяным тоном, что Лу невольно поежилась. – И Нами тоже прекращай шпынять. Мое терпение на исходе.

– Надо же, какие мы грозные. – Быстро вернув самообладание, алхимик скорчил кривую мину и отвел парившее в воздухе лезвие в сторону, а один из шаотов, которые прежде так жадно боролись за внимание Хартиса, вежливо и немного боязливо сказал:

– Мы, пожалуй, вас оставим…

Вся группа, поклонившись, дружно направилась прочь, к остальному лагерю, и растворилась среди собратьев, а оружие Хартиса вернулось в ножны.

– Ой-ей, мне тоже пора, пожалуй, – глядя в сторону шатра, пропел Кэлис. Он пришпорил пантеру, и она тут же понесла его прочь своими быстрыми и грациозными прыжками.

– Эй! Куда уполз! Ну ни дать, ни взять – змеюка. – К ним приблизилась хрупкая женщина с пучком непослушных рыжих кудрей и сокрушенно покачала головой. – Идем, нас, наверное, уже ждут на совете.

Она нетерпеливо повернулась к Хартису, который теперь был занят тем, что заботливо кутал девчонку в куртку Нами. В глубоком декольте жакета женщины на темной коже белел припавший к земле полосатый тигр. Такой же тигр, вместе со скрутившимся спиралью змеем и знакомым оскаленным медведем, был нарисован на штандартах, обозначавших вход на территорию с красно-золотым шатром.

– Давайте в этот раз без меня.

Шаотка недовольно скривилась, мельком глянув на Нами и затем задержав тяжелый, не то оценивающий, не то осуждающий взгляд на отупело хлопавшей ресницами Лу.

– Кэл тоже отлынивает. Почему я одна должна за всех отдуваться?

– Ты тоже не ходи, – пожал плечами Хартис.

– Ага… Чтоб Джесс нас потом сожрала с потрохами? – Она нервно потопала ногой, ожидая ответа, но его не последовало, и поэтому она сказала: – Знаешь, хотелось бы и мне так глубоко наплевать на происходящее…

– Рори, милая. Ты прекрасно знаешь, каково это – проторчать в полях дюжину часов напролет, так что избавь меня от необходимости в очередной раз объяснять, почему я не вижу смысла регулярно собираться вместе для поисков козла отпущения. Мы делаем все, что можем – так и передай Джесс и всем остальным, хотя, уверен, они и без того в курсе.

– Ладно-ладно, ты прав, – она примирительно опустила руку ему на плечо, и он, смягчаясь, по-дружески ее похлопал. – Отдыхай. С истериками ее превосходительства как-нибудь потом разберемся.

Она тоже ушла, и продолжавшая приплясывать Нами, поглядев ей вслед, сказала:

– Я восхищаюсь леди Рорис! Она всегда такая ответственная…

Лу снова не успела отреагировать, как Хартис легко подхватил ее, истощавшую, на руки и широкими шагами направился в обозначенный штандартами проем. Девчонка не стала сопротивляться и лишь взглянула снизу вверх на непривычно выбритое лицо хозяина, совершенно невозмутимое, и услышала, как он пробасил Нами в ответ:

– Сдается мне, ты всеми тут восхищаешься.

– Вовсе не всеми, – покачала головой Нами, приоткрывая для них полог. – Вот, например, лорд Кэлис вызывает у меня крайне неоднозначные чувства.

– Не у тебя одной.

Внутри шатра оказалось значительно теплее, чем снаружи; похоже, светящиеся орнаменты на внешней стороне имели некое волшебное свойство. Пространство, освещенное медленно дрейфующими в вышине фонариками, разграничивалось расписными бумажными ширмами на небольшие комнатки. Пройдя немного вглубь, Хартис завернул в один из закутков и опустил Лу на груду разбросанных по полу подушек. Затем он поднес руку к чаше стоявшего в центре очага на ножках, заставив груду лежавших там кристаллов засиять, как раскаленные угли – девчонка встрепенулась, когда ее обдало волной мягкого тепла. Хартис тем временем отошел к складному столику в углу, загроможденному книгами, склянками и другими предметами так же обильно, как и тот, за которым химичил в лазарете Кэлис.

– Считаешь, это плохо, Нами, что я не пошел на совет? – поинтересовался он, водружая на стопку бумаг лакированный ларец и перебирая его содержимое.

– Вовсе нет, шен. Если честно, я тоже не вижу в нем особого смысла, – ответила Нами, скромно почесав нос. Присела на корточки у очага и пояснила Лу: – Каждое утро правители и командиры всех армий устанавливают астральную связь, чтобы сообщить о событиях прошедших суток и обсудить дальнейший план действий. Ну, по крайней мере, так это задумывалось. Но на деле все быстро скатывается в перебранку между нашей военачальницей и княгиней муранов. Это примерно то же, что с Матиасом и Диаль, только на государственном уровне.

– Лу, лучик мой, – Хартис впервые с момента встречи обратился к ней напрямую, – неужто уже обзавелась новыми знакомствами?

Девчонка обхватила себя руками – сильно отросшие ногти болезненно впились в плечи, – прокашлялась и тихо сообщила:

– Матиас умер.

– Мне жаль, – вздохнула Нами, не отрывая глаз от сиявших в чаше кристаллов.

– Диаль, наверное, тоже умрет, – облизывая пересохшие губы, добавила девчонка. – Я видела у нее это, белое…

Она сделала неопределенный жест в районе шеи. На лице Нами не дрогнул ни один мускул – она лишь коротко кивнула и встала, чтобы подать подруге воды. Хартис же присел рядом, бережно приподнял черную от земли ногу Лу и внимательно рассмотрел порез.

– Нужно очистить рану. Не бойся. Хорошо?

Он приблизил руку к ступне и незримой силой удалил с нее всю грязь, слой за слоем. Оцепенелая от происходящего, Лу не пошевелилась; в конечном счете, она почти ничего не почувствовала, разве что легкую щекотку. Открыв найденную в ларце стеклянную баночку, Хартис принялся наносить ее содержимое на рану. Знакомый травянистый запах ударил в нос, и покалывание на коже тоже оказалось очень знакомым. «Чертова мазь тоже отсюда», – поняла девчонка, почему-то чувствуя себя окончательно преданной.

– Уверен, у тебя много вопросов, – ласково, но и с некой осторожностью произнес Хартис.

Лу ответила не сразу, собираясь с мыслями и разглядывая росписи на высоких бумажных ширмах. На каждой были представлены сюжеты из животного мира: на одной клин птиц парил над поросшим травой водоемом на фоне закатного солнца, на другой – табун лошадей пасся на поляне, граничащей с густым лесом. Третья, служившая дверью, была наполовину сложена, и поэтому крылатый зверь на ней с орлиной головой и телом крупной кошки неестественно сплющился. Картины, призванные умиротворять и настраивать на созерцательный лад, почему-то нервировали Лу, впрочем, как и многое другое здесь. А больше всего нервировало находящееся так близко лицо любимого человека, помолодевшее от произошедших с ним перемен и в то же время отмеченное следами усталости и нехватки сна.

– Да, у меня есть вопрос, – сказала Лу, отдергивая руку, которую неосознанно тянула к хозяину, чтобы прикоснуться к его волосам. Хартис замер, перестав обрабатывать рану, и глянул на девчонку снизу вверх. Она шумно сглотнула, отводя глаза. Как ни странно, ее больше пугало не чуждое восприятию волшебство, нет – ее пугали бархатные подушки, на которых она сидела, резной сундук, поразительно похожий на тот, который всегда стоял в комнате хозяина на втором этаже, аляповатый кувшин, словно купленный на распродаже в салоне керамики чуть ниже по улице от лавки тканей – словом, обыденные вещи, которые могли бы запросто встретиться в ее родном мире. И ровно так же ее пугали эти двое, уставившиеся на нее, когда она заговорила. Она не могла отделаться от ощущения, что они в любой момент могут выкинуть что-нибудь демоническое, оказавшись в действительности лишь злыми двойниками людей, которых она знала. И потому в вопросе, сорвавшемся с ее губ, против воли прозвучали истерические нотки. – Кто вы такие?

Хартис с Нами переглянулись, и на их лицах ненадолго – но все же достаточно, чтобы девчонка успела это заметить – промелькнула настороженность, как если бы им пришлось иметь дело с сумасшедшей, и одновременно вина, словно они были к ее сумасшествию причастны.

– Лу… – начала Нами, осторожно подаваясь вперед и вкладывая в произнесенное имя, должно быть, всю теплоту, на какую была способна.

– Моя подруга, – перебила ее Лу, и голос предательски дрогнул; она шумно втянула в себя воздух и начала заново, отчеканивая каждое слово: – Моя подруга, которую я знала, бросалась в слезы от того, что котенок поранил лапку, и она как минимум упала бы в обморок, услышав, что кто-то умер, а уж точно не отделалась бы пресловутым «мне жаль»… И мой хозяин, которого я знала, он был обычным торговцем тканями, а не каким-то там волшебником, который заставляет ножи летать и разжигает угли голыми руками… Поэтому да, у меня есть вопрос: кто вы, черт подери, такие и что сделали с ними?

Она готова была поспорить, что они рассмеются, потому что в глубине души хотела этого – чтобы они рассмеялись, искренне, от всего сердца, и в этот момент надеялась хоть мимолетом узнать в них тех, кто был ей дорог. Но на их лицах, сохранивших жалостливое выражение, не проскользнула даже тень улыбки. Девчонка обреченно уронила голову на грудь, радуясь лишь тому, что за время, проведенное в небытие, волосы сильно отросли и теперь прикрыли наводнившиеся слезами глаза.

Хартис запечатал баночку с мазью, медленно поднялся и отошел к столу, перебирая раскиданные там предметы. После нескольких минут напряженной тишины Лу услышала, как он обратился к Нами, которая нерешительно топталась на месте:

– Тебя не затруднит сходить к интендантам за одеждой для своей подруги?

Та понимающе кивнула. Перед тем, как уйти, она шагнула к Лу, казалось, чтобы сделать некий ободряющий жест – может, обнять, или похлопать по плечу, но девчонка лишь молча вернула ей куртку, не глядя в лицо.

– Не осуждай ее, – произнес Хартис, когда звук удаляющихся шагов Нами стих. – Ей пришлось нелегко. Уверен, ей до сих пор нелегко, но она держится очень храбро. Идет война, и люди погибают каждый день, Лу, оплакивать всех – никаких слез не хватит.

Прежде, чем девчонка успела бы придраться к неподходящему слову, Хартис, опережая ее, добавил:

– Хотя называть здешних обитателей «людьми», должно быть, кажется тебе неуместным.

Повернувшись, он присел на край столика, жалобно хрустнувшего под его весом, поиграл цепочкой, на которой висел жетон, и продолжил:

– Тем не менее, именно так мы себя и называем. Кажется, я упоминал об этом в череде историй об этом мире. Разумеется, я не жду, что ты многое помнишь из того, что я плел. – Уголки его губ поползли вверх – но это была не сердечная улыбка, которую он носил в Кауре, а кривая ухмылка, словно в сложившейся ситуации присутствовала некая печальная ирония. – Знаешь, мне и в голову не могло прийти, что мы с тобой окажемся здесь, тем более при таких обстоятельствах. Сказки, которые я рассказывал, должны были остаться сказками. Я не планировал возвращаться назад после того, как с нами поступила императрица Алексис, но… По крайней мере ты теперь понимаешь, почему я так люблю повторять, что у судьбы всегда свои планы. В очередной раз я понял это, когда увидел лорда Найри на пороге своей лавки. Я сразу догадался, что он – люмер, и он, увидев мое имя на вывеске, тоже понял, кто я. Он рассказал мне, как оказался там и почему ему понадобилась Нами – об угрозе, которая нависла над Реверсайдом. Ты спросишь: с какой стати мне нужно было беспокоиться о месте, куда я все равно не собирался возвращаться? Я тоже повторял себе это, но все же… Одно дело – наши распри при дворе и другое – ситуация, когда весь мир оказался в беде. Ведь на этой войне жертвуют жизнями не дворцовые чинуши, а простые люди, которые ни в чем не повинны. – Он развел руками. – Видимо, каким бы легкомысленным я ни старался быть, мне все-таки не чуждо чувство долга.

Кажется, он ждал, что девчонка как-то отреагирует, но та лишь одарила его хмурым взглядом исподлобья. Вздохнув, Хартис в задумчивости поднял голову, наблюдая за блужданием бумажных фонариков под потолком. Один из них, погасший, сменил свою траекторию и стал опускаться, плавно покачиваясь, пока не упал в воздетую ладонь. Мужчина извлек небольшой элемент и заменил его красным камушком со стола, и отправил фонарик обратно парить в вышине.

– Я часто думаю, как бы все сложилось, не узнай я о том, что здесь происходит, – поведал он, принявшись мерить шагами огороженную ширмами комнатку и задумчиво прокручивая кольца на своих пальцах. – Говорят, неведение – благо; пожалуй, в этом есть резон. Ты, должно быть, видела, что со мной приключилось, когда я услышал новость о начавшейся здесь войне – сам того не желая, потерял покой, прожигая себя в бессмысленных переживаниях. Знаешь, каждый день, проведенный на той стороне, я глядел на нее в зеркало, – Хартис коснулся своей татуировки, – ожидая, что она исчезнет, но всякий раз она оказывалась на месте. Над вопросом, почему Маска не призвала новых электов за эти четыре года, мы трое – я, Кэл, Рори – ломаем голову до сих пор. Мы никогда не желали высокого положения, и в глубине души даже радовались изгнанию; а уж наше четырехлетнее отсутствие было и вовсе недостойным поступком. Тем не менее, по какой-то неведомой причине мы остались избранными, и даже вдали от дома вместе с этими метками невольно продолжали нести на себе груз ответственности… а насколько велика его тяжесть, осознали лишь в тот момент, когда до нас дошли роковые вести. И тогда же мы поняли: наш путь лежит обратно, все уже предрешено – не столько судьбой, сколько нами самими. Однако в нашем возвращении нет ровно никакого благородства, оно – поступок не менее эгоистичный, чем наш уход; разница лишь в том, что тогда нами двигала гордость, а теперь – желание утихомирить собственную совесть. Понимаешь, о чем я толкую? – Хартис встал как вкопанный, развернувшись на пятках. – О том, что у меня нет оправдания.

Он медленно подошел ближе, и вид у него, невзирая на все перемены, вдруг стал до боли знакомый – тот, от которого у девчонки всегда спирало дыхание и по телу ползли мурашки.

– Думаешь, я не осознаю, как поступил с тобой? – произнес он с нескрываемой горечью. – Ушел, даже не попрощавшись, потому что знал, что попросту не выдержу прощания, что если задержусь, если взгляну еще раз в твои глаза, то уже не смогу уйти. Поэтому я не жду, что ты меня простишь, я и сам не считаю, что достоин прощения.

Лу стиснула зубы, норовя отшатнуться, выбраться из этого капкана, избежать этого взгляда и этого голоса, которые гипнотизировали ее, сковывали, пригвождали к месту.

– Говори, не молчи же, Лу, – твердил Хартис, опускаясь перед ней на колени, с требованием и одновременно с мольбой заглядывая в ее лицо, и эта мучительная близость сводила девчонку с ума. – Что ты думаешь теперь, когда увидела этот мир собственными глазами? Что ты чувствуешь, когда услышала все это? Что ты чувствуешь, узнав, кто я? Неприязнь? Отвращение? Ненависть? Ответь!

– Давай вернемся в Каур, – дрожащим шепотом взмолилась Лу, борясь с желанием податься вперед и преодолеть оставшееся крохотное расстояние, разделявшее их губы.

Отстраняясь, Хартис покачал головой.

– Почему? Почему нет?..

– Я ведь говорил, что переходить между мирами можно лишь дважды? Для меня обратный путь навсегда закрыт… Но, по правде, если бы я даже имел возможность вернуться, я бы ею не воспользовался. Я обязан защищать это место, пока у меня хватит сил. – Он поднялся и сделал шаг назад, широко раскинув руки. – Оглядись вокруг, Лу. Это Реверсайд. Целый мир, и он настоящий, и, каким бы жестоким он ни был, это мой дом. Понимаешь?

– Нет, не понимаю, – порывисто воскликнула Лу. – Не понимаю! Как я могу понять? Всю жизнь я провела в скитаниях, я в самых смелых мечтах не надеялась, что у меня когда-то будет место, которое можно назвать домом! Но потом появился ты, и все изменилось… Пусть Каур оставался жестоким, я начала верить, что у меня в нем есть дом… Мой дом был там, где и твой. Но ты… ушел, ты бросил все, бросил меня, и ради чего? Ради… вот этого?!

Она махнула в том направлении, где, как ей казалось, вдалеке отсюда высился погребальный монолит и зияла огненной пастью бездушная яма. Даже если Лу не считала здешних обитателей людьми, даже если она все еще не до конца смирилась с реальностью этого мира, она не могла не осознавать, что все, происходящее тут, кошмарно и несправедливо. Теперь она понимала, почему путешествие с Кэлисом через лагерь показалось ей таким жутким: в каждом встречавшемся на их пути лице, даже смеющемся или поющем, скрывалась та же болезненная обреченность, что и у зараженных в лазарете, – та же, что нависла над всем этим местом гнетущей мрачной пеленой.

– Ты говоришь, что не понимаешь, но это неправда. – Хартис устало потер переносицу. – Ты понимаешь, прекрасно понимаешь: иногда то, что нам дорого, заставляет нас делать вещи нелогичные, противоречащие здравому смыслу. В противном случае тебя бы здесь не было. Мы оба знаем, что ты не могла просто так очутиться на этой стороне. Это не случайность, Лу. Ты, пусть даже не веря моим россказням, даже не осознавая толком, куда я направился, последовала за мной.

– Не заблуждайся, господин! Я пошла за тобой, потому что не знала, что еще мне делать! Потому что ты бросил меня одну на произвол судьбы, ничего не понимающую вчерашнюю невольницу!

– Какой же упрямой надо быть, чтобы прикидываться, что не справилась с тяготами свободной жизни, лишь бы не признавать свои истинные чувства! – Хартис снова приблизился, навис над нею, раздувая ноздри и оскалившись, как разъяренный зверь, становясь поразительно похож на медведя, вытатуированного на его груди. Лу вскочила, взвинченная, толкнула его и с остервенением бросила:

– Какое тебе дело до моих чувств, если ты просто оставил меня и ушел!

Она ощутила, как по щекам заструились слезы, и закрыла лицо руками. Хартис вдруг подался вперед и прижал ее к себе. Лу замолотила кулаками по его груди, пытаясь отпихнуть, но хватка лишь крепла, и в конечном счете девчонка сдалась, судорожно всхлипывая в родных, теплых объятиях. Большая ладонь ласково, успокаивающе поглаживала ее по голове.

– Лу, лучик мой, – шептал Хартис. – Я не заслуживаю прощения, но все же прости меня. Постарайся понять… Как бы я ни хотел, я не мог забрать тебя с собой, это было вне моей власти. И каким бы сильным ни было желание убедить тебя пойти следом, гораздо сильнее был страх, что с тобой что-то случится. Мне было невыносимо оставлять тебя, и все же я оставил; я смог уйти, потому что решил, что так будет лучше, что там ты будешь в меньшей опасности. Да, я не верил, что ты сможешь миновать Распутье, но вовсе не потому, что считал тебя слабой – ты сильная, очень сильная, лучик мой; но ты прошла через столько ужасных невзгод в детстве, и я боялся, что фантомы создадут для тебя иллюзию счастья, которого ты не ведала, и ты уже не захочешь ее покидать… Поэтому я сбежал – надеялся, что ты возненавидишь меня за такой поступок и постараешься забыть, и станешь жить новой жизнью. Перед уходом я сделал все, что мог: заплатил стражникам на ближайших улицах, чтоб они не обижали тебя, попросил Фарида за тобой приглядеть. Я дал тебе то, чего ты заслуживала – свободу…

Сопевшая ему в грудь девчонка лишь слабо фыркнула, усмехаясь над самой собой, над тем, с какой неприкрытой готовностью, даже рвением, в очередной раз наступает на эти грабли, как легко тает от этих пылких речей, от этого ласкового слова, которым Хартис всегда называл ее.

– Лучик, лучик мой… Пожалуйста, прости меня… Знаешь, прошлым днем, когда тебя нашли… Ох, ведь каждый день с тех пор, как вернулся на эту сторону, я раскидывал гадальные камни, и они твердили мне одно – что ты дома; и я был уверен, что ты осталась в Кауре. Поэтому, когда увидел тебя вчера, истощенную и без сознания, решил, что подхватил химерную болезнь и лишился рассудка. Потом я сидел рядом и звал тебя, хотя знал, что ты не слышишь; чувствовал, как жизнь медленно утекает из тебя, и это было хуже всего на свете – знать, что ты умираешь, а я не в силах помочь тебе… Не знаю, что бы я делал, если бы ты не выкарабкалась… Но потом, к моему великому облегчению, что-то изменилось; целители сказали, что тебе стало лучше, и что ты очнешься. Я все равно ничего не мог сделать, поэтому поехал на битву, чтобы быстрее пролетело время. А когда увидел тебя живую, в сознании, перед собой, я испытал огромную эйфорию… И в то же время злость – но не на тебя, малыш, а только лишь на себя. Ведь я до сих пор не в силах отринуть мысль о том, какой ужасной опасности ты себя подвергла, отправившись сюда. Мне все еще кажется – то, что ты здесь, живая и невредимая, в моих руках сейчас, это всего лишь сон…

Лу взглянула на него снизу вверх, получая, наконец, в подарок долгожданную улыбку, которую так отчаянно жаждала увидеть все это время, робкую и просящую, но солнечную, нежную и бесконечно любимую. Только что она была полна вопросов, обид, тревог – но все это отхлынуло резко, как морской прибой, и вот она уже позабыла обо всем на свете, ее голова стала пустой, а тело – податливым, и она не переставала удивляться, что все это почему-то приходится ей по душе.

– Лу… Прости.

– М-м…

– Простишь?

– Ну что ты заладил…

– Прости меня…

Это была уже не мольба о прощении, это была мантра, ведомые которой, они упали на мягкую гору из подушек. По крайней мере, думала Лу, пока хозяин приникал своими губами к ее, теперь не оставалось сомнений, что человек, который сжимал ее в объятиях, – тот самый Хартис, которого она знала; о да, только его голос мог лить ей в уши густую патоку из слов, столь же бессмысленную, сколь и сладостную; и только его пальцы могли так бесцеремонно блуждать под одеждой, дразня и играя, заставляя все ее тело извиваться в истоме…

…которая была прервана резким визгливым скрипом. Хартис, внезапно выпрямившись, сделал жест в направлении открытой ширмы с грифоном, заставив ее закрыться. Лу неловко взмахнула ногами в воздухе, скатываясь с подушек на землю.

– Не хотел пугать, – виновато сказал Хартис, протягивая ей руку. – Просто сейчас вернется твоя подруга.

И действительно, через пару секунд послышался шорох отодвигаемого полога и шаги, а затем и знакомый голос:

– Я принесла одежду и ботинки, но не уверена, подойдут ли они. И я вот задумалась: можно подгонять вещи по размеру с помощью эфира?

– Извини, не оставишь ли нас наедине ненадолго?

– К-конечно! – смущенно воскликнул голос из-за ширмы. – Я оставлю все здесь…

Под звук поспешно удаляющихся шагов Хартис, не выпуская девчонку из объятий, незримой силой забрал раздобытое Нами добро. Глядя, как по воздуху плывут и плавно опускаются на столик ворох новой одежды и пара ботинок, Лу устало вздохнула, прикрывая глаза и ероша волосы.

– Мне никогда не привыкнуть к этому…

9 Пророчество

Когда они покинули шатер, небо уже заволокло облаками, и начавшийся снегопад укрыл верхушку купола крупными белыми хлопьями, делая освещение в лагере причудливым и туманным. Неподалеку переминался с ноги на ногу алхимик, дымя сигаретой в длинном мундштуке. Его волосы были распущены, а дублет весь вздулся, потому что под ним грелись змеи – головы слегка виднелись над воротником, пятнистые хвосты торчали из-под полы.

– Кэл! – окликнул его Хартис. – Ты, случайно, не видел Нами?

– Опять где-то прохлаждается – что угодно, лишь бы не мыть пробирки, – с безразличием пожал плечами тот и вдруг, заметив девчонку, возопил: – Ой, какая пре-елесть!

Он переложил сигарету из одной руки в другую, стянул перчатку, под которой оказались настолько острые ногти, что про себя Лу их окрестила когтями, и стал подходить ближе с плотоядной миной, нацелив эти когти прямо девчонке в лицо.

Она и вправду выглядела лучше после того, как оттерла с себя грязь в большом корыте на задворках шатра, съела пару лепешек с сыром и хлебнула немного вина. Русые волосы вернули блеск, на бледных щеках снова заиграл румянец. Когда она возвратилась в огороженную ширмами комнатку Хартиса, причесалась и переоделась в свежую одежду, то свое отражение в валявшемся на столике зеркальце сочла вполне удовлетворительным. Хотя что, если зеркало тоже было волшебным, делая отражение симпатичней, чем на самом деле? Нет, пожалуй, если и так, то она не хотела этого знать.

– Эй, ты что, не боишься? – разочарованно протянул алхимик, легко дотрагиваясь когтями до ее подбородка. Лу стояла смирно, даже не дернувшись: выпитое вино и находившийся рядом хозяин внушали ей уверенность.

– Нет. Вы хороший, хоть и ерничаете, господин Змей.

Питомцы Кэлиса сонно зыркнули на нее и спрятались под одежду владельца, а тот отнял руку и раздраженно поджал губы, косясь на невинно хлопающего ресницами Хартиса. Глубоко затянулся, выпуская дым ноздрями:

– Тебе ведь сказочки о нас рассказывали? Позволь и мне поведать одну, в таком случае. Жили-были пятеро друзей, и жили они – не тужили, пока один из них не стал придумывать для других обидные прозвища…

– Я тебя умоляю. Ты был прозван змеюкой задолго до того, как твоя истинная натура вылезла на всеобщее обозрение, – Хартис ткнул пальцем в татуировку на груди алхимика. Тот недовольно шлепнул его по руке и показал язык, а Лу поинтересовалась:

– Пятеро? Я думала, вас трое…

– Он имеет в виду еще Йохана и Джесс.

– К слову, – напрягся алхимик, – одна из упомянутых как раз приближается сюда. Ой-ей, мне пора, пожалуй…

Он поспешил ретироваться, испепелив недокуренную сигарету в воздухе. Едва он укрылся в шатре, как с другой стороны на них стала грозно надвигаться высокая женщина с кожей цвета обожженной глины и медными волосами. Пускай она была безоружна, тяжелая походка, хмурое лицо и сжатые кулаки создавали вокруг нее ауру пороховой бочки, готовой в любой момент взлететь на воздух.

– Ты пропустил такое! – пророкотала она, не дойдя до них еще доброй дюжины шагов. Все, кто был поблизости в лагере, испуганно воззрели на нее. – Бледнолицая стерва сегодня была просто в ударе!

Если бы Лу не доводилось слышать об этой женщине раньше, она бы ни за что не подумала, что перед ней стратегик – верховная военачальница всей армии Феникса. Одежда шаотки выглядела изрядно заношенной – не разодранной, как у раненых солдат, а именно потасканной: мех на вороте накидки весь облез и лоснился, в сорочке, выглядывавшей из-под криво застегнутого жакета, торчали нитки. Ее короткая стрижка своей растрепанностью напоминала ту, которую в Кауре носил хозяин.

– Неужто предложила больных шаотов не лечить, а принудительно перерождать и отправлять обратно в строй? – поднял бровь Хартис. Лицо рыжей шаотки перекосилось:

– Ублюдок! Ты знал! Конечно, она так прямо не сказала, это звучало, как что-то вроде «вам нужно использовать свой дар по назначению»… Чертова мегера! Я едва сдержалась, чтоб не расколошматить зеркало с ее надменной харей!

– Успокойся, Джесс. Не стоит накручивать себя перед битвой. Вспомни, чему нас учили в школе. Сделай глубокий вдох, подави свой гнев, ведь концентрация – залог победы…

– Не пудри мне мозги! Как же вы все бесите! Завтра чтоб явился на совет! И не забудь захватить с собой Кэлиса!

– Зачем? – хохотнул Хартис. – Будем запугивать Мерибель?

Стратегик лишь исступленно рыкнула, почему-то глянув на Лу в поиске поддержки, и безнадежно всплеснула руками. Потом, заозиравшись по сторонам, закричала:

– Рорис! Рорис!

– Да тут я, твое превосходительство, не вопи, – скривилась женщина, незаметно подкравшаяся к ней со спины.

Она туго заплела свои кудри в косу и переоблачилась в облегавшие точеную фигуру доспехи, за плечом торчал увитый узорами лук, несуразно большой для ее роста, а на поясе болтался расшитый жемчугом колчан. Ее оружие и броня, как и у всех здесь, были снабжены пластинами и вставками с эзеритом, кристаллизованным эфиром, который придавал предметам определенные волшебные свойства – камнем, благодаря которому функционировало множество вещей в этом мире.

– Сегодня на тебе центральный фланг! Мы должны порвать задницы, но откинуть этих сволочей обратно к Форку! Пять минут до выезда! – скомандовала стратегик и стала удаляться той же грузной походкой, что и пришла, нечленораздельно бормоча под нос ругательства.

– Трудно поверить, что когда-то мы двое лазали по соседским садам воровать фрукты, – со вздохом протянул Хартис, а Рорис философски изрекла:

– Прогрессирующий невроз – неотъемлемая черта всех должностных лиц Шаориса.

Затем, никак это не прокомментировав, она вложила Лу в руки какой-то предмет с таким видом, словно они старые знакомые и уже давно об этом договаривались. Девчонка недоуменно повертела в руках небольшой бумажный сверточек.

– Душенька Рори стащила для тебя немного сладостей, – объяснил Хартис. – Мы с ней поболтаем минуту, а ты подожди здесь, хорошо?

Он погладил Лу по голове, а потом отошел с женщиной на десяток шагов и принялся о чем-то тихо переговариваться. Выглядело так, словно им требовалось обсудить какие-то очень сложные, не предназначенные для ушей неразумного ребенка вещи. Это было обидно. Лу открыла пахнущий шоколадом сверток с пряниками и выбрала самый увесистый. Интересно, что будет, если запустить им в Хартиса? Достигнет ли пряник своей цели, или будет остановлен защитными камнями на его доспехах? А может, набегут солдаты и скрутят девчонку, охраняя жизнь и достоинство такой важной птицы?

В том, что Хартис тут важная птица, сомнений не оставалось. За недолгое время, пока Лу приводила себя в порядок, многие пытались снискать внимания электа – и то были уже не пустоголовые каурские клиенточки, а ответственные лица и высокие чины. И пускай основное внимание мужчины было обращено на Лу, оно походило на хлопоты наседки над малолетним чадом. Девчонка прекрасно понимала, что обижаться на чрезмерную опеку хозяина – такое же ребячество, как и кидаться в него пряниками; с другой стороны, раз уж с ней, Лу, обращаются, как с ребенком, так почему бы не вести себя соответствующе? Конечно, она немного окосела от вина и может промазать – случайно попадет в рыжую шаотку, а та в ответ пустит волшебную стрелу ей в глаз…

– Лучик мой, все в порядке? – спросил Хартис, когда Рорис скрылась в том же направлении, где и стратегик, и ласково потрепал девчонку по щеке. – Прости, что заставил ждать. Нам надо к западной арке – думаю, Нами там…

– Хочешь? – Лу протянула ему пряник, которым так и не решилась в него запустить. И удивленно вскинула брови, когда мужчина отрицательно покачал головой. – Серьезно? А ты точно… мой хозяин? Тот никогда не отказывался от сладкого…

– Я больше не твой хозяин, – вздохнул Хартис, – а ты больше не рабыня.

Он опустил руку девчонке на плечо, направляя по одной из дорожек. За прошедшее время лагерь значительно опустел: большинство воинов укрылись в палатках со светящимися орнаментами. Однако кое-где все еще можно было заметить движение оживших каменных и деревянных истуканов – конструктов, как их здесь называли, – а по дорожкам продолжали сновать небольшие группы людей в гражданском, которые в руках или с помощью незримой силы перемещали ящики с припасами и провизией или гнали запряженные диковинными скакунами повозки.

– Ох, прости, – спохватилась Лу, когда одна из таких групп прошла совсем рядом, с благоговением поглядывая на электа, и понизила голос: – Мне, наверное, не стоит здесь упоминать, что ты был моим хозяином? Это может испортить твою репутацию…

– Прекрати. Дело вовсе не в репутации. Просто я искренне надеялся, что за то время, пока жила одна в Кауре, ты успела свыкнуться с мыслью о собственной свободе.

– За полдня-то? – фыркнула Лу, походя отправляя неприкаянный пряник себе в рот.

– Что значит – за полдня? – остановился Хартис, разворачивая ее к себе. Торопливо прожевав пряник, девчонка ответила:

– Ну ты же рано утром ушел? А я проснулась поздно, увидела, что тебя нет, собрала кое-какие вещи и поехала следом. Ты… только не обижайся, ладно? В общем… я думала, что у тебя обострение проблем с головой случилось и ты просто побрел, куда глаза глядят. Но ты пошел пешком, и я решила, что на лошади успею тебя нагнать…

– И что было дальше?

– Я добралась до стены. Тамошние стражники ко мне пристали, но шани Ниджат их осадила. Большая удача была ее встретить. Потом мне дозорный сказал, что ты вышел через ворота, ну и я тоже через них выехала и отправилась по тракту. Ехала весь день, а потом туман напустило. И мне захотелось спать… А потом я тут проснулась.

Хартис непонимающе глядел на нее, сдвинув брови.

– Ты уверена, что ничего не путаешь?

– А что тут путать? Я вот только ничего не помню, что было между тем, как там уснула и как тут проснулась…

– Ты знаешь, сколько времени прошло с тех пор, как я вернулся в Реверсайд?

– Ну да, слышала. Три месяца вроде. Так Матиас сказал…

Лу понурилась, вспомнив о похоронах, но Хартис не позволил ей погрузиться в грустные воспоминания, потому что продолжал твердить:

– Нет, ты пойми: ни один человек не смог бы выжить на Распутье столько времени, ведь там нет ни воды, ни пищи.

– Ну я, наверное, смогла, – развела руками Лу. – Старый хозяин всегда повторял, что я живучая, как собака…

Их разговор прервал крик, похожий на орлиный. Из-за ближайшего поворота пружинящими прыжками выскочил грифон – точь-в-точь такой, как на ширме в шатре электов. Его наездница, завидев Хартиса, радостно воскликнула:

– О, вот и вы, элект-медведь!

Она резко затормозила прямо перед ними и спешилась. Девчонка хотела прикоснуться к крупной орлиной голове ее скакуна, который казался куда дружелюбнее крылатых львов с жалом на хвосте, но нутром ощутила, как напрягся хозяин. Голос, с которым мужчина обратился к незнакомке в ответ, был тоже исполнен холодного официоза:

– Советница Ясмин?

– Все нормально? – доброжелательно поинтересовалась та, не обращая внимания на тон Хартиса. Она была облачена в замысловатое одеяние песчаного цвета и с ног до головы увешана побрякушками и амулетами, но на плече у нее тоже красовалась нашивка с огненной птицей. Шаоткой она не была, и, несмотря на светлую кожу и волосы, люмеркой тоже. Арканы, так называют этот народ, вспомнила Лу.

– Да, а у вас?

Блондинка с любопытством стрельнула глазами на девчонку, и Хартис как бы невзначай качнулся на полшага в сторону, загораживая ту плечом. Аркана улыбнулась, снова переводя взгляд на электа; ростом она была примерно с Лу, поэтому ей тоже приходилось при этом запрокидывать голову.

– Расслабьтесь, я не собираюсь упрекать вас в отсутствии на сегодняшнем совете, из-за чего никому не удавалось успокоить ее превосходительство, – шутливо сообщила она, и, хотя обстановку это не разрядило, невозмутимо продолжила: – Там на поле все так завертелось и закрутилось, что я не успела вас толком поблагодарить. Так что делаю это теперь: спасибо, что пришли на выручку.

– Вас не ранили?

– Пара синяков на тех местах, за которые вы меня схватили, считаются? Шучу-шучу. Целители сказали, я не заражена. Так что вы, без преувеличений, спасли мне жизнь.

– Не стоит благодарности.

– Да, но там… из-за меня, вы потеряли нечто ценное, не так ли? Могу ли я оказать содействие…

– Прошу, не беспокойтесь об этом, – сухо оборвал ее Хартис. – Я разберусь.

– Как пожелаете, – снова улыбнулась блондинка, косясь на Лу и покусывая губу, словно желала что-то спросить, но не решалась. В итоге она просто кивнула и произнесла: – Что ж, увидимся позже, а пока не стану вас больше задерживать.

– Советница, – окликнул ее Хартис, когда она уже залезала обратно в седло. – Я считаю, что людям, далеким от сражений, тем более приближенным ее превосходительства, не стоит лезть на рожон.

– О, неужто вам тоже не по душе моя дебютная мореска с белыми чайками? Не утруждайтесь устраивать мне нагоняй – я его уже получила! – засмеялась она, гарцуя на грифоне, и лукаво добавила: – В конце концов, я ведь чувствовала, что вы меня спасете, так что ни к чему переживать!

Свои последние слова она сопроводила жестом Гармонии – тем же, что и толпа на церемонии у ямы: шесть пальцев ко лбу, к груди и в стороны, – а затем пришпорила своего скакуна.

– Больно надо мне за тебя переживать, – ворчливо бросил хозяин ей вслед.

– Кто это? – спросила Лу, с интересом наблюдая, как колышутся при беге крупные золотистые крылья грифона. Раньше она часто фантазировала, как взмывает в небо на драконе, а теперь внезапно осознала, что мечты о полете оказались не такими уж несбыточными, и ее градус неприязни к этому миру немного упал. Интересно, каково это… наверное, дух захватывает?

– Советница Джесс, – объяснил Хартис, призывая девчонку возобновить путь. – Я арканов всегда недолюбливал – суют нос, куда не следует, вечно лукавят и злоупотребляют запретными веществами. А эта Ясмин… просто что-то с чем-то. Я пару раз подходил к ней спросить совета насчет гадальных камней, и это была большая ошибка. Кажется, теперь она думает, будто мы друзья или что-то в этом духе. Однажды она съела нечто особо забористое, начала бегать за мной и уверять, что я стану причиной главного перелома в этой войне. Молола чушь, что я принесу не то лунную розу, не то солнечную мимозу… Ага, ей на могилку разве что, когда она снова накурится и сиганет в гущу химер.

Лу хохотнула. Раньше в подобном надутом тоне хозяин высказывался о конкурентах из других магазинов тканей, которые переманивали у них клиентуру.

– А еще она меня сбила с мысли, – недовольно добавил мужчина. – На чем мы там закончили… Значит, ты абсолютно уверена, что уехала из Каура в тот же день, что и я? Позволь, я попытаюсь взглянуть…

Он снова остановился и положил свою большую ладонь на лоб Лу, как будто проверял наличие жара. Девчонка с подозрением пробормотала:

– Ты что, пытаешься мне в голову залезть?

– Ты же хочешь вспомнить, что с тобой было, не так ли? Не бойся, больно не будет. Расслабься и впусти меня…

Неизвестно, намеренно или же без задних мыслей он произнес фразу, которую обычно говорил Лу в постели – важно лишь то, что она всколыхнула вереницу вполне определенных воспоминаний в голове у девчонки. Испугавшись, что с помощью своего волшебства их увидит и хозяин, Лу торопливо скинула его руку со лба и даже немного отскочила.

– У тебя… получилось? – настороженно спросила она.

– Нет, – Хартис хмыкнул и снова направился по дорожке. – Глупо было думать, что получится. Ты… не такая, как остальные.

Не особо взяв в толк, что он имеет в виду, Лу пожала плечами:

– Знаешь, можешь мне не верить, если не хочешь. Это будет справедливо. Я ведь тоже тебе не верила – что этот мир настоящий и всякое такое…

– Я не в обиде. Да и дело совсем не в этом.

– А в чем? – Когда Хартис не ответил, девчонка продолжила, интересуясь: – Что насчет тебя? Ты сам помнишь, как переходил из одного мира в другой?

– Все, кто был на Распутье, помнят о нем смутно, и я не исключение. Но я точно знаю, что мой переход был осознанным. Фантомам не удалось заморочить мне голову. Я просто прошел… насквозь, что ли. Сложно объяснить… Может, это потому, что я элект. Но мне кажется, скорее это побочный эффект от моей учебы в Школе Баланса.

– Что это за школа?

– В Магматике полно разных школ для воинов, но среди них есть самая престижная – Школа Баланса. Мы с Джесс там учились. Ха, единственное, на чем мы в ней успешно балансировали, так это на грани отчисления. – Мужчина отвлекся от мыслей о Распутье и предался воспоминаниям, взгляд синих глаз помутнел, обращаясь к давним, неведомым девчонке временам. – Среди всего прочего нас учили сверхконцентрации. Это способность непрерывно осознавать себя и при этом находиться в резонансе с происходящим вокруг. Считается, что воинам нужна эта способность, чтобы постоянно, даже во время сна или отдыха, оставаться начеку.

– Так вот почему ты всегда был таким, словно у тебя глаза на затылке и ты вообще никогда не спишь!

– Сложно расслабиться, когда тебе годами внушали, что безопасности не существует… Так вот, способность к сверхконцентрации достигается долгими практиками. Среди них и медитативный транс – многочасовое сидение в одной позе с закрытыми глазами. И говоря «многочасовое», лучик мой, я не преувеличиваю. Чтобы достичь совершенства, нужно было просидеть так больше суток напролет. Без движения, без еды, без сна. Меня едва ли интересовало подобное, однако вышло так, что один из наставников взял меня на слабо. В детстве я был упрямым, как ты, я не мог просто пройти мимо, когда мне бросали вызов. Потому и согласился с ним соревноваться. Он смог просидеть два с половиной дня. Я – четыре. Ха, говорю, я был на редкость упрям. И хотя глюки, которые тогда словил, я до сих пор вспоминаю с содроганием, тот опыт что-то изменил во мне. Наверное, поэтому Распутью не удалось сбить меня с толку…

Минуя зону с жилыми шатрами и палатками, они приближались к западной стороне купола. Тут располагались загоны с животными всевозможных окрасов и мастей, разнообразие которых воистину поражало воображение. Были среди них и болотного цвета вараны, и снежные ирбисы, и белые слоны, и тощие рогатые собаки, и небесно-голубые пегасы… В основном животные дремали или просто лежали, возя хвостами по земле, зевали и облизывались, обводя округу с ленивым прищуром. Вокруг них суетились люди: мыли, чистили, стригли когти, меняли воду и наполняли кормушки.

– Кто это? – указала девчонка на загон с крылатыми львами. Возле него толпились с рюкзаками шаоты: один отдавал распоряжения и напутствия, пока остальные проверяли снаряжение и седлали себе скакунов.

– Ученые, они полетят на поле битвы… Или ты про животных? Ну же, Лу, про них я точно рассказывал. Нет? Не помнишь? Это же была твоя любимая сказка – про хитрюгу Кёрти, который отправился в Эклипс, чтобы похитить сокровища драконов… На ком он летал?

– Не помню все равно…

– Ну а так – «не оберешься ты позора, коль под тобою»…

– Мантикора! – щелкнула пальцами Лу. – А в чем позор?

– В том, что, когда что-то идет не так, они становятся неуправляемыми. Но это раньше было. Потом заводчики хорошо потрудились, и они стали вполне послушны. Видишь?

По команде оседланные мантикоры с наездниками дружно снялись с места. В том направлении, где они скрылись, за прозрачными стенами купола можно было заметить высокие языки пламени и клубы дыма.

– Хартис, что там такое? Битва?

– Нет. Увидишь. Но сперва я тебя познакомлю с Бруно. – Он повис на прутьях одного из загонов и крикнул: – Ей, сонная морда! Проснись! Гляди, кого я привел.

Из нескольких массивных пушистых комьев, лежавших вповалку на жухлой соломе, отделился один, темно-бурый. Это оказался гигантский медведь с пышной шерстью и горевшими янтарем глазами, и он встал на задние лапы, недовольно глядя на того, кто его разбудил.

– Он про тебя знает, я ему все уши прожужжал. Лучше собеседника, чтобы пожаловаться на жизнь, здесь не сыскать.

– Он… разговаривает? – поинтересовалась Лу, невольно прячась за спиной Хартиса.

– Нет, только рычит. Но он умный, все понимает, как Дымка, или даже лучше. Дай ему пряник.

Медведь издал тихий утробный звук, похожий на ворчание, опустился на четыре лапы и стал надвигаться вразвалку, загребая когтистыми лапами рыхлую землю. Лу пошарила в кармане и шагнула навстречу с протянутой ладонью. Хартис точно не предложил бы ей покормить медведя, будь это хоть сколько-нибудь опасно, но все же девчонка боязливо зажмурилась, ожидая, когда зверь примет угощение. Однако ничего не происходило. Обескураженная, Лу приоткрыла один глаз. Медведь замер в шаге от нее и смотрел укоризненно, словно осуждая за робость.

– Ты его не бойся, – приободрил Хартис. – Он душка.

Во взгляде Бруно на этих словах промелькнул довольно осмысленный скептицизм, и девчонка перестала сомневаться в том, что животное вполне разумно. Она подошла ближе, перегнулась через бортик и осторожно дотронулась до медвежьего лба. Шершавый язык слизал пряник с другой руки, оставив после себя вязкий слюнявый след.

– Ну вот вы и подружились, а?

– Ты на нем ездишь? – спросила Лу, ероша зверя по голове. Шерсть со стороны казалась жесткой, но на ощупь оказалась пушистой и мягкой, трогать ее было приятно. Медведь прикрыл глаза, наслаждаясь лаской.

– Да. Но только чтобы добраться до линии обороны, в битву не беру – он не обучен верховым сражениям, да и я в них не спец… Что ж, отдыхай дальше, старая морда, – он потрепал медведя за ухом, и в ответ тот показал ему клыки. – Идем. Ты увидишь аэропричал. И еще кое-что любопытное…

Дорога, ведущая прочь из лагеря через арку в куполе, которую бдительно охраняли дозорные на башнях, снаружи разветвлялась. Самая широкая тянулась на юго-запад и терялась среди заросших холмов. Другая вела к масштабной площадке, где рядами стояли воздушные корабли – исполинские вытянутые пузыри с многоярусными кабинами снизу. Один из них как раз стартовал; Лу обомлела, наблюдая, как отсоединяются державшие диковинную махину канаты, и как та довольно бесшумно для своих размеров набирает высоту. А проследив, куда ведет третья дорога, девчонка и вовсе ахнула, разглядев клубы дыма, которые ранее приняла за военные действия…

Ведь там, в глубокой ложбине, по периметру покрытой копотью и сажей, пылало пламя, столь грандиозное, жгучее и яростное, что воздух над ним дрожал и вибрировал до самых небес; и это пламя имело форму дракона, свернувшегося кольцом прекрасного дракона, с могучими жилистыми крыльями, сложенными за спиной.

Хартис заботливо нахлобучил девчонке капюшон, выждал, пока к ней вернется дар речи, и сказал:

– Думаю, она где-то там.

– Кто? – рассеянно переспросила Лу, не в силах оторвать взгляд от этого удивительного зрелища.

– Нами.

Она покосилась на хозяина с недоверием, но тот кивнул, подтверждая, что не шутит. Затаив дыхание, Лу осторожно стала обходить котлован по кругу. Глаза резало яркое зарево, лицо щипал невыносимый жар, а под теплой меховой курткой градом лился пот, но девчонка не обращала внимания на это – силилась во всполохах пламени все рассмотреть в мельчайших деталях. Есть ли у него чешуйки? Какой длины у него когти? Дракон! Величиной он ничуть не уступал воздушным кораблям… А если распахнет крылья – что тогда? Матиас говорил – этот дракон ненастоящий; какие же тогда настоящие?..

Когда восторг слегка поулегся, на фоне крылатого огненного гиганта Лу вдруг резко ощутила собственную ничтожность; на миг ее объяло болезненное чувство одиночества. Но она тут же сказала себе, что нынче не время для уныния. Обойдя котлован наполовину, она наконец смогла увидеть морду, шипастую, длинную, и тут же узнала – та была точь-в-точь как на вышивке, которую Нами подарила подруге перед уходом из Каура. Нуждалось это существо во сне или нет, оно его имитировало – узкие глаза под колючей надбровной дугой были безмятежно закрыты. Пахло гарью, потому что огненные усы толщиной с человеческую руку струились на несколько метров по земле, и карликовые деревья, которым непосчастливилось оказаться неподалеку, медленно тлели, превращаясь в пучок обгоревших палок.

И, подобно дракону свернувшись калачиком, неподалеку от котлована на своем полушубке лежала Нами. Жар драконьего тела растапливал снежинки, падавшие ей на лицо, бледная щека вся была покрыта мелкими капельками. В отличие от драконьей, грудь Нами мерно вздымалась и опадала. Девушка спала.

Лу опустилась на корточки, дотрагиваясь до ее плеча.

– Эй… – Нами села, потирая глаза, голос у нее был охрипший. – Как ты?

– Я-то в порядке, а вот ты чего тут делаешь?

– Да просто пришла побыть с ним, а потом задремала, кажется…

Нами прокашлялась, достала из штанов носовой платочек и трубно высморкалась.

– Спереди поджарилась, а сзади замерзла! – прокомментировал это Хартис, огибавший дракона с другой стороны. – Прямо как в ирмской сауне. Ни за что в нее не ходите.

Он отправился дальше – отошел шагов на тридцать, роясь в поясных карманах. Лу, налюбовавшись на дракона, обвела тревожным взглядом лагерь и стоянку воздушных кораблей вдалеке, а затем и окружающий пейзаж, не менее чудной, чем возле погребальной ямы – странных красок флору, непостижимые скопления камней и воды и неестественные изгибы рельефа.

– Красиво, да? – Нами аккуратно раздвинула пальцами покрытую тонким слоем снега синюю траву, чтобы обнажить крохотный лазурный цветок на белом стебле. – Это называют аберрациями.

Слово показалось Лу знакомым. Должно быть, оно фигурировало в сказках хозяина наравне с другими непонятными терминами, которые девчонка не трудилась запоминать. Она промолчала, потому что вовсе не находила эти виды красивыми – скорее, они ее пугали.

– Они покрывают девяносто процентов территорий этого мира, – вдохновенно продолжала Нами. – Здесь давным-давно было такое время, эра Дисгармонии, когда чары были совсем неуправляемыми, и в эту эпоху земля покрылась аберрациями… Эй, ты в порядке?

Нами вскочила и поддержала подругу, которая вдруг пошатнулась от резкого приступа слабости и тошноты. Изучая округу, в какой-то момент Лу задержала взгляд на холмах на юго-западе, куда вела широкая дорога из лагеря, и ей показалось, что она почувствовала что-то… Звук? Нет, это было мало похоже на звук, скорее, на пульсацию… Она бы не смогла объяснить это словами, но чувство было отвратительным.

– Все хорошо? – хлопотала вокруг обеспокоенная Нами. – Может, присядешь?

– Я в норме, – заверила Лу. Она потрясла головой, отгоняя наваждение, и тошнота сразу схлынула. Помешкав, девчонка все же села на полушубок, скрестив ноги, и Нами опустилась рядом. Несколько минут они в молчании созерцали языки пламени, танцующие в теле дракона, потом Нами сказала:

– Нет, шен прав, у меня спина закоченела.

Они повернулись спинами к дракону и успели увидеть, как нечто маленькое стремительно взвилось ввысь из рук Хартиса и черной точкой скрылось на горизонте.

– Что это такое? – спросила Лу.

– Вроде бы поисковая стрекоза. Кажется, шен упоминал, что обронил что-то на поле битвы…

– Ты уже освоилась здесь, да? Разбираешься во всех этих волшебных штуках…

– Все благодаря шену Хартису. Только он со мной возится, а до этого никто особо не трудился мне ничего объяснять – всех волновало лишь, смогу ли я создавать и контролировать элементалей. Так что да, шен мне рассказывал понемногу, как что устроено в этом мире. А еще… мы о тебе много говорили. Он все время переживал, как ты там одна справляешься. Сразу было понятно, что он тебя очень сильно любит.

Лу смущенно потерла плечи, наблюдая, как Хартис возвращается на широкую дорогу, чтобы переговорить с группой всадников, выехавших из лагеря. Помедлив, она сказала:

– Мы с ним поругались в тот день, когда тебя забрали. Знаешь… он ведь мне рассказывал об этом мире, и не раз, но я думала, это просто выдумки. А когда он начал уверять, что все это реально и что тот горбун повел тебя сюда, я очень разозлилась. Не могла поверить, что все это действительно существует.

– Понимаю, Лу, я и сама не могла. Когда лорд Найри увел меня подальше от города и начал рассказывать про этот мир, я решила, что он полоумный. Он говорил, что нам нужно попасть сюда, рассказывал про Распутье, что я должна буду одна идти по степи, пока туман не расстелется; а я его слушала и кивала, притворяясь, будто верю, а сама решила: как только отойду от него подальше, сразу побегу обратно к стене, проникну в Каур и где-то там спрячусь. Но он, видно, понял, что я не верю. И тогда свой плащ снял. А под ним у него крылья, понимаешь? Настоящие, как у дракона. Это был убедительный аргумент. А потом он спросил: люблю ли я драконов? Наверное, догадался из-за картины, которую я тебе подарила. Он пообещал: если я сделаю так, как он говорит, и пойду в его мир, то однажды он мне покажет настоящих драконов… Ну как тут было не пойти? Я все сделала, как он сказал, и действительно попала в туман. А там… Не особо помню, что было, но в итоге я очутилась на этой стороне. Мы оказались на поле боя, где была просто куча химер! Было очень страшно! Но лорд Найри сразу подхватил меня и полетел туда, где стоял его лагерь. И там все люди были волшебниками, и я увидела их чары, и животных, и дирижабли, это меня чуть с ума не свело! Меня пытались научить пробуждать элементалей, но ничего не получалось… Тогда на меня махнули рукой и отправили сюда, и тут я познакомилась с лордом Кэлисом. Мы полетели в другой город и спустились в старинное подземелье. Там было огромное ущелье и в нем полыхал огромный огонь. Лорд Кэлис сказал, если не смогу управлять огнем, значит, я бесполезная и он меня скинет в ущелье. Ох, Лу, он с самого начала надо мной потешался. Теперь-то я понимаю, что это все его шуточки, а тогда он мне казался таким зловещим, что я поверила и от испуга вправду смогла подчинить огонь… Представляешь? Я несколько дней училась им управлять, а потом мы сюда вернулись. Теперь я с помощью элементаля сражаюсь с химерами. Тут многие считают, что я его для красоты сделала драконом, но на самом деле, так мне просто легче его контролировать. Как будто связь от этого… крепче, что ли. Думаю, ты понимаешь… Мы ведь обе с тобой сходили с ума по драконам. Да и это… – в ее ладони возник сувенир, который Лу подарила ей на прощание.

– Талисман из когтя дракона! – Девчонка провела пальцем по знакомым зазубринкам на пожелтевшей поверхности. – Ты сохранила его!

– Ну да, – улыбнулась в ответ Нами и тут же скуксилась. – Хотя лорд Кэлис высмеял меня, сказал, что это вовсе не дракона коготь, а гарпии. И что он оберегает только от москитов, которых тут, в Куге, и так не водится.

– Противный тип.

– Он очень умный. Все ждут, что он изобретет что-то, чтобы остановить химер. И он на самом деле не вредный, просто притворяется. Прямо как шани Суори – та тоже вечно ворчала и подтрунивала надо мной, но при этом заботилась. Наверное, мне подсознательно нужно считать кого-то своим хозяином, вот я его и считаю. Хотя лорд Найри освободил меня сразу, как я перешла в Реверсайд. Так что я тоже больше не рабыня, и на мне нет ошейника. Все, как мы и мечтали, да? Мы свободны, и целый мир простирается перед нами, и впору бы радоваться… Но знаешь что? В первые дни я постоянно хныкала и хотела домой. Хотя это самое что ни на есть волшебное приключение, о котором я всегда мечтала. Но фантазии – это одно, а реальность… Теперь я понимаю. В одной книге говорилось: «бойся своих желаний», теперь я понимаю, что это значит. Иной раз перед сном нет-нет, да подумается – что, если бы я до сих пор жила у шани Суори, ведать не ведала об этом мире? Но нет, я вовсе не жалею, что здесь оказалась.

Лу привыкла думать, что опекает свою пускай и начитанную, но слишком избалованную для рабыни, мягкосердечную подругу. Но поглядите на нее теперь – разве ей нужна опека? Кажется, вместе с ошейником пропала и ее робость. Да и к чему робеть, когда за твоей спиной высится пылающая громадина, способная, наверное, за пару минут разрушить целый город?

– Я бы хотела показать тебе, как он летает, – вслед за Лу Нами задумчиво обернулась на своего элементаля. – Но меня за это отругают. Это тратит его энергию, а ее и без того осталось мало…

Протяжно зевнув, она потерла глаза. Как и Хартис, как и многие другие здесь, она явно старалась скрыть, настолько в действительности измотана. Мужчина, когда верховой отряд, с которым он беседовал, ускакал по дороге на юго-запад, подошел и ласково сказал:

– Нами, дитя, только не спи здесь опять, ступай в шатер.

– Да, я и правда пойду… Глаза слипаются…

Они поднялись; Лу отряхнула и отдала подруге полушубок со словами:

– Еще увидимся, госпожа повелительница драконов.

– Иди ты, – со смешком отозвалась та, подаваясь вперед для объятий. От нее повеяло запахом дыма. – Будь осторожна, ясно?

– Это мои слова.

Улыбнувшись на прощание, Нами устало поплелась в сторону лагеря. Когда ее тощая фигура скрылась из виду, девчонка перевела взгляд на зарево пламени в форме дракона и задумчиво изрекла:

– Сложно представить, насколько сильны эти монстры, если даже такое не в состоянии их остановить…

Она пристально изучила холмы на юго-западе вплоть до линии горизонта, страшась то ли разглядеть там орды белых чудищ, то ли испытать еще один прилив тошноты.

– Отсюда ты их не увидишь, – сказал Хартис, заложив руки за спину и медленно прохаживаясь по припорошенной снегом синеватой лужайке. – Линия обороны достаточно далеко. Мы стараемся отбросить их подальше от города. – Он кивнул подбородком в сторону далекой возвышенности, где маячили очертания построек и башен.

Поодаль от котлована находилась вытоптанная поляна со множеством кустарных сооружений и перекладин, которые, кажется, были сделаны из стеблей гигантских цветов, произраставших в округе, и предназначались для разминок и тренировок. Тут же стояло несколько безжизненно поникших конструктов, как человекоподобных, так и в виде неведомых созданий. Сиденья по периметру площадки заменял круг из грубо отшлифованных плоских камней, на один из которых и опустился Хартис, предварительно стряхнув с него снег.

– И что будет, если они подойдут к городу? – спросила Лу, опускаясь на краешек соседнего камня и наблюдая за тем, как хозяин вынимает из ножен одно из своих лезвий и инспектирует на предмет остроты.

– Они атакуют всех без разбора, поэтому, чтобы не допустить потерь среди гражданских, как только они подступят слишком близко, население будет полностью эвакуировано. Это становится уже распространенной практикой, к сожалению… Вслед за этим мы свернем лагерь и отступим туда, куда скажет руководство. Трансмост тоже придется закрыть – достоверно неизвестно, могут ли РДС проходить сквозь них, но ни у кого нет желания узнать это…

– Кто проходить?..

– РДС, – усмехнулся Хартис, медленно проводя пальцами по лезвию. Судя по металлическому скрежету и облачку пыли, которыми это сопровождалось, он затачивал его с помощью незримой силы. – Это научная классификация химер – «эр-дэ-эс эн-пэ». Резистентные дуалистические сущности недоказанного происхождения.

Он стал доставать другие лезвия и проделывать с ними то же, одновременно, уловив немой вопрос в глазах девчонки, пускаясь в объяснения:

– Дуалистическими их назвали потому, что они могут менять форму из физической на бесплотную. А резистентность – это их способность в своей бесплотной форме быть устойчивыми к любому воздействию. Поэтому и элементаль тут не особо помогает. Стереть с лица земли любых других существ он бы смог без труда. Но с химерами все иначе. Они обретают физическую, уязвимую форму только в непосредственной близости с людьми. Элементаль против них не самое эффективное оружие… В принципе, если обратиться к истории, боевая роль элементалей зачастую и сводилась к тому, чтобы поднять мораль войск и устрашить противника. С первой задачей наш огненный друг справлялся какое-то время, но вот со второй… Непохоже, чтобы химеры боялись его, непохоже, чтобы они вообще были способны испытывать какие-то эмоции. С ними вообще сложно. В отличие от нас, им не нужна еда, вода, отдых, они просто прут и прут без конца. Это и есть «недоказанное происхождение»: причины их появления и, что самое главное, их природа, нам неведомы.

– И… что делать? Как их победить?

– Выход должны найти ученые. Задача армии – выиграть для них время. Все, что мы можем делать на данный момент – держать оборону.

Он закончил затачивать свои шесть ножей, и, заметив хмурое беспокойство на лице девчонки, дотронулся до ее руки и успокаивающе сказал:

– Понимаю, ты напугана. Это моя оплошность. Мне сказали, ты очнешься лишь через несколько дней, и я решил, что успею забрать тебя из лазарета до того, как это произойдет… Не хотел, чтобы ты видела все это. Что ж, ты уже достаточно взрослая, чтобы понимать: когда идет война, увы, потери неизбежны. Но пускай пока мы не знаем, как одолеть химер, в одном можешь быть уверена: наша армия – самая многочисленная и подготовленная из всех. И тебе не нужно волноваться за Нами. Она не вступает в открытую битву, а контролирует элементаля на расстоянии, и за ней всегда кто-нибудь приглядывает.

– А что насчет тебя?

– У меня все еще три жизни.

Он подмигнул и закатал рукав, демонстрируя татуировку с треугольниками на запястье, не изменившуюся с тех пор, как он ушел из Каура.

– Ты меня не обманешь, – покачала головой Лу. – Я действительно видела последствия, там, в лазарете… И это за одну ночь, да? Надолго ли хватит твоих жизней, пусть их и три?

– Обижаешь. Я ведь элект – избранник ангелов!

Он браво ударил себя в грудь и расхохотался. Глядя на облаченную в эзеритовую броню могучую фигуру с гордо выпрямленной, невзирая на усталость, спиной, Лу наконец осознала, почему в момент встречи Хартис показался ей столь чужим. Дело было не только во внешних переменах – при сильном желании девчонка могла и раньше представить его выбритым и облаченным в доспехи; но человек перед ней не был торговцем, напялившим доспехи – он был воителем и преобразился потому, что находился в стихии не менее родной для него, чем торговля – на войне.

Лу поджала губы и отвернулась, отказываясь понимать, как он может выглядеть столь непринужденным в текущих обстоятельствах.

– А где эти ваши ангелы сами? Ты ведь говорил, они помогают людям. Так почему же не помогут теперь?

– Я не знаю. Их замысел для нас непостижим.

– Чего непостижимого в безучастности, когда люди умирают из-за неведомых чудищ?

– Если бы знал, что однажды ты окажешься в этом мире, я был бы осторожнее со своими россказнями, – с усмешкой пробормотал Хартис себе под нос. – Истории, которые ты слушала… В основном – кроме тех, что касались меня или моих знакомых – это были пересказы преданий и книг, такие, какими я их запомнил, скорее всего неточные и переделанные на иной лад. Многим из них сотни лет, особенно тем, где говорилось об ангелах. На самом деле они уже очень давно отстранились от этого мира и крайне редко вмешивались в судьбы людей, переложив ответственность за их защиту на нас, электов.

– Но ты рассказывал, что когда-то сам встречал ангела.

Лицо хозяина на миг стало рассеянно-мечтательным, что заставило Лу ощутить укол ревности.

– Да… Она преподнесла мне гадальные камни, – тут хозяин сурово сдвинул брови, – которые я по своей неосмотрительности потерял… Как бы то ни было, помощь ангелов – крайне редкий случай. В таком деле, как война, нам стоит полагаться не на высшие силы, а лишь на собственные. Но вот что, Лу, посмотри на меня. Со мной ничего не случится, слышишь? Да я вообще не так уж часто бываю в открытом бою. Электы обладают многими способностями – например, воодушевлять и поддерживать солдат. Обычно этим мы с Рорис и занимаемся, а нас в это время еще и защищают. Более надежного положения нельзя и придумать, честно.

Он улыбнулся, привлекая девчонку к себе.

– А что касается высших сил… В нашем мире принято считать, что самая великая из всех сил – это любовь. – Он покрыл поцелуями хрупкие ладони от запястий до подушечек пальцев. – Она делает нас лучше, не позволяет сдаваться, приносит смысл и свет в нашу жизнь… Понимаешь, лучик мой?

Лу прикрыла глаза и наклонилась, но их губы так и не встретились, потому что Хартис неожиданно поднялся с камня, глядя куда-то ей за спину. Проследив за взглядом хозяина, девчонка выдохнула:

– Ох, что это?

К ним неумолимо приближалось нечто блестящее. Вскоре удалось различить очертания крупного насекомого с длинными крыльями, которое держало в лапках знакомый зеленый мешочек. Подлетев ближе, стрекоза сбросила свою ношу, а затем спикировала на ладонь владельца и замерла без движения. Она состояла из множества искусных металлических деталей и, похоже, функционировала так же, как и большие конструкты – внутри ее корпуса различался блеск крохотных эзеритовых кристалликов. Пока Хартис складывал стрекозе крылья и прятал ее в поясной карман, Лу подняла с заснеженной земли мешочек и вытряхнула на ладонь прозрачные камушки, пересчитывая.

– Двадцать три, двадцать четыре… Кажется, все на месте. Как же ты их потерял?

– Сам не знаю. Все эта дурацкая аркана, советница Ясмин. Ночью я чудом заметил ее на поле битвы, окруженную химерами. Как потом выяснилось, она решила провести какой-то древний обряд и в его пылу совсем потеряла инстинкт самосохранения. Так что пришлось лезть ее спасать… Однако из-за веществ девка так ополоумела, что принялась вместо химер лупасить меня. Пришлось тащить ее силой, и я сосредоточился на обороне и даже не заметил, как выронил камни. Должно быть, эта пигалица задела карман, где они лежали, когда пыталась вывернуться. Какое облегчение, что удалось их вернуть! Заглянем в будущее, что скажешь?

Лу, никогда не понимавшая привязанности своего господина к этим шаманским вещицам, пожала плечами. Тот опустился на корточки и вытряхнул содержимое мешочка над сидением. Удивительно, но все камушки выпали рисунками вниз.

– Да ладно вам, бросьте… – пробормотал он, собирая их и раскидывая снова, чтобы получить тот же результат – вернее, его отсутствие. – Неужто обиделись, что я вас посеял? Прошу, простите мне эту оплошность… Обещаю, впредь я буду осмотрительней.

– Я видела ходячих кукол, летающие корабли и огненного дракона, – заметила Лу, – но мне все равно кажется странным, что ты на полном серьезе извиняешься перед камнями.

– Ну, как я уже говорил, это подарок ангела… Неудивительно, что они бывают весьма капризны.

После третьей неудачной попытки мужчина фыркнул и убрал мешочек в один из многочисленных карманов на поясе. Затем поднялся, громко звякнув лезвиями в набедренных ножнах, и Лу спросила:

– Слушай, господин… А научишь меня сражаться?

Она ждала утвердительного ответа, ведь Хартис всегда и всему ее учил с готовностью. На миг она представила, как вооружается летающими кинжалами, подобно хозяину, и сражается, раскидывая вокруг себя волшебные импульсы. Да, они втроем – она, Нами и Хартис – будут воевать с полчищами призрачных монстров… Это наполняло воодушевлением.

Однако у нее начали закрадываться смутные подозрения, когда молчание затянулось. Закончив витать в облаках, она, наконец, обратила внимание на Хартиса. Тот созерцал небеса с одним из своих фирменных загадочных выражений, которые не предвещали ничего хорошего.

– Ох, должно быть, ты и без того очень занят? Может, кто-то другой сможет меня научить…

Она дернулась в сторону лагеря под куполом, давя в себе желание немедленно ринуться туда и отыскать наставника. С нарастающей тревогой она глянула в лицо Хартиса, который наконец повернулся к ней.

– Лучик мой, – сказал мужчина ласково, и тем не менее интонация была предупреждающей. Он мягко опустил руку девчонке на плечо. – Тебе не придется ни с кем сражаться. Ты поедешь в Магматику.

– Погоди… Постой, Хартис, – растерянно пробормотала Лу, не вполне осознавая услышанное. – Я не хочу никуда ехать! Я останусь здесь…

– Разумеется, нет. Это опасно.

Категоричность, с которой он это произнес, заставила девчонку внутренне сжаться. Она слишком хорошо знала этого человека, чтобы быть уверенной – тот уже принял решение, и ни одна сила на земле не заставит его передумать. Но, упрямая, Лу не желала так просто сдаваться; снимая руку Хартиса с плеча, она подавила начавшую подниматься панику и постаралась сказать как можно спокойнее:

– Это же война, так? Я могла бы сражаться. Или ты думаешь, я совсем безнадежная? Шани Ниджат сказала мне там, у стены, перед моим уходом, что я не самая плохая ученица. А она не из тех, кто станет сыпать похвалами направо и налево, да?

Хартис тяжело вздохнул, понимая, что ссоры не избежать, и обреченно потер переносицу.

– Ты вовсе не безнадежная. Ты всегда делала успехи и в учебе, и в тренировках. И я очень признателен за твое желание помочь. Но есть один нюанс. – Он отвесил паузу, пристально глядя на девчонку, словно оценивая, готова ли она внять его словам. – Даже если бы в том мире ты была закаленным в боях солдатом, то здесь, не обессудь… Здесь бы ты не выстояла и минуты. Здесь балом правит эфир, Лу, а чтобы использовать его, нужно обладать истоком. Без истока и мастерство, и ловкость, и сила мало что значат.

– Но, погоди… А как же Нами? Она же тоже из моего мира, и, тем не менее, использует этого дракона, чтобы сражаться!

Хартис закусил губу, мешкая перед тем, как выдать очередное неприятное откровение.

– Лу… Нами – шаотка.

Девчонка невольно шарахнулась, как от удара.

– Как это возможно? – непонимающе пролепетала она. – Нами ведь… она ведь из моего мира, так?

– Ты ведь не думаешь, что я единственный шаот, которому удалось побывать в Аверсайде? Нами не знает, кто ее родители, но очевидно, минимум один из них был шаотом.

– Но она даже не похожа на вас!

– Просто она альбинос.

– Но почему тогда… – разум Лу судорожно работал, ища нестыковки, отказываясь принимать эту ситуацию. – Почему тогда у нее нет татуировки с жизнями?

– Этого я не знаю. Может, на ее коже она просто не видна. А может, причина в том, что Нами родилась в другом мире.

– И что будет, если она… умрет? Она… возродится? Как вы? Или?..

– Думаю, что возродится. Точно неизвестно. Вскроется это только по факту.

Как все до этого дошло? Почему разговор свернул в такое русло? Девчонка не хотела, чтобы с Нами случилось что-то плохое, она не хотела даже представлять подобное… Но, пусть и понимая, что подруга ни в чем не виновата, Лу снова чувствовала себя преданной, одинокой, оставленной позади. Она с трудом держала себя в руках. Она не могла позволить себе потерять лицо, ей нужно было доказать Хартису, что она не только не рабыня больше, но и не ребенок.

– Я видела, как они тренируются. Другие солдаты. Я понимаю, о чем ты говоришь. Ты прав. Я бы не смогла так, как бы ни хотела. У меня нет этого вашего… истока. Но я все равно хочу остаться. Я могла бы помогать в лагере. Ухаживать за ранеными, готовить еду. Да что угодно. Должны же быть тут какие-то занятия, которые не требуют волшебства, так?

– Поверь, уж кого-кого, а помощников тут достаточно. – Хартис обхватил ладонями лицо Лу, нежно, едва ощутимо провел большими пальцами по ее щеке. – Лучик, послушай… Если останешься здесь, то я буду все время переживать за тебя, буду невнимателен в бою и однажды поплачусь за это жизнью. Ты ведь не хочешь, чтобы я умер?

Все спокойствие, которое концентрировала в себе Лу, рассыпалось, как карточный домик. Залепив Хартису смачную пощечину, она заорала:

– Это самый грязный шантаж, который я слышала!

И слепо бросилась прочь от него через тренировочную площадку.

– Лу, стой! – закричал Хартис ей в спину. – Остановись, я прошу по-хорошему!

Но она не остановилась. И даже не обернулась. Поэтому и не увидела, как Хартис, преследовавший ее, вскидывает обе руки, заставляя подвластную ему незримую силу молниеносно устремиться за беглянкой.

Зато почувствовала, что залипает в воздухе, как муха в паутине, и уже не может сдвинуться с места. В первую секунду она ощутила страх и даже вскрикнула от неожиданности, но потом догадалась, что происходит, и страх тотчас же сменился гневом. Неистово зарычав, она напрягла все мышцы до предела, но это нисколько не помогло ей избавиться от призрачного оцепенения. Она могла только скрежетать зубами, пытаясь повернуть голову и взглянуть в глаза тому, кто так подло и бесцеремонно с ней обошелся.

Все это длилось не дольше нескольких мгновений – подоспевший Хартис освободил ее, и девчонка обмякла и упала в его руки.

– Лу, прошу, выслушай меня!

– Это ты говоришь мне после такого?! – снова обретя контроль над своим телом, возмущенная Лу попыталась вырваться, однако объятия, в которых она оказалась, держали ее крепче любого волшебства.

– Я не знаю, что мне делать! Не отталкивай меня!

Его голос был преисполнен отчаяния. Губы девчонки задрожали, она закричала:

– Это я тебя отталкиваю?! Издеваешься?! Это ты хочешь сослать меня не пойми куда! Это ты снова хочешь бросить меня!

– Ну не плачь, лучик мой, ну прошу тебя, – увещевал ее Хартис, осыпая поцелуями лоб, глаза, щеки. – Послушай. Все это закончится, слышишь? Война не может быть вечной, она закончится. Мы победим. Просто нужно время. Я вернусь в Магматику. А ты будешь ждать меня там, правда? Мы станем жить, как прежде, даже лучше…

– Ты говоришь так, но сам в это не веришь! – скривилась Лу, шмыгая носом и уворачиваясь от его настойчивых поцелуев. – Ты ведь сам недавно сказал, что никто не знает, как одолеть этих монстров!

Охваченная чувством чудовищной обреченности, она грубо оттолкнула мужчину и, обняв себя руками, бездумно побрела обратно в сторону лагеря. Она была бы и рада поверить словам хозяина, но постоянно вспоминала о Матиасе. Сердце болезненно сжималось при мысли, что однажды в той яме могут оказаться и Хартис с Нами… К горлу тугим комом подкатывала истерика. Лу хотелось бессильно упасть на колени, вцепиться в волосы и завыть; возможно, она бы так и сделала и окончательно пала бы в глазах любимого, да и в собственных тоже, но тут из глубокого омута безысходности ее выдернул тихий шелест, долетевший до ее ушей.

…когда в той долине… долине…

– Что ты сказал?

Хартис, шедший за ней по пятам, собирался было ответить, но Лу приложила ладонь к его рту и напрягла слух. Пламя дракона-элементаля рядом монотонно рокотало, но за этим рокотом явственно различалось что-то еще.

…лишь черные бабочки… бабочки…

Лу вытаращилась на хозяина, который не разжимал губ. Да, ей не показалось: источником звука был вовсе не Хартис.

– Ты слышал это?

– О чем ты?

Девчонка закрутилась на месте, испуганно озираясь. Чехарда заметенных снегом рытвин и возвышенностей… Текущие под ненормальными углами ручьи… Рощицы искривленных, лишенных листвы деревьев…

– Там! – Она указала пальцем на заросли растений, похожих на камыши с круглой верхушкой, торчавших вокруг слабо светящейся лужицы, покрытой у края подмерзшей коркой. – Я видела кого-то!

Ее одолели противоречивые чувства: желание броситься туда, чтобы разглядеть скрывшееся из поля зрения существо, и вместе с тем страх… Что, если это враг? Она вспомнила рассказы Хартиса об аберрациях… Нами сказала все верно – это искажения, которые заполонили Реверсайд во времена эры Дисгармонии; но не только рельеф в них подвергся изменениям – такие земли наводняли порой странные явления и жуткие существа…

– Там кто-то есть… Ты слышишь?

– Наверняка люди из лагеря, – убежденно сказал хозяин.

Однако он на всякий случай активировал кристаллы на своих доспехах и быстрым движением извлек из ножен шестерку только что заточенных клинков, похожих на медвежьи когти, и они зависли возле него наизготовку. Лу с любопытством глянула на это зрелище, но тут же снова переключилась на странный звук и завертела головой, силясь понять, откуда он идет. Как будто кто-то шептал отовсюду и ниоткуда разом, а окружающий мир вторил ему эхом…

…остановится веретено… веретено…

Девчонка вдруг заметила, что непонимание на лице Хартиса сменилось крайним удивлением, что могло означать лишь одно: он тоже услышал шепот.

– Это… – пораженно промолвил он. – Не может быть…

Бом! Оба вздрогнули от неожиданности, потому что со стороны лагеря донесся оглушительный звук гонга.

– Идем, скорее! Держись рядом!

Мужчина молниеносно вернул оружие в ножны, схватил девчонку за руку и кинулся к лагерю. Быстрее, быстрее, среди мелькающих вокруг странных пейзажей, мимо полыхающего дракона, под металлические удары гонга, которые повторялись с определенной частотой и гулкой вибрацией разлетались по округе. Теперь, когда хозяин тянул ее за собой, Лу отчетливо осознала, насколько глупо было пытаться от него убежать: даже не владей тот волшебством, с их разницей в росте у девчонки не было ровно никаких шансов. Она тут же запыхалась и едва успевала переставлять одеревеневшие ноги, но и остановиться тоже не могла – боялась, что тогда Хартис потащит ее при помощи эфира. Собравшись с духом, на выдохе она бросила:

– Что… происходит?..

– Это явление Оракула!

Под куполом царило оживление… нет, не просто оживление – это была воистину бешеная давка. Все проснулись и высыпали из шатров наружу, а те, кто не спал, побросал свои дела; люди – кто в доспехах, кто в гражданском, кто вовсе полуодетый – сбивались в группы, пытаясь протолкаться к центру лагеря. Животные с испуганными глазами метались под ногами, делая толпу еще более неуправляемой. Наездники на летающих существах кружили над головами, а за некоторых мантикор еще шла отчаянная борьба у загонов. Кто-то залезал на конструктов и приводил их в движение, чтобы пробраться вперед. Тревожно трубили слоны, на все лады голосили люди, шумно рассекали воздух крылья летающих созданий, монотонно бил гонг… Одна шаотка отделилась от группы людей, завидев Хартиса, повисла на его локте и заорала в ухо:

– Ваше могущество! Нужно послать за стратегиком?

– Не успеем. Где Оракул?..

– Сюда! Там! Он идет в центр…

– К совещательной площадке! – крикнула одна из всадниц на мантикоре.

– Немедленно приземлитесь! Полеты в черте лагеря запрещены! – крикнула следовавшая за Хартисом шаотка, но ее слова потонули во всеобщей шумихе.

Переговариваясь с остальными, отдавая приказы и при этом ни на секунду не прекращая прижимать к себе Лу, защищая от давки, мужчина прокладывал себе путь сквозь толпу. Некоторые почтительно расступались перед ним, но большинство пребывало в таком сильном возбуждении, что продолжало слепо толкаться вперед. Звуки перебранок доносились все чаще. В промежутках между ходивших ходуном шатров можно было различить летавшие по воздуху предметы. Кто-то поблизости крикнул:

– Элект Хартис, там драка!

– Прошу, вмешайтесь!

– Лучше остановить все это сейчас, – согласилась шаотка, продолжавшая висеть на локте Хартиса и идти за ними по пятам.

– Не хочу я прибегать к крайностям! – рыкнул мужчина.

Лу увидела, как один аркан случайно наступил на хвост припавшему к земле ирбису, и тот в ответ разъяренно полоснул его по бедру когтистой лапой; из раны хлынула кровь. С другой стороны группа солдат едва успела бросится врассыпную, когда один из крупных конструктов не удержал равновесия и с грохотом повалился ничком, сотрясая землю. Откуда-то, спотыкаясь, вынырнула растрепанная Нами, вцепилась в протянутую подругой руку и испуганно к ней прижалась. За плечом хозяина раздался знакомый манерный голос:

– Чего медлишь, косолапый? Самое время попрактиковаться в подавлении…

Те немногие, кто расслышал последнее слово, отшатнулись от них, как от прокаженных. Наездница над их головой издала зычный предупреждающий клич, и все, кто находился в воздухе, спикировали вниз, экстренно отыскивая себе место для приземления.

Хартис расставил ноги и резко остановился, слегка покачнувшись, когда шедшие сзади врезались ему в спину. Он раскинул руки в стороны и в напряжении скрючил пальцы, и обернувшаяся Лу с замиранием сердца обнаружила, что глаза ее господина заволокла густая белая пелена, а неведомая сила заставляет его снаряжение и волосы приподняться и затрепетать в невесомости…

Следом произошло необъяснимое. Неразбериха мгновенно улеглась: все замерли, как статуи, в тех позах, в которых их застало накрывшее округу зловещее волшебство. Непослушными, словно закованными в цепи руками люди пытались схватиться за головы, а выражения их лиц стали столь жуткие, что Лу невольно содрогнулась. Однако сама она ничего не почувствовала; испуганно озираясь, она успела встретиться глазами с Кэлисом, на которого тоже не подействовали чары, и заметить его удивление, а затем перевести взгляд на Нами и ужаснуться всей той боли, что отражалась на лице подруги…

Но не менее ужасным для девчонки было осознавать, что источник этой боли – тот, кто непринужденно и легко мог сковать все живое посредством столь могущественных чар – стоял прямо за ее спиной. Если у Лу оставались хоть какие-то вопросы насчет того, почему здесь так лебезят перед электом, то теперь их не стало.

– Пожалуйста, сохраняйте спокойствие и следуйте командам, – повелел Хартис в повисшей тишине и опустил руки.

Окружающие дружно выдохнули, от облегчения из их глаз чуть не брызнули слезы. Волшебство заняло лишь пять секунд, но произошедшая с лагерем перемена была разительной. Лица людей прояснялись, глаза горели светлой осознанностью. Хартис отпустил от себя девчонок, потому что теперь толпа послушно расступалась перед ними, освобождая дорогу вглубь лагеря.

– Ты же в курсе, что твоя лу-лу-лучик даже бровью не повела, когда ты спровоцировал подавление? – тихо промурлыкал сзади Кэлис, и Хартис устало отозвался:

– Ты же в курсе, что оно действует только на обладателей истока, змееныш?

Крепко держа Нами за руку, девчонка шла справа от хозяина, после случившегося не решаясь взглянуть ему в лицо. Приходя в себя, обитатели лагеря начинали вновь переговариваться, и этот ропот сливался со звучавшими отовсюду потусторонними шепотками, которыми сопровождалось появление Оракула; ни там, ни там слов было не разобрать.

Вскоре их четверка вышла к небольшой шестиугольной площадке, вокруг которой толпа смыкалась плотным кольцом. Повсюду виднелось движение – зрители в первых рядах при помощи эфира разбирали и отодвигали деревянные трибуны, стоявшие по периметру, чтобы освободить себе обзор. При этом на саму площадку никто и не думал ступить – все опасались приблизиться к одинокой фигуре в ее центре.

Черты Оракула были сокрыты от людских глаз, полностью теряясь среди складок свободных одеяний – цвет их был цветом янтаря, цветом старинных свитков, цветом песка в песочных часах и, кажется, цветом самой древности. Длинный шлейф, словно живой, струился, дергался и трепетал по земле – именно его край Лу приметила тогда в зарослях камыша. Человек стоял на месте, покачиваясь из стороны в сторону в ритуальном танце; земля и пыль вихрились вокруг него спиралями, а шепоты и вторившее им эхо становились отрывистыми, превращаясь в набор ритмичных звуков, что пульсировали вместе с пророком.

Лу припомнила, как, слушая последнюю из сказок Хартиса, мысленно задалась вопросом: почему так сложно раскрыть личность Оракула – сорвать с него капюшон, взглянуть ему в глаза и призвать к ответу? Теперь она поняла, почему. Таинственную персону окружало незримое, но явственное и зловещее излучение. Находясь поблизости, любой совершенно отчетливо осознавал: никто на свете не способен не только навредить, но и просто приблизиться к этому человеку.

Спустя минуту все замерло и стихло. Оракул прекратил раскачиваться и вскинул руки в полном исступления жесте, а небо вдруг разверзлось столбом света, пронзившим купол лагеря и озарившим фигуру в песчаных одеяниях.

Первый раз в жизни Лу ощутила вокруг себя незримые токи, которые на долю секунды вдруг исполнились множества форм и образов, обладающих странной фактурой, плотностью и глубиной; а до слуха ее и всех собравшихся донесся шепот, нечеловеческий, бесполый и невероятно отчетливый.

В день, когда в той долине, где ныне порхают лишь черные бабочки, остановится веретено, химеры сгинут с лица земли.

Столб света погас. Руки Оракула опустились, хватаясь за подол одеяний, и резко взметнули его; длинный шлейф задрожал и завертелся, словно оказавшись в эпицентре урагана, а затем… Лу не поняла, как это произошло – она моргнула, и за это мгновение кружащие одеяния превратились в трепещущий на ветру свиток, который на миг завис в воздухе, борясь с притяжением, а затем тихо упал на землю.

Лу озадаченно исследовала взглядом пустую площадку. Похоже, все обстояло так, как и казалось: Оракул исчез, оставив после себя лишь клочок пожелтевшей бумаги.

«И это все?» – хотела сказать девчонка, но она бы не осмелилась нарушить повисшее над лагерем безмолвие.

Увлеченная самим действом, она не сразу вдумалась в произнесенные Оракулом слова; но теперь, стреляя глазами по лицам застывших вокруг площадки людей, поняла, что она такая одна – остальные уже ломали голову над загадкой. «Пророчества туманны», – вспомнила Лу. Но разве это пророчество не говорило о том, что химеры сгинут? Разве эти слова не должны были заставить присутствующих немедленно возликовать?

Однако наравне с надеждой в их глазах отчетливо читалась тревога, и можно было заметить, как множество губ шевелятся, повторяя одно и то же слово. «Веретено».

Лу покосилась на Нами. Очевидно, та была поражена до глубины души. Даже стоявший рядом Кэлис выглядел растерянным, утратив свой вечно надменный вид.

Тем, кто первым вышел из оцепенения, был Хартис – он медленно приблизился к свитку и осторожно поднял его с земли. Вслед за ним остальные тоже ожили, и тишина взорвалась рокотом голосов – радостных и тревожных, уверенных и сомневающихся, мирных и спорящих. Вместе с Кэлисом и Нами Лу приблизилась к мужчине, задумчиво развернувшему свиток.

– Веретено? Химер и правда наслали демоны? Но что за долина? Бабочки? О чем говорится в пророчестве? – спрашивали из толпы; мнение, пожалуй, одного из самых авторитетных людей здесь интересовало каждого, и все взгляды обратились к Хартису в ожидании.

И Лу остро ощутила, как тот согнулся под гнетом этих ожиданий, ведь был не в силах их оправдать; и в ответ собравшиеся услышали лишь хмурое:

– Понятия не имею.

Часть III. Распроклятый ОРП

10 Магматика

Филиал Ада на земле – такое название прочно закрепилось за столицей Шаориса. Оно донельзя точно характеризовало бурный водоворот, затягивающий любого, кто успешно преодолевал на въезде несколько стандартных бюрократических процедур. Спустя минуту в черте города неопытный странник скидывал с себя всю, насколько позволяли приличия, одежду и все равно продолжал обливаться шестью потами. Спустя час он чувствовал головокружение и дезориентацию в пространстве, а все самые суровые города, в которых ему доводилось бывать, казались райской гаванью по сравнению с этим местом. А если уж странник доживал до обеда и решал утолить голод в одной из местных забегаловок, то тут было буквально не избежать слез: в соответствии с давними традициями магматийские кулинары щедро снабжали жгучими специями любое свое блюдо, включая десерты. Тем не менее, как ни сложно в это поверить, находились среди странников и те, кто адаптировался к атмосфере Магматики; и пятая часть ее населения, которую составляли отличные от шаотов народы, это доказывала.

Пульс жизни в городе не стихал ни на минуту. Здесь не существовало дня или ночи – в любое время суток столичные улицы пребывали в крайнем оживлении. Перепалки наездников и пеших, крики сражающихся за еду животных на площадях, грохот всевозможных транспортных средств по мостовым, голоса зазывал в торговых палатках, переливы струн в тавернах, пикеты, собрания, столпотворения, очереди… Могло показаться, что город перенаселен, но это было не так – просто большинство шаотов вмещали в себя неусидчивость, экспрессивность и громогласность в троекратных объемах. Все эти качества диктовал, разумеется, их врожденный артистизм; и по той же причине главным достоянием Магматики были театры, театры и еще раз театры – столько, что не счесть. Да и сама столица выглядела, как красочная декорация, напичканная деталями: безумными, как дань плану Хаоса, скульптурами, мозаиками, изгородями, балкончиками, лавовыми фонтанами, лабиринтами аллей с чуднó подстриженными деревьями и, конечно же, мерцающими огнями – фонариками, светильниками в окнах, вывесками, гирляндами… Список можно было продолжать без конца, важно лишь то, что все в Магматике, до самой последней мелочи, пыталось перетянуть на себя взгляд.

Вулкан Магмас, на склонах которого располагался город, был приручен народом Хаоса много веков назад. Об этом свидетельствовал колоссальный амфитеатр на самой вершине, огибающий жерло. Это место было столь же горячо в буквальном смысле, сколь и горячо любимо: здесь с завидной регулярностью проводились сборища для всего, чего только можно – обрядов, состязаний, представлений, дебатов; не проходило и недели, чтобы трибуны не наполнялись разгоряченными магматийцами, жаждущими хлеба и зрелищ. С одной стороны от амфитеатра возвышалась резиденция Неугасимого Огня – могучий императорский дворец со множеством шпилей, похожих на вихри пламени, с другой – Башня Хаоса, хранившая под своим куполом великую Маску, чаройтовый артефакт ангелов, что даровал электам их могущество. Эти три монументальные постройки, представлявшие собой наибольшую важность для шаотов, были видны из любой точки города. И это несмотря на его высотность: подобно стеблям бамбука, самого распространенного растения в Магматике, все в ней тянулось ввысь – многоярусные террасы, соединенные мостиками, колонны, башенки, крутые винтовые лестницы. И, разумеется, разноцветные шестиугольные дома, каждый из которых являл собой невероятное сочетание совершенно разнородных стилей. Чем ближе они находились к сердцу Магматики, жерлу вулкана, тем сильнее лепились и жались друг к другу, и на их фоне особняки внизу, у подножия, выглядели куда более чинно, занимая большую площадь и утопая в роскошных садах, питаемых плодородным вулканическим пеплом. При этом считать, будто нижний город спокойнее верхнего, было опасным заблуждением – нехватку общественных заведений и развлечений в нижнем городе восполняла обширная сеть сплетен. И если в суете верхнего города новое лицо не привлекало к себе много внимания, то в нижнем любой его шаг и любое слово тут же становились достоянием общественности.

Нужны ли на самом деле были чары для укрощения вулкана, или же он сам стыдливо утихомирился, когда понял, что ему не сравниться с взрывным нравом поселившегося на нем народа? Шаоты, горячая кровь, восстающие из пепла, они недаром черпали эфир из плана Хаоса, ведь сами являли собой чистый хаос. История Матиаса о жонглировании ножами, которая любому представителю другой расы показалась бы дикостью, ярко иллюстрировала отношение шаотов к жизни – ведь для них подобное было в порядке вещей. Какой шаот ни разу не вытворял что-то, подвергающее опасности его жизнь – когда на спор, когда по-пьяни, когда для банальной встряски? Даже самая мирная шаотская посиделка могла закончится чьей-то трагической кончиной (и следовавшим за ней благополучным возрождением). Некоторые шаоты расставались с жизнью как же легко, как змея сбрасывает кожу; перерождаясь, они начинали все с чистого листа, избавившись от груза проблем, усталости и тревог. И пусть остаться с одной жизнью по мнению большинства шаотов было погано, гораздо хуже для них было дожить до старости, имея больше одной: мало какой шаот смог бы примириться с тем, чтобы не выжать из своего существования все до последней капли.

Однако, как бы противоречиво это ни звучало, шаоты также обладали удивительной способностью к созерцанию. В городе тут и там встречались сады для медитаций, беседки с фонтанами и искусственными водопадами. В нижнем городе имелось несколько открытых общественных купален с подогреваемой лавой водой, где, сидя на камнях в клубах пара, шаоты предавались всевозможным размышлениям. Среди остальных народов ходили шутки, что детям Хаоса необходимо гасить свой гнев – в противном случае они начнут, как вулкан, извергать лаву. Видеть, как беспокойные и болтливые шаоты могут часами расслабляться в умиротворенной меланхолии, было особенно странным для иноземцев, которые не знали, что медитация и транс – это то, чем тут владеют с пеленок. Погружение в себя здесь было даже не искусством – это был дар, стоявший наравне с даром Феникса; хотя многочисленные исследования этого не подтвердили, все же бытовало мнение, что, чем беспокойнее шаот, тем сильнее в нем развит этот дар. Одно было известно точно: взбалмошные и суматошные дети Хаоса при желании умели концентрировать свое внимание, как никто другой.

Вкупе с этим, у них нельзя было отнять тягу к развитию и познанию. Толпы, собирающиеся в музеях и книжных салонах были порой ничуть не меньше, чем в тавернах и злачных местах. Магматика славилась не только театрами, но и обилием учебных заведений на любой вкус: школ, академий, гильдий и училищ, двери которых были открыты для всех и каждого. А уж спектр дисциплин, которым в них обучали, был поистине невероятен. Правда, учебная и научная деятельность там часто отходила на второй план, уступая место излюбленным развлечениям шаотов – плетению интриг, переманиванию друг у друга учеников и учителей и ожесточенному соперничеству за влияние и престиж. Но, невзирая на все перечисленное, учебные заведения столицы Шаориса были широко известны по всему миру как выпускающие наибольшее число и именитых ученых, и талантливых коммерсантов, и прославленных бойцов.

Долгожители среди остальных народов (естественная продолжительность их жизни составляла более полутора веков), шаоты умели ценить дружбу и любовь. Семьи они зачастую создавали поздно и детей заводили немного, но их союзы были крепкими, а их отпрыски росли в заботе и ласке. К тому же, со всей своей импульсивностью, они были на удивление гостеприимны. Как иначе можно объяснить то, что вторым по численности проживающим в Магматике народом были мураны, связанные с ними древней неприязнью? Пускай дети плана Хаоса и дети плана Смерти не упускали ни единой возможности поругаться или напакостить друг другу, вражда эта была беззлобная; и, какими бы словами порой не поносили шаоты муранов, ни один из них даже в шутку не велел бы приезжим убраться из города. Ну и наконец, следует отметить, что из всех государств Шаорис был наиболее лоялен к межрасовым связям, причем к любым: даже такие странные пары, как люмер с мураном, или же фэнри с ундином, не вызывали тут большого осуждения. Что говорить, здесь даже встречались союзы муранов с самими шаотами; хотя в подобном случае окружающие могли покрутить у виска, они не клеймили такие пары и не отворачивались от них. Иные народы зачастую считали такие нравы распущенными: «впрочем, чего еще ждать от этих шао», – пожимали они плечами. И в то же время все знали: любой, вне зависимости от расы и взглядов на жизнь (лишь бы он не боялся жары, шума и бесконечных сплетен) не имел никаких препятствий, чтобы обрести свое место в Магматике.

Даже если был с Лицевой Стороны.

Пока Бруно бодрой прытью вез ее по пестрым и шумным улицам, Лу могла без труда узнать десяток-другой мест, которые Хартис некогда упоминал в своих сказках. Но даже если бы она в свое время слушала их внимательнее, ей бы все равно не удалось сконцентрироваться на окружающих видах, и причин тому было несколько. Во-первых, она все еще не могла прийти в чувства после обескураживающего воздушного путешествия. Во-вторых, она ощущала ужасный дискомфорт – ездить на медведе было совсем не то, что на лошади, и она с непривычки отбила о седло все бедра, а местная жара, хоть Лу и скинула теплые вещи, продолжала не прекращая дышать ей в лицо. Ну и в-третьих, от ужасного волнения она едва ли соображала что-то.

Она была отправлена в Магматику вскоре после явления Оракула в составе небольшой группы, транспортировавшей домой пустых – солдат, впавших в летаргию после химерной болезни. Попрощавшись с господином и Нами, Лу в сопровождении Бруно взошла на борт дирижабля. С того момента, как снабженная узкими окошками сумрачная кабина с поскрипыванием и легкой вибрацией оторвалась от земли, все стало для девчонки смутным. Прежде грезившая о полетах, она вдруг осознала, что панически их боится. Одного быстрого взгляда в окно ей хватило, чтобы провести остаток пути, забившись в укромное место на нижнем ярусе и вцепившись в надежную холку медведя, который временами ободряюще ворчал и терся о ее щеку.

Если бы она набралась смелости выглянуть наружу еще раз, то увидела бы, что дирижабль держит курс на исполинскую колонну, искажающую пространство. Каждая ее сторона была длиной с улицу, а ввысь она упиралась в самые небеса, и потому стала заметна задолго до того, как нос воздушного корабля бесшумно прорезал одну из туманных граней. Сам переход через трансмост Лу, и без того напуганная, почти не ощутила – слегка заложило уши и глаза заволокла дымка, словно девчонка погрузилась в воду, но уже через несколько минут все прошло; дирижабль вынырнул из трансмоста на другом конце света, в кабину ворвалась духота, а в окнах розоватой вереницей забрезжил свет безоблачного магматийского неба.

После приземления одна из сопровождающих, добросердечная люмерка, помогла Лу с прохождением пограничного контроля. Без токена – жетона, идентифицировавшего личность, – никто не имел права находиться на территории империи, и потому Хартис раздобыл для девчонки временный документ, гласивший, что ее токен якобы утерян и подлежит восстановлению. Проверявшие жетоны пограничники, изучив бумагу, покосились на новоприбывшую с подозрением, но придираться не стали – людской и транспортный поток на въезде в столицу был чрезмерно велик, а на документе, в конце концов, стояла печать самого электа.

В черте города их с люмеркой пути разминулись, и Лу с Бруно остались вдвоем. Медведь, хорошо ориентировавшийся на местности, тут же взял курс на противоположный край столицы, а Лу оставалось лишь довериться ему да покрепче держаться в седле. Вещей при себе у нее было немного: одно из колец Хартиса на нательном шнурке и небольшая котомка с подходящей для климата Магматики легкой одеждой, кошелем шестиугольных монет и конвертом с письмом.

Именно письмо было главным источником волнения, от которого Лу кидало то в жар, то в холод. С его содержанием она была примерно знакома – оно было написано Хартисом в ее присутствии.

– Я лучше изложу все, как есть, – сказал тот после кратких раздумий, прежде чем начать корпеть над листом бумаги. Он торопился: дирижаблю предстояло вот-вот отбыть, а у него самого возникла прорва дел, связанных с новоявленным пророчеством. – Моя матушка крайне дотошна, она в любом случае докопается до истины – так к чему оттягивать неизбежное? Напишу, что мы любим друг друга…

– И как она на это отреагирует?

– Уверен, она начнет орать и назовет меня… Хм, дай подумать… Оболтусом? Нет, слишком мягко, скорее, ублюдком. Ах да, я еще напишу, что немного рассказывал тебе о Реверсайде под видом сказок, так что она наверняка назовет меня циничным ублюдком. «Мало того, что совратил маленькое дитя, так еще и пичкал ее своими россказнями, циничный ублюдок!» Да, так она и скажет. И еще непременно сравнит с демоном, потому что придется упомянуть, что ты состояла у меня в рабстве…

– А это обязательно? Ты же сам говорил, что нам нужно забыть об этом.

– Да, но что ты станешь делать, когда она начнет расспрашивать о том, кто ты, где твоя семья, как мы познакомились? Ты не самая лучшая лгунья – такой человек, как моя матушка, раскусит тебя в два счета.

Из беглого рассказа мужчины перед отъездом госпожа Миэрис представилась Лу суровой и властной дамой. Даже ее сын не мог с уверенностью сказать, как она отреагирует на появление подобной гостьи.

– Но когда все станет совсем плохо, – радужно закончил Хартис свои невеселые напутствия, – ты ей расскажи о пророчестве, и она сразу позабудет про все мои грехи. Пророчества – ее жуткая страсть. Я даже успел втихаря стащить для нее один из снятых со свитка оттисков, вот, погляди. Она будет на шестом небе от счастья…

После долгого путешествия через верхний город они снова въехали в нижний по перекинутому через реку широкому мосту. Здесь медведь замедлился и перешел на шаг – может, выдохся, а может, позволял своей наезднице насладиться пейзажем. И Лу, только теперь начавшая отходить от полета на дирижабле и шумихи верхнего города, действительно им наслаждалась. В сравнении с землями, где стоял лагерь, здешняя картина выглядела до слез будничной – зеленые заросли бамбука, мирно чирикающие пташки в ветвях совершенно обыкновенных деревьев, обрамленная тростниковыми зарослями река, что вилась меж холмов в сторону залива, озаренного розоватыми бликами заходящего солнца… Закат – единственное, что смущало восприятие Лу: Хартис упоминал, что если где-то день, то в другом месте может быть ночь, но девчонка все равно не избежала удивления, когда вышла из дирижабля вечером, хотя не так давно было только начало дня. В остальном окружающая обстановка наводила на нее умиротворение. Вдоль кромки воды в расслабленной позе сидело несколько рыбаков, лениво поглядывая на поплавки и передавая по кругу бутылку. Поодаль группа взрослых шаотов наслаждалась пикником, пока дети носились вдоль берега реки, распугивая сновавших в тростнике журавлей.

В нижнем городе было прохладнее, чем в верхнем, благодаря преобладанию почвы, а не камня, и многочисленным зеленым насаждениям. А еще здесь было менее людно, но теперь Лу постоянно ощущала на себе чей-нибудь взгляд. Некоторые встречавшиеся по пути люди начинали беззастенчиво шептаться, завидев ее. Поток экипажей был слишком мал, чтобы затеряться в нем, да и улицы были слишком хорошо освещены, а Бруно как назло еле тащился: сколько бы Лу ни подгоняла его, тот лишь недовольно утробно ворчал. Должно быть, он утомился из-за жары: Хартис предупреждал, что так будет, потому что за три месяца в холодном климате медведь утеплил подшерсток. Лу прониклась жалостью к зверю, хотя на фоне событий прошедших суток она и сама держалась из последних сил. Какая-то прогуливающаяся по обочине шаотка, не стесняясь, стала тыкать в нее пальцем и что-то оживленно говорить своему спутнику. К счастью, Бруно наконец свернул с центральной улицы на боковую, петлявшую среди высоких бамбуковых стволов. Болтливая дама скрылась из поля зрения, и девчонка облегченно перевела дух. Правда, ненадолго, потому что сразу же вспомнила, что ее ждет впереди.

Тенистая аллея вела к увитой плющом изгороди из красного дерева. Лу спешилась, и медведь, оживившись, по-свойски толкнул носом ворота. Они оказались не заперты. Бруно, боком придерживая дверцу открытой, оглянулся на замершую в нерешительности девчонку, словно приглашая войти.

Волнение Лу все усиливалось за время поездки и сейчас достигло апогея. Прежде она думала, что будет так же страшно, как в первые дни ее разъездной торговли в Кауре, но на деле все оказалось даже хуже. Она пыталась себя успокоить и убедить, что между этими ситуациями нет ничего общего. Хотя бы взглянуть вокруг – здесь было совсем не так вычурно, как у каурских аристократов, но все же очень красиво, и атмосфера царила умиротворенная. Двор освещали эзеритовые фонарики и украшали клумбы с нежными белыми цветами, в пруду с кувшинками поблескивали золотистые бока рыбок, на перилах беседки прыгала любопытная птичка. Дорожка, усыпанная мелкими камушками, похожими на фишки для го, вела ко входу в особняк – двухэтажному шестиугольному зданию. На одной из раскидистых ветвей дуба, росшего перед домом, покачивались на ветру потрепанные веревочные качели. Маленькое окошко над входной дверью приветливо светилось.

Не помня себя от страха, Лу приблизилась к особняку, поднялась на террасу и дернула висевший возле двери шнурок. Раздался переливчатый звон внутри дома. Какое-то время было тихо. Затем послышались шаги. Тяжелые двери распахнулись, и за ними возникла смуглая девушка с бирюзовыми волосами.

– Чем могу помочь? – спросила она тонким мелодичным голосом. Лу сглотнула и потупила взор:

– Я ищу госпожу Миэрис.

Девушка кивнула, но прежде, чем она успела что-то предпринять, из глубин дома донеслось:

– Что такое, Бха-Ти?

– Тут вас ищут, – бросила девушка через плечо.

На пороге возникла пышная женщина с кожей цвета корицы, облаченная в традиционный шаотский наряд – кремовый хитон с красным поясом. Лу догадалась, кто она, по двум шпилькам с жемчугом, поддерживающим густые черные волосы в высокой прическе. Женщина смерила девчонку цепким взглядом. Стоявший позади медведь, завидев ее, разразился радостным ревом.

– Бруно?!

Она бросилась к нему. Оказавшись в ее объятиях, тот счастливо засопел, по-кошачьи пытаясь ткнуться влажным носом ей в лицо. Продолжая чесать и трепать медведя за ухом, она обернулась и грозно спросила:

– Что приключилось с Хартом?!

– С ним все хорошо, шани… Госпожа… То есть…

Стушевавшись, Лу протянула письмо. Женщина нетерпеливо схватила конверт, тут же открыла его и, подойдя ближе к падающему из дверного проема свету, принялась изучать исписанный размашистым почерком лист. Пока она бегала глазами по строчкам, меж ее бровей пролегли хмурые складки, и в этот момент стало заметно, как сильно на нее похож сын. Несколько раз она отрывалась, чтобы пристально изучить девчонку, и затем снова погружалась в чтение. Складки на ее лбу становились глубже и глубже. Все это тянулось мучительно долго. Бруно, потоптавшись на месте, вразвалку направился к качелям, устало лег на них пузом и начал раскачиваться задними лапами. Зрелище было презабавное, и Лу непременно бы рассмеялась, если бы не была вся на иголках.

Окончив чтение, женщина одним до жути резким движением скомкала письмо в ладони и крикнула в дверной проем:

– Руфус, поди-ка сюда!

Спустя несколько мгновений раздались шаркающие шаги, и в дверях появился растрепанный мужчина в круглых очках и длинном халате. У него была довольно светлая для шаота кожа цвета разбавленного кофе, прямо как у Хартиса.

– Чего такое? Вив?

Он непонимающе глядел попеременно то на свою супругу, то на девушку с бирюзовыми волосами, то на Лу. Женщина молча указала ему на повисшую на качелях медвежью тушу.

– Э-э? Бруно?..

– Пойдем-ка наедине переговорим, – бескомпромиссно отчеканила госпожа Миэрис, увлекая его обратно в дом.

Они ушли, и девчонка смогла ненадолго выдохнуть. Она осталась на террасе вдвоем с ундиной, но та выглядела вполне дружелюбно. Украдкой Лу рассматривала ее миловидное, кукольное личико и бирюзовые волосы со светлыми прядями, удивительно похожие на морскую волну и белую пену. Девушка была облачена в длинную блузу без рукавов и свободную юбку, смуглые голые руки и босые ноги покрывало множество разноцветных браслетов. Ундины были на втором месте в списке интересующих Лу созданий Реверсайда (после драконов, разумеется). Они предпочитали жить рядом с водой, и, хотя хозяин рассказывал иное, в воображении Лу только и делали, что пели, собирали жемчужины и плавали с дельфинами.

Сначала девушка стояла прямо и перебирала бусины на своих пестрых браслетах, потом от скуки стала покачиваться с пятки на носок. Затем, улыбнувшись, сказала:

– Меня зовут Бха-Ти, а тебя?

– Лу.

– Хочешь войти? Становится прохладно.

Ундина скользнула внутрь, поводила рукой над дверью, а затем жестом поманила Лу. Помешкав, та бросила свою котомку на террасе и несмело вошла в дом.

Она попала в просторную гостиную, подобно дворику освещенную эзеритовыми светильниками и обставленную со вкусом, но без излишеств. Тихо прошлепав босыми ногами по отполированному до блеска полу, ундина встала у винтовой лестницы в центре, позволяя гостье оглядеться. В каждой стене комнаты имелось по большой двустворчатой двери, и из-за одной из них, неплотно закрытой, доносились голоса – судя по интонациям, они о чем-то спорили.

– …правда, как ты можешь не понимать, насколько это ужасно! – гневался женский голос. – Ты хоть понимаешь, что такое рабство? Меня от одного этого слова корежит! Рабство – это когда жизнь одного человека принадлежит другому! Это как контракт с демоном! Ты можешь представить? Наш сын стал как демон!

– Всемилостивая Гармония… Не говори так, – упрашивал мужской голос. – Вовсе он не демон…

– Демон! Демон! Для него нет ничего святого! Я даже боюсь спрашивать у этого ребенка, что именно Харт заставлял ее делать… А еще тут сказано, что у них роман! У меня волосы дыбом, нет, я не хочу даже представлять себе это… Прошу, скажите, что это просто дурной сон!

– Да успокойся ты, Вив. Это все было в другом мире. Там порядки другие, законы… Представления о жизни…

– Ну а Харт-то из нашего мира! Разве так мы его воспитывали?! Ты почитай, что тут написано… «Торговля в лавке»… И ведь он не просто эксплуатировал детский труд – эта девочка была у него в рабстве! Словно бедный ребенок продал душу демону! Нет, это еще хуже – в случае с демоном человек хотя бы сам решает, заключать ему контракт или нет, а за эту несчастную душу уже все было решено! А Харт, он пишет… Ты почитай… «Рассказывал ей про наш мир под видом сказок»… Циничный ублюдок! Если дитя настолько мало, чтобы слушать твои дурацкие сказочки, то какого черта заводить с ней роман?! Серьезно, у него есть хоть какие-то моральные ценности?!

Все это сопровождалось скрипом половиц: от беспокойства кто-то из них сновал туда-сюда по комнате. Бха-Ти потерла подбородок и озадаченно протянула:

– Никогда не слышала, чтоб она ругалась на сына. Я его не особо хорошо знаю, я тут всего три года работаю, но Вивис всегда про него отзывалась с гордостью.

Лу, вся пунцовая, промолчала. Она до последнего надеялась, что Хартис преувеличивал, предсказывая реакцию своей матери, но, похоже, все складывалось даже хуже. Происходящее заставляло девчонку испытывать крайнюю неловкость. На миг она ощутила ностальгию по своей размеренной жизни в Кауре и вдруг отчетливо поняла, что имела в виду Нами, говоря, что временами тоскует по тому миру.

Ее невеселые думы вдруг прервались урчанием в животе, прозвучавшем гулко в тишине гостиной. Бха-Ти схватилась за голову и запричитала:

– Что же мы стоим тут, ты же голодна с дороги! Какая из меня горничная!

Лу попыталась возразить, но ундина уже тянула ее за собой в противоположную дверь от той, за которой разговаривали родители Хартиса. Они оказались в утопающей в полумраке столовой. Быстрым жестом Бха-Ти сделала люстру ярче, усадила Лу на один из мягких пуфиков, стоявших вокруг большого стола, и спросила:

– Тебе подать ужин шаотский или съедобный?

Девчонка поежилась:

– А шаотский – несъедобный?

– Зависит от того, что ты привыкла есть в своем мире.

Лу вспомнила стряпню Латифы и невольно усмехнулась. Бха-Ти махнула рукой:

– Да, впрочем, какая разница? Принесу все – съешь, что понравится.

Она торопливо скрылась за дверью в смежную комнату, должно быть, кухню. Пока она грохотала там посудой, Лу снова осматривалась. Здесь было уютно. У внешней, более широкой стены располагалась пара окон, за приоткрытыми шторами в сумерках виднелись очертания зелени. Меж окнами располагался большой камин; на каминной полке – пара причудливых безделушек, на стене – портреты каких-то шаотов, перед очагом – кресла и низкий столик. У противоположной стены, по обе стороны от входной двери – два одинаковых, как близнецы, узких стеллажа с графинами, бутылками и бокалами. Углы комнаты были украшены этажерками с вьющимися растениями. Внимание привлекало незнакомое устройство: стеклянный диск с двигающимися по кругу стрелками. Овальный кристалл эзерита в центре диска заставил девчонку сглотнуть – он напоминал барбарисовый леденец; в Кауре Лу любила тайком таскать такие из шкафа хозяина.

Урчание в животе повторилось громче. Лу устало опустила голову на столешницу. В пути она совсем не чувствовала голода из-за волнения, а теперь нутро сводили неприятные спазмы. К счастью, очень скоро Бха-Ти вернулась с источавшим многообразные ароматы подносом, заставленным в два этажа обсидиановой посудой. Она начала выставлять на стол тарелки и миски, перечисляя названия и составы блюд, и дай бог, если девчонка поняла из этого половину: про часть ингредиентов – например, про теневой корень, про огнефрут или про мясо саврина – она прежде слышала разве что в сказках хозяина и совсем не помнила, что это такое. Свою кулинарную презентацию Бха-Ти закончила выкладыванием перед гостьей ложек, вилок и ножей и, как финальный аккорд, бережно заткнула ей за воротник чистую салфеточку.

Лу оценила масштабы развернувшегося бедствия. Таким количеством пищи можно было накормить десяток девчонок вроде нее – и то не было гарантии, что никто из них не лопнет.

– Вот с этой стороны шаотская еда, будь осторожна, – продолжала хлопотать Бха-Ти, переставляя тарелки местами или просто крутя их на месте, чтобы подобрать для блюд наиболее выгодный ракурс. – Она ровно такая же, как и нормальная, только в ней специй в тридцать раз больше. Я ее делаю для Миэрисов, а для себя готовлю отдельно. Потому что шаоты такое привыкают есть с детства, но если неподготовленный человек это съест, то… Тебе лучше не знать, что будет. Хотя находятся любители. В общем, по крайней мере начинать с нее я не рекомендую…

Наконец, она успокоилась и села напротив, подперев щеки руками и выжидательно наблюдая за девчонкой. Помедлив, Лу выбрала одну из мисок с той стороны стола, где была не шаотская еда, и придвинула к себе. Она уже забыла, как называется это блюдо, но из всего остального оно больше всего проходило на те, что она привыкла есть в своем мире. Вооружившись вилкой, Лу продегустировала угощение. Пожалуй, очень даже неплохо, сочла она тут же, особенно после трех лет поедания перченых харчей в исполнении Латифы… Она увлеклась едой, но вдруг Бха-Ти округлила глаза в неподдельном ужасе. Лу поперхнулась и сразу решила, что съела нечто не предназначенное для чужеземки и теперь загнется.

– Ну как я могла забыть про чай! – воскликнула ундина, хлопнув себя по лбу, и бросилась обратно на кухню.

Лу нервно хохотнула, зачерпнула следующую порцию и готовилась отправить в рот, но тут услышала хлопок дверных створок и приближающиеся шаги. Отбросив вилку, она поднялась и склонила голову перед вошедшими в столовую супругами Миэрис. Они молча встали на входе. Лу было трудно понять, что у них на уме; она судорожно подыскивала хоть какие-то слова, но тут позади вновь скрипнула дверь кухни, и тихо зашлепали по ковру босые ноги.

– Что такое? – недовольно спросила Бха-Ти.

Поднос с чашками и дымящимся чайничком с грохотом опустился на стол, а на плечи Лу вдруг легли хрупкие руки и с силой усадили обратно на пуфик. Девчонка обернулась и испуганно воззрела на горничную, которая принялась самозабвенно расставлять пузатые чашечки на блюдца.

– Неужто невкусно? – пробубнила ундина, обиженно надувая губы.

– Вкусно, – тихо, почти шепотом ответила Лу. Бха-Ти приблизила к ней лицо и сдвинула тонкие бирюзовые брови, сотрясая чайничком в воздухе:

– Тогда ешь!

Косясь на Миэрисов, она робко взялась за вилку.

– Да, ты не бойся… Дитя… Лу… – вкрадчиво протянул стоявший у входа шаот, начиная потихоньку приближаться, опасливо выставив перед собой руки. – Я Руфус. Это Вивис. Не бойся, мы тебя не обидим…

– Ведешь себя так, словно она какой-то дикий зверек, – хмыкнула его жена. – Руф, не позорься.

Он оглянулся на нее.

– Ну да… Конечно… Прости за это, – снова обратился он к Лу, смущенно складывая ладони треугольником на уровне груди – традиционный шаотский жест для извинения или просьбы. – Я просто растерялся… Ты кушай, кушай, не стесняйся…

Он осторожно опустился на пуфик по другую сторону стола, и Бха-Ти подвинула к нему наполненную чашку.

– Он прав, – сказала Вивис, вставая за спиной мужа и сплетая на животе пальцы, покрытые кольцами, совсем как у Хартиса. – Мы растерялись. Не каждый день увидишь пришельца из иного мира. Но тебе не о чем беспокоиться. Ешь, пей и чувствуй себя как дома.

Хотя она так сказала, ее голос все еще звучал церемонно, от взгляда веяло холодком. Ундина жестом предложила ей чаю, но она отрицательно мотнула головой. Пожав плечами, Бха-Ти опустилась неподалеку от Руфуса и с наслаждением отхлебнула из своей чашки. Шаот, нервно заламывая пальцы, прокашлялся и спросил:

– А сколько… в вашем мире люди в среднем живут?

Продолжительность жизни свободных людей и рабов разнилась, разумеется, не в пользу последних. Лу покосилась на господина и затем на госпожу Миэрис, которая тоже внимательно ожидала ответа, силясь понять, к чему они это спрашивают. В голову пришло только одно – они хотят знать, скоро ли их непрошенная гостья окочурится. Поэтому она решила, что речь все-таки про рабов, и, уставившись в миску, произнесла:

– Лет до сорока. До пятидесяти иногда.

Руфус поправил очки и понимающе закивал.

– Дело все в том, – взволнованно сообщил он, – что мы, шаоты, живем до ста пятидесяти. Я просто хочу сказать, что… Ты должна понимать, что… Хартис… Нет, никто не умаляет его жизненный опыт, но если говорить о… степени зрелости, что ли… В общем, он так-то юнец еще. Примерно как ты. Если он чем-то тебя обидел, он не специально, просто по дурости своей, так что ты его прости.

Лу недоверчиво посмотрела на отца Хартиса, но, кажется, тот говорил вполне серьезно. Глядя на Вивис, которая была мрачнее тучи, она вспомнила ее слова насчет демонов и рабовладельцев и заверила:

– Он ни разу не обидел меня, он был очень добр. Мало какой хозяин был бы так добр, как он…

Лу надеялась, что это смягчит госпожу, однако на слове «хозяин» та разозлилась пуще прежнего.

– Ну держись у меня, Хартис Миэрис! – закричала она, сотрясая кулаком перед одной из картин над камином. – Теперь ты просто обязан вернуться живым с войны, чтоб я самолично могла тебя укокошить!

Лу присмотрелась и с удивлением узнала в изображенном на полотне круглолицем подростке того, кому предназначались эти угрозы.

– Не говори так, дорогая, – взмолился шаот. Бха-Ти отвернулась, но до ушей девчонки донесся ее тихий смешок.

– Плесни-ка мне чего-нибудь покрепче, – попросила горничную Вивис, обходя стол и садясь во главе него.

Руфус неодобрительно вздохнул, отошел к камину и облокотился на спинку одного из кресел, застеленных тигровыми шкурами. Плавным мановением руки он воспламенил лежавшие в топке поленья. Бха-Ти поставила перед женщиной небольшую обсидиановую рюмку и наполнила из штофа прозрачной жидкостью. Та опрокинула ее в себя залпом и шумно выдохнула ноздрями.

– Еще? – спросила Бха-Ти.

Вивис помотала головой. Какое-то время в столовой царило унылое молчание. Шаотка, подперев щеку, задумчиво крутила пустую рюмку. Ее муж, сцепив костлявые пальцы, медитативно уставился в камин. Бха-Ти попивала чай и перебирала бусины на своих браслетах. Лу бездумно возила вилкой в миске и рассматривала портрет.

Сложно было сказать, когда тот написан, учитывая иное развитие шаотов, но по человеческим меркам Хартис на нем тянул лет на пятнадцать. Здесь он куда больше походил на, как выразился его отец, «юнца», чем тот суровый воитель в лагере. Выражение, запечатленное на полотне, было крайне кислое – вероятно, Хартис был недоволен тем, что его заставили позировать. И это невзирая на то, что написание картин в этом мире было благодаря эфиру куда менее времязатратным. Впрочем, Хартис сам не скрывал, что был довольно неусидчив. Вот он нервно топает ногой, ожидая, пока художник закончит, чтобы пойти… Куда? Возможно, в школу, или устраивать очередные проделки со своей подругой Джесс, которая теперь стала главной военачальницей…

Было так легко и в то же время так странно представлять себе что-то подобное. В очередной раз Лу остро ощутила нереальность происходящего. Казалось, стоит в один прекрасный момент моргнуть, и все вокруг – эта комната, этот дом, этот город, этот мир – пройдет, как приступ, рассеется, как наваждение. А если так… К чему робеть перед людьми, в существование которых до конца не веришь?

– Нет, ну я тоже хороша, – прервала молчание госпожа Миэрис, уставившись в потолок, словно рассуждая вслух. – Напугала бедного ребенка так, что ей теперь кусок в горло не лезет.

«Сейчас или никогда», – подумала Лу и сказала как можно тверже:

– Я не ребенок.

Женщина посмотрела на нее оценивающе, пристально и долго. Лу выдержала взгляд. Шаотка заметно смягчилась:

– Ну конечно. Прости. Но, наверное, тебе непривычно в нашем мире?

– Я быстро привыкну. К тому же, Хартис рассказывал мне о нем.

Вивис скорчила гримасу:

– Ох уж эти его сказочки… Даже не набрался смелости признаться, что все это правда? Стоило ли ждать чего-то другого от этого брехуна!

– Однажды он сказал, – вступилась за хозяина Лу, – но я все равно не поверила. В это можно поверить, только увидев своими глазами.

– И в итоге ты увидела, – усмехнулась Вивис, поигрывая длинной золотистой сережкой в своем ухе. – И как тебе Магматика?

– Нравится.

– В самом деле? – с недоверием подалась она вперед. – Наш город приходится по душе далеко не всем жителям даже этого мира… И что же тебе больше всего понравилось?

– Что мало стражников.

Вивис вздернула брови:

– Какая очаровательная непосредственность! Ты в курсе, что это звучит так, словно ты сюда приехала проворачивать какие-то темные делишки? Погоди-ка… Вы на Лицевой Стороне с моим сынком вправду чем-то таким промышляли?

– Что вы, нет, госпожа. Он вел дела честно.

– Ой-ей, ну надо же! Честно… Да чтоб ты знала, он уволок с собой целый мешок драгоценностей, дабы в твоем мире ни в чем себе не отказывать!

– Но ведь он их не украл, – встрял Руфус, – а нажил честным трудом…

Женщина закатила глаза и вновь обратилась к Лу:

– И ты никогда не подозревала его ни в чем? Ни одной странности в глаза не бросалось? Не задавалась вопросом, кто он такой на самом деле?

«Лучше будь с ней откровенна, потому что она видит всех насквозь», – напутствовал Хартис, и девчонка, помешкав, искренне ответила:

– Он однажды рассказал, что прежде, чем стать торговцем, был воином. А до этого я из-за его татуировки думала, что он бандит, который рассорился с подельниками и сбежал в другой город…

Она была готова дать голову на отсечение, что любую мать возмутит подобное заявление. Женщина действительно странно на нее посмотрела… и вдруг зашлась громоподобным смехом. Висевшая в столовой напряженность окончательно улетучилась, как будто ее и не было. Руфус и Бха-Ти заулыбались.

– Нет, ну вы слышали это? – хлопая себя по бедрам, хохотала женщина. – Беглый бандит! Мог ли кто-либо на целом свете, Руфус, более емко высказаться о нашем оболтусе? Всеобщая Гармония, да эта девочка определенно метит в мои любимчики!

– Точно, о любимчиках! – вдруг снова хлопнула себя по лбу Бха-Ти. – Я совсем позабыла о Бруно! За ним ведь тоже надо поухаживать!

Она подорвалась с места, но в проеме задержалась и погрозила пальцем:

– Чтоб не ругались мне тут!

– Ладно-ладно, – весело отмахнулась Вивис, поднимаясь, чтобы все-таки налить себе еще рюмку, а потом качнула штофом, предлагая Лу: – Может, выпьешь с матерью бандита за знакомство? Раз уж не ребенок. И ешь давай, а то остыло все.

«И если вдруг предложит выпить – отказывайся, – продолжала Лу вспоминать полученные перед отъездом инструкции. – Вино, которое я дал тебе глотнуть недавно – это невинные шалости по сравнению с тем, что пьют шаоты. И с тем, как они пьют. А уж моя матушка… Нет, не нам с ней тягаться, это уж точно».

Но Вивис на самом деле уже сама все решила и без ее согласия. Она очень проворно выудила из составленных на стеллаже емкостей вторую рюмку и, наполнив, пододвинула к Лу. Девчонка несмело взяла ее. «Если отказываться будет совсем невежливо, – говорил Хартис (словно подозревал, что так и случится), – что поделать, пригуби чуть-чуть, из уважения. Главное – удостоверься, что…» Лу запамятовала, в чем именно нужно удостовериться, но объем напитка перед ней был не такой уж пугающий; да и неужели это могло быть гаже, чем зелье целителя в лазарете? Вивис уже вернулась на место и торжественно поднимала свою рюмку:

– Ну, твое здоровье, мой юный друг из Аверсайда. Оно определенно тебе понадобится!

Она снова опрокинула в себя выпивку, и Лу, безотчетно следуя ее примеру, сделала то же.

И очень напрасно.

Она закашлялась, согнувшись в три погибели, уши заложило, по щекам ручьями заструились слезы. Жгло так, словно она целиком проглотила того пламенного дракона-элементаля. Перед глазами стремительно проносилась вся жизнь. Похоже, госпожа Миэрис все-таки желала, чтобы Лу поскорее преставилась. Могла она хотя бы предупредить? Но нет, она сама пила это – и даже не морщилась! Хартис, ты был прав…

– Вив, ну что ты творишь-то! – укорял жену поспешивший на подмогу Руфус. Он принялся хлопать девчонку по спине и совать ей под нос кусок какого-то водянистого овоща с тарелки. – Ты заешь, заешь, дитя… Поможет…

Лу кое-как смогла прожевать то, что ей дали. Вкуса она не почувствовала – теперь ей казалось, что вкусов она вообще никогда больше не почувствует; впрочем, это была далеко не худшая из бед. Руфус оказался прав – после закуски ее немного отпустило, но все нутро продолжало полыхать адским огнем. Интересно, есть в этом мире какие-то чары, чтобы обернуть время вспять? Нет, Хартис рассказывал, что так нельзя – но как жаль, сейчас девчонка бы многое за это отдала…

Когда спустя долгие мучительные минуты она снова смогла шевелить языком, то просипела, утирая слезы:

– Что это такое?

– Это? – Вивис покрутила в руках штоф. – Самый лучший алкоголь в мире, да нет, думаю, во всех мирах. Нимская перечная водка!

Точно, теперь Лу вспомнила, что там было дальше. «Главное, удостоверься, что это – не нимская перечная водка». Хартис, как же ты был прав!

– Вы используете эфир, чтобы это пить?..

– Да, а как ты догадалась? Мы и правда обычно используем эфир, чтобы это пить! – Она повела рукой над своей рюмкой, и над ней всколыхнулся огонь. – Так гораздо вкуснее! Хочешь, и тебе сделаю?

Руфус осуждающе воскликнул:

– Вив!

– Воздержусь, спасибо… – пробормотала Лу, опускаясь лицом на стол. Руфус тут же затормошил ее:

– Ну-ну, не надо… Иди лучше приляг…

Все тело налилось такой свинцовой тяжестью, что без посторонней помощи девчонка не смогла бы встать. Поддерживаемая шаотом, она на заплетающихся ногах кое-как добралась до кресла, упала на мягкую тигровую шкуру и вытянула ноги. Поленья в камине тихонько и весело трещали. Здесь было так тепло и уютно… Она сдернула заправленную ундиной за воротник салфеточку, накрылась ею с головой и погрузилась во мрак. На заднем плане Руфус продолжал отчитывать жену, но девчонка не прислушивалась, позволяя разуму улететь куда-то далеко-далеко.

– А хочешь скажу, в чем проблема? – вдруг раздался над ухом игривый голос, и салфетку резко сдернули, вырывая Лу из забытья. Она разлепила веки и увидела нависшее над ней лицо Вивис. Будучи шаоткой, та и без того выглядела молодо, а теперь, с этим озорным видом больше походила на сестру Хартиса, чем на его мать. С усилием Лу смогла немного приподняться в кресле, потерла глаза и, не скрывая ехидства, поинтересовалась:

– В том, что я выпила это залпом?

– В том, что ты выпила только одну рюмку, – вторя ей, скорчила мину Вивис и, поставив поднос со штофом на низкий столик, опустилась в соседнее кресло. – Знаешь, сколько их нужно выпить, чтобы прочувствовать прелесть нимской водки?

– Дайте-ка угадаю… – Девчонка притворно задумалась. – Три?

– Не думай, будто научившись считать до трех, ты постигла нашу культуру, – язвительно бросила женщина. – Тебе, может, кажется, что я шучу или издеваюсь, но это не так. Знаешь, как у нас говорят? Первая рюмка тебя убьет, вторая воскресит, третья сделает бессмертным…

– Я не шаотка, – фыркнула Лу, не без труда поднимая и демонстрируя свое бледное запястье. – Если умру, то уже не воскресну.

– Так ты уже выпила одну, – напомнила Вивис, разливая огненное пойло.

– Получается, я уже умерла?

– Получается, что так. Выходит, что тебе терять?

Аргумент показался девчонке неопровержимым, и она приняла новую рюмку из чужих рук.

– А вы явно нашли друг друга с такими шуточками, – осуждающе произнес стоявший за их спинами Руфус.

– Может, тебе тоже плеснуть?

– Обойдусь, мне вставать рано.

– Ну, как пожелаешь, – хмыкнула Вивис, и они с Лу, не сговариваясь, синхронно осушили рюмки.

Второй раз был не то что бы легче, но все же какой-то другой. Если в первый раз о том, что проглотила огненного элементаля, Лу думала с ужасом, то теперь это ее забавляло. Это же невероятно! Существует чародейский мир, и в нем существует огненный дракон, и еще есть напиток, выпив который, можно и самому стать огнедышащим драконом! Могла ли она представить когда-то, что будет вот так сидеть и выпивать с матерью Хартиса? Просто чудо какое-то! Лу и сама не отдала себе отчета, как ее губы растянулись в глупой блаженной улыбке.

– Ты бы пощадила ее, хотя бы ради сына, – простонал Руфус. – Тебе ведь известно, что это за кольцо…

– Оно волшебное? – с надеждой повернулась Лу, хватаясь за шнурок с кольцом, вылезшие из-за ворота рубахи. Руфус обреченно прикрыл глаза рукой. Вивис захохотала.

– Это наше фамильное кольцо. Видишь гравировку? Старошаотский. Тут сказано, что человек, который тебе его дал, хочет, чтобы ты стала частью семьи Миэрис. Иными словами, собирается на тебе жениться.

Когда до Лу дошел смысл ее слов, она крякнула и невольно попыталась сдернуть кольцо с шеи, но в пьяных руках недоставало силы, чтобы разорвать бечевку.

– Ну зачем же ты так. Он с такой любовью пишет о тебе в письме. Я даже подумываю о том, чтобы простить его… – неестественно приторным голоском пропела Вивис и добавила своим обычным: – Хотя, нет. Не прощу.

Она показала портрету сына фигу. Лу рассмеялась, при этом продолжая дергать шнурок.

– Ты себя задушишь, девочка, – пытался остановить ее Руфус. – Вив, она себя задушит…

– Да никто никого не задушит, Руф, успокойся. Ты тоже успокойся, Лу: ты же не надела кольцо на палец, верно? Вот и оставь его в покое. Лучше расскажи мне, что там было.

Она поднялась, чтобы подбросить в камин пару поленьев, а затем снова разлила выпивку.

– Где было? – непонимающе воззрела на нее девчонка, машинально сжимая в руках наполненную рюмку.

– Под Кугом, конечно. Все выкладывай, что видела. Химер видела?

Вопрос осадил ее, возвращая в суровую реальность. Она отрицательно покачала головой.

– Плохо, плохо, – поджала губы Вивис, постукивая по подлокотнику. – То есть, конечно, хорошо. Не то что бы я хотела, чтоб с тобой что-то приключилось. Просто сводки, которые нам регулярно присылают, такие сухие и неинформативные, что из них уже давно ничего полезного не выжмешь. Вот я и подумала, как было бы здорово – узнать свежий, незамутненный взгляд. Потому как ученым, которые собирают на фронте данные о химерах, мне так и хочется сказать: господа уважаемые, вы хотите, черт подери, чтобы мы как-то продвинулись в своих исследованиях или нет?

Лу хмуро уставилась в свою рюмку. Все это никуда не делось: и монстры, и сражавшиеся с ними солдаты. Она снова остро ощутила свою беспомощность и ненужность. Прокручивая в голове события в лагере, она вдруг вспомнила о главном и сказала, хлопая себя по карманам:

– Перед тем, как я уехала, приходил Оракул… Хартис просил передать вам… гм, я забыла, как называется… В общем, копия со свитка.

Вивис, до этого тоже помрачневшая, сразу оживилась, ее глаза заблестели от возбуждения. Выпрямившись в кресле, она нетерпеливо схватила протянутый Лу мятый листок, развернула его и с выражением прочла:

– «В день, когда в той долине, где ныне порхают лишь черные бабочки, остановится веретено, химеры сгинут с лица земли»…

– Вы понимаете, о чем здесь говорится? – с надеждой обратилась к ней девчонка. – Там, кажется, никто особо не понял…

С минуту или около того женщина терла подбородок с задумчивым видом; но она выглядела при этом вовсе не растерянной, как люди в лагере, а азартной, словно ей бросили чрезвычайно интересный вызов.

– Да… На первый взгляд мало что понятно. Но тебе повезло: ты находишься в одной комнате с признанным экспертом из ОРП – Ордена расшифровщиков пророчеств!

– Во имя Гармонии, Вив, ты слова этих своих пророчеств уже во сне бормочешь, – умоляюще протянул Руфус, но та, не обращая на мужа внимания, воздела рюмку над головой и провозгласила:

– Новое пророчество обещает, что химеры сгинут – так выпьем за то, чтоб оно поскорее сбылось!

Лу опасалась пить еще, но за такое было грех не выпить. И, сделав это, она вдруг четко и ясно осознала, в чем секрет трех рюмок нимской перечной водки.

После первой становилось дурно.

После второй весело.

Третья делала тебя мудрецом, постигшим тайны мироздания.

Жаль только, что эффект был временным. Но тогда Лу еще этого не знала. Всегда считавшая себя недалекой, неграмотной рабыней, способной лишь на примитивный физический труд, она вдруг начала ощущать себя ужасно умной – и это было божественное чувство.

– Оракул изрекает в среднем три-четыре пророчества в год в разных уголках света, – начала Вивис, обмахивая себя оттиском. По голосу и вальяжной позе, которую она приняла, становилось понятно, что монолог ее обещает быть долгим и пространным. Откуда-то сзади донесся жалобный стон Руфуса. – Отделения ОРП раскиданы по всему миру, чтобы получать наиболее актуальную и проверенную информацию обо всех пророчествах, так что будь уверена: не позднее завтрашнего утра уже начнется работа над новым. В ордене имеется множество подразделений с различными направлениями деятельности: одно, например, пытается установить личность Оракула, другое – рассчитать место и время его следующего появления, третье изучает оставляемые им свитки… Но главное подразделение, к коему я и принадлежу, конечно же, занимается расшифровкой – мы разбираем пророчества по косточкам, а потом собираем обратно, чтобы они обрели смысл. Труд это нелегкий, здесь недостаточно озарения – нужно много знаний и кропотливой работы, так что в наших рядах немало ученых из всевозможных областей… Что касается самих методик расшифровки пророчеств – их несколько, и каждый выбирает ту, которая ему по душе. Кто-то пытается сузить круг гипотез, оставляя лишь те, которые считает наиболее вероятными, и начинает углубляться в них. Кто-то, напротив, расширяет этот круг, добавляя все новые и новые гипотезы к уже имеющимся. Но некоторые, в том числе и я, скрупулезно изучают каждое изреченное Оракулом слово и рассматривают его в свете всех предыдущих пророчеств, взвешивая аргументы «за» и «против» и составляя статистическую сеть вероятностей, чтобы в конечном счете сама наука привела нас к разгадке…

С каждой минутой ее оживленной болтовни становилось понятно: Вивис не просто нравится рассуждать об ордене и пророчествах – она ими буквально одержима. И, как любой одержимый человек, была безмерно счастлива найти благодарного слушателя, чтобы поделиться с ним своей колоссальной массой знаний. Но самое удивительное – в тот момент Лу искренне верила, будто понимает все, о чем она говорит, хотя в действительности первый раз в жизни слышала слово «гипотеза». Руфус вскоре махнул рукой и ушел спать, будучи не в силах слушать разглагольствования супруги. Через какое-то время вернулась Бха-Ти и молча грохотала посудой, убирая со стола; двое в креслах у камина всего этого не слышали.

Спустя прорву времени Вивис сочла, что изложила Лу достаточно информации о деятельности ордена, его многочисленных заслугах и существующем в нем реестре пророчеств, который она охарактеризовала как «наиболее исчерпывающий». Затем она с энтузиазмом потерла руки, словно готовилась перейти к основному блюду, и снова взглянула в привезенный девчонкой оттиск.

– Итак. Поверхностный анализ нового пророчества дает два совершенно очевидных направления для расшифровки. Во-первых, «долина». Уверена, эта часть породит огромное количество суждений. Кажется, речь идет о каком-то месте, однако нам не дается никакой информации о нем, кроме того, что там «порхают черные бабочки». Формулировка звучит крайне размыто… На вскидку… Возможно, имеются в виду бабочки-ноктюрны, которые обитают в местах массовой гибели людей? Такое предположение кажется подходящим из-за наличия слов «ныне» и «лишь» – словно некогда эту долину населяли люди, но затем что-то произошло и все они погибли, и ныне там «порхают лишь черные бабочки». Второй вопрос – «веретено», которое должно быть «остановлено», после чего «химеры сгинут с лица земли». Слова наводят нас на мысль, что существует некое веретено, которое напрямую связано с появлением химер, и его остановка приведет к их исчезновению. Это довольно хорошо соотносится с официальной версией их происхождения, признанной на текущий момент…

– Какой версией?

– Что их сотворили демоны. Есть сведения, что много лет назад предрекали небывалый расцвет демонов, который должен был прийтись на нынешний временной период. Возможно, нашествие химер – и есть этот расцвет. Очевидцы утверждают, что замечали у химер глаза погибших людей… Демоны издревле умели удерживать души мертвых, и они могли усовершенствовать эти чары, чтобы произвести на свет химер. К тому же, согласно сведениям, полученным от Ордена искоренителей демонов, со времен начала войны не зарегистрировано ни единого случая, чтобы представитель Преисподней появился в нашем мире. Демоны не заключают новые контракты и не собирают дань со старых, хотя сейчас, во время войны, затронувшей огромное количество жизней, могли бы устроить тут небывалую пирушку. Их молчание, нарочитое, подчеркнутое, наводит на мысль, что они причастны к происходящему… И, насколько известно, инструмент, который они используют, чтобы удерживать полученные по контракту души, называется как раз «веретеном». Поэтому предварительно можно заключить следующее: пророчество говорит о долине, где произошла некая трагедия, и в которой находится веретено демонического происхождения, создающее химер из душ погибших людей.

Вивис усмехнулась и несколько раз сосредоточенно кивнула, будто вела мысленный диалог сама с собой.

– Однако это было бы… чересчур просто, не находишь? – спустя полминуты продолжила она. – Во время работы над расшифровкой всегда следует помнить, что каждое слово может оказаться как ключом к разгадке, так и пустышкой или обманом. Взять пример: в одном из давних пророчеств фигурировало слово «осколки». Что при его звучании приходит на ум? Первым делом что-нибудь стеклянное – скажем, зеркало. Многие тогда сочли, что речь о зеркале, отталкивались от этого и в итоге ни к чему не пришли, потому что на самом деле в пророчестве подразумевались «осколки звезд» из одной известной поэтической баллады, текст которой подсказывал, что в определенный день произойдет разлив реки. Так что теперь «адепты зеркала» – это своего рода насмешливое прозвище, которое дают тем, кто хватается за первую более-менее подходящую гипотезу, не потрудившись пошевелить извилинами… Вот и в данном пророчестве есть слово «веретено», но следует понимать, что здесь может подразумеваться как непосредственно некое веретено, так и что-то, выполняющее функцию веретена, или какой-то предмет естественного происхождения, напоминающий веретено – вариантов может быть очень много… Что ж, давай попробуем углубиться в расшифровку. Пойдем по порядку. Все начинается со слов «в день»… Нужно будет свериться с реестром, но, если я не ошибаюсь, в девяносто семи с половиной процентов случаев за этими словами буквально стоит какой-то определенный день. Однако мы не можем утверждать, что здесь имеется в виду именно дневное время суток…

Так начался тщательный разбор пророчества в исполнении Вивис. Она то задумчиво повторяла его слова, будто смакуя, то вертела их так и эдак, придумывая к ним по сотне синонимов и по тысяче смыслов, и напропалую сыпала цифрами и данными, как ожившая энциклопедия. При этом нередко она вспоминала, что Лу лишь недавно очутилась в этом мире, и дополняла свои гипотезы пространными лекциями об истории Реверсайда, жизни и культуре его народов, знаменательных событиях и известных личностях. Ее монолог напоминал длинный, бесконечно длинный шарф, который она методично вязала, нанизывая одну петельку за другой. Даже чувствуя себя просветленной благодаря выпивке, Лу не переставала поражаться количеству информации, которую мать Хартиса умудрялась хранить в своей голове. Ее же собственная голова вскоре начала дымиться от обилия незнакомых названий, чисел и имен.

Однако, как известно, любое чрезмерное воодушевление в итоге сменяется унынием. Так случилось и с Вивис, несмотря на то что ее собеседница слушала во все уши и порой кивала так рьяно, что ныла шея.

– Иногда удается прийти к разгадке; иной раз, бывает, мы лишь топчемся на месте и тратим время впустую, – говорила женщина, позволяя себе устало откинуться в кресле. – С пророчествами бывает и так – их могут не понять даже те, кому они предназначены, как это случилось с императрицей Алексис и электом Занисом.

– Кажется, солдаты верят, – вставила Лу охрипшим от долгого молчания голосом, – что Занис стал химерой, которая убила императрицу, и так пророчество сбылось…

– О, так тебе доводилось слышать эту историю? Не представляешь, как меня злит факт, что того пророчества нет в реестре, ведь нам так и не удалось узнать его формулировку. Когда десять лет назад Оракул явился к императрице Алексис, та пребывала в одиночестве. Кроме нее никто не слышал истинные слова предсказания… Хотя вскоре все узнали о сути пророчества, Алексис хотела предать его забвению и потому пустила слух, что уничтожила оставленный Оракулом свиток. Но Лу, любой уважающий себя член ОРП знает: лишь в тот момент, когда пророчество сбывается, свиток с ним обращается в прах, а до тех пор он защищен эфиром, и его невозможно повредить никаким известным способом. А значит, Алексис попросту куда-то запрятала его. Кто-то говорил, будто она закопала его в саду дворца, кто-то – что она отправила его с гонцом на край света, а может, оставила при себе и берегла, как зеницу ока… В любом случае, свиток так никому и не удалось найти. А теперь, когда пророчество свершилось, искать больше нечего. Ты понимаешь, какое это упущение? Когда Занис умер, вера многих людей в пророчества пошатнулась. Но мы в ОРП склонялись к тому, что императрица трактовала слова Оракула неверно. На деле Алексис убил не Занис, а химера. И точная формулировка утерянного пророчества могла бы подтолкнуть нас к разгадке природы этих монстров…

Она потерла глаза и замолкла. Последние поленья в камине давно догорели, превратившись в тлеющие угольки. Из неплотно прикрытого окна слегка тянуло холодком, и для разгоряченного тела это было как целебный бальзам. Собравшись с мыслями, Лу неуверенно спросила:

– Пророчества и правда всегда сбываются?

– Ну, будучи членом ОРП, я не имею права кидаться столь опрометчивыми заявлениями. Поэтому отвечу так: на данный момент не зарегистрировано ни одного случая, когда пророчество бы не сбылось. А что касается моего личного убеждения… Да, я абсолютно уверена, что они сбываются всегда, без исключений.

– Ну а… можно задать глупый вопрос?

– У нас, ученых, считается, что глупых вопросов не бывает. Так что смелее, спрашивай.

– Если… пророчества всегда сбываются, выходит, Оракул и правда видит будущее? Но почему он не может сказать о нем прямо, а заставляет всех ломать голову над его загадками? Или… ему просто нравится потешаться над людьми?

Вивис хохотнула.

– Ты рассуждаешь, прямо как мой друг из ордена. Он аркан и не понаслышке знает о том, что значит видеть будущее. А также, как и все арканы, он способен изменить будущее, которое видит, и потому уверен, что с пророчествами можно провернуть то же самое. На твой вопрос он ответил бы так: да, Оракул любит играть с людьми, поэтому и облачает свои видения в загадки. Ведь если сказать прямо о том, когда и при каких обстоятельствах произойдет некое событие, то из-за вмешательства людей его вероятность может значительно снизиться… Иными словами, мой друг считает, что исполнение пророчества можно предупредить – а причина, по которой никому это еще не удалось, в том, что люди прикладывают недостаточно усилий и смекалки.

Однако было немало случаев, когда пророчество разгадывали прежде, чем оно исполнится. При этом, даже если люди пытались препятствовать его свершению, все складывалось так, что оно все равно сбывалось. Поэтому моя точка зрения на природу способностей Оракула иная. На мой взгляд, он – длань, что направляет судьбу в определенное русло. Он произносит не пророчество о будущем, которое видит; он произносит пророчество, ведущее к будущему, которое ему нужно. Это называется теорией «бумажных журавликов»: роль играют не только слова пророчества, но время, место, обстоятельства, при которых они прозвучали. Само по себе пророчество, вырванное из контекста, не имеет веса – важна лишь цепь событий, которую запускает его изречение. Оракул с тем же успехом мог бы совершать какое-то другое действие – например, подкладывать бумажных журавликов, – если бы это действие приводило к последствиям, нужным для определенного исхода в судьбе. Понимаешь? Но я верю, что этот исход лучший, и что Оракул имеет благие намерения по отношению к людям…

Перехватив недоверчивый взгляд девчонки, она потерла подбородок.

– Как бы объяснить… Смотри: перед тобой есть выбор – выпить еще одну рюмку или не выпивать. Соответственно, есть будущее, которое тебя ждет, если ты ее выпьешь, а второе – если не станешь пить. Это два будущих, и они могут быть совершенно разными, даже если зависят от чего-то на первый взгляд незначительного. Каждый миг люди принимают решения, и потому существуют бесчисленные мириады будущих, которые зависят от нашего выбора. Коль скоро Оракул видит их все, то он – сила настолько великая, что сопоставима разве что с ангелами. И если бы, обладая подобной силой, он желал людям зла, мы давно бы уже ощутили это на своей шкуре…

Лу засопела, напряженно силясь понять ее рассуждения. В итоге, обнаружив нестыковку, поинтересовалась:

– Ну а как же императрица? Она бы не сошла с ума, если бы не пророчество.

– А можешь ли ты быть в этом уверена? Алексис подавала признаки ментального расстройства задолго до визита Оракула. Что, если бы она сошла с ума по другой причине, и это куда хуже отразилось бы на империи? Или она бы и вправду осталась здорова, и прежние электы не сменились, но при этом кто-то из них допустил бы ошибку, из-за которой бы погибло много людей? Или, ну, не знаю… вы бы с Хартом тоже не встретились, если бы у электов не случилось конфликта с Алексис и мой сын не отправился в Аверсайд.

То, что девчонке не по душе это высказывание, можно было легко догадаться по тому, как она переменила позу, защитно поджав ноги в кресле.

– Имелось в виду, что возможно вы бы не встретились, – поправилась Вивис. – Но может, и встретились бы – кто знает… Я лишь хочу сказать, что даже если мы часами напролет будем о строить всяческие теории о том, что «могло бы быть», мы с тобой обычные люди, Лу, и все равно не увидим всей картины – только Оракул видит ее. Он и правда должен был знать, какие последствия повлечет его пророчество, но это означает лишь, что все произошло именно так, как нужно. Что касается той, кому оно предназначалось… Не спорю, это тяжело – услышать, что любимый человек тебя погубит. Однако проблема была не только в пророчестве, а в отношении к нему Алексис. Больше всего на свете она боялась смерти, и потому пророчество стало для нее неким жутким символом, маяком, который вел ее к гибели; при этом она забыла, что на самом деле каждый из нас движется к своему маяку, ведь встреча со старушкой смертью неизбежна. Публично отрицая пророчество, мысленно Алексис возводила его на пьедестал. Пока Занис был жив, ее жизнь отравлял страх, который она так тщательно пыталась сокрыть, а когда он умер – вообразила себя бессмертной, перестала видеть вокруг другие опасности и в конечном счете поплатилась за это жизнью.

Хотя Вивис говорила хладнокровно, тем же спокойным тоном, что ранее излагала факты и данные, ее речь отозвалась в Лу горькой обреченностью. Девчонка долго раздумывала, подбирая слова, чтобы облачить в них свою тревогу.

– Вы считаете, что пророчества сбудутся в любом случае. Тогда зачем вы вообще разгадываете их?

– Потому, что люблю загадки.

– Но если вы сядете и ничего не станете делать, они тоже сбудутся?

– Разумеется. Ты не можешь понять, зачем мне рвать зад и пытаться разгадать загадку, если можно просто подождать и сразу узнать ответ?

Лу вспомнила Матиаса и яму, тощую Диаль, согнувшиеся под гнетом смертей спины целителей, раненые и изувеченные тела шаотов, изнуренное лицо Хартиса, опустошенный взгляд Нами… Глаза ее наполнились слезами, она воскликнула:

– Нет, я не могу понять, почему вы всерьез считаете, что Оракул желает всем добра! Вы говорите, что он видит все, значит он видит – но не говорит! – что нужно сделать, чтобы прекратить эту чертову войну! Ведь Хартис – ваш сын, и он тоже там!

– В нашем мире матери тоже беспокоятся за своих детей, Лу, – покачала головой Вивис, и, хотя в ее голосе не было и тени упрека, девчонка устыдилась и пробормотала:

– Простите, пожалуйста… Просто… Вы думали о том, что пророчество может сбыться, когда будет уже слишком поздно?..

Женщина мягко, успокаивающе дотронулась до ее руки, терпеливо дождалась, пока она промокнет глаза салфеткой. Лу с удивлением обнаружила, что штоф, прежде полный, опустел, когда ее собеседница склонилась разлить последнюю порцию.

– Неужели ты вообразила, будто приблизить победу в этой войне можно, лишь гадая над пророчествами и моля, чтобы они поскорее свершились? – сказала Вивис, и Лу отметила про себя, что теплая улыбка на лице шаотки делает их сходство с Хартисом куда более сильным, чем нахмуренные брови. – Должно быть, я вконец запутала тебя своей болтовней. Членство в ОРП – это только хобби. Моя основная работа куда более приземленная. Мы в Имперской исследовательской академии изучаем сведения и образцы, которые нам присылают с фронта, чтобы понять, что такое на самом деле химеры и как их можно остановить. Ты же не думала, что армия солдат – это все, что мы противопоставляем врагу? Там, под Кугом, торчит ничуть не меньшая армия исследователей, которые неустанно собирают данные и ищут способ остановить это нашествие.

– И что удалось узнать?

– Увы, не так много. Существует классификация химер, выявлен характер их атак, повадки, иногда удается спрогнозировать их наступление… На данный момент единственное, чем мы можем похвастаться – это наиболее оптимальной стратегией их сдерживания. Но самый главный вопрос – откуда они взялись и что они такое – все еще остается открытым. Ты слышала про эпицентр? Он у подножия горы Рока, самого высокого пика в мире. Может, именно там находится долина, о которой говорится в пророчестве; в любом случае, нашествие химер берет начало именно оттуда. К сожалению, об этом месте известно очень мало. Изучить его не представляется возможным: химер там слишком много, и они убивают любого, кто пытается приблизиться. Ты не представляешь, сколько людей, желавших найти ответы, сложило там головы… А ведь я и сама хотела туда лететь, но Руфус отговорил меня.

Вивис обреченно покачала головой.

– Так что об истинном происхождении химер мы лишь строим догадки. С уверенностью можно сказать только одно: они не рядовые чудища. За свою историю наш мир претерпел немало нашествий монстров, и некоторые были поистине масштабными, но химеры – это совсем другой разговор. Не похоже, что у них есть хоть какие-то чувства или потребности. Их агрессия – не эмоция и не инстинкт, а просто заложенное в них свойство. Они словно оружие, некий инструмент, предназначенный методично и целенаправленно уничтожать все разумное. Они безразличны к тому, что создано природой, но атакуют то, что создано людьми; не трогают диких животных, но нападают на прирученных; минуют естественные преграды, но при этом разоряют поселения и города. Все это выглядит так, будто их единственная цель – сравнять с землей нашу цивилизацию…

Она угрюмо затихла, опрокидывая в себя последнюю порцию выпивки, и встала, подводя черту этой беседе. Разочарованная, Лу тоже нетвердо поднялась на ноги. Ей хотелось продолжить разговор, но по лицу Вивис было заметно, что она очень утомлена. Девчонка, должно быть, выглядела не лучше, но одновременно с ужасной усталостью в теле ощущала необычайную активность в голове. Будто бы огненное пойло, выжигавшее ее нутро, генерировало тем самым топливо для разума, где теперь, как бешеные, крутились мысли: химеры, пророчества, демоны…

– Все, что могут делать солдаты – сдерживать натиск этих тварей, пока мы не отыщем ответы, – сказала Вивис напоследок, провожая Лу наверх по винтовой лесенке. – Я всегда гордилась, что нахожусь на передовой исследований, но истина заключается в том, что мы давно уже ходим по кругу без какого-либо намека на прорыв. Возможно, поэтому я так цепляюсь за пророчества, хотя мне, ученому, не дóлжно ставить их выше науки. Но… скажи, юный друг: разве это плохо, когда что-то – пусть даже слепая вера – вселяет в нас надежду?..

11 Миэ

– Жил-был мальчик, – рассказывал как-то Хартис, – который сходил с ума по медведям. Он мечтал и сам стать медведем, но не мог. Только фэнри имели дар Оборотня, чтобы превращаться в зверей, а этот мальчик был шаотом. Поэтому все, что ему оставалось – играть, воображая себя медведем. Интерьер его комнаты был выполнен так, что делал ее похожей на дремучий лес, и вся она сверху донизу была завалена игрушками и вещицами в виде медведей…

– А как его звали? – перебила тогда лежавшая на плече хозяина Лу. – Того мальчика?

После долгого и напряженного сопения Хартис выдал:

– Миэ.

– Его звали Миэ?

– Ну да. Так мне продолжать?

– Ага.

– В общем, тот мальчик был шаотом и не имел дара Оборотня, чтобы превратиться в медведя. Но, как и у всех в Реверсайде, у того мальчика…

– Ты сказал, – вставила Лу, – что его звали Миэ.

– Да, я так сказал.

– Но продолжаешь звать его «тем мальчиком».

– Ладно… О, Гармония. Ты будешь слушать или нет? Так вот, у того мальч… у Миэ, было шестое чувство, или исток, который позволял использовать волшебную силу…

– И с помощью нее он превратился в медведя?

– Нет, он не мог с помощью нее превратиться в медведя, Лу, – терпеливо объяснил хозяин. – Это так не работает. Ты не можешь с помощью эфира… то есть, волшебной силы, просто взять и поменять свой облик, как заблагорассудится.

– Скукотища.

– Хорошо, лучик мой, я не стану докучать тебе своими историями. Давай спать.

– Нет, рассказывай, господин. Я хочу знать. Про Миэ.

После длинной паузы, когда Лу уже казалось, что хозяин уснул, тот продолжил:

– Так вот, с помощью истока тот мальч… Миэ однажды смог сотворить духа из эфира. Он сидел на земле и играл, погрузившись в воображаемые приключения, и в какой-то момент представил мохнатого медвежонка… и вдруг тот возник перед ним, словно из ниоткуда. Хоть и выглядел юным, размерами он был в два раза крупнее Миэ, лучился красным светом, и был прозрачным, словно призрак, но отчетливым. Когда Миэ моргнул, медвежонок рассеялся и исчез. Но Миэ понял, что сам призвал его. Он захотел развить способность призывать его по своей воле и удерживать как можно дольше. Методом проб и ошибок научившись определенным образом концентрироваться, Миэ смог призвать духа на несколько секунд, а потом и минут. Время шло, медвежонок становился крупнее – он рос, как и Миэ; а тот учил его двигаться – ходить, прыгать, кататься по земле и открывать пасть, словно рычит. Это было очень здорово! Миэ бегал по саду за домом и по дикому парку неподалеку, а рядом бежал его большой красный медвежонок. Миэ играл и плавал, строил шалаши и мастерил рогатки, а медвежонок, хоть и не мог участвовать в этих забавах, потому что был бесплотным и безмолвным, всегда был рядом, и Миэ считал его своим другом.

Но пришел день, когда Миэ стал старше и пошел в школу. Там он познакомился с другими детьми. Среди них была одна девочка, назовем ее… Пэт. Она была очень веселая и умная. Они с Миэ подружились и вскоре стали не разлей вода, постоянно играли вместе и придумывали разные проказы. Однажды Миэ по секрету показал Пэт медвежонка. Миэ думал, что они смогут играть втроем – его новая подруга и дух-медвежонок…

– А у девочки не было своего духа?

– Нет, не было. Дело в том, что у детей обычно не было таких духов. Впрочем, и у взрослых они встречались нечасто. В повседневной жизни духи были бесполезны – они не могли влиять на материальный мир. При этом для их призыва и поддержания требовалось не только много энергии, но и умение определенным образом ее сосредотачивать и направлять…

– Значит, Миэ был особенным?

– Нет, не был, – отрезал Хартис, словно задетый таким предположением о герое своей истории. – Он был самым обычным. Просто… очень сильно любил медведей. А еще он был упрямым. Нет, не просто упрямым, а даже упертым. Пока другие дети веселились и играли вместе, он часами прозябал в одиночестве и учился концентрироваться, чтобы потом бегать по лесу в компании бесплотного миража, сотворенного его же фантазией. Когда Пэт узнала об этом, она посмеялась над Миэ и назвала его странным.

– Как жестоко.

– Они были просто детьми. К тому же, Пэт согласилась играть втроем. Но вскоре оказалось, что Миэ во время общения с подругой все время отвлекается, потому что концентрирует внимание на удержании духа-медвежонка. В конце концов Пэт это надоело. Она сказала, что Миэ следует играть только с кем-то одним – либо с ней, либо со своим медвежонком. Миэ не хотел быть странным. Он выбрал подругу, потому что играть с ней было интересней, чем с духом. С тех пор Миэ решил, что не станет больше призывать его.

– Дух грустил без него?

– Дух не мог грустить. Он не был живым. Ты ведь не думаешь, что, например, вот этот медведь грустит? – он указал на свою любимую деревянную статуэтку в углу комнаты.

– Как раз-таки думаю. Думаю, он грустит всякий раз, когда я закидываю его твоим грязным бельем.

– Нет, лучик мой, ты ошибаешься, – усмехнулся Хартис. – Кто при этом грустит, так это только я. Так было и с тем медвежонком. Он не мог грустить, но без него в глубине души грустил Миэ. Изредка, когда никто не видел, вопреки собственному решению он все еще призывал его. Порой во время игр, пусть и окруженный друзьями, он чувствовал себя одиноко, и притворялся больным, чтобы спрятаться в своей комнате и проводить время наедине с медвежонком. Но годы шли, Миэ взрослел, и у него появлялись другие заботы и увлечения. Детские фантазии со временем потеряли для него интерес – а ведь лишь они делали духа-медвежонка верным другом Миэ. Со временем он призывал духа все реже, а потом и вовсе перестал…

– Если у этой истории будет плохой конец, – предупредила Лу, – я тебя покусаю.

– Нет-нет, постой, не кусай. Там будет хороший конец, обещаю…

– Но эта Пэт – она явно сделает какую-то подлянку, да? Нутром чую.

– Вовсе нет! Просто как-то так вышло, что в этой истории она предстала… Нет, кхм… Она хорошая. Они с Миэ были лучшими друзьями до самого конца школы…

– Но из-за нее Миэ забыл про своего медвежонка.

– Нет, послушай. История еще не закончилась. В том городе, где они жили, раз в шесть лет проводился грандиозный турнир, который назывался Битвой аватаров…

– Битвой чего?

– Аватаров. Так называли сотканных из эфира духов.

– Таких, как медвежонок Миэ?

– Да. Существовали люди, призыватели, которые специально обучались проецировать наружу свое внутреннее «я» – что, по сути, и было их аватаром, – чтобы потом сражаться с его помощью на дуэлях. Эфирные духи были бесплотны, но могли биться друг с другом. При этом сами дуэлянты никак не страдали, что делало данный вид состязаний безопасным и одновременно очень зрелищным и популярным. В год, когда Миэ исполнилось двадцать четыре, в городе полным ходом шла подготовка к очередной Битве аватаров. Однажды, проходя мимо площади, где проводился отборочный турнир, Миэ вспомнил про своего духа и решил поучаствовать. Он ни на что не рассчитывал – просто искал повод ненадолго окунуться в детство, снова встретиться лицом к лицу со старым другом. Однако когда после долгих лет Миэ вновь призвал его, то поразился – дух уже давно перестал быть растрепанным медвежонком… Увидев внушительного могучего медведя размером с хижину – а именно такими были примерные размеры аватаров у взрослых – Миэ ощутил гордость и небывалый душевный подъем. Неожиданно для самого себя он одержал верх над несколькими противниками, прошел этап отбора и стал одним из шестидесяти четырех счастливчиков, допущенных к состязаниям.

Тогда Миэ понял, что ему выдался шанс исполнить свою мечту. Дело в том, что он с малых лет обучался воинскому искусству и после окончания школы был принят в элитный отряд, однако втайне мечтал стать торговцем и открыть собственную лавку. На это нужны были деньги. Он мог взять их у родителей, но знал, что те будут разочарованы его сменой профессии: торговая карьера была куда менее почетной, чем военная. Поэтому Миэ не хотел просить их об одолжении, хотя и понимал, что они не откажут. А в Битве аватаров, смекнул он, можно выиграть денежный приз и самому вложиться в открытие нового дела.

Но даже успешно пройдя отборочный тур, Миэ понимал, что на самой Битве шансов у него крайне мало. Призыватели, которые выступали там, были настоящими профессионалами. Они специально учились искусству аватаров и долгие годы готовились к соревнованию, знали все трюки и приемы, которые можно применять на дуэли. Миэ же, учившийся контролировать свой аватар лишь в глубоком детстве, совершенно не умел использовать его, как оружие. На этапе отбора он действовал по наитию, но позже проанализировал свои битвы и понял, что висел на волоске множество раз. Лишь слабость противников, собственный кураж и небывалая удача позволили ему победить. Но считать, что эти подвиги удастся повторить на настоящей арене, было бы опрометчиво.

Родители и друзья не поверили своим ушам, узнав, что Миэ допущен к состязанию. И, когда он поделился с ними своими опасениями, они их подтвердили, единодушно сказав, что на Битве Миэ ждет незамедлительный провал. Но, как я уже говорил, Миэ был до чертиков упрям. Вопреки всем и вся он решил, что одержит победу – в одном туре, конечно же, на большее он не смел рассчитывать. Чтобы закалить себя, он начал тренироваться. До самого начала состязаний он велел себе держать духа призванным и ни на секунду не отпускать его. Несколько дней он не смыкал глаз и ни на что не отвлекался. Ему удалось – он ни разу не потерял концентрацию, и его медведь всегда был рядом, большой, светящийся и красный. Он придавал Миэ сил, пускай со временем удерживать его становилось все трудней и трудней.

Когда пришло время отправляться на Битву, внешний вид Миэ выдавал крайнюю степень бессилия, в которой он пребывал. И тем не менее Миэ явился на дуэль с гордо поднятой головой в сопровождении своего аватара. Ловя на себе пораженные и восхищенные взгляды – еще бы, обычно участники не призывали аватаров заранее, разумно экономя силы перед сражением – он ощутил прилив лихорадочного воодушевления и в этом состоянии вышел на арену.

А она была воистину колоссальная. Город, про который я рассказываю, раскинулся на склонах спящего вулкана. На самой верхушке, вокруг жерла, располагался каменный амфитеатр, невероятно огромный и невероятно красивый, вмещавший столько зрителей, сколько жителей в Кауре, а то и больше… Представляешь? На Битве аватаров, самом грандиозном состязании в империи, все трибуны были забиты до отказа. И вот, под бой барабанов, сопровождаемый тысячами взоров, Миэ вышел на арену… Он бы ужасно разволновался, но у него не оставалось на это сил. Как призыватель, он занял свое место на специальном постаменте у края арены, направив медведя в ее центр, на исходную позицию. И тут он столкнулся с главной проблемой, настолько очевидной, что неспособность разглядеть ее раньше заставила Миэ истерически засмеяться.

Арена была большой, действительно большой. Но Миэ умел удерживать свой аватар лишь на короткой дистанции. Чем больше отдалялся медведь, направляясь к нужной позиции в центре арены, тем ближе он был к тому, чтобы рассеяться, хотя битва еще даже не началась.

– Ох…

– Да уж! Тяжелый был момент… для Миэ, разумеется. Кое-как он смог вернуть самообладание, хотя ему все еще казалось, что даже на дальних рядах зрители видят, как дрожат его плечи то ли от смеха, то ли от страха. Но он сказал себе: все и так знают, что я провалюсь с треском – не все ли равно, сколь громким будет этот треск? С этой мыслью он кое-как довел медведя до нужной черты и наконец взглянул на своего противника.

Вражеским аватаром был вепрь. Он был слегка меньше, чем медведь Миэ, но обладал внушительными бивнями и двигался естественно и уверенно, направляясь к своей позиции. Когда, как предписывалось правилами, оба призывателя подтвердили свою готовность, по оглушительному удару гонга битва началась…

– Что-то я волнуюсь за Миэ…

– Что ж. Как все и предполагали, он действительно оказался не чета своему противнику, мастеру в сражении на аватарах. Это стало очевидно с самого начала. Любая битва начиналась с того, что аватары снимались с места и бежали друг на друга, чтобы схлестнуться… Но медведь побежал совсем не на вепря, а назад, к своему призывателю. Это выглядело настолько трусливо, что зрители на трибунах расхохотались. Их оглушительный смех звенел в ушах Миэ. Но он отрешился от всего, убедив себя, что поступил правильно, ведь этим спас свой аватар от преждевременного рассеяния.

Конечно же, вепрь настиг медведя, и тому пришлось уйти в глухую оборону, уворачиваясь от жутких копыт и бивней. Поначалу избегать ударов кое-как удавалось – о том, чтобы наносить их, речи не шло, – и Миэ тратил все силы на то, чтобы дух не рассеялся, стараясь держать его ближе к своему краю. Но аватар противника, оказавшийся на редкость прытким для своей неповоротливой формы, безжалостно гонял медведя по всей арене. Очень скоро Миэ выбился из сил, а его медведь был окончательно затравлен. От полного уничтожения его отделяла лишь одна решительная атака… но по какой-то причине вепрь в нее не пускался, лишь мечась вокруг и нанося легкие, не разрушительные удары. Обведя беспомощным и озадаченным взглядом трибуны, Миэ вдруг догадался.

Его противник, профессиональный призыватель, учившийся искусству аватаров долгие годы, не мог просто закончить битву на первых минутах, если оппонент был слаб. Это было бы… не зрелищно, понимаешь? Многие шаоты, с их театральностью в крови, готовы были пойти на все ради зрелищности. Вот и противник Миэ тянул время, играя с его медведем, как кошка с мышкой, превращая сражение в цирковой номер и рассчитывая тем самым хоть немного потешить публику.

Но для Миэ, которого воспитывали воином, такое поведение было оскорбительным, и он ощутил прилив злости. Наверное, в любом другом случае злость сыграла бы ему на руку, но тогда было уже поздно – энергия Миэ подходила к концу. Он вел борьбу не только с соперником – неуклюже заставляя медведя уклоняться от издевательских атак вепря, Миэ из последних сил вел борьбу с самим собой. Он понял, что совершил ошибку со своей тренировкой, и проклял все бессонные ночи, которые за ней провел. В конце концов он почувствовал слабость и головокружение, какие ощущаешь обычно перед тем, как потерять сознание…

Но так уж устроен человеческий организм, что в момент крайнего отчаяния в нем отыскиваются скрытые резервы. Это еще называют «вторым дыханием». Так случилось и с Миэ. Головокружение вдруг прошло, и он осознал, что у него еще есть энергия – пусть лишь самая малость, но она была. Однако времени оставалось в обрез… И тогда у Миэ возникла идея – в сущности, дурацкая, как и все идеи, которые приходят в голову в таком состоянии.

Словно поддавшись внезапному приступу слабости, он тяжело осел на своем постаменте и склонил голову. Это лишало его возможности следить за происходящим на арене, но его связь с аватаром была настолько крепка, что он вдруг осознал: он может видеть глазами медведя… Миэ опустил плечи и сделал вид, что совсем обессилен. Он хотел заставить соперника думать, что вот-вот лишится чувств. Если бы он действительно их лишился, аватар-медведь рассеялся бы сам по себе. И пускай при этом противнику бы засчитали победу, это была бы крайне некрасивая победа для него – ведь вепрь имел множество шансов добить медведя, но так ими не воспользовался. Потому Миэ решил, что его уловка спровоцирует оппонента на финальную атаку, с которой тот тянул…

Так и вышло. При этом, уверенный, что победа у него в кармане, противник ослабил бдительность. Как и прежде, во имя пущей зрелищности, он заставил вепря отдалиться и затем с разгону побежать на недвижимого медведя Миэ…

И тогда Миэ показал, что у его аватара есть зубы.

В самый последний момент медведь ожил и увернулся. Воспользовавшись прорехой в бдительности противника, он впился клыками вепрю в холку. Тот попятился, попытался сбросить врага, чтобы занять позицию для контратаки, но хватка, которой медведь вцепился в него, была мертвецкой. Вепрь закружил по арене, пытаясь вывернуться и поддеть его бивнями, но ему не удавалось, потому что медведь находился в бешеном движении, ни на секунду не останавливаясь… Но он не оборонялся и не юлил, как прежде, а атаковал, еще и еще, молотил всеми четырьмя когтистыми лапами, как полоумный. В тот момент это был самый безжалостный, самый лютый медведь на земле… Миэ вдруг понял, что это он сам. Он буквально ощутил, как сжимает челюсть на теле врага, наносит удар за ударом, орудует смертоносными когтями…

Когда аватар соперника рассеялся, Миэ понял, что победил. Но он не успел насладиться моментом триумфа, услышать, как ведущий выкрикивает его имя и как его подхватывают трибуны, потому что тут же потерял сознание.

Провалившись во тьму, он увидел сон. К нему пришел красный медведь и сказал: «Даже когда ты меня не видишь, я здесь. Потому что я – это ты».

Когда он очнулся, осмотревший его целитель сообщил, что обморок был всего лишь последствием переутомления. Вся родня и близкие, которые переживали за Миэ, тут же бросились его поздравлять. Они накрыли роскошный ужин, весь вечер пировали и наперебой вспоминали моменты из битвы, чрезмерно их приукрашивая и дополняя красочными деталями, которые не имели ничего общего с действительностью. Все это смущало Миэ, но одновременно заставляло испытывать гордость. Он веселился и наслаждался пиршеством вместе с остальными, и был совершенно безмятежен… пока его не начали расспрашивать, как он планирует распорядиться деньгами.

Да – при выбывании из Битвы полагался небольшой денежный приз, размер которого зависел от того, как далеко игроку удалось продвинуться в турнирной таблице. Для всех было очевидным, что Миэ ждет поражение в следующем туре, потому что его победа в первом была лишь удачным стечением обстоятельств. Миэ и сам так считал, и это ничуть его не удручало: заработанной суммы уже хватало, чтобы сделать первый взнос за лавку. Правда там, во время застолья, он так и не набрался храбрости рассказать о своей мечте и поэтому соврал, что еще не решил, куда пристроить деньги.

Позже, ночью, он лежал в постели и пытался размышлять о том, как станет вести торговлю, но мысли постоянно возвращались к тому сну, к призрачному красному медведю. Миэ ворочался, задаваясь вопросом об истинном смысле его слов. К тому моменту он, конечно же, знал, что медведь – всего лишь эфирная проекция его внутреннего «я». «Даже когда ты меня не видишь, я здесь, потому что я – это ты»… Эти слова должны были обрадовать Миэ – ведь в том, чтобы стать медведем, и заключалась его детская мечта, не правда ли? Но вместо этого он промаялся всю ночь, отчего-то чувствуя себя растерянным и слегка напуганным.

На следующий день Миэ решил отправиться в гарнизон и расторгнуть свой воинский контракт. Однако перед этим он посетил амфитеатр, чтобы увидеть сражения других участников. Сидя на трибуне среди разгоряченных зрителей, наблюдая, как под боевой ритм перкуссий и возгласы ведущего мечутся на арене призрачные духи-аватары, Миэ в какой-то момент остро ощутил тоску и одиночество. С ним порой случалось такое, когда он был окружен людьми, и он бы отнесся к этому привычно; но в тот раз к знакомым чувствам примешалось что-то еще, неприятное, темное. Миэ ощутил, словно в его теле с ним соседствует некто чужой… Расталкивая людей, он поспешил покинуть трибуну. Только когда шум арены стих за его спиной, Миэ смог прийти в себя и побороть эти странные неприязненные чувства.

Он направился в гарнизон, но, не дойдя несколько шагов, остановился. Он представил, как расторгает контракт и как вечером рассказывает об этом родителям…

В тот день Миэ так и не заявил начальству, что намерен покинуть отряд. В конце концов, он находился в отпуске, предоставленном на время состязаний, а значит, еще оставалось время, чтобы принять решение. Глубоко внутри он смутно осознавал, что, какое бы решение ни принял, оно окажется неправильным.

Не торопясь домой, Миэ отправился на прогулку, чтобы собраться с мыслями. Бездумно бродя в окрестностях города, он вышел на дорогу, ведущую к дверям школы, где он учился. Случайно он припомнил, что его преподаватель по концентрации, пожилая и мудрая ундина, раньше владела искусством аватаров и много лет назад участвовала в Битве. Миэ счел неплохой идеей спросить ее совета и, возможно, договориться о тренировке.

Он действительно нашел мастера-ундину в одном из павильонов школы. Оказалось, что вчера она была на трибуне и видела его выступление. Она спросила, как давно Миэ научился призывать свой аватар. Он поведал ей все без утайки – о том, как играл с медвежонком в детстве и как потом на долгое время позабыл про него, как победил на отборочном этапе и в первой битве и, в конце концов, о своем странном сне.

Он ждал, что мастер-ундина поднимет его на смех, но она осталась серьезной. Она сказала, что когда Миэ на своем постаменте сымитировал приступ слабости, то впал в транс и использовал опасную технику, которая могла привести к серьезным последствиям. Закрыв глаза и продолжив видеть происходящее глазами медведя, Миэ на самом деле неосознанно перенес свою душу в аватар. Это сделало неуклюжего зверя бесстрашным бойцом, каким был Миэ, и позволило ему одержать верх над противником. Однако в случае поражения, если бы вражеский аватар уничтожил медведя Миэ, его душа могла не вернуться в тело и вместо этого распасться.

Обладатели дара Феникса, шаоты не боялись увечий или смерти. Они даже зачастую находили удовольствие в том, чтобы рисковать собой. Чего опасаться, если можно потерять руку, ногу или даже голову, а потом возродиться и снова быть живым и целехоньким? Что говорить – сам Миэ, будучи воителем и постоянно сражаясь с монстрами, не раз ходил по краю; но даже тяжелые его ранения исцеляли люмеры, а в загашнике у него имелось еще две жизни. Однако распад души, о котором толковала мастер-ундина, был необратимым процессом. От него не спасли бы ни целители, ни перерождение. Иными словами, продолжать использовать на арене данную технику было игрой со смертью.

Мастер-ундина сказала, что наилучшим решением для Миэ будет покинуть турнир и начать обучение искусству аватаров с нуля, чтобы через шесть лет, на следующей Битве выступить уже как профессионал, используя при этом безопасные приемы. Он поблагодарил ее за предостережение и за совет, а затем ушел домой, чтобы последующие дни провести в раздумьях. Он понимал, что женщина желает ему добра, но – не устану повторять – Миэ был безумно упертым: стоило ему услышать, что чего-то не стоит делать, как он тут же вопреки здравому смыслу желал сделать это.

Чем дольше он раздумывал, тем лишь больше запутывался в себе. Между тем, первый тур Битвы подошел к концу и начался второй. В назначенный день Миэ собрался и отправился на арену. На этот раз он не изнурял себя длительными тренировками накануне и потому выглядел свежим, выспавшимся и отдохнувшим.

Жаль, что на этом его преимущества заканчивались.

Его новым оппонентом был не шаот, а муран. Мураны слыли церемонным и гордым народом, который с серьезностью и достоинством подходил к любому соперничеству. Этот противник, в отличие от предыдущего, точно не заставил бы свой аватар выделываться и паясничать на арене; одновременно не следовало и надеяться, что он допустит ошибку предшественника и хоть на мгновение ослабит свою бдительность.

Вражеским аватаром был каракал. Фиолетовый, потому что был создан из эфира плана Смерти, он устрашал не размерами, а хищной грацией и гибкостью. Миэ понимал, что победы ему не видать, если противник выберет выжидательную тактику и решит взять медведя измором.

Так и вышло. Началась все неплохо – Миэ видел, что благодаря его громкой победе в прошлом туре нынешний соперник относится к нему с большой осторожностью. Каракал атаковал не бездумно, а нацеленно и аккуратно, проверяя чуткость медведя и выискивая его слабые места. Вскоре он стал нарезать большие круги по арене, делая легкие выпады. Все это продолжалась долго и становилось довольно изматывающим. Утомление Миэ было спровоцировано не только дефицитом энергии, но и однообразием, которое с каждой минутой приближало его к тому, чтобы зазеваться и допустить роковую ошибку.

Он отчаянно силился придумать маневр, который внес бы перелом в битву. Было очевидно, что противник ждал, когда лопнет терпение Миэ и он бросит аватар в решительную атаку – в этот момент каракал использовал бы собственную быструю реакцию и прореху в обороне медведя, чтобы нанести мощный контрудар и покончить с ним. Миэ отчетливо видел, что, как бы хорошо ни продумал нападение, у него нет шансов на успех. Он мог сравнить, как движутся каракал и медведь на арене – ловкая, юркая, грациозная фиолетовая кошка и угловатый, неповоротливый и тяжелый красный медведь. Стоит ли говорить, за кем из них было преимущество?

В один момент, пока аватары гарцевали по арене, Миэ вдруг снова охватило паршивое чувство, которое стало посещать его с недавних пор – будто внутри него скрывается чужак. «Как некстати», – подумал он. Чувство было таким сильным и нахлынуло так внезапно, что его едва не вывернуло наизнанку. Он тут же в голос расхохотался от этой странной неприязни и, должно быть, несколько обескуражил этим зрителей и противника.

Следом он сделал примерно то же, что и на предыдущей битве: закрыл глаза, сел на платформу и расслабил все тело, словно готовился впасть в медитативный транс. Но теперь он делал это не ради уловки. Он делал это осознанно, и, хотя помнил слова мастера-ундины об опасности, совсем не чувствовал страха. Напротив – будто глотком прохладной воды в знойный день, в тот момент для него стало облегчением избавиться от чужака внутри самого себя.

Неуклюжий, с трудом державший оборону призрачный красный медведь преобразился. Он снова стал лютым, матерым зверем и без оглядки бросился в атаку, стремительную, как ураган. И вот уже каракал стал тем, у кого не было шансов…

Так Миэ выиграл и во втором туре. На этот раз он не потерял сознание по окончании битвы. Рассеяв свой аватар, он поднялся на постаменте, слушая, как его объявляют победителем, и вскинул руки в триумфальном жесте. Но… Такое случается: когда происходит что-то страшное, лишь спустя время ты осознаешь, в какой опасности побывал, и волосы встают дыбом; и если бы в тот момент кто-то взглянул в глаза Миэ, то за пеленой лихорадочного возбуждения увидел бы только бескрайний страх.

Сразу после второй битвы Миэ направился к распорядителям и признался им, что использовал технику переноса души. Морально он готовил себя к тому, что она окажется запрещенной и его дисквалифицируют. Однако, выслушав посетителя, распорядители выказали удивление. Только одному из них было известно о существовании подобной техники – и то он лишь читал о ней в каком-то древнем трактате и воспринимал как выдумку автора. Они взяли время посовещаться на этот счет с арбитрами и консультантами по Битве.

На следующее утро они вызвали Миэ и огласили свое решение. Досконально изучив правила турнира, они не обнаружили в них ничего, что запрещало бы переносить собственную душу в аватар, и потому эта техника была признана ими допустимой и ставилась в один ряд с другими, которые могли быть использованы на дуэли. Вместе с тем победы Миэ тоже признавались вполне законными.

Но, даже мало зная о технике переноса души, распорядители догадывались, что она может быть крайне опасна для призывателя. Поэтому они справедливо решили, что Миэ перестанет использовать ее на Битве. И он, в общем-то, был согласен с ними, ведь после вчерашней дуэли страх все еще сжимал его сердце… Но не успел он ответить, как распорядители продолжили: «В противном случае, – сказали они, – ты, Миэ, должен подписать бумагу, что выполняешь эту технику на собственный страх и риск, чтобы в случае твоей безрадостной кончины твоя родня нас бы не засудила».

Ха! На этих словах Миэ взбеленился, хотя, по сути, распорядители ни в чем не были виноваты. Своим жестом они хотели не только обезопасить себя с правовой точки зрения, но и дать парню понять, насколько серьезно он рискует. Но вышло с точностью до наоборот. В Миэ взыграл бунтарский дух, и он однозначно решил, что не перестанет использовать технику переноса. Скрипнув зубами, он подписал подсунутые ему документы и молча вышел под шокированные взгляды распорядителей.

Но, стоило только покинуть амфитеатр, как его обуяла слабость. Он знал, что следующая битва будет тяжелее предыдущих. Действительно ли он собирался снова перенести душу в медведя, рискуя собственной жизнью?

Терзаясь этим вопросом, он часами одиноко плутал по лесу или угрюмо торчал в своей комнате. Родители и друзья спрашивали, что он планирует делать, но он лишь огрызался в ответ. Времени до третьего тура было совсем немного. Он успел бы взять несколько уроков у мастера-ундины, но боялся, что она начнет отговаривать его от применения техники переноса, и поэтому тренировался самостоятельно.

Однако он делал это все с меньшим энтузиазмом. В своем аватаре-медведе он все чаще видел не верного друга детства, а незнакомого, опасного, неприятного чужака. Но Миэ принял решение продолжать битву, и ничто на земле не заставило бы его отступиться. Излишние тревоги он глушил зельями и алкоголем. А по ночам призрачный красный медведь, являясь к нему во сне, повторял: «Я всегда здесь, потому что я – это ты». Миэ вскакивал в холодном поту и больше не ложился. В такие ночи он отправлялся в круглосуточную городскую библиотеку и до рассвета листал книги, пытаясь найти в них то ли информацию о технике переноса души, то ли ответы на вопросы, которые не мог толком сформулировать.

В тренировках он больше не упирал на развитие концентрации, воли и контроля. Он упражнялся лишь в том, чтобы как можно быстрее переносить свою душу в аватар и возвращать ее назад. Однако по какой-то причине тренировки стали давать обратный эффект. Чем чаще и быстрее Миэ переносился в медведя, тем тяжелее ему было вернуться, словно его душа увязала, застревала в аватаре и с неохотой возвращалась обратно в тело. С каждым переносом Миэ все отчетливей понимал, что если его аватар будет разрушен на арене, то и его душе придет конец. А еще он постепенно терял связь с внешним миром, и окружающая действительность становилась похожа для него на сон.

Невзирая ни на что, он продолжал практиковаться вплоть до самого выхода на арену. В назначенный день, как следует хлебнув вина, он собрался и явился в амфитеатр. И если на первую дуэль он пришел измотанным, а на вторую – отдохнувшим, то к началу третьей его сознание было так затуманено, что он вовсе не чувствовал ничего…

Хартис взял паузу, чтобы прочистить горло и глотнуть воды, а потом лег обратно и задумчиво уставился в потолок. Лу нетерпеливо заерзала у него под боком:

– И что было дальше?

– Что-то это история затянулась, тебе не кажется?

– Продолжай, господин!

– Просто я подумал, что если не подсокращу ее, то эдак и к утру не управлюсь. Можно, я опущу подробности? В общем, он вышел на третью дуэль и в итоге победил…

– Чего? – девчонка на секунду опешила, а потом, потеряв всякий стыд, свирепо впилась зубами Хартису в плечо, заставив того охнуть. – Ты должен был рассказать, как полагается!

– Что значит – как полагается?

– Ну, я тоже могу начать историю, сразу рассказать ее конец и все! «Жил-был мальчик, и жил он долго и счастливо. Конец!» Понравится тебе такое, а?

– Жил долго и счастливо, пока его не искусали, – со смехом пробормотал мужчина, потирая плечо. – Будет тебе, лучик мой, не дуйся…

– Кто хоть был его противник?

– Если честно, теперь я уж точно и не помню. То есть, я имею в виду, э-э… Что это не так уж важно. Главное – Миэ победил в третьем туре и перешел в следующий… Ох, кажется, у меня синяк.

– И будет еще один, если не начнешь рассказывать нормально.

– Пощады! Люди добрые, позовите стражу…

– Да разве кто поверит, что господина покусала рабыня? На твоей коже синяков не видно даже…

– Ну что ты поделаешь! Похоже, у меня нет выбора. Ладно, я рассказываю. Ты слушаешь?

Сердито выдохнув, Лу устроилась поудобней на его груди.

– В общем, Миэ стал одним из восьми участников, перешедших в четвертый тур. Битва перевалила за середину, и с этого этапа игра становилась по-настоящему серьезной, ведь дело приходилось иметь с куда более опытными противниками. Дуэли аватаров были из того сорта искусств, которые оттачивались лишь со временем, здесь нельзя было просто прийти с улицы и победить: новые участники, как бы ни были талантливы, не могли сравниться с опытными и к середине Битвы выбывали. Требовались годы тренировок и несколько повторных участий, чтобы успешно прорваться в последние туры; проще говоря, чтобы тягаться со «стариками», нужно было сперва самому стать «стариком».

Согласно этой закономерности, в Битве, о которой я повествую, к четвертому туру почти все новые участники отсеялись и остались лишь призыватели-чемпионы. Это были люди в возрасте, прославленные, богатые и напыщенные; они предпочитали вращаться в своем кругу и с пренебрежением относились к новичкам. Немудрено, что они сразу ополчились против Миэ. Следя за его поведением на арене, они догадались, что он использует какой-то неведомый трюк, но он не спешил раскрывать им свой секрет. Они то сыпали в него угрозами, то обвиняли в том, что он нарушает устоявшийся на Битве этикет… Но он лишь смеялся им в лицо, а они могли лишь беспомощно скрежетать зубами: среди зрителей у Миэ появилась целая толпа поклонников, которые не позволили бы причинить вред своему новоявленному кумиру.

У каждого из чемпионов был выработан свой дуэльный стиль, которым тот гордился и считал своей визитной карточкой. И это было бы преимуществом… но только не в сражениях с Миэ, способным перенестись в своего духа-медведя и, предпринимая самые смелые и ловкие ходы, в конечном счете произвести судьбоносную атаку. Для остальных призывателей аватар был чем-то отдельным от них, вроде дрессированного зверя… Но разве мог зверь, даже самый вымуштрованный, сравниться с человеком, за плечами которого двенадцать лет обучения в воинской школе и четыре года службы в действующей армии? Именитые чемпионы были вынуждены смотреть, как неопытный юнец, имя которого никогда не звучало в кругах призывателей, громит на арене их аватары.

Дни дуэлей четвертого и пятого туров пролетели стремительно, словно ураган, и наступил короткий перерыв перед финальной битвой. Турнирная таблица поредела до двух участников: одним из них был Миэ, а другим – знаменитый призыватель, который становился победителем Битвы уже дважды.

Это был поистине грозный противник. Он был арканом, из тех, чьи хитроумие и изворотливость настолько сильны и явны, что накладывают отпечаток даже на внешний облик. Его опыт в искусстве аватаров составлял несколько десятков лет и был, наверное, одним из самых длительных и успешных в мире. Этот человек мог заработать куда больше кубков, если бы много лет назад после двух повторных побед не основал свою школу призывателей и не посвятил всего себя ее развитию, отказавшись от участия в турнирах. Его возвращение на Битву аватаров само по себе было сенсацией мирового масштаба, а то, что его соперником стал никому не известный новичок, лишь подливало масла в огонь.

Заранее предвидя, с кем предстоит биться в финале, Миэ усердно следил за дуэлями аркана с другими участниками. Но, хотя он никогда не жаловался на недостаток наблюдательности, здесь ему не удавалось отыскать ни одного уязвимого места, ни одной лазейки, которой можно было бы воспользоваться. Имелась и другая сложность. Пускай арканам запрещалось использовать свой дар на турнире, некоторые из них обладали весьма развитым предчувствием, и финальный противник Миэ был из их числа. Миэ не раз замечал, как тот предугадывает обманные маневры своих оппонентов, и это явно не тянуло ни на простое везение, ни на умелый расчет. Аватаром аркана был… ох, ты же помнишь, кто такие многоглазы? Круглые летающие существа со щупальцами, множеством отростков с глазами и главным большим глазом посередине… Этот желтый дух, созданный из эфира плана Перемен, наводил ужас одним своим видом и весь состоял из сплошных преимуществ. Таковыми были и его обтекаемое тело, и подвижные конечности, которыми он мастерски владел, и умение парить над землей.

Но главная проблема заключалась даже не в сопернике, а в самом Миэ. С ним уже давно творилось неладное. Никто не замечал этого: веселый на людях, он упивался славой, шутил с поклонниками и раздавал интервью. Но стоило ему остаться в одиночестве, как он снова и снова чувствовал чужака в собственной шкуре. А по ночам ему продолжал сниться один и тот же кошмар. Медведь, его призрачный красный медведь, которого он так любил, теперь вызывал у Миэ лишь страх и ненависть. «Даже когда ты меня не видишь, я здесь, потому что я – это ты», – твердил медведь, всюду преследуя его. Миэ был напуган. Он глотал лекарства. Он кричал: «Нет, нет, нет! Я не хочу этого! Убирайся!»

Он пытался сбежать, но разве сбежишь от собственной тени?..

И вот, в ночь перед финальной дуэлью он пришел домой после тренировки в лесу и увидел, что его родители мрачнее тучи: отец грустил, а мать злилась. В сущности, они оба были обеспокоены, просто по-разному реагировали на плохие вести. Оказалось, мастер-ундина рассказала им правду о технике, которая позволяла Миэ побеждать в Битве. После длинной тирады, когда устали распекать сына и их эмоции немного поутихли, родители принялись отговаривать Миэ использовать технику переноса на арене. Очевидно, они волновались за него и не хотели, чтобы он подвергал себя такой опасности. Но он лишь мрачно расхохотался и сказал: «Вы и так отдали меня в солдаты – по-вашему, это безопасно?»

Они ответили, что всегда волновались, когда он уезжал на задание, но утешали себя тем, что у него три жизни. И тогда он в сердцах воскликнул: «Да, когда мы умираем, дар Феникса заставляет наши тела перерождаться; но наши души остаются прежними, и ничто на свете не исцелит раны на них!»

В этот момент он запнулся, и по щекам у него даже потекли слезы – настолько поражен он был, когда осознал причину своих кошмаров и проблем.

Ведь он вдруг понял, что быть воином – это не только благородство, отвага и честь. Это еще и потери, страдания и боль. Это крики существ, жизнь которых ты обрываешь. Это их глаза, взирающие на тебя. Это растерзанная плоть, хруст костей, реки крови. Миэ отрицал, что это на него повлияло. Это означало признать свою слабость и уязвимость. И потому он никогда не признавал. Он не признавал, что хочет жить мирно. Он боялся рассказать остальным, что собирается бросить службу и стать торговцем. Он придумывал сотни причин и оправданий для самого себя, чтобы убегать от своих проблем и травм.

И это работало, но лишь до тех пор, пока он не начал участвовать в Битве. Переносясь в своего медведя, Миэ вынужден был столкнуться лицом к лицу с самим собой. И тогда он увидел то, что все это время удавалось прятать. Он увидел собственную душу обнаженной – душу монстра, душу убийцы, покрытую шрамами, которые никогда не заживут.

«Даже когда ты меня не видишь, я здесь, потому что я – это ты», – твердил медведь. Подсознательно Миэ ужасался, видя, кем стал. И продолжал отчаянно сражаться на арене, зная, к каким роковым последствиям это может привести, потому что глубоко внутри хотел этого.

Он не боялся лишиться души, потому что ненавидел ее.

Он не боялся лишиться жизни, потому что ненавидел себя.

Но мать, выслушав его, вдруг рассмеялась. «Неужто ты посетил все уроки, где учили сражаться, но прогулял те, где учили находить в этом смысл?»

И потом она погладила его по голове, как маленького, и сказала: «Твои шрамы не делают тебя монстром, они делают тебя храбрецом, защитником простых людей. Не стесняйся и не прячь свою боль. Боль – это не слабость, а то, что делает тебя живым. Делает человеком. Не стесняйся признавать, что тебе плохо. Даже величайших из героев порой обуревают сомнения, и им тоже бывает страшно, грустно и тяжело. Но даже у них есть рядом плечо, на которое можно опереться. Именно в этом и кроется смысл. Искать помощи и поддержки – это вовсе не слабость. Для этого мы и есть друг у друга».

Они говорили долго, всю их беседу и не перескажешь. Но благодаря ней Миэ все осознал, и ему стало гораздо легче. А главное – родители донесли до него, что ему не нужно никому ничего доказывать и что они примут его любым. Не важно, будет ли он воителем или торговцем, замкнутым или общительным, веселым или серьезным… Даже если он захочет быть медведем настолько, что поселится в лесу и станет питаться одной рыбой, они все равно будут его любить…

Хартис запнулся, должно быть, ощутив капли девчонкиных слез на своей груди, и крепче прижал ее к себе.

– Ох, лучик мой… Извини меня. Ведь ты росла сиротой, а я совсем не подумал о твоих чувствах, когда стал рассказывать такое…

– Что ты, я не из-за этого. Я просто рада… за Миэ. Кажется, его родители по-настоящему хорошие люди. Зря он боялся рассказать им обо всем.

– Совершенно согласен. Он должен быть сразу поговорить с ними начистоту. Но что ты поделаешь – он ведь был просто глупый, упрямый мальчишка. К счастью, они помогли ему понять и признать очевидное, и у него будто камень с души свалился… Вместе с тем, когда необходимость убегать от самого себя отпала, для Миэ стало бессмысленным бороться за победу в Битве. Он решил выйти на арену и с честью принять поражение, которое было ему уготовано. Сумма приза, причитавшаяся за выход в финал, все равно была достаточной, чтобы вложиться в открытие лавки. Родители всецело поддержали решение Миэ. Но вот Джесс вдруг начала убеждать его…

– Кто?

– Тьфу. Я хотел сказать, Пэт. Она начала убеждать своего друга продолжать бороться за победу любой ценой. Она сказала: когда все кругом думают, что все уже предрешено, приходят такие люди, как Миэ, чтобы утереть снобам нос.

– Но она не знала, что сражаться опасно для Миэ!

– Она знала: ей рассказали. Она взяла с Миэ слово, что тот не станет использовать технику переноса души. Она верила, что ее друг сможет найти иной способ победить. Что тут скажешь… Уж чего у Пэт было не отнять, так это умения выступать с воодушевляющими речами. Наверное, поэтому она впоследствии и заняла высокую должность при дворе.

Но дело было не только в Пэт. Миэ сам чувствовал, что не хочет сдаваться без боя. Он проделал такой нелегкий путь бок о бок с медведем, со своим другом, пусть и воображаемым… Ему показалось, что он предаст его, если опустит руки сейчас – а значит, предаст и себя. Но он не хотел больше предавать себя, и убегать от себя тоже.

Однако то, что мастер-ундина решила рассказать его родителям правду означало, что она не верила в победу Миэ даже при условии использования им техники переноса. А уж без нее Миэ вовсе был безоружен. Все время вплоть до финала он либо тренировался, либо размышлял над возможными тактиками, но, невзирая на надежды, которые возлагала на него Пэт, ничего путного так и не придумал.

Последние пару часов перед битвой Миэ коротал в своей любимой заброшенной беседке одного из садов нижнего города. Он занимался тем, что попивал лимонад и временами призывал аватар, заставляя его исполнить какие-нибудь смешные трюки. Закуток, где он сидел, находился в одичавшей части сада и был довольно уединенным – обычно туда не приходил никто, кроме Миэ и Пэт, для которых он с детства был условленным местом встреч.

Но в тот раз Миэ увидел, что к его тайному логову приближается незнакомка. День финала битвы приходился аккурат на Фестиваль грез, национальный праздник, когда люди наряжались в разных животных и персонажей, ели сладости и ходили на ярмарки. Костюм, в который незнакомка была облачена, Миэ нашел весьма странным… но вскоре с трепетом в груди понял, что это совсем не костюм. Шесть крыльев представшего перед ним существа в белых одеяниях были настоящими, как и шесть его рук…

Очевидно, это была одна из ангелов. Ее лицо было спрятано за маской. Миэ испытал такое благоговение перед внеземным существом, что не сразу заметил, что ангел протягивала ему что-то одной из шести дланей. Когда он наконец опомнился, то принял зеленый тряпичный мешочек, в котором лежали чаройтовые гадальные камни с глифами.

Миэ решил, что столь бесценный подарок был ответом высших сил на его терзания о предстоящей битве. Но, к ужасному несчастью, Миэ никогда не увлекался гаданиями и ничего в них не смыслил. Тогда он взмолился, чтобы дарительница растолковала ему предсказание. Он раскинул камни, вслух задав вопрос: как ему победить в финальной дуэли? Два камня легли рисунками вверх, и он спросил у ангела, что они означают.

«Сосуд» и «тень», прозвучал ответ.

Почесав затылок, Миэ спросил, что подразумевается под этим. Но пока он рассматривал узоры на камнях, незнакомки и след простыл.

В это время в беседке объявилась Пэт, чтобы обсудить тактику на финальной битве. Миэ поведал подруге про явление ангела и показал камни. Пэт была поражена услышанным, но она тоже не поняла сути предсказания. Они посидели в беседке еще некоторое время и вместе поломали голову над возможными смыслами, но Миэ не был до конца сосредоточен; он не мог выкинуть из головы удивительный образ девы-ангела…

…Когда Миэ уже стоял в коридоре амфитеатра, готовясь выйти на арену, к нему вдруг подбежала возбужденная Пэт. Она сказала, что догадалась, о чем толковали камни, и из этого родился план, который мог помочь ее другу победить в битве. И она спешно зашептала его Миэ на ухо…

Спустя полчаса Миэ находился на знакомом постаменте, и от напряжения по его лицу градом стекал пот. На противоположном краю арены стоял в невозмутимой позе аркан, а в центре, под тысячами взоров, под воодушевляющие крики зрителей и боевой ритм барабанов двигались, сближаясь и вновь расходясь, два огромных сияющих духа, желтый и красный, многоглаз и медведь.

Аватар аркана использовал обескураживающие движения, нацеленные на то, чтобы дезориентировать противника. Миэ прилагал все усилия, чтобы не попасть в его западню. Иногда аватары бросались в атаку, вызывая оглушительные возгласы людей на трибунах, но следом отступали. Медведь и многоглаз словно притирались, изучали друг друга, но это было не так. Оба призывателя уже изучили друг друга вдоль и поперек и теперь водили свои аватары по кругу лишь по одной причине – желая разгадать истинный замысел соперника.

«Ты думаешь, что не умеешь сражаться без техники переноса, но это не так, – сказала Пэт перед битвой. – Все это время ты противостоял профессиональным призывателям, и делал это успешно. Ты достаточно отточил навыки, чтобы продержаться до того момента, когда наступит время действовать».

На словах все звучало просто, но на деле Миэ приходилось изрядно напрячься, чтобы избегать восьми коварных и изворотливых щупалец многоглаза. Каждый раз, когда медведь готов был схватить пастью одно из них, оно оказывалось проворнее и ускользало, в то время как другие норовили подползти и обвить лапы или шею. При этом вражеский аватар не гнушался использовать и парение, взвиваясь над землей и заставляя медведя вставать на задние ноги, что делало его, и без того неповоротливого, еще более неуклюжим и уязвимым.

«Нельзя очертя голову бросаться в атаку, – говорила Пэт. – Твой противник очень опасен. Он будет ждать, что ты впадешь в транс, как на всех предыдущих дуэлях, чтобы сделать своего медведя сильнее. Со временем он начнет догадываться, что ты не собираешься этого делать. В какой-то момент он окончательно уверится. Ты должен уловить этот момент. Здесь наступает самое сложное».

Миэ был утомлен. Ему казалось, нужный момент никогда не наступит. И многоглаз, и медведь уже претерпели немало атак друг от друга, и все же второму досталось куда больше. Во время сражения двух аватаров урон не был зримым в обычном понимании, но его можно было установить по интенсивности свечения духа, а еще почувствовать истоком; и теперь Миэ чувствовал, что энергия духа-медведя постепенно теряет стабильность, теряет ее быстрее, чем вражеский многоглаз.

«Самое сложное заключается в том, чтобы поверить: тебе необязательно переносить душу в аватар, чтобы почувствовать с медведем единство, – сказала Пэт. – Но в глубине души ты и так это знаешь. Все призыватели учатся управлять своими аватарами, отдавая им приказы; для них они – лишь орудие, инструмент. Но для тебя аватар всегда был другом».

Похоже, аркан догадался, что Миэ не собирается пускать в ход свой коронный прием, и это заставило его атаковать смелее. Миэ пришлось сражаться еще осторожнее. Пару раз ему даже казалось, что близок конец… Но аркан все еще не выкладывался на полную, уверенный, что его соперник приберег козырь в рукаве. Задачей Миэ было разуверить его; и это стало ох как непросто. Требовалось балансировать на тончайшей грани между обороной и атакой, имитируя обычный бой так убедительно, чтобы завуалировать свой истинный замысел. Он очень, очень рисковал… Но он должен был, черт возьми, поймать ту долю секунды, когда преимущество будет на стороне противника ровно настолько, чтобы тот решился действовать чуть более безрассудно.

И наконец ключевой миг настал. Медведь находился в невыгодной позиции – он упал на бок в результате предшествующей серии маневров, и Миэ ощущал, что аркан уже прочел дальнейшие развитие событий при помощи своего предвидения. Медведь должен был подняться с земли и, чтобы защититься, встать на задние лапы, а многоглаз – обманным движением оказаться сзади и атаковать незащищенную спину. Так и вышло: желтый дух вновь взвился над землей, готовясь нанести решающий удар…

«Сосуд» и «тень» – это твой медведь: то, чем он стал, и то, чем он был, – объяснила Пэт. – Все это время ты использовал его как сосуд, оболочку, вместилище, в которое переносил душу. Но ведь он может быть и большим… твоей тенью. Вспомни детство. Ты не приказывал ему, что делать. Он делал то же, что и ты. Он бежал, когда ты бежал. Он прыгал, когда ты прыгал. Он рычал, когда ты рычал. Вас было двое, но вы были едины, понимаешь?»

Когда конечности многоглаза уже тянулись к своей добыче, медведь вдруг сделал совершенно немыслимый по своей ловкости кульбит: в прыжке крутанулся вокруг оси, избежав соприкосновения со всеми восемью щупальцами, и, выкинув вперед поочередно три лапы, нанес три очень точных удара по одноглазому туловищу врага.

Он сделал это, потому что ровно то же самое сделал и Миэ.

Удары оказались критическими. Опешивший аркан отозвал аватар на некоторую дистанцию. Не менее опешивший Миэ, приземлившись на ноги, сделал два шага назад на своем постаменте.

Их же сделал и медведь.

На несколько секунд призыватели и их аватары замерли.

Потом трибуны взорвались. Миэ утер со лба пот. То же сделал и медведь. Должно быть, это выглядело довольно комично, но разве это имело значение? Пэт оказалась права: их было двое, но они были едины. Миэ и сам не понял, как это произошло, но факт оставался фактом: момент единения аватара и его владельца наступил. Теперь преимущество было на его стороне.

Единственной проблемой оказалось то, что слишком маленький постамент не давал размаха для движений, а по правилам призыватель не имел права покидать его до окончания дуэли. Но разве это было такой уж помехой для Миэ? Ему доводилось сражаться и в более стесненных условиях. Он закрыл глаза, потому что они мешали ему видеть происходящее, и призвал на помощь все свои силы. Он больше не был человеком на постаменте, он был огромным красным медведем из эфира в самом центре арены.

Медведем, готовым задать многоглазу жару!

«Твой противник сразу поймет, что ты делаешь, – сказала Пэт. – Все это поймут. Это будет очевидно. Делай вид, что тебе плевать. Делай вид, что твоя единственная цель – победа. Все это время твоей истинной, тайной целью будет обмануть, провести его».

Аркан не зря считался чемпионом. Он смог быстро перестроиться и сменить стиль. Теперь многоглаз не оставался в ближнем бою подолгу и использовал дистанцию, чтобы подготовиться к новым стремительным атакам. Во время них он вертелся вокруг соперника, выискивая его новые уязвимые места, но при этом осторожничал и пускал в ход лишь одно-два щупальца, опасаясь быть схваченным: медведь, обретший человеческую гибкость, прыгал, кувыркался и орудовал всеми лапами вслед за своим призывателем.

«Вообрази, что ты имеешь дело с самым великим хитрецом на свете, которого тебе ни за что не перехитрить, – сказала Пэт. – Ты сможешь победить его с помощью лишь одного – грубой силы. Заставь его думать так. Нет, заставь всех так думать. Перестань быть воином. Стань игроком. Поставь на кон все. Будь готов проиграть. Пойми, что поражение и победа – лишь стороны одной монеты».

Миэ действительно ходил по краю. Поскольку движения его были стеснены, он использовал любой шанс, чтобы атаковать многоглаза нахрапом, отчаянно и безрассудно. Он висел на волоске множество раз, почти физически ощущая урон, наносимый его аватару. Вскоре очевидный перевес снова был на стороне аркана. Но Миэ чувствовал, что все складывается именно так, как прогнозировала его подруга.

«Только когда противник перестанет читать твой аватар и начнет читать тебя, в твоих руках будет истинное преимущество, – говорила та. – Опять же: не торопись. Нащупай момент. И тогда… Ты уже знаешь, что нужно сделать, не так ли?»

Миэ знал. И понял, что время пришло, когда в очередной раз аркан использовал один из своих обманных маневров.

Многоглаз воспарил, чтобы потом резко спикировать вниз, почти распластавшись по земле, и подсечь оппонента щупальцами. Предчувствие подсказало аркану, что Миэ, избегая этого, прыгнет в одну сторону, и потому он заставил свой аватар уклониться в другую, намереваясь вновь пустить в ход щупальца и опрокинуть врага.

Но в этот момент произошло то, чего он не мог предвидеть.

Миэ разъединился с аватаром. Он действительно высоко прыгнул и ушел вправо, но медведь ушел влево и сгреб многоглаза всеми четырьмя лапами, и кубарем покатился по земле, давя его, уничтожая, и…

Миэ, который должен был приземлиться после прыжка, вдруг ощутил, что теряет равновесие. Чересчур распалившись от предвкушения победы, он потерял ориентацию в пространстве и оказался слишком близко к краю постамента. Время словно растянулось: он все еще видел, как кувыркается медведь, стиснув многоглаза в смертоносных объятиях, но уже падал навзничь…

И не мог ничего поделать с этим.

Хартис замолк и протяжно зевнул. Переварив услышанное, Лу подскочила на локтях и воскликнула:

– Он упал?!

– Ага.

– И проиграл?!

– Ну… Было бы красивее, если бы проиграл, а? Я имею в виду, для истории.

– С какой такой радости?

– Ну ты жаловалась, что в моих историях нет морали, а так бы она была.

– И какая же?

– Ну, что, как Пэт и сказала, поражение и победа – лишь стороны одной монеты. И что нельзя радоваться преждевременно. Как говорится, «не дели шкуру неубитого медведя»… Нет, вернее, вообще не убивай медведей и не сдирай с них шкур. Вот.

– В этом мораль? Что нельзя медведей убивать?

– Да, нельзя. Но насчет морали согласен, ерунда какая-то вышла. Это потому, что меня уже в сон клонит.

Он снова зевнул, привычным движением сгреб девчонку в охапку, чмокнул ее в лоб на ночь и приготовился уснуть. Лу поняла, что тоже засыпает, когда ей померещилось, что она и есть тот желтый летающий глаз в объятиях огромного красного медведя.

– Так Миэ проиграл или нет? – лишь пробормотала он, прикрывая веки.

– Нет. Позже арбитры подтвердили, и даже спесивый чемпион-аркан признал, что аватар-многоглаз был уничтожен раньше, чем Миэ коснулся земли, и это означало, что он стал новым чемпионом Битвы, – сонным голосом поведал хозяин. – Но знаешь… В тот миг, пока Миэ, упав, лежал на земле, ему и правда было наплевать, выиграл он или проиграл. Он просто лежал и глядел наверх, где на темном небе плыли облака и мелькали, озаряя их яркими красками, отблески фейерверков, запущенных в честь Фестиваля грез… Он просто был счастлив – счастлив, что не сдался до конца, не предал своего медведя и повстречался с ангелом; и на душе у него стало так светло и радостно, что он рассмеялся.

Еще в Кауре, слушая эту историю, девчонка догадывалась, кто выступал прообразом ее главного героя. По обыкновению она сочла, что Хартис взял за основу щепотку реальных событий, переместил их в волшебный мир и снабдил изрядной долей выдумки. Она и предположить не могла, что Миэ вполне реален и что она, Лу, в один прекрасный день проснется в его комнате.

Прошлой ночью, будучи мертвецки пьяна, она заняла спальню, на которую ей указала хозяйка дома. Тогда Лу было не до разглядывания интерьеров – в потемках она кое-как нащупала постель, плюхнулась на мягкую перину и тут же отрубилась. Хмельной сон, обещавший стать беспамятным и глубоким, на деле оказался поверхностным и беспокойным. Ей снова снились кошмары. Еще хуже было то, что в полудреме она пыталась по привычке прижаться к Хартису, шарила рукой по кровати справа от себя, но там оказывалось пусто. Это заставляло встрепенуться, вспомнить события последних дней, и разум начинал лихорадочно работать, а сердце – неистово колотиться. Она ждала, пока пульс успокоится, чтобы провалиться обратно в тревожный сон, а через несколько минут снова распахивала глаза, и это повторялось всю ночь, точно медленная пытка.

Когда первые лучи рассвета проникли через тонкие шторы на высоких окнах и озарили окружающую обстановку, Лу почудилось, что она находится не в помещении, а в сумрачном лесу – столь умело в убранстве комнаты сочетались древесные и зеленые тона. С полотка на специальных креплениях свисали изумрудные лозы, расписные панели на стенах очень натурально изображали ели и сосны, зачарованные кристаллы заставляли прохладный ветерок гулять по комнате и колыхали листву растительности в многочисленных горшках и кадках. Для полного погружения в атмосферу дремучей чащи недоставало разве что щебета птиц.

Сев в постели и протерев глаза, Лу начала повсюду замечать предметы в медвежьей тематике – картины, гобелены, статуэтки и даже мебель. В частности, на прикроватном столике стояли на задних лапах три медведя, держа плетеную корзинку с эзеритовым кристаллом. Кажется, это была лампа, которая зажигалась с помощью эфира. Пользуясь тем, что в комнате никого нет, Лу поднесла к корзинке руки, напряглась всем телом и представила, что незримая сила исторгается из кончиков ее пальцев. От усердия и внутреннего надрыва она даже зарычала. Увы, кристалл никак не отреагировал на ее потуги. Девчонка проделала те же манипуляции со второй лампой, но результат по-прежнему отсутствовал. Похоже, ей и правда следовало признать отсутствие у себя истока, базового свойства, которое позволяло местным жителям использовать волшебство.

Обреченно вздохнув, она поднялась с постели и размяла затекшее тело, меря комнату шагами. Растрепанная настороженная девушка в измятой одежде и с чумазой физиономией, отразившаяся в ростовом зеркале, выглядела так, словно ее протащили несколько кварталов привязанной за ноги к лошади… или к медведю, хохотнула про себя Лу, сочтя такое сравнение более удачным. Вопреки внешнему состоянию, ее внутреннее, кажется, было в полном порядке – если не считать першения в горле из-за мучительной жажды.

На полках над письменным столом среди статуэток громоздилась кипа книг. Среди серых и безликих обложек притулилось несколько пестрых – кажется, меж учебников и пособий затесались романы. Бегло – насколько это было возможно при ее скорости чтения – Лу изучила названия на корешках. «История о Сотворении Реверсайда», «Дневник Кёрти, укротителя драконов»… Прошлым днем, в лагере, Хартис признался, что большинство его историй позаимствованы из книжек, и, похоже, не соврал. Тем не менее, как минимум одна из них была вполне реальна… Девчонка потянулась к самой крупной и тяжелой на вид статуэтке, представлявшей собой разноцветных животных, устремленных в разные стороны в порывистом прыжке. Судя по гравировке на подставке, статуэтка была ничем иным, как наградой, которую Миэ – то есть, Хартис – получил за победу в 94-ой Всемирной Битве аватаров.

Осознание, что та история не была вымыслом, уже в который раз окатило Лу, словно ледяной водой из ушата. Наверное, возможность увидеть огромных сияющих аватаров и их невероятные дуэли должна была вселить в нее восторг… Но сейчас она думала не о них, а о Хартисе, и эти мысли сковывали ее сердце туманной тоской. Оказалось, вовсе не загадочный призыватель духов был выдуманной личиной каурского торговца, а наоборот; теперь Лу преследовало чувство, что человек, которого она когда-то полюбила, вовсе не существовал в природе.

Подумаешь – ну знает Хартис пару фокусов, тут же постаралась успокоить себя девчонка. Ведь и так было известно, что он жил в другом городе. Ну и что такого, если этот город был в другом мире?

Да и не так уж различаются их миры. Взять, к примеру, комнату – кроме устройств с зачарованными кристаллами, все в ней выглядело довольно будничным. Одежда в шкафах, подушки на кровати, книги на полке, картины на стенах… кроме одной, перевернутой и задвинутой за комод. Воровато оглянувшись на дверь, Лу вытащила на свет групповой портрет, изображавший шесть стоящих плечом к плечу фигур в нарядных одеяниях – троих электов, Джесс, Йохана и незнакомую шаотку в центре, субтильную, с темно-розовыми кудрями и слегка натянутой улыбкой. Чтобы лучше рассмотреть угрюмое и сосредоточенное лицо своего господина – неужели это тот же человек, который с неизменной беззаботностью травил байки с клиентами в Кауре? – Лу подошла к высокому окну и раздвинула шторы…

На этом ее интерес к картине поугас, ведь на лужайке за домом открылось зрелище поинтереснее. С пяток неуклюжих и чрезвычайно умильных черно-белых медведей валялись на траве, еще несколько мелькало поодаль в садике с красными деревьями и среди хозяйственных построек, а один сидел на берегу окаймленного камнями пруда и игриво плескался в плававшего там Бруно. Наблюдение за тем, как медведь ловит ртом водные брызги, напомнило Лу о собственной жажде. Вернув картину за комод, она решила отправится на поиски питья. Однако стоило ей открыть дверь, как она вздрогнула от неожиданности, столкнувшись с Бха-Ти.

Горничная тоже охнула и выронила поднос. Стопка чистого белья, плывшая перед ней по воздуху, стала падать следом. Быстро опомнившись, ундина перенаправила незримую силу на спасение подноса и успела подхватить его почти у самой земли, да так ловко, что посуда, звякнув, устояла на месте.

– Прощу прощения, – смущенно пробормотала Лу.

Она подняла упавшее на пол белье и отступила назад в комнату. А спустя мгновение вспомнила про свою замаранную одежду, чумазое лицо и грязь под ногтями, и испуганно бросила благоухающую стопку на кровать.

– Вот перепугала! Не ожидала увидеть тебя на ногах в такую рань, – сказала ундина, заходя следом, и тут же участливо осведомилась: – Плохо? Тошнит?

Девчонка помотала головой.

– Уже стошнило? – Бха-Ти, опуская поднос на комод, пристально оглядела имитировавший травяной покров ковер.

– Да вроде нет…

Ундина осторожно, держа дистанцию, приблизилась к кровати, которую Лу по привычке заправила, и бросила туда подозрительный взгляд.

– А чего ты встала?

– Ну… так рассвело же…

Бха-Ти нахмурилась, явно не веря.

– Вы же вчера с Вивис полночи выпивали?

– Наверное…

– И сколько ты выпила?

– Не знаю, после третьей рюмки перестала считать.

– Ты с Вивис пила поровну?

– Ну да.

– А потом сама пришла сюда и легла?

– Госпожа сказала, что можно здесь переночевать. Прошу прощения, я не знала, что это комната Хартиса.

– Да нет, нет! Я ведь ее для тебя и приготовила… Просто, это… что же, у тебя ничего не болит?

– Да нет.

Бха-Ти озадаченно потерла лоб.

– Феноменально, – заключила она и кивнула на поднос. – Я принесла снадобье от похмелья, но, похоже, оно не понадобится…

Лу вожделенно глянула на кувшин.

– А… воды можно?

Она задала вопрос лишь потому, что не была до конца уверена, предназначено ли содержимое сосуда для нее. Но Бха-Ти восприняла это, как призыв к действию: бойко подскочила к подносу, наполнила стакан и преподнесла Лу.

– Что-то не так? – склонила она голову, глядя, как девчонка замешкалась.

– Ничего, просто…

«Просто я не какая-то там аристократка, чтобы мне прислуживали», – хотела сказать она. Но промолчала, забирая стакан, и лишь решила, что впредь сама о себе позаботится.

Выяснилось, что это будет непросто, когда Бха-Ти проводила гостью в небольшую комнату на первом этаже, слабо освещенную через узкие окошки под потолком. Здесь все чудесно пахло и сияло от чистоты, повсюду стояли бутылочки и флакончики, лежали щетки, мочалки и ароматно пахнущие брусочки… А еще, хотя это место очевидно предназначалось для мытья, нигде не виднелось и капли воды. Зато вдоль стен шли трубы с присоединенными эзеритовыми кристаллами. Взмахнув рукой, ундина привела кристаллы в действие, и Лу вздрогнула, когда по трубам зажурчала вода и стала вытекать в круглую каменную купель из похожего на флейту крана.

– Тебя и правда не стошнило? – выясняла Бха-Ти, водя пальцем под струями и проверяя температуру воды. – Я ведь не для того, чтобы ругаться, спрашиваю. Просто не верится, что такое может быть, словно ты чего-то недоговариваешь. Может, все дело в том, что ты из… другого мира?

Последние слова она почему-то сказала шепотом, словно кто-то мог подслушивать. Лу смущенно пожала плечами. Если способность не стошниться после нескольких рюмок водки была ее особым даром, она бы с удовольствием променяла ее на что-то более полезное.

Интенсивно отскребая с себя грязь в купели, она размышляла о Хартисе – о том, чем тот занят и в порядке ли он; а еще то и дело проклинала себя, что послушно уехала из лагеря. С какой стати, злилась девчонка, было вообще слушаться Хартиса, если тот больше не был ей хозяином? Нужно было остаться – открыто или тайком, не важно как. Теперь не пришлось бы сидеть тут и мучиться в неведении, переживая за него и Нами. А еще не пришлось бы в одиночку ломать голову над тем, как существовать в мире, где ты неспособна ни набрать ванну, ни разжечь огонь, ни сделать, как подозревала Лу, многие другие базовые вещи.

После мытья, облачившись в непривычный кремово-красный шаотский хитон с длинным рукавом, она отыскала в гостиной Бха-Ти. Та указала на синий кристалл в форме щита над входной дверью.

– Это барьер, – объяснила она. – Он защищает дом. Чтобы войти, его нужно привести в действие…

– С помощью истока? – уныло догадалась Лу.

– Ну да, – тоже скуксилась Бха-Ти. Но тут же улыбнулась: – Ну а я на что? Позвонишь в дверь – и я тебе открою!

Горничная показала ей особняк – спальни, кроме хозяйской, где еще отсыпалась Вивис, кабинет, библиотеку, комнату отдыха и, наконец, большой бассейн в подвале, вымощенный мозаичной плиткой.

– Можешь здесь плавать, только, желательно, не ночью. – Певческий голосок ундины звенящим эхом прокатился по сводчатым стенам. – Потому что я тут сплю.

Увидев отразившееся на лице собеседницы непонимание, она залезла в бассейн. Лу испуганно отшатнулась: синяя аура, которой сопровождалось использование дара Русалки, превратила ноги Бха-Ти в рыбий хвост с переливающейся зеленой чешуей. Она проплыла круг по бассейну и показала девчонке, как спит – раскинув руки, расслабив хвост, покачиваясь на поверхности воды, как кувшинка. Потом ее хвост снова превратился в ноги, и она вылезла и невозмутимо продолжила экскурсию, оставляя на полу влажные следы.

– А ты не можешь… спать в кровати? – Лу старалась отвести взгляд, потому что мокрая блуза, под которой ничего не было, стала чересчур облегать фигуристое тело ундины.

– А ты не можешь спать в бассейне? – шутливо передразнила ее Бха-Ти.

– Нет, не могу. Я вообще плавать не умею.

– Что, правда? Ну ничего себе… А! В твоем мире что, нет морей и рек?!

– Есть…

– Да уж, как без них-то! Ты извини за дурацкие вопросы. Просто я совсем не представляю, каков он из себя – твой мир. То есть, его могущество упоминал про него чуть-чуть, но он сказал, будто там ничего интересного нет… А мне кажется, что есть, просто он не захотел рассказывать. В общем… А, с плаваньем не страшно – я тебя научу! Это несложно, за пару недель освоишься. Ну а в кровати я спать могу, но мне просто не нравится. Это слишком сухо!

Они вышли во двор. Бруно, продолжавший торчать в пруду, приветственно рыкнул и замолотил лапами по воде. Девчонка отвлеклась на него и чуть не споткнулась о подкатившегося под ноги черно-белого медведя.

– Это панда, – сообщила Бха-Ти, заметив, что Лу растерянно замерла. – В вашем мире такие не водятся? У нас в Магматике, особенно в нижнем городе, их выше крыши. Не бойся – они дружелюбные. Всеядные, но в основном питаются бамбуком. Обычно просто бродят по округе, валяются на газонах, играют с детишками и другими животными. А если их погладить, то сразу настроение поднимается!

Бха-Ти показала ей веревочный гамак в саду, похожие на апельсины плоды с красных деревьев, которые назывались огнефруты, амбар и стойла позади садика. Помимо Бруно, в распоряжении семьи Миэрис было еще два скакуна – другой гризли, на котором уехал на работу в верхний город Руфус, и казавшийся ужасно неповоротливым огромный варан, который, по словам ундины, на тракте был куда резвее медведя. Также они владели компактным четырехместным фаэтоном на эзеритовых рессорах – Лу видела вчера немало таких во время своего путешествия.

Беспрерывно щебеча мечтательным голоском о том и о сем, Бха-Ти могла показаться легкомысленной, если бы не деловитые взгляды, которые она постоянно кидала вокруг: то поправит садовые инструменты, неровно висящие на стене амбара, то мановением руки заставит пригоршню воды смыть грязь в стойле. Кажется, у нее были очень высокие стандарты по части ведения хозяйства – все, куда падал взгляд, содержалось в образцовой чистоте и порядке. Лу решила уточнить:

– А здесь есть еще слуги?

– Сама ты слуга! – выпятила губу та. – Я горничная высшей категории, между прочим! Нет, здесь только я. А куда еще – хозяйство-то небольшое. Я и так со всеми делами обычно за полдня управляюсь.

– А тут найдется для меня какая-то работа? – без особой надежды поинтересовалась Лу, понимая, что со свободно владеющей эфиром ундиной она вряд ли сможет тягаться.

– Зачем тебе работа? Я же говорю, что сама со всем справляюсь.

«А чем в таком случае мне заниматься?» – хотела спросить Лу, но прикусила язык. Решать это, в любом случае, будет не Бха-Ти, а хозяйка дома, госпожа Миэрис. Хартис предполагал, что она, скорее всего, захочет взяться за всестороннее обучение девчонки. Увы, речь вряд ли шла о волшебстве – Лу прекрасно понимала, что никто не станет учить владению эфиром человека, лишенного истока. В ее случае под обучением, вероятнее всего, подразумевались всякие скучные предметы вроде чтения, письма и математики.

Тем же утром Лу довелось узнать, что такое знаменитые шаотские сплетни. Она завтракала с Вивис в абсолютном молчании: женщина, еще не победившая похмелье, морщилась от всего, что звучало громче, чем хлопанье ресниц, и зыркала на источник звука испепеляющим взглядом. Игнорируя стоявшую перед ней миску с овсянкой, она с утомленным видом таскала свежие булочки из корзинки, обильно мазала на них рыбную икру и затем долго, меланхолично жевала. Лу вся покрылась испариной, страшась ненароком стукнуть чашкой об стол или звякнуть ложкой о тарелку. В этой гнетущей тишине распахнувшиеся двери столовой заставили девчонку подпрыгнуть от неожиданности.

– Пьюрис пришла, – торжественно провозгласила Бха-Ти. Хозяйка дома подняла на нее угрюмый взгляд.

– Пусть заходит, коль пришла.

Кем бы ни была эта Пьюрис, Лу ей не завидовала: на лице Вивис застыло самое негостеприимное выражение. К тому же, когда ундина пригласила гостью войти, из гостиной донесся оглушительный в тишине дома стук каблуков, и от каждого такого стука Вивис болезненно корчилась, словно ее кололи булавкой.

Вскоре в дверях появилась облаченная в длинное красное платье шаотка неопределенных лет со скорбным выражением на лице. Перед собой она держала поднос, накрытый грубым полотенцем.

– Вив, дорогая, мне очень жаль… Так жаль… – проникновенно затянула она с порога. – Я знаю, что он всегда был для вас как член семьи… Пожалуйста, прими мои самые искренние соболезнования и этот огнефрутовый пирог в знак поддержки… А где Руфус? Наверное, убит горем…

Она поставила поднос на край стола, чтобы достать из недр своего декольте крохотный платочек и промокнуть глаза.

– Никто не умирает, Пью, – осадила ее хозяйка дома. Дама резко замерла, недоверчиво приподняв острый подбородок:

– Да? Правда? Ну а как же… Медведь? Разве он вернулся не потому… Не потому, что он при смерти…

Тут до Лу стало доходить, в чем дело. Все те, кто встречался ей прошлым вечером на пути, шептались вовсе не из-за нее, а из-за Бруно. Видя, как знакомый скакун едва плетется по улице, они решали, что с ним что-то случилось. И, судя по траурному виду пришедшей женщины, сразу предполагали самое худшее.

– Медведя просто отправили домой, потому что он уже староват для войн, – сухо бросила Вивис. Гостья, теребя платочек, недоуменно захлопала ресницами:

– Так значит, он еще будет жить?

– Я не понимаю. Тебя что-то не устраивает? – с наездом процедила Вивис, тяжело облокотившись на край стола, на ее темном виске от злости запульсировала жилка.

– Что? Нет! – воскликнула дама, замахав руками. – Разумеется, нет! Я так счастлива, что с ним все в порядке!

После длинной паузы, снова вооружаясь ножом и принимаясь за булочки с икрой, Вивис произнесла столь же возмущенно, сколь и обиженно:

– Знаешь, подруга, я не думала, что ты купишься на подобного рода слухи.

– Да уж, неловко вышло… Так и знала, что этой Шейдис верить нельзя… – тихо пробормотала себе под нос шаотка в красном и уже громче сказала: – Что ж, по всей видимости, произошло недоразумение, так что приношу свои извинения! Я предпочту удалиться…

Подхватив поднос, она очень бодро зацокала каблуками к выходу. Вивис аж подскочила:

– Э-э, нет, голубушка! Оставь-ка пирог здесь!

Пьюрис недоверчиво обернулась. Хозяйка дома требовательно постучала по столу указательным пальцем, по-бандитски поигрывая своим ножом.

Вздохнув, гостья возвратилась, поставила перед ней поднос и сняла полотенце. Прятавшийся под ним пышный румяный пирог тут же начал источать соблазнительный цитрусовый аромат. Лу думала, что теперь женщина уйдет, но она вдруг взяла себе чашку, налила чай и безо всякого приглашения опустилась за стол по другую руку от госпожи Миэрис. Та, увлеченная нарезкой и дегустацией пирога, никак не отреагировала на подобную бесцеремонность.

– Даже если закрыть глаза на то, что твоим информатором была Шейдис, которая врет, как дышит, как вообще ты могла поверить, будто Бруно уже того? – вскоре начала она отчитывать гостью. Вкусив угощение, она заметно повеселела: венка на виске успокоилась, морщины на лбу разгладились. – Ты ведь прекрасно знаешь, что этот косолапый верзила еще всех нас переживет.

– Ох, ну… Она была так убедительна, расписывая, насколько плачевно он выглядел: осунулся, облез, глаза слезятся, шерсть клоками… – Пьюрис осеклась, когда Вивис одарила ее неприветливым взглядом, и снова примирительно замахала руками: – Остынь, остынь. Я ведь уже извинилась. Просто все как на иголках из-за этой войны. В ином случае обычный медведь не породил бы столько слухов. – Она вдруг, словно только что заметив, обратилась к Лу: – Так ты приехала из того их лагеря, да? Как там моя дочь?

Застанная врасплох, девчонка непонимающе нахмурилась.

– Она про Джесс, стратегика армии Феникса, – объяснила Вивис с набитым ртом, облизывая пальцы. – Слушай, Пью, не думаю, что они пересекалась…

– Ну, вообще-то, я ее видела…

– И как она? – Пьюрис, оживившись, буквально впилась в девчонку глазами.

– Ну, она… э… была весьма… – Лу замялась, пытаясь подобрать вежливое слово. – Энергична.

– Да, это моя Джесс, – гордо закивала шаотка. – Небось все там по струнке у нее ходят.

Вивис закатила глаза, и, проглотив очередной кусок пирога, поведала:

– Эта экзальтированная женщина – моя давнишняя подруга. Она в душе художник, и ей, в отличие от меня, мало дела до того, что происходит на фронте. Ее волнуют только успехи ее дочери.

– Сама ты экзальтированная, курица. Когда твой сын сделался электом, ты сама ходила, задрав нос.

– Да это было шесть лет назад, что ты можешь об этом помнить, карга старая.

– Сама ты карга. Я, между прочим, моложе тебя. А ты уже так плоха, что позабыла все правила приличия. До сих пор не представила мне свою гостью!

– Это не гостья. Это Лу. Она теперь тут живет.

Подруга, явно заинтригованная, уставилась на нее, ожидая продолжения. Когда его не последовало, вскинула брови:

– И все?

– И все.

– Вот так вот?

– Вот так вот.

– Ну и черт с тобой. Не изволишь ли сама рассказать, леди, кто ты такая?

– А тебе все скажи да расскажи, – не позволила девчонке раскрыть рта Вивис, и она, поставленная вопросом Пьюрис в тупик, была на это совсем не в обиде. – Может, если бы ты принесла с пирогом бутылочку тиссатского вина, тебе бы и рассказали. А так – уволь.

– Ну ты и виверна неблагодарная, – оскорбленно отстранилась Пьюрис, словно ей залепили пощечину. – Знаешь что? Я больше никогда в жизни не принесу тебе огнефрутовый пирог.

– Да сдался мне твой пирог, – парировала Вивис, что звучало не особо убедительно, потому что ее щеки были набиты пирогом под завязку. – А я не одолжу тебе ни империала, когда ты, гидра беспамятная, в очередной раз забудешь дома свой кошелек.

– Ах ты гарпия облезлая, я тогда не дам тебе больше эзеритовую молотилку!

Их беседа в подобном ключе продолжалась еще с полчаса – то становилась серьезной, то скатывалась в достойную базарных торговок перебранку. Кажется, женщины были давно знакомы и в щедро снабженных препирательствами разговорах находили отраду. Диалог их затрагивал широчайший спектр тем – и слухи из верхнего города, и сплетни о соседях, и воспоминания о всяческих событиях прошлого. Лу очень быстро перестала для них существовать, и это было ей на руку: она стащила аж три куска пирога и до отвала наелась, а еще узнала много разного – например, что власти готовят распоряжение об отмене всех публичных мероприятий и состязаний до окончания войны, или что снизили требования для набора в армию, или что подорожали ценные бумаги, или что слег какой-то старый мастер из Школы Баланса. К тому же, из сыпавшихся с обеих сторон обзывательств она узнала, помимо гарпий, виверн и гидр, обо многих других подлых существах Реверсайда. Когда Пьюрис наконец удалилась, Вивис сказала:

– Мы с ней всегда были не разлей вода, а потом и наши дети тоже. Но пускай я всем сердцем люблю эту женщину, в прежние времена мысль о том, что наши отпрыски поженятся и я буду вынуждена с ней породниться, ввергала меня в ужас. Наверное, мне нужно возблагодарить Гармонию, что этого не случилось.

Она упомянула об этом как бы вскользь, но Лу невольно попыталась представить Хартиса и Джесс вместе и впала в ступор. Она подавила в себе ревность, понимая, что та здесь неуместна; но, желавшая узнать больше о прошлом хозяина, теперь она решила, что, возможно, есть вещи, которые ей знать необязательно.

После завтрака они в запряженном вараном фаэтоне отправились в верхний город, чтобы сделать Лу токен – идентификационный жетон, необходимый для проживания в Шаорисе. Вивис, умело и непринужденно правя повозкой, параллельно расспрашивала девчонку, сидевшую рядом на облучке, о ее родном мире. Та отвечала рассеянно, односложно. Мысли блуждали, и из-за быстрой езды взгляду было не за что уцепиться. Лу чувствовала, что переборщила с пирогом, и теперь от тряски и усиливавшейся с подъемом солнца духоты ее мутило.

– Вчера ты была веселее, – заключила Вивис, когда они въехали в верхний город. Теперь для продолжения беседы приходилось повышать голос, чтобы перекричать шум улицы, но дорога тут стала ровнее, и девчонку немного отпустило. – Хотя, конечно, пьяной всегда веселей. Но вечно пьяной ходить не будешь, поэтому вот что я тебе скажу: не кисни.

– Простите, я не очень хорошо спала, – призналась Лу. Она ехала, цепко ухватившись за поручень, чтобы не свалиться; фаэтон ускорился, сворачивая с боковой улочки на центральную и вклиниваясь в бурный поток, стремительный и беспощадный, как горная река.

– А я-то, думаешь, спала нормально – после появления такого чуда-чудного из иного мира? К твоему сведению, если бы производить впечатление было преступлением, тебя бы уже приговорили к двум смертным казням! – захохотала Вивис, с силой дергая вожжу, чтобы объехать пересекавшего дорогу старика с тростью; экипаж дал крена и мотнулся в сторону, сзади раздался недовольный свист. – Ладно, не обращай внимания на мои шуточки… Просто не верится, что я заполучила столь уникальный образец для исследований, и даже не могу отвезти в академию, чтобы похвастаться! Но будет лучше, если никто не узнает, откуда ты родом, не то слишком много ненужного внимания к себе притянешь. Все захотят изучить тебя со всех сторон, опыты поставить. Наверняка найдутся даже желающие тебя препарировать… А может, так и сделаем?

– Что сделаем? – непонимающе переспросила Лу.

– Разрежем и посмотрим, что у тебя внутри! Не бойся, дадим тебе анестезирующую настойку, и ты ничего не почувствуешь. А потом обратно зашьем… – Она весело подмигнула, и девчонка так и не поняла, шутит та или говорит серьезно.

Внушительное сооружение, перед которым Вивис затормозила фаэтон, был знаменитый Улей – сосредоточение всей шаорийской бюрократии. Лу заметила это здание еще вчера, проезжая мимо – на него тяжело было не обратить внимания, ведь при всем колорите местной архитектуры оно выделялось своим эпатажем. Когда-то давно шаоты, не особо любившие бумажную волокиту, решили сосредоточить ее в одном месте, чтобы было удобнее обходить это место стороной. Придерживаясь этой идеи, они возвели в центре города шестиугольную, как издревле повелось в Реверсайде, постройку, которая должна была обслуживать население по части любых бюрократических вопросов. Через какое-то время обнаружилось, что для возложенных на нее обязанностей она маловата, и тогда рядом пристроили другую. Вскоре и этого оказалось мало, и стали добавляться смежные постройки, с высоты делая архитектуру все больше похожей на пчелиные соты. Когда расширяться в сторону стало проблематично, новые конторы стали надстраиваться над существующими. Множились законы и правила, росли территории и население империи, а с ними неуклонно рос и Улей, поглощая соседние строения и приобретая совершенно невообразимые масштабы. Некоторые правители в разные времена предпринимали попытки реконструировать его и как один терпели фиаско, потому что любая приостановка кипевшей здесь деятельности влекла за собой ужасные последствия. В итоге конторы продолжали лепиться одна на другую, со всех сторон, неизменно шестиугольные, но разных цветов, размеров и стилей, и из-за этого их приходилось соединять лестницами и мостиками и подпирать колоннами и арками. Даже для шаотов, детей плана Хаоса, эта конструкция была чересчур хаотической.

А уж что творилось внутри… Лабиринт из комнат, переходов, дверей и тупиков всецело оправдывал свое название, гудя подобно улью со злобными насекомыми. Хартис как-то рассказывал, что в детстве его и других ребят за непослушание грозились привести сюда и бросить на произвол судьбы, и это пугало сильнее, чем гарпии или демоны. В этом месте, пронизанном и переполненном эфиром, все двигалось, левитировало, сияло, и народу было – не протолкнуться; разговоры, крики, карканье почтовых воронов, звяканье колокольчиков, гул и треск всевозможных приборов…

Но Вивис, кажется, чувствовала себя здесь вполне уверенно. Лавируя меж столпотворениями, очередями и сотрудниками Улья, снующими повсюду с деловитостью пчел, она целенаправленно продвигалась по залам, лестницам и коридорам, пока не оказалась в одной из контор. Здесь людей было немного, зато повсюду стояли шкафы, стеллажи и столы, до потолка загроможденные свитками и капсулами. За столом, сгорбившись так, что буквально возил носом по бумаге, сидел толстяк-шаот, вокруг которого на эзеритовых подставках парило, шелестя страницами, около дюжины книг. Когда тени от пришедших посетителей легли на пергамент, который он столь внимательно изучал, он поднял мясистое лицо с написанным на нем раздражением, однако оно сразу сменилось улыбкой.

– Эхе-хе, кого я вижу! Профессор Миэрис собственной персоной! – Клерк поднялся, чтобы по шаотским традициям пожать ей локоть. Протянутая им рука была вся испачкана чернилами и золотой пылью. – Кажется, мы не виделись с прошлого Фестиваля грез? Чем обязан столь высокому визиту?

– Приветствую, Явус. Пришла по делу. Оно крайне деликатное. Можем мы обсудить это в приватной обстановке?

– Не вопрос. Только дайте мне буквально несколько минут закончить начатое. Эй, Брес! – окликнул он проходившую мимо его стола шаотку, полностью скрытую за стопкой толстых, как талмуды, папок. – Голубушка, будь добра, проводи гостей в мой кабинет.

Она грохнула стопку на ближайший стол, провела их через шкафы и стеллажи и впустила в одну из нескольких одинаковых дверей. Они оказались в небольшой каморке с круглым окошком, которое выходило на серую стену соседней конторы. Пахло плесенью. На столе лежали странные приборы и устройства, на стенах висели шкафчики с плавающими в банках заготовками жетонов, а на одной – большая, потускневшая от времени карта, усеянная, словно случайными брызгами краски, разнообразными пятнами шести цветов.

– Явусу можно довериться. Он сделает токен без лишнего шума и состряпает документы на попечительство, – растолковывала Вивис, пока они ожидали клерка. – Но на жетоне должна быть указана вся важная информация, и надо бы удостовериться, что с этим мы не сядем в лужу. Имя твое мы знаем, да? Лу… Все не было повода спросить – это полное имя? Или, может, уменьшительное?

Девчонка никогда прежде не задумывалась об этом, но слова женщины всколыхнули в ней какие-то отголоски воспоминаний. Увы, попытка ухватиться за них провалилась, и Лу лишь покачала головой.

– Что ж. Оставим, как есть. Фамилия у тебя будет Миэрис, что в переводе со старошаотского означает «медведь». – На этом моменте Лу тихонько хмыкнула, почему-то ничуть не удивленная. – Хм. Что дальше? Дата рождения. Не уверена, что календари в наших мирах совпадают… В письме Хартис написал, что тебе около пятнадцати с половиной, но нам-то нужна конкретика. Сможешь высчитать свой точный возраст – сколько тебе месяцев, сколько дней?

Лу вновь покачала головой. Сновавшая по кабинету, как запертый в слишком тесной клетке зверь, Вивис развернулась на каблуках и вопросительно вскинула брови:

– Ты не умеешь считать?

– Я не знаю, когда родилась. Вроде, зимой.

– Ну а в какой день ты отмечала свой день рождения?

– Ни в какой, – пожала плечами Лу. Ей бы воображения не хватило представить рабыню, пусть даже какую-нибудь холеную рабыню из питомника, отмечающей свой день рождения.

– Беглый бандит тоже?

Она кивнула. Возможно, Хартис не делал этого из солидарности, чтобы девчонка не чувствовала себя уязвленной. Хотя, скорее всего, в Кауре хозяину просто было до фени на всякие дни рождения – там для него котировались только большие городские праздники, на которых он, как торговец, мог нажиться.

Вивис неодобрительно пофыркала.

– Что ж, будем отталкиваться от того, что имеем. Сейчас начало осени… Если считать, что тебе ровно пятнадцать лет и шесть месяцев, то твой день рождения должен приходиться на последний месяц зимы. Хотя погоди… Вот, что я придумала. Давай укажем, что ты родилась в первый день весны, а? У нас это начало года, когда все отмечают большой праздник – день Сотворения. Так мы заставим Бха-Ти напечь нам в два раза больше вкусных пирогов. Здорово звучит?

Лу согласно кивнула, не видя причин спорить.

– Ну а самое сложное – указать, где ты родилась. Внешне ты у нас сойдешь разве что за аркану, да? Значит, Арк. – Шаотка, подойдя к карте на стене, стала водить пальцем по ее желтым областям. – Так, посмотрим… Что тут у нас есть… Что, если мы возьмем какой-то небольшой городок, ничем не примечательный, чтобы снизить вероятность встретить кого-то оттуда родом и избежать всяких разговоров? – Она задумчиво потерла подбородок, блуждая взглядом по карте. – Хотя, может, лучше, наоборот, указать крупный город? В мелких все друг друга знают, да и их обычаи ты не переймешь вот так сходу…

– А можно указать место, которого нет на этой карте?

Вивис удивленно повернулась.

– И что бы ты хотела там указать?

– Что я… из Антеора.

– Это город, где вы с Хартисом жили?

Лу мотнула головой.

– Думаю, так называется место, где я родилась. Мне… раньше снилось, как мама поет мне песню. Там были слова: «дочь Антеора».

Вивис скрестила руки на груди, пристально уставившись на нее. Девчонка поежилась.

– Я плохо помню слова и мелодию, – смущенно попыталась объяснить она. – Но там было что-то такое: «Помни, Антеора дочь, хранить мечты поклялись мы».

Она уже пожалела, что заговорила об этом. Вивис продолжала молча буравить ее странным взглядом, поджав губы.

– Какие мечты?

– Не знаю. Наверное, о свободе…

– Вот как.

Вивис снова отвернулась к карте. Лу захотелось провалиться сквозь землю. Пускай шаотка относилась к нежданной гостье из другого мира довольно добродушно, стоило той упомянуть о былом невольничестве, лицо женщины обращалось в каменную маску. Кое-в-чем Хартис опять же был прав: не стоило лишний раз поднимать эту тему.

Но когда девчонка уже готова был утонуть в болоте самоуничижения, Вивис вдруг сделала неожиданное: подошла к ней и с остервенением потрепала по голове, словно пытаясь вытряхнуть оттуда все грустные мысли, а затем прижала к груди в ободряющих объятиях.

12 Орден

Спустя пару дней, когда Лу немного освоилась в чуждой обстановке и перестала вздрагивать всякий раз, стоило кому-то поблизости использовать эфир, а у Вивис выдался долгожданный выходной, та взяла девчонку с собой в верхний город, намереваясь показать ей главное достояние Магматики – штаб-квартиру Ордена расшифровщиков пророчеств.

– А хочешь вступить в наши ряды? – спросила шаотка, оставляя фаэтон в общественном загоне, перекидывая через плечо сумку и мимоходом бросая местной работнице несколько империалов, чтобы та накормила варана и подстригла ему когти. Лу повернулась, слизывая выступивший над верхней губой пот, и несмело уточнила:

– А можно?

Солнце на безоблачном небе приближалось к зениту, заливая город слепящей белизной, и воздух плыл и трепетал от зноя. Они направились через сквер с густыми, обильно цветущими папоротниками и беседками. Кругом шумели фонтаны – над лавовыми клубился плотный дым, над водными искрились мелкие брызги. Сквер был популярным в городе местом – шаоты и представители других рас прогуливалось по его дорожкам, отдыхали на скамьях, изнывали в очередях перед киосками с едой и веерами и топтались возле широких волшебных колонн, обсуждая возникавшие на них свежие новости со всех уголков света.

– Почему нет? – отозвалась Вивис, бодро шагая по аллее своей уверенной широкой походкой, и девчонке приходилось постараться, чтобы поспевать следом. – У нас рады новичкам, в особенности толковым. А у тебя, я считаю, голова на плечах есть. Конечно, поначалу нелегко придется – ты ведь мало что знаешь о нашем мире…

Внезапно она вся загорелась воодушевлением, увидев огороженную площадку, где пестрый воздушный шар поднимал в воздух набитую людьми корзину, предоставляя им возможность обозреть город с высоты птичьего полета.

– Как насчет небольшой экскурсии? Пойдем, будет весело!

Тотчас вспомнив перелет на дирижабле, Лу нервно сглотнула, но она бы ни за что не призналась Вивис в своем страхе. Отстояв очередь и заплатив распорядителю пару монет, они ступили на скрипучий пол корзины, усыпанный мусором и не внушавший ровно никакого доверия. По соседству оказалось босоногое семейство ундинов с двумя детьми, и тот, который помладше, едва доставал своей бирюзовой макушкой до бортиков. Раз сюда решались пойти с малышами, размышляла Лу, пытаясь унять волнение, то, должно быть, это вполне безопасное предприятие? Никто вокруг не выглядел напуганным – напротив, все непринужденно переговаривались, улыбались и смеялись.

Когда пассажиры заняли свои места, дверь закрыли, и воздушный шар с пружинящим рывком оторвался от земли и стал набирать высоту. Хотя он двигался на удивление ровно, Лу отчаянно вцепилась в бортики корзины. Побелевшие от напряжения пальцы чувствовали, как пульсируют крупные эзеритовые кристаллы, расположенные по ее периметру.

– Это, конечно, совсем не то, что летать верхом – так, суррогат полета, – махнула рукой Вивис и расслабленно облокотилась на бортик. – Но получить разрешение на воздушное передвижение в черте города не так просто, к тому же, оно жестко регламентировано. Поэтому здесь увидишь не так много авиаторов, в основном это стражники – о, погляди, один снижается. Наверное, в главный штаб, он во-он там, рядом с Башней Хаоса… Чего, страшно? Тогда лучше не смотри вниз…

Лу тут же посмотрела вниз и сглотнула. Оставшиеся на земле люди стремительно превращались в точки.

Поднявшись на определенную высоту, шар слегка покачнулся и полетел над городом. Снизу мелькали хитросплетения улиц, пестрые крыши и островки зелени, а в какой-то момент и посеребренные солнцем воды залива. Вивис принялась указывать на разные места и комментировать:

– Как тебе дворец Неугасимого Огня, нравится? Ему уже четыреста лет. А вот академия, где я работаю. Вон центральный парк, а сияющий купол за ним – храм Гармонии. Вон там, вдалеке, аэропричал и склады. А прямо под нами Рыночная площадь – о, видишь эту темную крышу? Это «Берлога», лавка Хартиса! А вон там Улей, где мы недавно были, помнишь?

Маленький ундин рядом хлопал в ладоши и приподнимался на цыпочки, но Лу не могла разделить его восторга. Второй раз в жизни оказавшись так высоко от земли, она ошалело следила за пальцем Вивис, потея от страха и жары и не понимая ни слова из того, что ей говорят. Корзина пробыла в воздухе всего полчаса, растянувшихся для девчонки на годы, а затем вернулась в исходную точку, снизилась и приземлилась.

– Такими темпами ты до возвращения Харта не дотянешь, – усмехнулась Вивис, глядя, как ее подопечная на подкашивающихся ногах ступает на твердую землю, и поспешила купить ей в киоске охлажденный огнефрутовый сок.

Когда Лу пришла в себя, они продолжили путь через сквер и спустя четверть часа вышли на площадь, посреди которой возвышалась грандиозная сине-серо-зеленоватая постройка в характерном местном стиле, именуемом шаотами красивым словом «эклектика», а приезжими – насмешливым «хаотика». Противоречащие друг другу окна, карнизы и эркеры создавали впечатление, что каждый элемент здания проектировали разные, никак не связанные меж собой люди. Вместе с тем каким-то волшебным образом в архитектуре просматривался определенный шарм. Асимметричные сквозные арки в стенах вели в небольшой внутренний садик, в самом центре которого красовалась статуя человека в капюшоне и плаще, с монументальным, несуразно огромным бумажным свитком за спиной.

– Добро пожаловать в штаб-квартиру ОРП! – живо отреагировала сидевшая за конторкой в холле шаотка, стоило только Вивис войти в двери ордена и пропустить Лу через местный барьер. – О, вот и вы. Это, должно быть, наша новенькая? Миленькая девочка с русыми волосами и серыми глазами… В точности, как говорил Вальтер. Он принес для тебя закуски.

Лу, с робким любопытством озиравшаяся по сторонам, настороженно глянула не нее, а Вивис всплеснула руками:

– Еще не знаком, а уже пытается подмазаться! Ох уж эти арканы… Ну а председатель сегодня на месте, Галатес? Есть какие-то новости? Кстати, мы ведь можем пройти вдвоем?

– Конечно. Но, разумеется, только в те залы, где не требуется особый допуск. И, поскольку у нашей юной гостьи отсутствует членский значок, мне потребуется зафиксировать ее визит.

Она с дружелюбным видом уставилась на девчонку, хлопая ресницами. Вивис обворожительно улыбнулась и незаметно ткнула Лу локтем в бок.

– Ну же, предъяви Галатес токен, как я учила, – краешком губ сказала она.

Опомнившись, девчонка сняла с шеи жетон, висевший на шнурке рядом с подаренным Хартисом обручальным кольцом, положила его на ладонь и подошла к конторке. Шаотка поправила свои очки и аккуратно записала данные в журнал:

– Лу… Миэрис? Ваша родственница, Вивис?

– Ага, – соврала та, не моргнув глазом, – очень дальняя. Аркана. Родители погибли на войне, такое горе.

– Ох! Прими мои соболезнования, – Галатес схватилась за щеки и одарила Лу столь сострадательным взглядом, что девчонку тут же охватил стыд за сочиненную Вивис легенду. Что касается матери Хартиса, то ее, напротив, это нисколько не смутило. Она трагично выкатила губу и покачала головой, а потом добавила:

– Я была не особо с ними близка, но девочка осталась сиротой. Когда мы с Руфом обо всем узнали, то решили взять ее под свою опеку.

– Это такой великодушный поступок! Если понадобится какая-нибудь помощь, не стесняйтесь обращаться.

– Ты как всегда безгранично добра, Галатес. Лу пока осваивается в Магматике, ей все тут чуждо. Я подумала – почему бы не познакомить ее с деятельностью ордена? Может, она найдет здесь занятие по душе, встретится с интересными людьми, ну, понимаешь… Отвлечется от произошедшего.

– Конечно! Это отличная идея! Сейчас, я допишу, так-так… Лу Миэрис… из… округа Аурелия, Антеор…

Девчонка поежилась от того, с какой обыденностью прозвучало сокровенное для нее название. В голове промелькнула мысль, как будет неприятно, если их поймают на подлоге, ведь никакого Антеора не существовало на карте Реверсайда. Стараясь не выдавать эмоций, она надела шнурок обратно на шею и спрятала под одежду.

– Все формальности соблюдены, – шаотка за конторкой шумно захлопнула журнал и приветливо улыбнулась. – Добро пожаловать в ОРП, Лу!

– Что ж, теперь, – хлопнула в ладоши Вивис, – прошу в наш кабинет!

Внутри здание ордена было менее претенциозным, чем снаружи – спокойные тона в интерьере, однообразные коридоры и двери кабинетов. Путь пришедших пролегал через сквозной зал с высокими книжными стеллажами. Временами в зонах с креслами и столиками встречались люди, и они здоровались с Вивис – кроме тех, кто был слишком поглощен чтением – и она радушно приветствовала всех в ответ. Мать Хартиса и так казалась Лу жизнерадостной особой, а с тех пор, как ступила на порог ордена, и вовсе лучилась от счастья. Вдыхая горьковатые, землистые ароматы старых переплетов, девчонка сразу вспомнила свою подругу: та всегда говорила, что на свете нет ничего лучше запаха книг. Да, Нами наверняка была бы в восторге, оказавшись здесь; у Лу же уходившие во все стороны лабиринты книжных полок вызывали лишь благоговейный ужас.

В большом захламленном кабинете, куда они пришли, тоже имелись стеллажи с книгами, ниши со свитками, стопки бумаг на столах, какие-то эзеритовые приспособления… Но все это Лу разглядела не сразу, ведь главное, что бросалось в глаза любому вошедшему – крупная фигура белого рогатого создания у окна, замершая в агрессивной позе с распахнутыми крыльями. Очевидно, это была всего лишь статуя, но неприятный холодок все равно пополз по спине девчонки. Хотя Лу лицезрела химеру впервые, та выглядела точно так, как в ее кошмаре. Идущие по следу монстры и жуткий момент, когда она осознает, что сама превратилась в монстра… Пока Лу трясла головой, отгоняя наваждение, из-за одного из двух столов, стоявших у противоположных стен комнаты, поднялся человек, и Вивис воскликнула:

– Вальт, братец! Как делишки?

– Вивс, я уж заждался! Чего вчера не приходила – совсем заработалась, а?

Шагнувший к ним полноватый белый мужчина лет пятидесяти с жидкой бородкой, взъерошенными каштановыми волосами и свежей чернильной кляксой на носу выглядел добродушным чудаком. На нем были штаны с широкими подтяжками и карманами, набитыми до отказа, обтягивающая округлый живот узорчатая рубаха и нарядный бант на шее. Они с Вивис обнялись и похлопали друг друга по спинам; в них угадывались хорошие друзья.

– Заместитель председателя ОРП, такой же преданный фанат пророчеств, как и я, а также любитель разглагольствовать, спорить и вкусно кушать, мой дражайший товарищ Вальтер Пэйт! – с гордостью представила его Вивис.

– Как можно столь непринужденно унизить кого-то в одном только представлении? – шутливо возмутился тот, оттягивая большими пальцами бретельки подтяжек и щелкая ими по животу.

– А еще, дружище, я точно знаю, что ты умеешь хранить секреты, потому – знакомься: Лу Миэрис, наша с Руфусом новая подопечная. Четыре дня назад прибыла в наш мир… прямиком из Аверсайда!

Начав по привычке кланяться, Лу вспомнила местные традиции и вместо этого использовала для приветствия жест Гармонии, поднеся шесть пальцев ко лбу, к груди и разведя в стороны. Женщина, довольная впечатлением, которое произвели на Вальтера ее слова, скрестила руки и усмехнулась:

– Что, не видал этого в своих шаманских видениях, а?

– Еще одно дитя из Аверсайда? Быть не может! Так, подожди… Постой… Это как-то связано с путешествием твоего сына в Аверсайд?

– Путешествием, ха. – Она послюнявила большой палец и принялась оттирать кляксу с носа мужчины. – Когда все начнут называть вещи своими именами? Это было бегство и ничто иное. И да, именно так – мой сын повстречал эту девочку на Лицевой Стороне…

– Поразительно! Юный друг, ты правда оттуда родом?

– Да, господин. А что… Что значит – «еще одно дитя»?

– А! Представляешь, несколько месяцев назад в наш мир уже перешла одна девочка из твоего, альбиноска… Громкая история! Говорят, она настоящий гений – освоила искусство контроля над элементалями за считанные недели. Сейчас она помогает нашей армии держать оборону под Кугом…

– Вы про Нами, что ли? – вскинула бровь Лу. – Она и правда настолько знаменита?

– Постой, ты ее знаешь? – встряла Вивис.

– Ну да. Она моя подруга, – не без гордости заявила девчонка.

– Давно вы знакомы?

– Пару лет. Мы жили в одном городе.

– Только не говори, что она тоже… – женщина запнулась и покосилась на Вальтера, – кхм, работала на Хартиса.

Поняв суть ее подозрений, Лу замахала руками:

– Нет-нет… Нами, она… Ее воспитывала одна богатая женщина. У нее было много, э-э… детей.

Вивис хмуро кивнула, давая понять – она догадалась, что завуалировано под этим словом. Вальтер воскликнул:

– Невероятно! Так получается, все вы трое – девочка-альбинос, элект Хартис и ты – знакомы между собой? Эта история даже запутанней, чем казалось на первый взгляд…

– Хочу отметить, Вальт, что между двумя девчонками из Аверсайда есть существенная разница. Та альбиноска, Нами, оказалась шаоткой. Но Лу не шаотка. И не аркана, хотя мы уверяем всех в обратном. И даже не фэнри… Мне продолжать?

Вальтер сдвинул брови, а через мгновение на его лице проступило осознание:

– Вот оно что. Выходит, ты – исконная уроженка Аверсайда.

– Которая не имеет истока, – многозначительно добавила Вивис.

– Подумать только… Что, совсем?

– Нет, наполовинку, – съязвила шаотка. – Да, совсем, и потому для всех нас будет лучше, если ее происхождение останется в тайне.

– Да-а, незадача. В отсутствии истока есть определенная уязвимость. Ты права, Вивс, никто не должен узнать. Ох, что же со мной, – спохватился он, – я ведь принес закуски, угощайся, пожалуйста!

Он подвел Лу к своему столу, где на небольшом расчищенном от документов и книг участке стояло с полдюжины бумажных пакетов, источавших стойкий аромат копченостей.

– Что тут у нас? – проинспектировала Вивис их содержимое. Выудила из одного хлеб, а из другого – несколько ломтей мяса, сделала себе бутерброд, и, откусив, с набитым ртом констатировала: – На мой вкус пресно. Значит, можешь смело кушать, Лу. Хм, – она с подозрением уставилась на друга, – а попить ты что-нибудь притащил?

– Вино, только вот… Галатес его изъяла, – покривился аркан.

– Не смог тихонечко пронести в кабинет бутылку? Где прохлаждался в это время твой дар? Повезло, что я всегда в боевой готовности…

Доев бутерброд, она отряхнула руки и вытащила из сумки флягу. Вальтер, словно этого и ждал, тут же подставил две небольшие чарки, которые женщина наполнила темно-коричневой жидкостью, вручил одну Лу и провозгласил тост:

– Предлагаю выпить за то, чтобы наш юный друг смогла отыскать свое место в этом мире!

– И, в частности, в нашем славном ордене! – не менее воодушевленно произнесла Вивис и чокнулась своей флягой с ним и девчонкой.

Лу совсем не хотелось выпивать в середине дня, но, пока она размышляла, стоит ли ей «пригубить из уважения» или просто отставить чарку, синхронно сделавшие глоток Вивис и Вальтер выпучили глаза, а потом шаотка скривилась и начала отплевываться:

– Тьфу! Это что, чай?

– Ну явно не коньяк! – Вальтер еще раз продегустировал содержимое своей чарки и причмокнул. – Вкусный, кстати. С земляникой, кажется…

– То-то я думала – чего Руфус крутился возле моей сумки! Ну я ему устрою…

Женщина раздраженно завинтила флягу, бросила ее обратно в сумку и надула губы.

– Ладно, – через секунду хлопнула она себя по бедрам, приободряясь. – Думаю, позже Галатес уйдет на обед, и мы сможем выкрасть твое вино обратно… Ну а пока скажи: нарыл что-нибудь хорошее за то время, что меня не было?

– О, у меня наметилось перспективное направление! – Вальтер начал суматошно перебирать кипу бумаг на своем столе, под которой покоилась распахнутая старая книга. – Вот, послушай. Неподалеку от гор Рока есть ручей Дэтхэ, и, по некоторым сведениям, в его долине расположен небольшой ареал обитания черных махаонов. Некогда в там жили малочисленные племена фэнри, которые называли себя иску. Помнишь «Сагу о доблестном койоте»? Согласно некоторым источникам, он мог происходить из племен иску. Они выродились со временем, а земли в долине заболотились и стали непригодны для обитания, однако там до сих пор могут водиться черные махаоны… Что думаешь, есть ли вероятность, что об их «крыльях» и об этой «долине» говорится в пророчестве?

– Это совсем недалеко от эпицентра, – Вивис перегнулась через его плечо и заглянула в книгу, – где химер – пруд пруди. Если наше веретено действительно там, то не представляю, кто и как сможет туда подобраться и остановить его. Кстати, что там насчет веретена?

– Пока с зацепками не густо. – Он переметнулся к другой части стола, вырыл и протянул ей папку. – Взгляни на отчет Ордена искоренителей демонов… Ничего путного. Кажется, они передали наш запрос в подразделение, которое может предоставить нужные сведения, но ты их знаешь… Они и пальцем о палец не ударят, пока звезды не выстроятся в нужном порядке, а ритуальные песнопения не прозвучат должным образом.

– Они по-прежнему сообщают, что с начала войны не зарегистрировали ни единого контакта с Преисподней… Демоны не приходят даже за душами контрактных, – бегло ознакомившись с бумагами в папке, Вивис вернула ее на стол и вздохнула. – Что-то тут нечисто, Вальт. На это должна быть веская причина.

– Стоит ли придавать этому так много значения? – пожал плечами тот. – Предположим, демоны признают, что действительно стоят за нашествием химер. Они же не станут делиться с нами сведениями о том, как это нашествие остановить, так?

– Снова ты всех демонов стрижешь под одну гребенку. Даже если они причастны, среди них могут найтись и те, кто против происходящего.

– Пусть так, но у них есть централизованная власть, и она вряд ли допустит, чтобы столь масштабное предприятие было испорчено. Кстати, может, этим и объясняется их молчание?

Вивис в раздумьях потерла подбородок, стоя возле занимавшей полстены пробковой доски, покрытой схемами и заметками с кучей текста и цифр. Затем переключила внимание на свою подопечную, которая осторожно подкрадывалась к белой фигуре у окна.

– Ну, как тебе наша химера в натуральную величину?

За страхом, который сумела подавить в себе Лу, не осталось неприязни к странному существу. Рога химеры были совсем небольшие, загнутые, как у барашка, а морда больше походила на птичью, но вот вполне человеческие, раскосые глаза с опущенными уголками делали ее выражение по-люмерски печальным.

– Это не чучело, – пояснила Вивис, подходя к девчонке. – Просто модель. Ох, если бы нам удалось заполучить хоть частицу химеры для исследований…

– Клянусь Гармонией, этот день вошел бы в историю. – На минуту аркан отвлекся от книги и печально воззрел на статую. – Но эти монстры возвращаются в бесплотное состояние, когда их убиваешь, и сразу рассеиваются. Ни следа после себя не оставляют. Живьем их тоже никакими средствами не взять. Тупиковая ситуация.

– Что такое, Лу? – обеспокоилась Вивис. – Если она тебя пугает, только скажи, и мы накроем ее парусиной.

– Или вернем в экспозиционный зал, – кивнул зампредседателя. – Она раньше там стояла, но людей это нервировало. А нас, чудиков, она вроде как вдохновляет, вот мы и утащили ее в свой кабинет. Но если это проблема…

– Нет-нет, все в порядке, – мотнула головой Лу, проводя ладонью по покрытому мягкими перьями корпусу, имитировавшему тело, потрогала когти и изогнутый клюв, сделанные из обитой бархатом древесины. – Она вовсе не выглядит страшной или злой. Такая белая, точно ангел.

Отвернувшись от статуи, она поймала устремленные на нее недоуменные взгляды.

– В твоем мире ангелами называют таких существ? – приблизившись с заинтересованным видом, указал Вальтер на химеру.

– О, нет, – замахала руками Лу. – Но у них такие же крылья – длинные и с белыми перьями. Хотя тела человеческие. В общем, они как люди, только с крыльями, и живут на небе.

– На небе? Каким образом?

– Не знаю… Наверное, постоянно летают. Для этого им и нужны крылья.

– А когда устают, они садятся на землю? Тебе доводилось их видеть?

– Что вы, господин. Думаю, их вообще не существует. Это просто выдумки. Хотя я раньше и про драконов так думала… Но ведь в этом мире они есть, да и ангелы тоже…

– Это так. Их еще называют орфами. В нашем мире они тоже предстают людьми с признаками животных, но это не обязательно крылья – орфы могут иметь и звериные лапы, и рога, и хвосты…

Девчонка повернулась к Вивис и тихо произнесла, не вполне уверенная, можно ли об этом упоминать при Вальтере:

– Хартис рассказывал, что однажды видел одну…

– Ага, было дело! – подтвердила шаотка, и ее друг закивал – кажется, он был в курсе. – Я тоже видела, ну, не своими глазами – Харт мне показывал. – Она похлопала по лбу рукой и объяснила девчонке: – У нас можно показывать воспоминания и мысли с помощью эфира, понимаешь?

Лу кивнула. Вивис уставилась в окно и рассеянно потерла шею.

– Да… У той орфы было шесть крыльев и шесть рук, с ума сойти. Харт утверждал, что она была по-неземному прекрасна, хотя, как по мне, уродина какая-то. Но щедрости ей было не занимать, если судить по ее подарку, этим чаройтовым камням для гадания. До сих пор не пойму, за что мой беглый бандит удостоился такой чести.

– Ну, он же впоследствии стал электом, избранником ангелов, – напомнил Вальтер. – Возможно, это как-то взаимосвязано.

– А они, эти орфы, могут одолеть химер? – поинтересовалась Лу. Вивис развела руками:

– Сложно сказать. Большинство верит, что они чуть ли не всемогущи. Они же высшая раса и все такое… Но на деле они уже давно перестали решать за людей их проблемы. К тому же, если наши предположения верны и химер сотворили демоны, то ангелы вряд ли решатся пойти против них.

– Неужели они слабее? – удивилась девчонка.

– Нет, но противостояние ангелов и демонов длится многие века, и между ними имеется какая-то своя дипломатия, которую нам, простым смертным, не постичь.

– Да, теперь я вспомнила – Хартис что-то об этом рассказывал… Точно – он вроде говорил, что ангелы обычно выглядят светлыми и добрыми, а демоны – темными и злыми… Из-за этого мне и показалось странным, что химера так выглядит. А! Наверное, потому демоны их такими и создали – хотели отвести от себя подозрения, да?

В голове эта мысль казалась путной, но вслух прозвучала, как нелепица. На удивление, Вивис не стала смеяться, а вместо этого положила руку девчонке на плечо и сказала:

– Нет, теперь у меня не осталось никаких сомнений, где твое место, мой юный друг. Определенно, среди нас – приверженцев всяческих невероятных теорий! Вальт, у тебя не завалялся бланк заявки на вступление?

– Думаю, где-то есть…

Пока аркан копался в ящике, Вивис опустилась за свой стол, поправила прическу и сообщила:

– Чтобы стать полноправным членом ОРП, нужно выполнить вступительное задание. Его обычно придумывает председатель или кто-то другой из старших в ордене, и они же оценивают его выполнение. Не беспокойся – это просто формальность, так что ничего запредельно сложного там не будет. Сейчас ведется активная работа над новым пророчеством, направлений очень много, так что для тебя обязательно найдется какое-нибудь небольшое поручение, скажем, изучить некий материал, проанализировать и предоставить по нему отчет…

На последнем слове Лу невольно поежилась. Еще в Кауре она часто притворялась, что занята срочными делами или что у нее что-нибудь ужасно разболелось, когда хозяин просил ее заполнить книгу учета или составить опись товара.

– Я не очень хороша в отчетах…

– Думаю, мы можем подкинуть тебе другое дельце, – прекратил рыться в ящике Вальтер. – История такая. Десять лет назад Оракул изрек нашей правительнице одно пророчество…

– Она про него слышала, – оборвала его Вивис и повернулась к Лу. – Для краткости мы называем это пророчество «утерянным».

– Славно, – кивнул аркан. – Так вот, мы с Вивс возглавляли основную группу по его поиску. К сожалению, за все это время наше предприятие так и не увенчалось успехом… Теперь леди Алексис мертва, а свиток, скорее всего, обратился в пепел. После смерти императрицы мы повторно опросили всех, кто мог что-либо знать, но никаких новых данных не получили. Не так давно председатель Долорес подняла вопрос о том, чтобы орден официально закрыл поиски утерянного пророчества и передал материалы по нему в архив. В принципе, это вполне разумно. Но дело такое…

Он замолк, поглаживая свою бородку, а Вивис продолжила:

– Как видишь, мы далеко не аккуратисты. Когда-то у нас имелся помощник, который следил за порядком, но он оказался засранцем и был исключен из ордена. А уже через несколько дней после его ухода наш кабинет начал превращаться в это, – она обвела рукой кавардак из книг, папок и свитков. – Где-то здесь, среди всего этого добра, раскиданы материалы об утерянном пророчестве.

– А еще о куче других пророчеств, и сверху они завалены материалами о новом пророчестве, – тяжело вздохнул зампредседателя, наконец выуживая из стола бланк и передавая его Вивис. – В общем, нужно найти те, что об утерянном, собрать их в одном месте и систематизировать. Да, задачка не из простых… зато не надо писать отчеты! Ну что, берешься?

– Ой, не наседай так на малышку, Вальт, а то она сейчас в обморок грохнется, – хохотнула Вивис, глядя на побледневшую Лу, а затем хлопнула ладонью по столу: – Ладно, дорогая моя. Садись сюда и пиши.

Слегка похолодев, девчонка покорно поставила скрипучий потертый стул к столу напротив. Вивис придвинула к ней размеченный бланк, перо и чернильницу.

– Здесь напишешь имя, – ткнула она длинным ногтем, – здесь – дату и место рождения, те же, что и на токене. Здесь нужно указать имя того, кто рекомендовал тебя – пиши мое. Ну а здесь, – она указала на несколько идущих подряд пустых строк, – нужно кратко описать, чем тебя привлекают идеи ордена и почему ты хочешь стать его частью…

Она замолкла и нахмурилась, заметив, что Лу не спешит браться за перо. Время шло. Девчонка бездействовала, отупело глядя на бланк, а на лице Вивис начало проступать подозрение. К счастью, Вальтер у своего стола погрузился в бумаги и не был свидетелем этой сцены. Перегнувшись через стол, Вивис свирепым шепотом процедила:

– Лу. Ты ведь… умеешь писать, не так ли?

– Я… Ну… Немного. Хартис научил.

– А до этого?

Она мотнула головой, готовая провалиться от стыда сквозь землю. Как же глупо на ее месте было явиться в орден и думать, будто она сможет принести здесь какую-то пользу! Да она одну ту книгу, что Вальтер недавно показывал, не успела бы дочитать до скончания своих дней…

– Сколько лет тебе было?

– Двенадцать.

Вивис откинулась в кресле и шумно выдохнула с такой силой, что документы на ее столе заколыхались.

– А читать?

– Умею. Я… читаю лучше, чем пишу. Но все равно медленно.

Шаотка отодвинула бланк, открыла дверцу какого-то прямоугольного эзеритового устройства и извлекла оттуда чистый лист.

– Пиши свое имя и фамилию.

Лу несмело взялась за перо, обмакнула в чернильницу и принялась царапать по бумаге. Она старалась выложиться на полную, и потому ее каллиграфические потуги растянулись на минуту. Результат оставлял желать лучшего – буквы вышли разной толщины и наклона, а по светло-кремовому листу расползлось несколько внушительных клякс. Вивис задумчиво побарабанила пальцами по столу, изучая эти письмена.

– Если честно, – вынесла она вердикт, – я ожидала худшего. Но, в целом, тут присутствует некий… кхм, потенциал, если можно так выразиться.

Она скомкала лист и уничтожила незримой силой в мусорном лотке, а потом повернула к себе бланк и продолжила:

– Но вот председатель Долорес, пожалуй, твоих стараний не оценит. Так что лучше заявку я заполню за тебя. – Она стала бегло чирикать по бумаге, бормоча: – Вот объясни мне – в вашем мире что, не обучают детей таким базовым вещам, как чтение и письмо?

Лу промолчала, скрывая глаза за челкой. Не могла же она ответить, что детей-то, конечно, обучают, но вот рабов – нет? Но женщина, кажется, поняла все и без слов.

– Не киснуть, – велела она, ероша девчонке волосы. – Станешь еще профессором у меня, ясно?

Вскоре Лу была представлена председателю Долорес – сухощавой пожилой шаотке в нарядной блузе и с витиеватой, как и у Вивис, прической, украшенной длинными шпильками с кисточками на концах. Она восседала за необъятным столом в приглушенном свете красных ламп. Одна ухоженная, украшенная браслетами рука строчила в документах, а другая рассеянно поглаживала растянувшуюся на столе рысь. Почтенным возрастом, лукавым прищуром и наигранной манерностью председатель напоминала шани Суори.

– Так значит, будешь помогать Вальтеру и Вивис? – сказала она, скрипуче растягивая слова. – Ну-ну.

Она одобрила заявку Лу и выдала стажерский значок – отлитый из металла крохотный свиток, но не позолоченный, как у полноправных членов ордена, а медный.

– Даже удачи ей не пожелаешь, Долорес? – спросила Вивис напоследок, когда они покидали ее кабинет.

– Удача в нашем деле не при чем, – отозвалась госпожа и поднесла костлявый палец к виску. – Голова на плечах – вот, что важно.

– Вы ей сказали, откуда я? – шепотом уточнила девчонка, когда дверь позади них закрылась. Вивис заходила в кабинет первой и до того, как пригласили Лу, некоторое время беседовала с председателем наедине.

– Нет. Как я уже говорила, чем меньше народу в курсе, тем лучше. К тому же, она шаотка и ей много лет, а это равносильно тому, что быть ходячим конструктом для производства сплетен.

– Но что насчет Антеора?

– Ну, по нашей легенде, это маленькая деревенька в Аурелии, а она не может знать их названия наизусть. Не думаю, что она станет проверять – у нее и без того дел по горло… А вот и архив. Постой здесь – у тебя нет допуска, мне нужно взять кое-какие документы.

Лу послушно осталась ждать в коридоре. Прошла минута, пять, десять. Из помещения, где скрылась Вивис, доносились голоса, но слов было не разобрать. Лу потянулась толкнуть дверь, чтобы заглянуть внутрь, и вместо нее уперлась рукой в нечто иное. Преграда была незримой, но обретала небольшую перламутровую зону видимости при касании, становясь похожа на водную гладь. Это, видимо, был один из барьеров, про которые рассказывала Бха-Ти. Он казался упругим и прочным – наверное, таким же был и тот купол-пузырь в военном лагере. От нечего делать Лу начала методично ощупывать его сверху вниз, наблюдая за бликами и разводами, которые создавали ее пальцы. Кажется, барьер находился везде и был совершенно однородным. Когда девчонка сидела на корточках, изучая самый низ, позади донесся насмешливый голос:

– Развлекаешься?

Лу вскочила и обернулась. Перед ней стоял немолодой длинноволосый ундин, подкравшийся бесшумно потому, что ходил, как водилось у его народа, босиком. На его безрукавке был прикреплен значок в виде золотистого свитка.

– Новенькая?

Лу смущенно кивнула, достала из кармана свой значок и продемонстрировала.

– Добро пожаловать в ряды чудил! – весело воскликнул ундин и по-свойски потряс ей руку. – Хочешь к нам в отдел? Мы изучаем Оракула. Пытаемся узнать, кто он такой. Разве не интересно?

– Я… эм… жду Вивис.

– А, так ты в команде «Дубль-Вэ», – разочарованно отстранился ее собеседник. – Бедолага. Она, наверное, сцепилась с архивариусом языками. Ты тут можешь три часа так простоять.

Он отодвинул Лу от двери, заглянул внутрь – барьер не воспрепятствовал ему в этом – и бросил куда-то вниз, в полумрак:

– Профессор Миэрис, вы там как, живы?

Через несколько секунд раздался стук каблуков по лестнице, и в проеме возникла Вивис с внушительной темной папкой подмышкой.

– Чего вы тут позабыли, судья Са-Бу? – недовольно бросила она. – Не говорите мне только, что людей в свой отдел переманиваете.

Вместо ответа ундин скорчил шутливую мину и пошел дальше в сторону кабинета председателя, что-то напевая. Вивис же направила Лу в другую сторону, походя поясняя:

– Отдел по изучению Оракула – самый непопулярный и малочисленный, вот они и пытаются всеми силами удержаться на плаву.

– Почему? – удивилась Лу, пытаясь поспеть за шаоткой по коридору. – Разве никому не хочется узнать, кто такой Оракул?

– Как говорится, хочется, да не можется. Оракул является людям уже две сотни лет, но за все это время никому не удалось вступить с ним хоть в какое-то взаимодействие. Впрочем, ты ведь сама была свидетелем его появления и, должно быть, чувствовала исходящие от него силы. Да, кстати – ни за что не позволяй отделу Са-Бу узнать, что ты видела Оракула вживую, иначе они тебя от любопытства на потрошка разберут.

Дверь в кабинет была приоткрыта, а сам он пустовал: Вальтер, похоже, куда-то вышел. Вивис кинула папку, плюхнулась в кресло и закинула ноги на стол, а потом указала куда-то в угол:

– Поройся-ка вон там. Кажется, где-то под стеллажом должно быть то, что тебе нужно. Да-да, коричневое…

Лу покорно выудила на свет большой, пыльный и почти пустой ящик.

– Отлично. Думаю, проще всего будет, если ты сначала просто скидаешь туда все, что касается утерянного пророчества, а потом уже займешься систематизацией…

Девчонка вытащила свою находку в центр комнаты и осмотрела. К стенке ящика крепились две таблички. Одна, в самом углу, гласила: «Прор. № 638 от 13/вдл/1187 ЭГ» с небольшой припиской ниже – «(утерянное)». Вторая – по центру, крупная, – пустовала. Указав на нее, Лу спросила:

– Здесь должен быть написан текст пророчества?

– Угадала.

– А это что значит? – ткнула она в группу цифр и букв на верхней табличке, предчувствуя, что вопрос очень глупый.

– Дата, когда Оракул его изрек. Тринадцатое число месяца Водолея 1187 года Эры Гармонии.

Осмотрев скудное содержимое ящика, первым делом Лу наткнулась на два портрета, прикрепленных к пачке испещренных текстом бумаг. На левом была изображена неопределенного возраста шаотка, источавшая царственное благородство – ровно настолько, насколько позволяло ее большеглазое, скуластое и слегка простоватое лицо, обрамленное густыми кудрями. С правого на Лу смотрел красивый шаот, с некоторым превосходством улыбаясь одними краешками губ. Взгляд темных глаз был цепким и гипнотическим.

– Алексис и Занис, – пояснила Вивис, но Лу и без того догадалась, кто они, и теперь невольно хмурилась. Когда эти двое были персонажами сказки хозяина, она представляла их иначе. Сейчас, увидев их такими, какими они были в реальности, она могла сказать: как и шаотка – та же, что и на перевернутой картине в комнате Хартиса, – не выглядела гротескной злодейкой, так и вид Занис не создавал впечатления, что он невинная овечка. По крайней мере, татуировка в его треугольном вырезе была в виде осы.

– Вы их знали? – спросила Лу.

– Не близко. Но я давно работаю в Имперской академии и пересекалась с обоими, было дело. До того, как стать электом, Занис был придворным кристаллургом. Знаешь, кто это такие?

– Да, Бха-Ти рассказала, – Лу оставила ящик и села напротив Вивис. – Они делают эзерит.

– Это одна из самых тяжелых, и в то же время почетных и хорошо оплачиваемых профессий в нашем мире. – Подперев щеку одной рукой, второй шаотка начала лениво разбирать горы документов, книг и писем на своем столе, пытаясь создать подобие порядка. – Из-за своей востребованности кристаллурги часто считают себя сливками общества и бывают довольно заносчивы. Таким был и Занис – надменным и острым на язык. Они с Алексис познакомились во время ее поездки в Тан. Занис жил там, работал кристаллургом. Но Алексис увидела, что он хорош в своем деле. Надо сказать, она славилась типично шаотской привычкой – когда видела кого-то талантливого, то старалась всеми правдами и неправдами заманить к себе. Так было с Йоханом Локустом, ее личным целителем, с Аргосом Юшесом, ее телохранителем, с Джесс Пэтрис, ее советницей по военным вопросам, и со многими другими. Так было и с Занисом Аркрисом. Императрица убедила его поехать в Магматику и стать придворным кристаллургом. Все ждали, что между ними вспыхнет роман – Занис был хорош собой, а Алексис не пропускала ни одной мало-мальски симпатичной мордашки. Но время шло, а она, казалось, не проявляла к нему никакого интереса, и они лишь напропалую сыпали друг в друга колкостями. И вот спустя несколько лет, когда никто уже ничего не ждал, императрица вдруг сделала официальное заявление, что они с Занисом стали парой. Ходили слухи, что между ними разгорелись нешуточные страсти, и что Алексис даже оставила свои интрижки, чтобы хранить ему верность. Наверное, они бы в итоге поженились…

– Но пророчество все испортило, – догадалась Лу.

– Так и есть. Всего через год после начала их романа ко двору Неугасимого Огня явился Оракул. Во дворце сразу узнали о его прибытии – ты ведь и сама была свидетелем этого явления и слышала шепоты, которыми оно сопровождается. К тому же, обладатели истока чувствуют исходящие от Оракула колебания эфира. Но в тот момент, когда он пришел, императрица находилась в своих личных покоях и никто – даже самые любопытные – не смог туда войти. Оракул сам решает, кем будут услышаны его слова, и в тот раз они предназначались лишь Алексис. Ей же в руки попал и свиток с пророчеством. А поскольку ровно в момент ухода Оракула активировалась Маска и все обитатели дворца узнали, что Занис стал одним из электов, в начавшейся сумятице Алексис удалось куда-то подевать этот свиток. Когда позднее подданные спросили ее о пророчестве, она ответила, что не хочет затрагивать эту тему. И что сожгла свиток, но, как я уже говорила, это не могло быть правдой.

– Как тогда люди узнали, о чем было пророчество?

– Вскоре после призыва Маской электов проводится обряд посвящения – традиционная церемония в Башне, на которой те приносят клятву верности Шаорису. На той церемонии присутствовало много людей, и все они заметили, что императрица стала более нервной и очень странно вела себя с Занисом, хотя и уверяла, что между ними все в порядке. Со временем ее отношение к нему лишь ухудшалось, они все больше отстранялись друг от друга, а потом и вовсе начали ссориться. В пылу одной из таких ссор Алексис проговорилась – сказала Занису, что Оракул предрек ему принести ей погибель… Во время этого разговора они были наедине, но уже скоро о пророчестве знала каждая собака во дворце и за его пределами. Сам Занис ходил и рассказывал всем о случившемся, высмеивая Алексис и ее страхи. Но даже он не смог отыскать свиток и не знал точной формулировки пророчества. Стоит ли говорить, что в ОРП поиски тоже не увенчались успехом: люди из дворца ничего не знали и вообще неохотно говорили на эту тему, опасаясь попасть в немилость правительницы.

– Занис сотрудничал с ОРП?

– Какое-то время. Но он делал это вовсе не из любви к пророчествам – ему просто нравилось донимать Алексис всеми способами. Возможно, это была его месть за обиду, которую она ему нанесла – не знаю… Но пока оставался электом, он постоянно изводил ее, то ругаясь с ней, то смеясь, то угрожая. Настал момент, когда даже Йохан Локуст больше не мог купировать ее приступы тревожности. Все кончилось тем, что однажды ночью Занис заманил Алексис в Башню, на платформу, которая поднимается под купол…

– Подождите, – остановила ее Лу, сдвинув брови. – Хартис рассказывал мне эту историю, и я точно помню, что императрица сама пошла в Башню. А Занис проследил за ней и попытался остановить.

– Ну, что на самом деле произошло в ту ночь, достоверно не знает никто, поэтому существует несколько версий случившегося. Нет ничего удивительного, что Харт преподнес все так, будто Занис – несчастная жертва, а Алексис – жестокая убийца; в конце концов, это то, во что он сам верил. Ведь наши трое, став новыми электами, с первых же дней пошли на поводу у Заниса, а он всегда был профи по части интриг. С его подачи они свято уверовали в то, что Алексис невменяема и что она – монстр, желающий его погубить. Их нельзя винить, они не были подкованы в придворных делах: Харта воспитывали воякой, Рори с детства пасла овец, профессор Варадис всегда был погружен в науку… Потому Занису не составило труда убедить их, будто Алексис напала на него в ту ночь. Однако сама императрица утверждала диаметрально противоположное – что это Занис был тем, кто заманил ее в Башню, что именно он атаковал ее и попытался убить.

– Думаете, это может быть правдой?

– Сложно утверждать что-то, не имея фактов. Но если рассуждать логически… Больше всего на свете Алексис боялась умереть. И на ее месте довольно глупо было идти к артефакту, который при приближении убивает смертных. Не находишь?

– Хм… Наверное, вы правы. Просто… вы на удивление спокойно высказываетесь о правительнице, которая изгнала вашего сына.

– Изгнала… – задумчиво повторила Вивис. – Ну, слушай. Когда после той стычки в Башне Занис уехал в родной Тан, а нашей троице довелось узнать императрицу поближе, они поняли, что не такое уж она чудовище, как им рассказывали. И все-таки зерно сомнений, которое Занис в них заронил, пустило свои корни. Когда дошла весть о его убийстве, они однозначно решили, что знают виновного, и решили поиграть в справедливость… Тебе следует понимать масштаб их конфликта, Лу. Это ведь была не драка лопатками в песочнице. Трое ангельских избранников подали в суд на императрицу, человека с высочайшим статусом в Шаорисе. Электы успели себя зарекомендовать за два года на посту, и у них было немало сторонников. Но и Алексис, хоть у нас и принято критиковать власть, имела высокий авторитет среди населения. Вся империя раскололась на два противоборствующих лагеря.

– Хартис говорил, они нашли что-то на месте убийства, что указывало на императрицу.

– Если не ошибаюсь, профессор Варадис делал некую специфическую мазь специально для нее, и по остаточному эфиру частицы препарата нашли на месте преступления. Однако это свидетельствовало лишь о том, что там мог побывать кто-то из окружения Алексис или тех, с кем она контактировала; но кто именно – наша троица установить не смогла. Поэтому суд не принял их доказательства к рассмотрению. Вопрос ведь стоял не о том, убила ли Алексис Заниса – ты, разумеется, понимаешь, что она бы не стала убивать его лично? Так вот, вопрос заключался в том, она ли подослала к нему убийцу. Электы настаивали, что это так. Но весомых доказательств у них не было, и единственное, что в таком случае могло бы их рассудить – меморум, или же считывание воспоминаний при помощи эфира. Однако существуют законы, которые ограничивают применение меморума к правительственным лицам: при считывании порой можно увидеть не только какое-то конкретное воспоминание, но и постороннее, а Шаорис страсть как боится разгласить свои государственные тайны. Поэтому Алексис воспользовалась своим правом и отказалась от считывания. Законы были на ее стороне. По итогу суд полностью оправдал ее.

– Но разве ее отказ не означал, что ей есть, что скрывать?

– Ох, Лу. Ты все еще не представляешь, что такое придворный мир Шаориса, не так ли? Это огромное змеиное гнездо, которое лучше не ворошить. Всем в нем есть, что скрывать. Я уверена, что даже такие простые ребята, как Харт и Рори, за проведенное там время обросли своими секретами. Я не оправдываю Алексис, но и не виню ее. Приложить руку к смерти Заниса мог, в сущности, кто угодно – он был тот еще фрукт, пусть все и позабыли об этом с его смертью. Что до пресловутого изгнания электов… Когда после суда встал вопрос о дальнейшей судьбе нашей троицы, Алексис действительно изгнала их. Но что еще ей было делать? После случившегося они бы не смогли оставаться у власти бок о бок. Им было поставлено условие: принести публичные извинения перед императрицей, чтобы вернуться во дворец. Алексис попросту хотела дать им время поостыть. Но чего она не могла знать, так это того, что все два года на посту они тайно мечтали избавиться от статуса электов, потому что никогда не желали ими становиться. И изгнание дало им возможность исполнить эту мечту, причем уйти красиво, заявив, что не хотят оставаться в стране, которой правит убийца. И поверь – никто, даже сама Алексис, не мог и вообразить, что они действительно уйдут… нет, не просто уйдут, а сгинут на целых четыре года.

Она громко вздохнула. Должно быть, разговор заставил ее перенестись в тот тяжелый день, когда ее сын покинул родной мир и ушел в Аверсайд. Лу хотела сказать ей пару ободряющих фраз о том, что в итоге Хартис вернулся; с другой стороны, он сразу же отправился на войну, а было ли это спокойнее для сердца матери? Пока девчонка размышляла об этом, в дверях возник Вальтер и сказал:

– Вивс, у нас небольшое совещание намечается. Ты идешь?

– Конечно. Только возьму свои заметки…

– Можно последний вопрос? – торопливо сказала Лу, пока шаотка рылась в сумке в поисках записной книжки. – Как думаете, мог кто-то кроме императрицы знать текст пророчества?

– Мы долгое время возлагали надежду на это, но… Дело об утерянном пророчестве хотят закрыть не просто так. Когда Алексис умерла, орден повторно опросил всех из ее окружения. Мы думали, что если кто-то молчал раньше, опасаясь ее гнева, то теперь не побоится открыть правду. Однако этого не случилось. Никто ничего не знал, а если кто и знал, но не сказал – то, вероятно, уже и не скажет… Единственный, кого мы не успели опросить повторно, это телохранитель императрицы, Аргос. Он был в том отряде с Алексис, лишь один, кто выжил после нападения химер и смог вернуться в Магматику. Но он был заражен и сразу после возвращения впал в летаргический сон. Он стал первым из пустых.

– И где он сейчас?

– В Партфоре. – Вивис поднялась, чтобы отправиться на собрание. – Это крупнейший госпиталь в городе и по совместительству научный центр. Там развернулись главные изыскания по поиску лекарства от химерной болезни. Но, кажется, как и у нас в академии, результатов у них – кот наплакал…

Спустя несколько часов, когда уже вечерело, Лу вышла во внутренний дворик, прихватив флягу с чаем и пакет с перекусом.

Она провела весь день, перебирая бумаги в кабинете зампредседателя. Начать она решила с обильно захламленного подоконника, отгороженного от остального кабинета распахнутыми крыльями химеры. Теперь от пыли свербело в носу, а от изучения материалов гудела голова. Девчонка уже позабыла, как это нелегко – читать; мало того, что она делала это медленно, так еще и некоторые документы были написаны почерком, весьма далеким от каллиграфического. К тому же, сосредоточиться в кабинете оказалось непросто: когда Вивис и Вальтер вернулись с совещания, они вовсю погрузились в работу, громко обсуждая гипотезы, совместно изучая документы и вслух зачитывая письма, а в гости к ним с завидной регулярностью наведывались другие члены ордена, чтобы обсудить направления работы или просто поболтать на досужие темы.

Что касается прогресса Лу, то он оставлял желать лучшего. За это время ящик пополнился лишь одной находкой – толстой папкой с обширным перечнем догадок, как в действительности могло звучать утерянное пророчество. Коль скоро Алексис убили химеры и у них были человеческие глаза, последние теории основывались на предположении, что пророчество как-то описывало глаза убийцы. Были там и другие версии, некоторые откровенно сумасшедшие.

И все же Лу с интересом их изучила. Вспомнив речь Вивис о том, что формулировка утерянного пророчества могла бы пролить свет на происхождение химер, девчонка почему-то не смогла выбросить ее из головы. Она представила, как пророчество вдруг отыщется, и все сразу встанет на свои места: ученые создадут способ одолеть химер, война закончится, Хартис вернется домой… Лу стеснялась взыгравшей в ней наивной веры в чудо, которая раньше была ей совсем не свойственна. С другой стороны, где еще уповать на чудо, как не в мире, что исполнен чудес?

Раздумывая об этом, она присела на скамейку возле статуи Оракула, раскрыла пакет и потянулась за сэндвичем, сделанным из хлебцев, нескольких ломтей копченого мяса и маринованных огурчиков, но тут боковым зрением уловила движение в кустах возле асимметричной арки. Вскоре оттуда вынырнула крупная собака рыжеватого окраса с серой спиной, длинными лапами, высокими ушами и встопорщенной шерстью. Нюхая воздух, она сосредоточенно потрусила по одной из вымощенных дорожек внутреннего дворика. В своем мире девчонка постаралась бы ретироваться: каурские бездомные собаки часто бывали злобными. Впрочем, в сообразительности и дружелюбии животных этого мира она успела убедиться, ухаживая за Бруно и играя с пандами на заднем дворе особняка.

Издали заметив человека под статуей, собака замерла и навострила уши.

– Привет, – сказала Лу.

Стараясь не делать резких движений, она нашарила в пакете кусочек мяса и вытянула руку. Мелкими перебежками собака приблизилась и замерла в десятке шагов, прижав хвост и недоверчиво глядя на Лу. По каким-то трудно уловимым признакам ее повадки выглядели странно для зверя, но ведь и Бруно тоже вел себя странно для медведя; словом, девчонка решила, что ей лишь кажется, будто собака смотрит на нее, как на идиотку. Оставив пакет на скамье, Лу поднялась и мягкой, осторожной поступью стала приближаться к животному. Оно вдруг обнажило клыки – но это было похоже не на выражение агрессии, а скорее на хвастовство, точно собака позволяла полюбоваться двумя рядами своих острых крепких зубов. Лу ненадолго остановилась и постаралась вложить всю доброту в свою интонацию:

– Не бойся, я тебя не обижу…

Собака склонила голову набок, спрятав клыки и захлопнув пасть. Теперь Лу казалось, что она выглядит растерянной. Девчонка наконец подошла к ней вплотную, опасаясь, что та убежит, однако собака не шелохнулась. Лу плавно опустилась на корточки и сунула ей ладонь с угощением:

– Не бойся. Вот, скушай.

Она бы, наверное, сделала вывод, что животное не голодно, если бы оно не проявило к еде интереса и убежало прочь. Но собака стояла на месте, долго и пристально сверля взглядом кусок мяса. У девчонки начали затекать ноги, и она, не стерпев, буквально ткнула своим угощением во влажный черный нос и досадливо протянула:

– Ну чего ты не ешь, собачка?

Стоило это произнести, как Лу шлепнулась на зад от неожиданности: тело животного объяла зеленая, будто свежая листва, сияющая аура… и вот она уже огибала не взъерошенную собаку, а долговязого парня с растопыренными треугольными ушами, который угрюмо возвышался над ошарашенной Лу, точно Башня Хаоса – над Магматикой. Он был одет в легкие клетчатые бриджи и безрукавку, через плечо болталась кожаная сумка потасканного вида, а тощие волосатые руки украшало множество браслетов – но не пестрых, как у Бха-Ти, а вырезанных из дерева и тростниковых палочек. Наклонившись, хриплым голосом парень сказал:

– Давай сюда.

Шокированная, Лу машинально протянула ему ладонь. Без лишних церемоний тот затолкал ломтик мяса в рот и принялся смачно жевать.

– Неплохо, – заключил он. – Правда, переборщили с чесноком. Это из «Гривы Блэма»? Их вечная проблема – сделают что-то вкусное, а сверху бахнут столько чеснока, что все кулинарные усилия идут насмарку…

– Я… – пробормотала Лу, глядя, как проглотивший мясо незнакомец хищно облизывает свои по-звериному острые зубы. – Мне… Надо идти…

Она поднялась и стала пятиться, но парень шагнул к ней и ухватил за предплечье:

– Эй-эй, стой, детка…

– Простите, господин, я не хотела вас обидеть, – промямлила девчонка, закрываясь руками и одновременно пытаясь вывернуться. Парень отпустил ее, примирительно вскинул ладони и ответил:

– Да успокойся, сестренка. Я, вроде как, не в обиде. Ты из ордена?

– Ну… Я на испытательном сроке…

– Свежая кровь! Здорово, что привлекаются новые кадры. – Он стал обходить Лу по кругу, изучая, как музейный экспонат. – Чем больше людей ломают голову над загадками Оракула, тем выше вероятность, что они будет разгаданы, не правда ли?

– А вы? – робко поинтересовалась девчонка, невольно ежась под неуютным проницающим взглядом. – Вы тоже из ордена?

– Э? – на секунду замешкался парень, и тут же кивнул: – Ага… Да. Правда, давно не заходил – ну, работа, дела всякие, сама понимаешь… Вот, выкроил немного времени, чтоб узнать, как продвигается расшифровка нового свитка. И как оно? Слышно о каких-то подвижках?

– Не уверена… – Лу сглотнула, снова понемногу пятясь. – Я здесь впервые и весь день работала над вступительным заданием, и совсем не слушала, о чем говорят… Наверное, вам лучше спросить кого-то еще.

– А-а, так ты свое задание торопишься делать? Ну, не стану задерживать!

Парень засунул руки в карманы и, отвернувшись к статуе Оракула, сделал вид, что чрезвычайно увлечен ее созерцанием. Лу облегченно выдохнула и успела сделать пару шагов по направлению к дверям ордена…

И вдруг залипла в воздухе. Сердце ушло в пятки. Она сразу поняла, что произошло – ей уже доводилось испытать подобное всего несколько дней назад, в лагере. Только вот теперь источником незримой силы, что удерживала ее на месте, был не Хартис, а подозрительный тип, имени которого она даже не знала.

Она услышала зловещие медленные шаги позади. Напрягла мышцы, пытаясь вырваться, и в какой-то момент показалось, что удается: державшая ее сила явно была нестабильна. Лу убедилась в этом, ощутив заметное напряжение в позе долговязого фэнри, который обошел ее и загородил путь к спасению. И все же, как бы девчонка ни старалась, в итоге удавалось лишь беспомощно вертеть шеей и елозить по земле ступнями.

– Помогите!.. – закричала она и тотчас подавилась собственными словами, застонав, потому что ее челюсть болезненно сомкнулась сама по себе.

– Да ни черта себе, – тихо выдохнул фэнри.

Должно быть, какую-то часть силы он перенаправил, чтобы заткнуть Лу рот, и вместе с тем его хватка стала слабее. Девчонка смогла шевелить руками и попыталась скинуть с себя невидимые путы, но едва ли это ей помогло – она лишь шарила пальцами в воздухе, не в силах отыскать источник собственного оцепенения. Устав бешено трепыхаться, точно пойманная на крючок рыба, она отчаялась и расслабилась, с ненавистью глянув на своего мучителя.

– Так это не шутка? – незнакомец выглядел крайне обескураженным. – Ты и правда не можешь отличить фэнри от обычной собаки? Кто ты, мать твою, такая?

Он несколько секунд буравил взглядом девчонку, будто позабыв, по чьей воле та не в состоянии разлепить губы и дать ответ. Затем осторожно, по-звериному обнюхал Лу.

– Твой запах похож на человеческий, но… что с твоим истоком? Кто бы ты ни была, слушай сюда. Я тебя освобожу, лады? А ты не будешь кричать и пытаться убежать – ведь тогда я опять схвачу тебя, и может быть снова сделаю больно… Но мы же этого не хотим, так? Не хотим делать тебе больно? Мы хотим поговорить нормально, как цивилизованные люди… Если, конечно, к тебе применимо такое выражение?

В ответ Лу лишь скрежетнула зубами, и парень приблизил к ней свое лицо и процедил:

– Я прав?

Поколебавшись, девчонка кивнула и через секунду почувствовала, что державшие ее путы развеялись. Она отступила на шаг, обиженно повела плечами и потерла ноющую челюсть, пытаясь придумать план к отступлению.

– Будь ты человеком, твой исток помешал бы мне обращаться с тобой, как с вещью, – отчеканил фэнри с убежденностью, с которой люди констатируют известные с детства факты. – Значит, ты не человек. Кто ты?

– Человек, – упрямо возразила Лу.

– Не морочь мне голову! У тебя нет истока, я чувствую это. Значит, ты нелюдь! Кто ты? Кукла? Голем? Погодите-ка… – Точно ученый на пороге великого открытия, фэнри забегал глазами по сторонам, усиленно соображая, и наконец его осенило: – Нет, знаю! Понял! Ты – доппельгангер! Это так? Признавайся! Я раскусил тебя!

Девчонка не произвела ни звука и лишь свирепо зыркнула на него. Фэнри приподнял руки и зловеще надвинулся, пригрозив:

– Я могу поджарить твои внутренности. Ты запечешься изнутри, как куропатка по-фундайски…

Лу ощутила в теле нарастающее тепло, которое превращалось в жар, и с ужасом осознала, что ее собеседник не шутит. Капитулируя, она выпалила:

– Ладно, ладно! Я никакой не гангер! Я и правда обычный человек, просто у меня… нет истока. Это потому, что я… я из Аверсайда.

Фэнри недоверчиво нахмурился, но, по крайней мере, опустил руки, перестав кипятить Лу изнутри.

– Что-то слишком много людей пожаловало в наш мир из Аверсайда за последнее время – тот крылатый мутант из нейтралов, потом та элементалистка, потом элект-медведь… а теперь ты? С какой стати я должен в это поверить?

– Ну а как… как я могу это доказать? – в отчаянии воскликнула Лу, пожимая плечами.

На лице незнакомца промелькнуло замешательство, но он вскоре нашелся:

– Меморум! Дай мне прочесть твои воспоминания…

Он протянул к Лу свою руку с длинными и острыми ногтями – они у него были не ухоженные, как у алхимика Кэлиса, а по-дикарски грязные и покоцанные. Первым желанием девчонки было отшатнуться, но она не хотела вновь подвергаться воздействию незримой силы и потому мужественно устояла на месте. Кроме тяжести чужой ладони на своей макушке, больше она ничего не почувствовала. Вспомнилось, как в лагере Хартис уже пытался проделать с ней подобное, и тогда это ничего не дало. Вот и теперь фэнри напряженно сопел явно без каких-либо намеков на результат, а девчонка начала догадываться о том, как работает данная процедура.

– Тот, чьи воспоминания вы намереваетесь увидеть, должен иметь исток? – не выдержав, спросила она.

Фэнри озадаченно глянул на нее, а потом чертыхнулся и убрал руку.

– Хорошо, – начал он беспокойно расхаживать перед Лу. – Будь по-твоему. Допустим, я поверил, что ты из другого мира. Как давно ты в нашем?

– Четыре дня.

– И зачем пришла?

Девчонка поморщилась, недовольно засопев.

– Ну же! – наседал фэнри. – Или мне опять пустить в ход силу?

– Я не знаю. Это вышло само…

– Ты врешь! Выкладывай все, или я за себя не отвечаю! Зачем ты пришла в наш мир? И с какой стати ошиваешься здесь, возле ОРП?!

Лу помотала головой, и почти сразу же ее накрыло удушье. Она бессильно царапала пальцами по шее, как и прежде, не в состоянии скинуть незримую удавку, которая затягивалась все туже, перекрывая доступ воздуха в грудь.

– Какая же ты упрямая! Тебе лучше начать говорить, или…

– Неесэ! Какого хрена ты делаешь?! – раздался сзади громоподобный окрик.

Фэнри вздрогнул, и удавка исчезла. Откашлявшись, Лу облегченно выдохнула: из дверей ордена к ней на подмогу спешила Вивис. Заслонив ее от незнакомца, она схватила свою подопечную за плечи и бешено затрясла:

– Он тебя обидел?!

– Я в порядке, – проблеяла Лу, умолчав о том, что сейчас именно шаотка вытрясет из нее последний дух.

– Я спрашиваю: что по-твоему ты делаешь, морда шакалья?! – развернулась Вивис к фэнри, яростная, как медведица, защищающая свое потомство. – Да я тебя засужу!

Все это время парень понемногу пятился, собираясь броситься наутек, но теперь, слегка поразмыслив, передумал.

– А вот… а вот попробуйте! – шагнул он вперед и упер руки в бока. – Это существо… эта… девчонка, она вообще в правовом поле?

– Что ты ему выболтала? – тихо процедила Вивис, полуобернувшись к Лу. Залившись краской, та шепнула:

– Он меня заставил…

– Что конкретно, я спрашиваю?

– Что я из другого мира… Больше ничего.

Вивис кивнула, скрестила руки на груди и властно заявила:

– Предлагаю тебе сделку, Неесэ. Ты уходишь отсюда, и мы оба молчим о произошедшем.

– И какая выгода от этой сделки?

– Элементарная. Мы избавим друг друга от лишней боли. Ты меня – от головной. В свою очередь я тебя, – ее тон стал угрожающе нарастать, – от боли в пятой точке, когда тебе отрывают драный хвост!

Последние три слова она грозно отчеканила, тыча пальцем парню в грудь. Тот едва заметно вздрогнул, но тем не менее, отступать не собирался.

– Да кто это вообще такая, Вивис? – с вызовом бросил он. – И с какой стати вы ее защищаете?

– Защищаю? Ее? – Шаотка вдруг облокотилась на плечо своего собеседника, бесцеремонно поиграла с ожерельем из деревянных трубочек, висевшем на его груди, и зловеще рассмеялась. – Единственный, кого я пытаюсь тут защитить, так это тебя, дурашка. Ведь если с ее головы упадет хоть волосок, мне достаточно будет сказать лишь слово, чтобы мой сын превратил ее обидчика в шашлык… Ты хочешь стать шашлыком, Неесэ?

– Ерунда, – отмахнулся фэнри, хотя и не очень уверенно. – Электы не станут использовать свой дар против невинных людей.

– Пф! Невинных? Насмешил! Не ты ли только что измывался над этой девочкой?

– Это не девочка! Это… это непонятно кто!

Вивис с улыбкой описала круг возле парня точно так же, как он сам недавно вышагивал вокруг перепуганной Лу.

– Думай о ней, что хочешь. Можешь считать ее человеком, можешь зверем, да хоть бы даже имуществом – мне плевать. Я просто пытаюсь донести до тебя тот факт, что лучше тебе держаться от нее подальше. Веришь?

Фэнри дернул треугольными ушами и слегка обнажил клыки, что, по-видимому, означало недовольство.

– Сейчас вашего сына-защитничка здесь нет, и ситуация не в вашу пользу, – не сдавался он. – Что мешает мне разоблачить эту девчонку? Достаточно прямо сейчас пойти и рассказать про нее моим друзьям из «Вестника Шаориса» и… бум! Завтра наше чудо из Аверсайда просыпается знаменитой. Скажи, дорогуша, ты готова стать звездой?

Пусть и не совсем понимая, о чем речь, Лу догадалась, что о чем-то нехорошем. Она поежилась, а фэнри ухмыльнулся.

– Но я могу и не делать этого. Могу нести ради вас бремя этой тайны, что скажете? Но и вам придется оказать мне ответную услугу…

– Даже не мечтай, Неесэ, – холодно отрезала Вивис. – Мы не примем тебя обратно в ОРП.

– Так он не из ОРП? – пробормотала Лу, совсем сбитая с толку.

– Я ведь упоминала, что у нас с Вальтером был помощник? Так вот, это он – Неесэ из племени Скрытого Ручья. Его исключили несколько месяцев назад за слив информации репортерам. Этот непутевый клерк из Улья решил подзаработать, разглашая секретные данные ордена. И это был не единичный случай, это повторялось систематически.

– Да, я делал это, но вовсе не ради денег. А по-твоему, справедливо, – обратился он к Лу, – что расшифровщики уже много лет как присвоили себе исключительные права на всю деятельность Оракула? Разве простые люди не имеют право знать правду?

– Избавь меня от своих тупых разглагольствований, Неесэ, – потерла переносицу Вивис, в точности как делал и ее сын, когда был утомлен. – Я даю тебе последний шанс уйти и держать язык за зубами.

– Уйти-то я могу, но вот насчет языка ничего не обещаю…

– Профессор Миэрис, все в порядке?

Все трое обернулись. Из дверей ордена показался ундин из отдела по изучению Оракула. Он смерил фэнри подозрительным взглядом:

– Снова здесь околачиваешься, Неесэ?

– Просто немного поболтал с новенькой. А вам, кстати, известно, судья Са-Бу, что у нее нет исто-о-о… – парень вдоволь насладился напрягшимся лицом Вивис и с глумливой улыбочкой закончил: – …рии в школе? Учитель заболел, и теперь весь класс ужасно отстает по программе…

Шаотка незаметно показала фэнри неприличный жест. В то же время Лу заметила, как после краткого раздумья волнение на ее лице сменилось ухмылкой. Это могло означать лишь то, что у Вивис созрела идея.

– На самом деле Неесэ сказал мне, – обратилась она к ундину, – что раскаивается в содеянном, и я подумала, мы могли бы дать ему еще один шанс.

– Вы уверены, профессор, что это хорошая мысль? – с большим сомнением протянул судья.

– Примем его на испытательный срок без допуска к секретным данным и текущему расследованию… Кажется, не далее как сегодня вы жаловались, Са-Бу, что у вас не хватает людей? Неесэ охотно вызвался помочь в вашем отделе. – Она хитро глянула на фэнри, и по его лицу девчонка поняла, что такое совсем не входило в его планы. – А когда вы сочтете, что он доказал свою преданность, то мы рассмотрим вопрос о его возвращении в ряды расшифровщиков. В конце концов, кто мы такие, чтобы душить чьи-то благие намерения?

13 Раскаяние

В детстве, изредка размышляя о своем будущем, Лу представляла его весьма смутно.

Живя под кнутом у бродячих работорговцев, она постоянно мечтала о побеге. С самых юных лет она твердо знала: когда один человек владеет другим – это несправедливость высшей пробы. В отличие от остальных невольников, она никогда не фантазировала, как сама становится госпожой, живет в роскоши и помыкает прислугой. Ее конечной целью было обретение свободы, а уж что случится после, Лу, в сущности, было плевать. Чаще всего она воображала что-нибудь абстрактное – например, что будет выживать дикаркой в самодельной хижине, или прибьется к бродячему балагану и станет там девочкой на побегушках… Эти тоскливые думы она предпочитала не развивать, потому что они не доставляли ей ровным счетом никакого удовольствия. К тому же она подозревала, что если ей и удастся вырваться на волю, то вскорости, неприспособленная к самостоятельной жизни, она сыграет в ящик.

И да – в глубине души Лу гордилась мрачным умением трезво оценивать собственные возможности.

Позже, когда ее купил Хартис, и когда впоследствии они стали близки, Лу начала смелее смотреть в эту безрадостную штуку – будущее. Стараясь сохранить трезвый взгляд на вещи, она постоянно напоминала себе, что однажды любое счастье может пойти под откос; и все же со временем сценарий размеренной жизни рядом с хозяином казался ей все более и более вероятным. Она и сама не заметила, как ее жажда свободы уступила место бесконечной и безусловной любви к человеку, вокруг которого сосредоточился весь ее мир, и ей совсем не претила мысль остаться верной рабыней при Хартисе до скончания дней. Изредка в своих грезах она представляла, как они с хозяином переедут в другой город или отправятся в странствия; при этом центральной фигурой таких фантазий всегда выступал Хартис, а девчонка была лишь тенью, слепо и покорно следовавшей за ним, и это вполне ее устраивало.

Теперь, оглядываясь назад, лишь одно она могла утверждать точно. Ни маленькая свободолюбивая Лу, норовившая сбежать от хозяев, ни повзрослевшая, покорившаяся перед лицом любви Лу даже в самых фантастических вариантах своего будущего не представляли, что на шестнадцатом году жизни, в чужом и неведомом мире, смогут обрести заботливых родителей.

Тем не менее, это произошло, хотя девчонка и сама не поняла, как.

Громогласная и бойкая Вивис стала для нее неоспоримым авторитетом. Обладательница не менее внушительной, чем ее фигура, силы духа, шаотка была из тех, кто вызывает равное уважение как друзей, так и недругов. И тех, и других она имела немало благодаря своей общительности и предельной откровенности. Хотя прямолинейность, с которой она высказывалась, порой граничила с бестактностью, трудно было не признать, что большинство ее суждений справедливы и разумны. Она была мудра, начитанна и при этом никогда не кичилась интеллектом или высокой должностью в Имперской исследовательской академии. Не любила сидеть на месте, а всему, за что бралась, отдавалась всецело и без остатка. В своей горячо любимой работе она была неутомима, вдохновение накатывало на нее совершенно непредсказуемо – в любой момент она могла подорваться с кем-нибудь совещаться, делать какие-то заметки, строчить куда-то письмо; когда очередная идея крутилась у нее в голове, то об этом узнавали все окружающие, от мала до велика. При всем этом она умудрялась хорошо выглядеть, со вкусом одеваться и временами от души веселиться. Одним словом, невзирая на недостатки, Вивис не могла не вызывать восхищения.

И, разумеется, не существовало в мире ничего более подкупающего, чем ее искренний и задорный смех.

– Я сегодня видела в парке двух детишек, – рассказывала ей лучшая подруга Пьюрис, ежедневно забегавшая на чай. – Они так ожесточенно спорили, вот-вот подерутся. Я решила подойти, узнать, в чем дело. Оказывается, они играли в электов, воюющих с химерами, и не могли решить, кому достанется роль Кэлиса. Третий мальчик сидел в стороне, очень грустный, чуть не плакал. Я спросила: ты тоже хотел быть Кэлисом? Он сказал: нет, я элект Хартис, но у меня отобрали оружие. Оказалось, он стащил с кухни ножи и ходил ими жонглировал, а мать увидела, отняла их и парнишку отшлепала…

И Вивис громоподобно хохотала. Ее смех был всегда такой заразительный, что окружающие невольно тоже начинали смеяться, даже если не знали, над чем.

Руфус, портной, служил управляющим лавки тканей, принадлежавшей Хартису, и также содержал небольшое ателье на ее втором этаже. Он был не менее трудолюбив, чем Вивис, очень искренен, сострадателен и добросердечен. С неизменным волнением он ждал вестей с фронта, по несколько раз перечитывал письма от сына и бережно хранил их в большой шкатулке. Любую историю, отмеченную тяготами войны, Руфус принимал близко к сердцу. Он на добровольной основе создавал в своем ателье текстиль и одежду для нужд армии, никому не отказывал в помощи и никогда не жаловался на усталость. Рано вставал, мало ел, скромно одевался, буйным развлечениям и выпивке предпочитал спокойный отдых – настольные игры, садоводство и рукоделие; словом, по темпераменту был противоположностью своей супруги, слишком мягким и тихим по шаотским меркам. Для Лу, которая старалась во всем брать с него пример, он стал надежной опорой: его добрый голос утешал, когда что-то не ладилось, его ласковая рука гладила по голове, когда мучали кошмары.

А кошмары девчонку мучали каждую ночь – безвыходные, мрачные, вызывающие ужасную мигрень.

– Мне снится одно и то же место… Вокруг возвышаются горы, из-за них восходит солнце, и все выглядит красивым и умиротворенным, – сказала она однажды, когда разбуженный ее криком Руфус сидел рядом с чашкой успокаивающего чая с мелиссой, который всегда готовил в таких случаях. – Но потом я замечаю призрачные силуэты и понимаю, что это химеры. Они начинают гнаться за мной, а я пытаюсь убежать, но они окружают, и тогда…

– Что происходит дальше, дитя?

– Меня окутывает какой-то зеленый туман… Монстры нападают на меня… но вреда не причиняют, потому что проходят… насквозь, что ли. И я вдруг понимаю, что это оттого, что я стала химерой сама…

Один из таких снов приснился Лу через неделю после приезда и был особенно реалистичным. Девчонка проснулась от того, что грудь разрывала острейшая боль – невозможно было ни вдохнуть, ни выдохнуть, уши закладывало, вокруг царил непроглядный мрак. Кое-как она осознала, что находится под водой, но не могла сообразить, в какой стороне поверхность, и была близка к тому, чтобы захлебнуться. По счастью, спавшая в бассейне Бха-Ти вытащила ее на поверхность и использовала эфир, чтобы выбить воду из ее легких. После Лу еще долго лежала на полу с закрытыми глазами, думая о том, что никогда не забудет эти неописуемые ощущения.

– Взгляните на ее руки, – как сквозь пелену слышала она голос ундины, когда вниз прибежал разбуженный шумом Руфус. – Это так странно – пальцы сморщились, будто она пробыла в воде уже долгое время…

Когда наутро о произошедшем узнала Вивис, она, поразмыслив, высказала теорию:

– Похоже, наша крошка Лу страдает лунатизмом. Наверное, упав в бассейн, она сначала держалась на поверхности, но потом зашевелилась во сне и пошла ко дну.

Озабоченная здоровьем девчонки, она решила отвезти ее на осмотр в госпиталь Партфор. Ее выбор пал на давнюю подругу, ученую-целительницу, что ныне занималась поисками лекарства от химерной болезни. Из широкого круга знакомых Вивис легко можно было определить тех, кому женщина по-настоящему доверяет: только им разрешалось узнать правду об истинном происхождении ее подопечной. Для этих счастливчиков Лу тотчас становилась эдакой экзотической зверушкой. Интерес к ней был буквально таким же, какой проявила бы сама девчонка, встреть она в Кауре говорящую курицу. Объяснялось это просто: наличие истока у жителей Реверсайда напрямую ассоциировалось с интеллектом. Обладатели истока, шесть народов, имели развитый разум; эфирные существа – грифоны, мантикоры, гарпии, кобольды и многие другие – имели малый исток, и их разум был менее развит; а вот сельскохозяйственные животные – вроде тех же куриц – вовсе не имели истока и годились лишь на то, чтобы бестолково носиться по курятнику и кудахтать. Кем-то подобным представлялась окружающим и Лу, и многие чрезвычайно удивлялись, когда она открывала рот и вместо кудахтанья начинала связно говорить.

Выслушав Вивис и смерив девчонку хорошо ей знакомым недоверчивым взглядом, люмерка провела осмотр и развела руками:

– Парасомнические расстройства плохо диагностируются и лечатся даром Дракона. А если я пропишу ей лекарство, не уверена, что оно даст эффект. Все препараты от сомнамбулизма так или иначе работают на принципах эфирного взаимодействия.

– Вот как… – озадаченно потопала ногой Вивис. – И что тогда делать?

Люмерка пожала плечами, и тогда Лу решила несмело вмешаться.

– Хартис мазал меня мазью… Такой зеленой, которая пахнет травами.

– Мазью?

– Должно быть, она про гринлейн, – щелкнула пальцами Вивис. – Харт без него в детстве и дня бы не протянул. Так что, эта мазь тебе помогала?

– Очень.

– Интересно… – пробормотала Вивис и повернулась к целительнице. – Выходит, ей все же могут помочь эфирные лекарства?

– Если все так, как она говорит, то получается, что да… И правда, крайне любопытно. Подожди, а гринлейн и на Лицевой Стороне работал?

Лу кивнула.

– Это еще более любопытно, – люмерка переглянулась с Вивис. – Значит, эфирные средства все-таки имеют там силу? Уникально. Если бы я только могла это изучить… Это тянет на целую диссертацию…

Они какое-то время сосредоточенно терли подбородки с совершенно одинаковыми выражениями, выдающими ученый интерес.

– В любом случае, – констатировала целительница, – думаю, причиной случившегося мог стать стресс. Рекомендую начать с обычных трав и посмотреть, повторятся ли подобные приступы. Ты уже пьешь мелиссу? Пропишу что-нибудь покрепче, скажем, настойку мурграсса…

Слова люмерки о том, что волшебные лекарства не вылечат лишенного волшебства человека, накрепко засели у Лу в голове. После эпизода с бассейном она с усиленным рвением вернулась к занятию, которым была одержима с самых первых дней в этом мире – попыткам выжать из себя хоть каплю эфира. По ночам вместо сна она часто сидела в темноте, концентрируя внимание на эзеритовых кристаллах или до боли в суставах скрючивая руки над разными предметами, пытаясь повлиять на них силой мысли. Она напрягала все тело, надеясь обнаружить вокруг незримые потоки, но увы. Сколько бы ни смотрела, как с помощью незримой силы Вивис сортирует документы, как Руфус управляет эзеритовой швейной машинкой или как Бха-Ти в мгновение ока убирается и готовит, Лу была неспособна за ними повторить. И как бы ни донимала обитателей особняка расспросами, ответы ей не помогали. Лу думала о том, что точно так же не смогла бы объяснить слепому, как видеть, или безрукому – как сжать кулак, и эти сравнения неизменно заставляли ее чувствовать себя калекой.

– На что похож эфир? – спрашивала она у Бха-Ти, и та отвечала:

– На музыку. Но это для моего народа. Шаоты говорят, что эфир – это эмоция. Мураны – что это слова… Восприятия людей многогранны, и исток не исключение.

Ундина не могла обучить девчонку волшебству, зато настояла, чтобы та выделила время на уроки плавания. Сначала они проходили в бассейне, а потом и на заливе, если не было волн. Бха-Ти оказалась хорошим, но суровым наставником и не церемонилась с ученицей, заставляя ее без продыху барахтаться в воде. Лу невольно вспоминалась шани Ниджат, к тому же, чтобы прийти в форму, ей пришлось освежить в памяти и изученные в Кауре тренировки. Бывать на заливе и проводить время с Бха-Ти было весело, но обучение плаванию Лу считала пустой тратой времени и не могла представить, при каких обстоятельствах оно ей пригодится. Откровенно говоря, после того, как сквозь пот и слезы училась драться в одном мире, чтобы затем попасть в другой и услышать, что здесь ее навыки совершенно бесполезны, она заимела зуб на саму учебу как таковую.

Но ни для Бха-Ти, ни тем более для Вивис, отважно взявшей на себя всестороннее обучение Лу, это аргументом не было. Ставившая науку и образование превыше всего, женщина не скупилась на выражения, выяснив, что познания ее подопечной об окружающем мире обрывочны и весьма сомнительны. Занимаясь с ней, Лу с тоской думала о том, как несправедлива в свое время была к Хартису, куда более терпеливому и снисходительному в роли учителя. Вивис никогда не кричала и не наказывала девчонку, если та недостаточно старалась, но ее ледяное презрение или колкие замечания были хуже любых наказаний. Преподавая Лу широкий спектр дисциплин, она регулярно подчеркивала, что пока дает лишь общие и поверхностные знания, и ее ученица с содроганием думала, что же будет, когда дело дойдет до углубленных. Иногда девчонка испытывала энтузиазм, но к середине урока он угасал, потому что от обилия новой информации голова начинала идти кругом. Самым обидным стало то, что эфир, вызывавший у нее живой интерес, оказался на деле такой же заумной и сложной наукой, как анатомия или география; слушая, как Вивис растолковывает ей про псионику и психокинез, про трансцендентность и эфирный спектр, она едва сдерживала зевоту.

Инцидент в бассейне и последовавшее за ним посещение госпиталя принесли еще одно новшество в жизнь Лу. Выходя из кабинета после осмотра, девчонка заметила на стене объявление и успела внимательно прочесть, потому что Вивис, как это часто случалось, столкнулась в коридоре со знакомым и заболталась на четверть часа. Из объявления следовало, что в отделение милосердия требуются люди для оказания ухода за больными. По краткому описанию обязанностей Лу сочла, что с ними вполне можно справиться и без истока.

Так она стала санитаром в Партфоре. Впавшие после заражения химерами в летаргию солдаты – пустые – нуждались в уходе и постоянном присмотре; но не у каждого находился человек, готовый взвалить на плечи столь нелегкое бремя. Встречались одинокие, без родственников или близких, встречались и те, кто был ими отвергнут: не все имели достаточно мужества и сил, чтобы изо дня в день ухаживать за живым трупом. Тех, о ком некому было позаботиться, брали на свое попечение различные организации, и отделение милосердия Партфора выступало одной из них. Проводить много времени в компании пустых было непросто, но Лу с охотой бралась за любое занятие, которое не требовало владения истоком. К тому же, у нее эти несчастные не вызывали неловкости или дискомфорта; напротив, находясь в их обществе, она зачастую чувствовала некое печальное умиротворение. С терпением, которому можно было лишь позавидовать, она переодевала их, мыла, причесывала, брила бороды, стригла ногти, массировала тело и поила зельями. А еще всегда охотно читала им вслух: это позволяло сохранить умственную деятельность больных, как верили люмеры, а если даже они заблуждались, практика чтения была полезна и самой девчонке.

На правой руке Лу всегда носила подарок от Вивис и Руфуса – сделанный на заказ браслет с маленькими серебряными футлярчиками, внутри которых хранились крохотные зачарованные кристаллы. С их помощью можно было включать и выключать некоторые эзеритовые устройства. Они заменяли девчонке исток – настолько, насколько костыль заменяет ногу хромому.

Занятая работой в госпитале и учебой, Лу не так часто бывала в ОРП и потому в своем поручении продвигалась крайне медленно. Лишь через два месяца она полностью завершила сбор материалов и смогла перейти к их систематизации. А на ту обещало уйти еще больше времени: всерьез увлекшись темой утерянного пророчества, девчонка детально и пристально изучала документы, которые удавалось найти. Вивис и Вальтер, видя этот неподдельный интерес, не стали торопить новенькую с ее задачей – в конце концов, никакой спешки в том, чтобы передать пророчество в архив, не было. Сами они были поглощены разгадкой нового, но с готовностью отвечали на вопросы Лу, когда таковые возникали.

Единственной – но при этом весьма существенной – проблемой Лу в ордене стал надоедливый фэнри Неесэ, который то и дело устраивал ей какую-нибудь гадость. Девчонка не могла счесть, сколько раз спотыкалась на невидимой подножке, теряла равновесие на ровном месте или роняла документы из-за невесть откуда взявшегося порыва ветра. Ее еда могла ни с того ни с сего улететь в произвольном направлении, включая потолок, а в ее волосах – запутаться целая пригоршня муравьев; все эти напасти происходили, разумеется, когда Вивис и Вальтера не было поблизости. Изобретательности шакала по части подлянок можно было только позавидовать. Лу не могла понять, чем именно так насолила Неесэ – тем ли, что была из другого мира, или что заняла его место в кабинете зампредседателя. В чем она точно была уверена – фэнри всеми силами пытался выжить ее из ОРП. Лу попыталась несколько раз поговорить с ним начистоту, но это вылилось лишь в новую серию жестоких розыгрышей. Разумеется, жаловаться никому девчонка не собиралась, а значит все, что ей оставалось – молча мириться с происходящим. В своем упрямом стиле Лу твердо решила, что происки глупого шакала не смогут остановить ее тайную миссию.