Читать книгу: «Полночь в Майами»

Глава 1. Шёлк и серебро

Платье цвета шампанского жмёт под левой подмышкой. Там у меня ножны.

Терплю. Это рабочая одежда — она должна напоминать, что я здесь не отдыхаю.

Бар на Ocean Drive в три ночи — аквариум, в котором забыли поменять воду. Туристы плавают вдоль стойки с открытыми ртами, музыка громче, чем нужно, бармен наливает что-то синее в стаканы, на которые завтра никто не посмотрит. Я сижу в дальнем углу, спиной к стене, в правой руке — бокал с водой, в которую плеснули каплю просекко для запаха.

Третий час я здесь. Третий час я медленно теряю терпение и быстро — каблуки.

Цель появляется в три семнадцать.

Высокий, светлые волосы, белая рубашка с расстёгнутым воротом. Загар равномерный — значит, солярий, не пляж. У живых так не бывает: либо плечи, либо нос, либо неровные руки. У него — фарфор.

Он садится через два стула от меня. Заказывает виски. Не пьёт.

Я роняю салфетку. Наклоняюсь медленно, чтобы ткань платья сделала своё дело. Поднимая, ловлю его взгляд в зеркале за стойкой.

Он улыбается.

Я улыбаюсь ему в ответ — той улыбкой, которую вырабатываешь годами: чуть пьяной, глупой, с намёком на «может быть, ты — то, что мне нужно сегодня».

— Тяжёлая ночь? — спрашивает он. По-английски, с лёгким акцентом. Не американский. Не европейский. Где-то посередине, как у тех, кто слишком много переезжал.

— Длинная, — говорю я.

— Это не одно и то же?

— Длинная — это когда не хочется, чтобы кончилась.

Он берёт свой стакан и пересаживается ближе. Виски остаётся нетронутым.

Я считаю про себя. До трёх. Никто из живых не двигается так — без шума стула, без скрипа ботинок по полу, без выдоха. Он встал и оказался рядом, как будто между «там» и «здесь» не было метров.

Молодой. Лет двадцать, максимум сорок после обращения. Жадный. Уверенный, что я — заработок на вечер.

Хорошо.

— Кира, — говорю я и протягиваю руку.

— Алекс.

Никакой он не Алекс.

Его пальцы холоднее моих градуса на три. Это можно списать на кондиционер в баре, и большинство списывает. У меня нет такой роскоши.

— Ты не пьёшь, — замечаю я, кивая на его виски.

— Я пью медленно.

— А я думала, ты пьёшь что-то другое.

Это была плохая реплика. Я слышу её уже на выдохе и хочу забрать обратно. Но он смеётся — коротко, расслабленно. Принимает за пьяный флирт.

Хорошо. Пусть думает, что я уже на третьем коктейле и завтра меня даже мама не найдёт.

— У тебя интересные серьги, — говорит он.

— Бабушкины.

— Серебряные.

— Угу.

Он чуть отстраняется. Совсем чуть — миллиметр, не больше. Но я замечаю.

Серебро. Старый рефлекс. У молодых он ещё неотточен — они дёргаются, как живые от чужого волоса в супе. Через сто лет научатся держать лицо. Этот не научится.

— Не любишь серебро? — спрашиваю невинно.

— Аллергия.

— Bless you.

Он снова смеётся.

В сумочке у меня — четыре осиновых штифта, узкий клинок и шпилька. Шпилька — серебряная, в волосах. Серьги тоже серебряные, и кольцо на безымянном, и тонкая цепочка на щиколотке. Я хожу, как ходячий рудник. Это часть приманки.

Молодой вампир — это голод. Молодой вампир в Майами в три ночи — это голод плюс самонадеянность. Он не остановится, даже если что-то покажется ему не таким. Он подумает: «справлюсь».

Они всегда так думают.

— Здесь шумно, — говорю я. — Пойдём.

— Куда?

— У меня номер в Setai.

Он поднимает бровь — это его лучший момент за вечер. Почти искренний.

— Setai дорого.

— Я живу один раз.

Я встаю. Каблук немного подворачивается — нарочно. Хватаюсь за его руку. Он держит меня крепко, как держат то, что собираются съесть.

На улице — жара, влажность, запах океана и выхлопа от такси. Пальмы шуршат над головой, неон вывесок размазывает розовое по мокрому асфальту. Где-то впереди по тротуару идёт компания — четверо парней, громкие, в шортах, с открытыми бутылками. Один блюёт в урну. Майами в три ночи.

— Setai в той стороне, — говорит Алекс-не-Алекс.

— Я знаю.

— Ты часто там останавливаешься?

— Когда хочу побыть одна.

— А сейчас не хочешь?

— Сейчас я хочу не быть одна.

Он улыбается этой фразе так, будто я подарила ему ключ от сейфа.

Идти три квартала. Я делаю их на пять минут дольше, чем нужно — потому что пьяные туристки так и ходят. Спотыкаюсь, смеюсь над собой, цепляюсь за его локоть. Он терпит. Он играет хорошо — для молодого. Поддерживает, шутит, наклоняется к уху и шепчет какую-то банальность про звёзды над заливом.

В лобби Setai — мрамор, тиковые панели, ароматизатор с сандалом. Ночная служащая поднимает на меня глаза, узнаёт постоялицу, опускает обратно в экран. Я плачу за этот номер третий день, не появляясь в нём ни разу. Это рабочее место.

Лифт пахнет чужим парфюмом.

— Этаж? — спрашивает Алекс.

— Шестнадцатый.

Двери закрываются. В зеркале лифта — мы. Я и тень рядом со мной, которая отражается чуть бледнее, чем должна. Старый миф наполовину правда: молодые отражаются почти нормально, древние — почти не отражаются вообще. Этот ещё не научился маскироваться.

Он наклоняется и целует меня в шею.

Холодные губы. Лёгкое касание зубов — пробует, не вздрогну ли. Я вздрагиваю. Он ставит галочку.

— Ты дрожишь, — шепчет он.

— Кондиционер.

— Нет.

— Окей. Ты.

Двери открываются.

Номер угловой. Окно во всю стену, под окном — Ocean Drive, неон, чьи-то крики снизу, далёкий бит из клуба напротив. Кровать королевских размеров, белое бельё, на тумбе — нетронутая бутылка просекко, которую сюда поставили в день заезда. Я бросаю клатч на стол. Внутри что-то металлическое стукается о деревянную поверхность.

— Что у тебя там? — спрашивает он.

— Помада.

— Тяжёлая помада.

— Это от Том Форда. Они там, видимо, в металле льют.

Он смеётся.

Я иду к окну. Спиной к нему. Это самый опасный момент любой охоты — момент, когда ты сама себя ставишь под удар. Если он рванётся сейчас, я не успею ничего достать.

Он не рвётся.

Молодые любят растягивать. Им важно ощущение игры. Им важно, чтобы жертва дошла до кровати своими ногами — это тешит что-то у них внутри.

— Налей мне выпить, — говорю я, не оборачиваясь.

— Что будешь?

— Шампанское.

Слышу хлопок пробки. Аккуратный — он умеет. Звон бокалов. Шаги по ковру. Он подходит сзади, обнимает за талию одной рукой, другой протягивает мне бокал через плечо.

Я делаю глоток. Шампанское тёплое, выдохшееся, отвратительное. Не глотаю — задерживаю во рту, потом украдкой выплёвываю в бокал.

Его рука скользит по моему бедру. Через шёлк он чувствует ремень с ножнами — на правом, не на левом. Я заранее переложила.

— Это что? — спрашивает он.

— Подвязка.

— Странная подвязка.

— Я странная девочка.

Он смеётся снова. Я начинаю уставать от его смеха. Это уже не флирт — это саундтрек к ужину, который он себе мысленно подаёт.

— Кира, — шепчет он мне в ухо. — Ты не та, за кого себя выдаёшь.

Внутри у меня что-то останавливается.

Не страх. Я слишком давно работаю, чтобы пугаться от одной фразы. Внутри щёлкает рабочее — цель что-то знает, корректируй сценарий.

— А кто я? — спрашиваю я. Сладко, медленно.

— Слишком трезвая.

Шестерёнка щёлкает обратно. Он не знает. Он чувствует — но не знает.

— Я выпью, — говорю я и подношу бокал к губам. — Смотри.

Он смотрит.

Я опрокидываю бокал ему в лицо.

Шампанское заливает глаза, рот, заплёскивает ему в нос. Он отшатывается на полшага — рефлекс живого тела, доставшийся ему в наследство от человеческого периода. Молодые ещё дёргаются, как мы.

За эти полшага я успеваю всё.

Правая рука — к бедру, под платье, к ножнам. Штифт ложится в ладонь, как родной. Левая — к шпильке в волосах. Серебро холодит пальцы.

Он моргает, стирает шампанское с лица.

Я уже под ним, снизу вверх, штифт идёт под ребро.

Но он быстрее, чем я ждала.

Перехватывает мою кисть в воздухе. Сжимает — кость трещит, не ломается, но трещит. Я слышу собственный вдох сквозь зубы.

— Ах ты дрянь, — говорит он. Без улыбки. Без акцента.

— Russian girl, — я выдыхаю. — Surprise.

Бью его коленом между ног.

Это не убивает вампира. Это даже не ранит вампира. Но это рефлекс — у любого, кто когда-то был мужчиной. Он сгибается на долю секунды.

Доли секунды мне хватает.

Шпилька — в его глаз. Не глубоко, не до мозга. Просто чтобы он закричал и отпустил мою руку.

Он отпускает.

Кричит он тихо, сквозь зубы. У них даже боль другая — не как у нас. Меньше воздуха.

Я падаю на колени, перекатываюсь, встаю с другой стороны кровати. Между нами — белое поле простыни. На простыне — капли его крови. Чёрные, как мазут.

Он вынимает шпильку из глаза. Серебряный кончик блестит чёрным.

— Сука, — повторяет он.

— Это второй раз за вечер. Придумай что-нибудь поновее.

Он бросается через кровать.

Я ухожу влево, цепляю простынь, дёргаю на себя — он спотыкается на собственных ногах, падает на колени у изножья. Я на нём, сверху, штифт обеими руками, угол отработан тысячу раз.

Снизу вверх. Под ребро. Через диафрагму. В сердце.

Он смотрит на меня снизу. Один глаз — синий, второй — тёмный, заплыл кровью.

— Ты… — начинает он.

— Знаю, — говорю я. — Не та лига.

Проворачиваю штифт.

Он рассыпается подо мной — серый пепел, тёплый, как сигаретный, ложится на белую простынь, на ковёр, на мои руки. Запах — старая медь и палёная шерсть. Я этот запах знаю наизусть. Я просыпаюсь с ним пару раз в неделю.

Сажусь на пятки. Дышу.

Кисть болит. Завтра будет синяк на полпредплечья. Платье — порвано на бедре, по шёлку идёт длинная дыра. Шпилька валяется на ковре, серебро в чёрной крови. Поднимаю. Вытираю о пепел — пепел чистит лучше, чем салфетка, я давно это знаю.

В ванной — горит свет. Я не зажигала.

Замираю.

Вампиры в одиночку не охотятся? Охотятся. Но кто-то всё равно знал, где я. Кто-то всё равно зажёг этот свет.

Я подбираю с пола штифт. Беру шпильку. Иду к ванной — босиком, шёлк липнет к икрам, под подошвами пепел.

Дверь приоткрыта.

Толкаю её носком ноги.

В ванной пусто. Никого. Только запотевшее зеркало над раковиной — кто-то пустил горячую воду в душе, пар осел на стекле плотной дымкой.

И на этой дымке — пальцем, аккуратно, без спешки — кто-то вывел три строки.

Ты охотишься не в той лиге, chica.

В пятницу. Яхта Madeleine. Marina Bay.

Приходи в чём-нибудь чёрном.

Капли стекают с букв вниз, как чёрные слёзы.

Я стою на пепле и читаю.

И впервые за пять лет работы понимаю, что приманкой сегодня была не я.

Глава 2. Утро в Coconut Grove

Я просыпаюсь от звука вентилятора.

Старый, потолочный, четыре лопасти, скрипит на каждом четвёртом обороте. Я его не выключаю даже зимой — в Майами зимой всё равно жарко, а тишину я не люблю. Тишина — это когда я слышу собственные мысли.

Семь утра. Солнце уже бьёт в жалюзи горизонтальными полосами и кладёт их на пол, как лестницу. Я лежу на кровати поперёк, в той же позе, в которой упала. Платье цвета шампанского валяется на кресле бесформенным комком. На бедре — ровный шов разрыва. Помада размазана по подушке.

Кисть болит.

Поднимаю руку перед глазами — синяк уже проступает. Сине-фиолетовый, от запястья до середины предплечья. Через два дня станет жёлто-зелёным. Через неделю — пройдёт. Не первый.

Сажусь.

Ноги на полу — холодные. Я люблю керамическую плитку именно за это. В квартире нет ковров, нет занавесок, нет лишних вещей. Двухкомнатная в Coconut Grove, второй этаж, окнами на двор с тремя старыми манго. Когда они цветут, всё пахнет приторно и липко. Сейчас они отцвели.

— Кофе, — говорю я себе вслух.

Голос хриплый. Я давно не разговаривала с людьми. Последняя нормальная фраза, которую я кому-то сказала вне работы, была три дня назад в продуктовом — «без пакета, спасибо». Эстебан не считается, он семья.

Иду на кухню босиком.

Кухня маленькая. Окно над раковиной выходит на двор, на подоконнике — горшок с базиликом, который я обещала себе выращивать и забыла поливать. Он ещё жив, но обижен. Кофеварка — старая итальянка, гейзерная, на газу. Я ставлю воду, насыпаю кофе, прикручиваю крышку, ставлю на огонь.

Возвращаюсь в спальню.

Сумочка с прошлой ночи — на полу. Я открываю её и выкладываю содержимое на одеяло: три осиновых штифта, узкий клинок, шпилька, пустые ножны с правого бедра. Четвёртый штифт остался в номере Setai — рассыпался вместе с Алексом-не-Алексом, я не стала его искать в пепле.

Шпилька — отдельно.

Я смотрю на неё в утреннем свете. Серебро потемнело — это бывает после крови. Полирую её мягкой тряпочкой, пока металл снова не светится тонкой холодной линией. Потом мою клинок. Потом штифты.

Это мой утренний намаз. Сначала оружие — потом всё остальное.

Из кухни ползёт запах кофе. Я возвращаюсь, снимаю кофеварку с огня за секунду до того, как она зашипит. Наливаю в кружку — белую, с надписью Miami PD coffee club. Подарили мне на прощание, когда я уходила из лаборатории. Чёрный юмор полицейских — лучший в мире. Лучше только морговый, но это уже Эстебан.

Кофе горячий, горький, без сахара. Я пью его стоя у окна, в одной майке и трусах, и смотрю на двор.

Рыжий кот, с обкусанным ухом, сидит под манго и облизывает лапу. Кот не мой, но я зову его Чегеварой — за бороду и беспартийность. Я не помню, чтобы у кого-то из соседей был такой кот, но он всегда тут. Возможно, он сам по себе. Возможно, он гость моей соседки снизу, у которой каждую неделю меняется парень.

Допиваю кофе.

Иду в душ.

Зеркало в ванной — длинное, на всю стену. Я снимаю майку и смотрю на себя.

Коллекция из восьми шрамов. Я их знаю по номерам, как татуировки. Первый — на ключице, тонкая белая полоска, от ножа в первый год работы. Второй — на левом плече, кривой, от той ночи в Северном Майами, когда я неправильно рассчитала угол. Третий — на боку, длинный, от рёбер до бедра, и я его не люблю показывать даже самой себе. Четвёртый и пятый — на бёдрах, симметричные, парные. Шестой — на голени, короткий, незаметный. Седьмой — на спине, под лопаткой, я его никогда сама не вижу, только в зеркале. Восьмой — на затылке, под волосами.

Свежий синяк на предплечье добавляется к коллекции временно.

Я смотрю на себя долго. Не оценивая — инвентаризируя. Тело должно работать. Тело — это инструмент. Если инструмент в порядке, можно работать дальше.

— В порядке, — говорю отражению.

Отражение пожимает плечами. Оно мне сегодня не доверяет.

Душ горячий. Я мою волосы, тру кожу, смываю остатки пепла из-под ногтей. Из-под левого выкатывается серая крошка — последняя память об Алексе-не-Алексе. Уходит в сливе.

Когда я выхожу из душа, телефон звонит.

Я знаю этот рингтон. Кубинская гитара, шесть секунд, повтор. Я ставила его специально, чтобы не путать ни с кем.

— ¿Sí? — отвечаю я, заворачиваясь в полотенце.

— Кирочка, — говорит Эстебан. — Ты завтракала?

— Я только проснулась.

— Это не ответ.

— Я кофе пила.

— Кофе — это не завтрак. Кофе — это повод не есть. Приезжай.

— Что у тебя?

— Тортилья. Чёрная фасоль. И разговор.

Я молчу секунду.

— Какой разговор?

— Такой, который не по телефону, chica.

— Через час.

— Через сорок минут. И не лети, как сумасшедшая, на своей машине. Я тебя один раз похороню, и кто будет завтракать со мной по утрам?

Он отключается раньше, чем я успеваю огрызнуться.

Coral Gables в это время — пустой. Богатые ещё спят, дворники только начинают мыть подъездные дорожки, садовники подстригают пальмы. Я еду по бульвару с открытыми окнами. Старая «Хонда Цивик», 2009 года, серая, ничем не примечательная — именно поэтому она у меня и есть. Я могу себе позволить машину получше. Я не позволяю.

Радио бубнит утренние новости на испанском. Я слушаю вполуха. Поджог в Литтл-Гаване. Очередной пропавший турист — на этот раз француз. Прогноз погоды: жарко, влажно, к вечеру гроза.

Стандартный Майами.

Дом Эстебана — маленький, бледно-розовый, с патио, заросшим гибискусами. Перед входом — два кресла-качалки и низкий столик с пепельницей. Двери никогда не заперты. У него три кота, ни один не сторож.

Я вхожу без стука.

— Эстебан?

— Cocina!

На кухне пахнет так, как пахнет на кубинских кухнях по утрам — кофе, чёрная фасоль, лук, шкворчащее масло, лёгкий дым от сигары, которую он не докурил вчера и положил в пепельницу. Эстебан стоит у плиты в старой белой майке и шортах. Седой, плотный, с густыми бровями. На шее — серебряная цепочка с медальоном святой Барбары. На запястье — старые механические часы, которые он подзаводит каждый день в семь утра, как ритуал.

— Сядь, — говорит он, не оборачиваясь.

Я сажусь.

Передо мной появляется тарелка. Тортилья с зеленью, чёрная фасоль, ломоть хлеба, кружка кофе. Не такого, как у меня — кубинского, сладкого, густого. Я этот кофе ненавижу. Я его всё равно пью, когда я у Эстебана. Это его территория, его правила.

— Ешь, — говорит он. — Потом разговор.

— Эстебан…

— Я сказал — ешь.

Я ем.

Он садится напротив. Берёт сигару из пепельницы, не зажигает — просто катает между пальцами. У него артрит, ему врач запретил, он перешёл на жевание. Это не помогает, но утешает.

— Как ночь? — спрашивает он.

— Норма.

— Chica, ты пришла с фиолетовой рукой и оборванным подолом — это не норма.

Я опускаю глаза на свою кисть. Я даже не заметила, что под футболкой синяк выглядывает.

— Молодой и уверенный. Цеплял за кисть на рывке.

— Один?

— Один.

Эстебан кивает. Долго молчит. Я доедаю тортилью. Он смотрит, как я ем, и в его глазах — то самое выражение, которое я знаю с первого нашего дела. Усталость и нежность, одна на другой, как два слоя краски.

— Кирочка, — говорит он наконец. — Покажи руку.

Я закатываю рукав. Он берёт мою кисть, поворачивает к свету, осторожно сжимает у запястья. Я не морщусь, но он видит.

— Не сломана. Растяжение. Лёд, эластичный бинт, два дня без катаны.

— У меня без катаны вся неделя.

— Тем лучше.

Он отпускает руку, лезет в карман шорт, достаёт телефон. Старый, кнопочный — он не признаёт смартфоны, говорит, что в них слишком много дверей. Открывает галерею. Кладёт телефон на стол передо мной.

Я смотрю на экран.

Снимок сделан, видимо, с улицы — через витрину ресторана. Versailles, я узнаю интерьер: зелёные кожаные диваны, зеркала, лепнина. Утро или день — за окном свет. Мужчина сидит за столиком у окна, перед ним чашка кофе и тарелка с медианоче. Светлый льняной пиджак, тёмная рубашка под ним, тёмные очки в руке. Лет тридцать, может, тридцать пять. Тёмные волосы коротко.

И он смотрит прямо в камеру.

Не в объектив телефона на улице — в камеру. Спокойно. Чуть наклонив голову. Будто знал, что снимают, и решил, что не возражает.

— Кто? — спрашиваю я.

— Имя — фон Шёнберг. Адриан.

— Возраст?

— Chica, по паспорту там давно уже бессмысленно считать.

Я смотрю на Эстебана.

— Сколько?

— Триста с лишним. Точнее не знаю. Триста — это с тех пор, как имя появилось в архивах, на которые я могу смотреть. До этого, наверное, ещё лет пятьдесят.

Я кладу вилку. Аппетит куда-то уходит.

— Кто заказал?

— Тут странная вещь, chica. Заказчика нет.

— То есть?

— Никто его не заказывал. Это от меня тебе. Предупреждение.

Я молчу.

Эстебан не раздаёт предупреждений просто так. За одиннадцать лет, что я его знаю, он три раза предупреждал меня о людях — и три раза это спасало мне жизнь. Один раз — голову. Я научилась слушать.

— Что он сделал? — спрашиваю.

— Ничего. И в этом проблема. У такого, как он, не бывает «ничего».

— Эстебан, переведи.

Он откидывается на спинку стула. Берёт свою кружку кофе, делает глоток.

— Триста лет назад, chica, такие, как он, не выживали без следа. Тогда их жгли, топили, ловили — а они отбивались, и оставались хроники. Хроники, chica, у меня есть. Не все, но кое-что. Я знаю, кто и где жил в Европе с шестнадцатого века. У этого — пусто. Имя и семья есть, имение в Австрии... А следов нет.

— Он чистый.

— Слишком чистый. Это не невинность. Это работа.

— Чья работа?

— Его собственная. Триста лет он подчищал за собой.

Я смотрю на снимок ещё раз. Мужчина за столиком. Он не позирует — он просто есть. И смотрит так, будто заранее извинялся за то, что мы ещё не встретились.

— Где он сейчас? — спрашиваю.

— Майами. Уже лет пятьдесят. До этого — Новый Орлеан. До этого — Европа, разные города.

— Чем занимается?

— Галерея в Уинвуде. Бутик-отели. Виноделие в Аргентине. Деньги — старые.

— Идеальное прикрытие.

— Sí. Слишком идеальное.

Я отодвигаю тарелку. Допиваю кофе одним глотком.

— Зачем ты мне его показываешь, если не зовёшь на охоту?

Эстебан долго смотрит на меня. Потом тянется через стол и берёт меня за здоровую руку. Его ладонь сухая, тёплая, тяжёлая.

— Затем, chica, что в четверг вечером в Майами на залив встанет яхта. Называется Madeleine. Частная вечеринка. Закрытый круг. Богатые иностранцы, тёмные стёкла. Туда официально не пускают никого. А неофициально — пускают всех, кого они хотят видеть.

— И что?

— У меня есть человек, который сегодня в три часа дня посмотрел список гостей. В списке три имени, которых не должно там быть. Одно из них — фон Шёнберг.

— А второе и третье?

Он медлит.

— Второе — Артуро Лисандро. Это плохой человек, chica. Очень плохой. Если у тебя нет с собой Бога или серебра — туда не ходи.

— Третье?

— Третье — Соболева Кира Александровна.

Я смеюсь. Коротко, неприятно.

— Очень мило с их стороны.

— Chica, это не приглашение.

— А что?

— Это заявка. Они тебя туда ждут. И они знают, что ты придёшь, потому что не прийти ты не сможешь — после того, как они сделали такой недвусмысленный намёк.

Я молчу. Потом киваю.

Он прав. Не прийти — значит признать, что они меня прочитали. Что я предсказуема. Что я боюсь. Они хотят, чтобы я пришла — и я приду. Но я приду по-своему.

— Эстебан, — говорю я. — Достань мне приглашение.

— У тебя оно будет. Сегодня. Можешь возвращаться домой и ждать.

— Откуда ты знаешь, что будет?

Он улыбается одной щекой.

— Потому что они так не делают. Они сначала намёкают, потом приглашают. Это их манера. Старая. Они любят, чтобы жертва шла своими ногами.

— Я не жертва.

— Chica, — говорит он мягко, — в этой истории все думают, что они не жертвы.

Я встаю.

— Спасибо за завтрак.

— Кирочка.

— М?

— Возьми с собой что-нибудь покрепче. Не шпильку. Не штифт. Что-нибудь, после чего древний не встанет.

Я киваю.

— Катана?

— Катана.

Я иду к двери. Уже на пороге оборачиваюсь.

— Эстебан, а ты откуда столько знаешь про древних?

Он сидит за столом, катает сигару между пальцами и не смотрит на меня.

— Кирочка, — говорит он медленно, — у меня в Гаване в семьдесят девятом году был очень странный пациент в морге. Он встал со стола.

Он поднимает на меня глаза.

— И с тех пор я многое читаю.

Я закрываю за собой дверь.

В машине, по дороге обратно в Coconut Grove, я держу руль одной рукой. Вторая болит. Радио продолжает бубнить новости. Гроза действительно собирается — небо над заливом темнеет, влажность давит на виски.

К дому я подъезжаю в одиннадцать.

Почтовый ящик у меня — общий на подъезд. Я открываю свою ячейку, не глядя. Обычно там реклама пиццы, листовки от риелторов, иногда — счёт за свет.

Сегодня — конверт.

Чёрный. Плотная бумага, как для свадебных приглашений. Без марок. Без обратного адреса. На лицевой стороне — золотое тиснение:

Соболева К. А.

Без отчества — слишком фамильярно для официального документа. Без имени — слишком фамильярно для незнакомого. Кто-то знает обо мне ровно столько, сколько нужно для приличий, и ни буквой больше.

Я вытаскиваю конверт двумя пальцами.

В квартире кладу его на кухонный стол. Не открываю. Сначала наливаю себе воды, сажусь, смотрю на конверт минуту. Потом аккуратно, ногтем, поддеваю клапан.

Внутри — карточка. Та же чёрная бумага, золотое тиснение, шрифт антиква.

Имею честь пригласить вас

на закрытый приём на борту яхты Madeleine.

Marina Bay, причал 7.

Пятница, 22:00. Дресс-код: чёрный.

Без сопровождения.

В нижнем правом углу — узкая монограмма. Две переплетённые буквы, готическим шрифтом: A. v. S.

Adrian von Schönberg.

Я кладу карточку на стол и сижу долго. Очень долго. Кисть болит. Вентилятор тихо поскрипывает с завидной регулярностью. За окном начинает накрапывать.

— Bueno, — говорю я карточке вслух. — Bueno, фон Шёнберг.

Я встаю и иду в спальню.

В нижнем ящике шкафа, под стопкой свитеров, которые я никогда не ношу — потому что в Майами свитера не нужны, — лежит длинный плоский футляр чёрного дерева. Я не открывала его три месяца.

Открываю.

Внутри, на красном бархате, — катана. Лезвие в ножнах, рукоять обмотана чёрным шёлком, на гарде — едва заметная гравировка: иероглиф 鬼. «Демон». Это шутка отца, который никогда мне её не объяснил.

Серебряная пропитка вдоль режущей кромки тускло отблёскивает.

Я провожу пальцем по плоской стороне клинка.

— Соскучилась? — спрашиваю.

Катана не отвечает. Но я чувствую, что да.

За окном — гром. Первый раскат, далёкий, над океаном. Гроза идёт.

До пятницы — три дня.

Глава 3. Madeleine

Marina Bay в пятницу вечером — это место, где деньги делают вид, что они не деньги.

Я иду по причалу в чёрном платье до середины бедра, без бретелей, на узком корсете. Сзади — открытая спина, до поясницы. В волосах — шпилька, та самая, отмытая после Алекса-не-Алекса. На правом бедре, под платьем, — ножны с узким клинком. Левое бедро пустое — слишком явно, кто-то ищет рукой и не находит, и я ему улыбаюсь.

Каблуки стучат по тиковому настилу. Высокие, девять сантиметров. Я в них ходить умею. На охоте не надевала ни разу — каблуки и пепел плохо сочетаются.

Океан с обеих сторон — чёрный, маслянистый, дышит. Запах соли, мазута, дорогих духов. У дальнего конца причала, под прожекторами, стоит яхта.

Madeleine написана курсивом на корме, золотом по белому. Сорок метров, может, чуть больше. Три палубы. Иллюминаторы тонированные, верхняя палуба открыта — там играет музыка, тихая, что-то струнное. У трапа двое в чёрных костюмах. Не в смокингах — в костюмах. Это не охрана для виду. Это рабочие.

Я подхожу. Один поднимает на меня глаза. Глаза тёмные, ровные, спокойные. Слишком спокойные — у людей в эти часы зрачки бегают.

— Соболева, — говорю я.

Он не сверяет со списком. Он просто кивает.

— Прошу.

Второй отступает с трапа.

Я иду по трапу. Подошвы каблуков скользят, я держусь за тонкий канат-перила. Внизу — вода. Чёрная, плещется о корпус, отражает огни.

На палубе меня встречает девушка в белом платье с подносом. На подносе — бокалы. Шампанское, красное вино, что-то тёмное в коротких стаканах. Я беру шампанское. Не потому что собираюсь пить — потому что женщина в платье без бокала бросается в глаза, а я не люблю бросаться.

— Welcome, — говорит девушка по-английски.

Я улыбаюсь ей. Она улыбается мне в ответ. Её улыбка не доходит до глаз. Кожа у неё чуть бледнее, чем должна быть в Майами в июле. Я делаю мысленную пометку и иду дальше.

Главный салон — длинный, низкий, тиковые стены, белая кожа диванов, на стене — старая морская карта в раме. Народу немного, человек тридцать. Никто не танцует. Все стоят группами по двое-трое, говорят тихо, держат бокалы. Никто не смеётся громко. В Майами на частных вечеринках обычно орут — здесь нет.

Это не вечеринка. Это собрание.

Я иду через салон медленно, как женщина, которая впервые в таком месте и впитывает. Кошусь по сторонам.

У камина — мужчина лет шестидесяти и женщина рядом с ним, на вид сорока. Он что-то говорит ей на ухо, она смеётся коротко. Кожа у обоих — фарфор.

У дальней стены — двое мужчин в смокингах, латиноамериканцы, разговаривают на испанском, слишком тихо для бара, слишком громко для секрета.

В центре, на белом диване, сидит одна, нога на ногу — высокая женщина в красном. Тёмные волосы, креольские черты. Смотрит прямо на меня. Поднимает бокал в мою сторону, чуть наклоняет голову, отпивает.

Я киваю в ответ. Без улыбки. Не знаю, кто она. Но она знает меня.

Прохожу мимо. Чувствую её взгляд между лопаток до самой двери на корму.

На корме — открытая палуба. Здесь тише. Музыка струнных доносится сверху, с третьей палубы, размывается над водой. У борта стоят несколько человек, смотрят на огни Майами. С этого ракурса — даунтаун видно весь, от Брикелла до Уинвуда, светящаяся гребёнка небоскрёбов и тонкая полоса огней над заливом.

Цель я узнаю мгновенно.

Высокий, в светлом льняном костюме — таком светлом, что в полумраке кормы он почти светится. Тёмная рубашка под пиджаком, без галстука. Стоит у борта, спиной ко мне, одна рука в кармане, другая держит бокал. Не двигается. Смотрит на огни.

Тот самый. С фотографии Эстебана.

Я подхожу медленно. Кладу свой бокал на низкий столик у двери — пустые руки нужнее, чем шампанское. Иду к борту. Каблуки на тиковой палубе цокают тише, чем в салоне.

В трёх шагах за его спиной я останавливаюсь.

Я ничего не делаю. Не кашляю и не двигаюсь, даже к шпильке не тянусь. Стою и смотрю ему в затылок.

Я хочу проверить.

Если он молодой — обернётся через секунду. Услышит дыхание, ткань платья, каблуки. Средний — продержится минуту, сделает вид, что не заметил, потом всё равно повернётся. Ну а древний — повернётся ровно тогда, когда решит сам.

Он стоит к воде ещё долго.

Потом, не оборачиваясь, говорит:

— Я ждал вас час назад, миз Соболева.

Голос ровный. Лёгкий акцент — не американский, не славянский. Что-то старое, европейское, выветренное столетиями.

Я остаюсь на месте. Не вздрагиваю и сразу не отвечаю. Если он решил начать разговор спиной — пусть и закончит так.

Он поворачивается.

Молодое лицо. Двадцать пять, тридцать максимум — внешне. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем носят сейчас. Светлые глаза — в полумраке не разобрать, серые или светло-карие. Бледный — но загорелый ровно настолько, чтобы не выделяться среди гостей с Палм-Бич. Маскировка.

И вот в чём фокус: он не улыбается. Он не пытается понравиться. Но он смотрит так, как смотрит человек, проверяющий чек в ресторане — спокойно, цепко, без иллюзий.

— Час назад вечеринка ещё не началась, — говорю я.

— Она началась тогда, когда я этого захотел. Это моя яхта.

Я отвечаю не сразу.

Я смотрю на него ещё секунду. Потом отвожу взгляд, поворачиваюсь к борту, кладу ладони на тиковые перила. Океан внизу — чёрный, гладкий. Над водой — лёгкий пар, влажность.

— Красивый вид.

— Я его покупал именно из-за этого.

— Вид?

— Майами с воды. С земли он наглый. С воды — извиняется за себя.

Я улыбаюсь, не оборачиваясь к нему. Это была хорошая фраза. Я не хочу, чтобы он видел, что я её оценила.

— Адриан фон Шёнберг, — говорит он.

— Я знаю.

— Вы хорошо подготовились.

— Я всегда хорошо готовлюсь к работе.

— Это не работа, миз Соболева.

— А что?

Он подходит к перилам. Встаёт рядом — в полутора метрах, не ближе. Кладёт бокал на тик.

— Ужин.

Я наконец поворачиваюсь к нему. Лицо у него очень неподвижное. Не маска — скорее экономия движений. Он не тратит мимику впустую.

— Я не ужинаю с теми, на кого охочусь.

— Я тоже не ужинаю с теми, на кого охочусь. Я их пью.

Пауза.

И тут он улыбается — едва, одной стороной рта. Это не флирт. Это вызов с примесью самоиронии — старой, выгоревшей до серого.

Я понимаю, что улыбаюсь в ответ. Останавливаю себя на половине.

— У вас интересное чувство юмора, — говорю.

— У меня было триста лет, чтобы его отшлифовать. Хотите шампанского?

— Я уже отказалась.

— Я заметил. Бокал вы оставили на столике, не отпив. Хорошая привычка. Молодые этого не замечают — ваших коллег легко травить.

Я молчу.

Молодые. Коллег. Он знает не только моё имя. Он знает мою работу, мои методы, мой круг.

— Откуда вы меня знаете? — спрашиваю.

— У вас длинный послужной список, миз Соболева. Сорок семь.

— Что — сорок семь?

— Сорок семь молодых за пять лет. Двое средних. Один — на границе. С древними вы пока не работали. До сегодняшней пятницы.

Я считаю про себя. Сорок семь — это его данные. Мои — сорок девять. Он не знает про двоих в Тампе в прошлом году, я их закрывала вне города и не оставляла следов. Это хорошая новость: его источник не идеален.

Я ничего не говорю. Кладу руку на бедро — так, чтобы он видел жест. Если он умеет читать тело, он поймёт, что под платьем — клинок. Если умеет — пусть знает.

Он смотрит на мою руку. Потом — мне в глаза.

— Узкий, серебряный, шесть дюймов, — говорит он спокойно. — Гарда — самодельная, обмотана чёрной нитью. В сумочке — два осиновых штифта, я их слышу. Шпилька в волосах — серебро, тонкая работа, не массовая. Серьги тоже серебряные, но маленькие — это маскировка. На щиколотке цепочка — её я не вижу, но предполагаю.

Я не двигаюсь.

— У вас хороший слух, — говорю я.

— У меня хорошие триста лет.

— И вы со мной откровенны.

— Я с вами вежлив. Это разное.

Я делаю один шаг к нему. Один. Каблук ставится точно, бесшумно. Шпилька в волосах — на расстоянии вытянутой руки. Если он рванётся — у меня доля секунды.

Он не рвётся.

— Зачем я здесь? — спрашиваю.

Он смотрит на меня очень внимательно. И в этом взгляде я впервые улавливаю что-то, кроме холода его глаз. Что-то усталое. Что-то почти заинтересованное.

— Я тоже охочусь, миз Соболева.

— На кого?

— На таких, как я.

Тишина.

Где-то наверху, на третьей палубе, скрипка переходит на другую мелодию. Под нами вода стучит о борт.

— Это или ловушка, — говорю я, — или вы сумасшедший.

— И то и другое возможно. Я бы не стал выбирать заранее.

Я делаю ещё шаг назад. Расстояние между нами — полтора метра, как было. Достаточное.

— Назовите имена, — говорю.

— Сейчас?

— Сейчас.

Он смотрит мне через плечо — в сторону салона. Я понимаю: там среди гостей есть его цели. Он привёл меня на эту вечеринку, чтобы я их увидела.

— Дама в красном на белом диване, — говорит он тихо. — Соланж Бошан. Не цель. Союзница, если всё сложится.

— А цель?

— Двое латиноамериканцев у дальней стены. Один из них — Артуро Лисандро.

Я не показываю лицом. Но у меня внутри что-то сжимается. Это имя Эстебан произнёс позавчера на кухне. Очень плохой человек. Если у тебя нет с собой Бога или серебра — туда не ходи.

— А второй?

— Его телохранитель. Молодой, лет шестидесяти. Опасный.

— А вы тогда зачем?

Адриан поднимает свой бокал с тика, делает короткий глоток. Я смотрю — это не вино. Это кровь цвета вина. На свете — слишком тёмное, слишком густое. Кровь, охлаждённая, в дорогой стеклянной посуде.

Он замечает мой взгляд.

— Донорская, — говорит. — Лицензированная. Я не пью с улицы уже сто пятьдесят лет.

— Поздравляю.

— Я не прошу поздравлений. Я прошу понимания.

Я молчу. Потом, очень тихо:

— Если вы охотитесь на своих — почему сами не убили Лисандро?

— Потому что мне нужен свидетель.

— Зачем?

— Чтобы остальные знали, что это не я.

Я смотрю на него долго. В глазах — это та же усталость. Не маска и не игра. Что-то, чему я не успеваю придумать имя.

— И вы хотите, чтобы я ему помогла умереть, — говорю я. — Сегодня. Здесь.

— Не сегодня. Сегодня — знакомство.

— И каков следующий шаг?

— Следующий шаг — вы поедете со мной на Star Island. Или не поедете. Если не поедете, я пойму. Если поедете, — он чуть наклоняет голову, — я обещаю, что вы вернётесь живой.

— Обещание древнего.

— Старое. Дорого стоит.

Я смотрю мимо него — на огни Майами. Брикелл светится золотом, даунтаун — белым, небо над городом — оранжевое от засветки. Где-то там, в одной из светящихся точек, — Эстебан в своих качалках на патио, и он пьёт кофе и листает старые записи на испанском. Где-то там — моя квартира в Coconut Grove с базиликом, который я забыла полить, моя машина, моя катана в футляре чёрного дерева, моё одиночество, моя работа.

И вот я стою на яхте, рядом с трёхсотлетним вампиром, который только что сделал мне предложение, от которого я не знаю, как отказаться.

— У меня одно условие, — говорю.

— Слушаю.

— Я не сажусь к вам в машину. Я еду за вами на своей.

— Принято.

— И я никуда не еду без оружия.

— Я бы вас не уважал, если бы вы предложили иначе.

— И последнее.

— Да?

Я делаю один шаг к нему. Близко. Совсем близко. Поднимаю руку и достаю шпильку из волос — медленно, чтобы он видел. Серебро тускло отблёскивает между нами. Он не двигается, но я замечаю — крошечное движение зрачков, как будто он привычно отслеживает расстояние от металла до своей кожи.

Я подношу шпильку к его груди. Не касаюсь. Останавливаюсь в сантиметре от ткани рубашки.

— Если вы солгали хоть в одном слове, — говорю я тихо, — я найду вас днём. В постели. И вы не успеете дойти до окна со шторами.

Он смотрит мне в глаза. Долго. Потом улыбается — тонко, почти невидимо.

— Запомню, — говорит. — Это лучшее обещание, которое мне делали за пятьдесят лет.

Я опускаю шпильку. Возвращаю её в волосы. Поворачиваюсь и иду к двери в салон.

В салоне меня провожает взглядом женщина в красном — Соланж. Поднимает бокал ещё раз. Я не отвечаю.

У трапа двое в чёрных костюмах кивают мне. Один говорит:

— Машина господина фон Шёнберга подойдёт через пять минут к выходу из марины. Вы хотите, чтобы вас сопроводили?

— Нет.

— Как вам угодно.

Я иду по причалу обратно к парковке. Каблуки стучат громче, чем когда я шла туда. На полпути оборачиваюсь.

На корме яхты — силуэт в светлом костюме. Адриан стоит у борта и смотрит мне вслед. Не машет и не кивает. Просто стоит.

Я отворачиваюсь и иду дальше.

Моя «Хонда» — на дальнем краю парковки, между «Бентли» и «Ферарри». Серая, пыльная, с вмятиной на заднем крыле от прошлогоднего парковщика. Я открываю дверь, сажусь, кладу клатч на пассажирское сиденье.

И только сейчас замечаю.

На лобовом стекле, под дворником, — белая карточка. Не та, что в почтовом ящике. Эта простая, без тиснения. Сложенная пополам.

Я выхожу, забираю её. Возвращаюсь и разворачиваю карточку.

Внутри — три строки. От руки. Тонким, почти каллиграфическим почерком.

Не Star Island.

Не сегодня.

Лисандро уже знает, что вы здесь.

Подписи нет.

Я поднимаю глаза на яхту. С этой стороны парковки её видно — белый корпус, золотое название, силуэт в светлом костюме на корме. Адриан всё ещё там.

Он не выходил с яхты. Он не оставлял эту карточку.

Кто-то другой.

Я смотрю на причал — там пусто. На парковку — пусто, только машины спят под прожекторами. Дальше, за оградой марины, — пальмы и улица, по которой проезжает редкое такси.

И впервые за этот вечер мне становится по-настоящему интересно, кто из них сегодня охотится на меня.

Глава 4. Аристократ

Мост на Star Island охраняется лучше, чем половина консульств в Майами.

Будка у въезда, шлагбаум, камера. Охранник в форме выходит мне навстречу с папкой в руках. Молодой, плечистый, кубинец — настоящий, живой, с нормальным загаром и потом на висках. На бейдже — «O. RAMÍREZ».

— Имя?

— Соболева.

Он смотрит в планшет. Кивает.

— Вас ждут. Шестой дом по правой стороне, белые ворота. Пятнадцать миль в час, señorita, не больше. У нас тут камеры на каждом столбе.

— Поняла.

Шлагбаум поднимается. Я въезжаю.

Star Island — это полоса земли в Бискейн-бэй, где пятьдесят домов стоят на дистанции, как аристократы в очереди. Газоны политы до зелени, какой в Майами в августе быть не может, если ты экономишь на воде. Пальмы тут не растут — пальмы тут поставлены.

Я еду медленно. Серая «Хонда» среди «Бентли» и «Феррари» — как чайка на свадебном торте.

О карточке под дворником я думала всю обратную дорогу с марины. Почерк тонкий, каллиграфический, не дрожащий. Не Эстебан — у него рука уже не та. Не Адриан — он бы не подписал формулировкой «Не Star Island». Кто-то третий. Кто-то, кто знает, что я собираюсь сегодня туда ехать.

И вот я еду туда вопреки. Не потому что мне нужен Адриан. А потому что если меня хочет остановить кто-то невидимый — значит, важнее всего показать, что я не останавливаюсь.

Это плохая логика. Но другой у меня сегодня нет.

Шестой дом — последний по правой стороне. Белые кованые ворота, за ними — гравийная дорога, уходящая под арку из старых дубов. Дубы тут расти не должны. Но они растут — кто-то их сюда привёз и приучил, как приучают аристократов к новой стране.

Ворота открываются раньше, чем я успеваю опустить стекло.

За воротами — особняк. Не современный. Камень — серовато-жёлтый, выгоревший на солнце, с тенями старой европейской резьбы по карнизам. Высокие окна с переплётами. Черепичная крыша. Над входом — каменный герб, который я не успеваю рассмотреть. Дом смотрится так, будто его действительно привезли по камню — из Зальцбурга, или Граца, или откуда они там его выкопали в семидесятых.

Я паркуюсь у фонтана. Фонтан тоже привозной — мраморный, с пухлым ангелом, который смотрит на струю воды с лёгким разочарованием. Чувак, я тебя понимаю.

Выхожу. Катана за спиной, чехол ремнём через плечо. Иду по гравию ко входу.

Тяжёлая дверь открывается изнутри — сама, без моей руки. За дверью — холл.

И я понимаю, что не готова.

Высокий потолок уходит в полумрак, в сводах — едва различимая роспись, что-то старое, не разобрать. Мраморный пол — чёрно-белый, шахматка. Двойная лестница уходит наверх широкими ступенями. У подножия — мраморная статуя женщины со склонённой головой, лицо я не вижу — оно повёрнуто к стене.

Воздух пахнет старой бумагой, воском и чем-то ещё — холодным, металлическим, но не кровью. Я бы узнала кровь.

Адриан стоит в дальнем конце холла.

В тёмной рубашке без пиджака, чёрные брюки, босиком. Это меня сбивает больше всего — босиком. Древний, триста лет, особняк за десять миллионов — и он встречает меня босиком на холодном мраморе.

— Вы пришли, — говорит он.

Голос не удивлённый. Констатирующий.

— Я обещала.

Он идёт мне навстречу. Шаги по мрамору — почти беззвучные, ткань брюк не шуршит.

— Катана, — замечает он, когда подходит ближе. — Это новое.

— Это старое.

— Я в смысле — на вас.

— Я знаю, в каком смысле.

Он останавливается в двух шагах. Смотрит на меня сверху — он на полголовы выше, чем я думала на яхте. Или это из-за того, что на яхте я была на каблуках.

— Можно вопрос? — говорит он.

— Один.

— Почему вы её взяли?

— Потому что мне на парковке оставили записку, что Лисандро уже знает о моём приходе сюда. И что мне лучше не ехать. Я решила — раз кому-то надо, чтобы я не ехала, значит надо ехать обязательно.

Адриан молчит секунду. Только секунду — но это его первая пауза за вечер, не отрепетированная.

— Покажите.

Я достаю карточку из заднего кармана. Протягиваю. Он берёт её двумя пальцами — осторожно, как берут археологическую находку. Подносит к лицу. Не нюхает, но что-то делает — я не могу понять, что именно. Может, слушает.

— Это не Лисандро, — говорит он наконец.

— Откуда вы знаете?

— Лисандро не пишет от руки. Лисандро вообще ничего не делает руками. У него есть люди.

— Тогда кто?

Он смотрит на карточку ещё раз. Потом возвращает мне.

— У меня есть предположение. Но я бы не торопился его озвучивать. Пройдёмте.

— Куда?

— Я обещал вам разговор. Разговор — в библиотеке. Виски, бургундское, кровь — на ваш выбор.

— Воду.

— Скучно. Но как угодно.

Он поворачивается и идёт по коридору вглубь дома. Я иду за ним. Катана на спине лежит тяжело и уютно, как чужая рука на плече.

Библиотека на втором этаже. Двойная высота, две стены — полностью в книгах, от пола до потолка. Лестница на колёсиках, как в старых фильмах. У окна — два кресла глубокой кожи. Между ними — низкий столик с шахматной доской. Партия начата и брошена.

Над камином — картина. Маленькая, потемневшая. Женщина в чёрном платье, в три четверти, на тёмном фоне. Я её разглядываю краем глаза.

— Это не Вермеер, — говорю.

— Нет. Хальс. Поздняя, не из самых известных.

— У вас давно?

— С двадцать первого года. Тысяча девятьсот двадцать первого.

— А.

Я сажусь в кресло. Кожа холодная и мягкая. Катану кладу рядом, на пол, рукояткой в свою сторону. Если что — рука дойдёт за полсекунды.

Адриан садится напротив. Подбирает под себя одну ногу — босую — и от этой позы он становится чуть моложе. Чуть человечнее. Чуть опаснее, по правде говоря, — потому что я тоже расслабляюсь от его расслабленности, а это и есть его трюк.

— Воду, — говорит он, и я не понимаю, откуда она появляется.

В дверях стоит женщина в белом фартуке. Латиноамериканка, лет шестидесяти, с прямой спиной и спокойным лицом. Ставит передо мной стакан с водой и долькой лимона. Перед Адрианом — низкий бокал с тёмно-красным.

— Спасибо, Мария, — говорит он.

Женщина кивает и уходит. Глаза у неё нормальные, человеческие. Загар — настоящий. Я отслеживаю. Это не его. Это работница.

— Она знает? — спрашиваю, когда дверь закрывается.

— Знает.

— И работает здесь.

— Уже двадцать два года. Её сын учился в Гарварде на мои деньги. Сейчас он анестезиолог в Бостоне.

— А она почему не уехала?

— Потому что любит этот дом. И потому что древние не задерживают зарплату.

Я фыркаю — против воли. Беру стакан.

— Это, — говорю, — звучит почти убедительно.

Я делаю глоток воды. Холодная, дорогая, с лёгкой минеральной горчинкой. Не наша Aquafina. Что-то французское.

Адриан смотрит на меня. Не пьёт из своего бокала. Просто держит его в руке.

— Миз Соболева, — говорит он.

— Кира.

Я сама удивляюсь, как это вырвалось. Поправлять поздно.

— Кира, — повторяет он, и в его произношении имя звучит чуть длиннее, чем должно. Кир-а. Как у бабушки моей бабушки. — Спасибо, что приехали.

— Не благодарите. Я приехала, чтобы убедиться.

— В чём?

— Что вы не врёте.

Он откидывается в кресле. Бокал ставит на столик у шахмат. Смотрит на меня поверх рук, сложенных у подбородка.

— И как мне это доказать?

— Никак. Я сама пойму.

— Тогда задавайте свой вопрос.

Я думаю секунду. У меня было время подготовить список — но я не хочу его выкладывать в порядке. Это не допрос. Это разговор.

— Лисандро. Что вы знаете.

— Артуро Лисандро. Девяносто пять лет. Обращён в тридцать третьем в Гаване. Содержит закрытый клуб «La Sangre Negra» в Литтл-Гаване. Туда привозят девушек — официально как танцовщиц, неофициально...

Он на секунду останавливается. Подбирает слова.

— Неофициально, — продолжает, — клуб занимается грязным бизнесом. Я не буду уточнять каким. Достаточно того, что родственники этих девушек ни одну из них больше не видят.

— Сколько?

— За последние два года — двадцать три. Это только те, о которых я узнал.

— А вы как узнали?

— Один из моей линии попал туда клиентом. Он сорвался — убил человека в публичном месте. По нашим правилам это смертный приговор. Я исполнил сам, как обязан был. Перед смертью он рассказал то, чего я не хотел знать.

Я отпиваю воды. Холодно становится не от стакана.

— И зачем вам он? — спрашиваю. — Лично вам. Не для абстрактной справедливости — для чего лично.

Адриан смотрит на меня долго.

— Это второй вопрос, — говорит он. — Я предлагал один.

— Я передумала. Это первый.

— Хитро.

— Так зачем?

Он берёт свой бокал. Делает глоток. Я смотрю — глотает медленно, без жадности. Алкоголик бы пил быстрее. Голодный — тоже. Этот пьёт ради вкуса. Или ради вида.

— Когда-то, — говорит он, — у нас был кодекс. Не для морали — для выживания. Не охотиться там, где живёшь. Не оставлять следов. Не делать из крови — спектакля. Это были не заповеди. Это была гигиена.

— И?

— Лисандро и такие, как он, гигиену забыли. Превратили нашу природу в моду. В клубный аттракцион. В социальную сеть для скучающих богатых. Подобное поведение привлекает охотников вроде вас, полицию, камеры. Через десять лет — если не прекратить — нас будут показывать в новостях между погодой и спортом.

— И вы боитесь.

— Я не боюсь. Я устал.

Он ставит бокал обратно. Смотрит на огонь, которого нет в камине — там лежат только белые поленья, декоративные.

— Я живу триста лет, — говорит он. — Из них семьдесят — в Майами. Я люблю этот город. Я не хочу, чтобы Майами однажды утром проснулся и устроил охоту на нас. Я знаю, как это бывает. Я видел это в восемьдесят шестом в Восточной Европе.

— В восемьдесят шестом?

— Это не для сегодняшнего разговора.

— Хорошо.

Тишина. Где-то в доме тикают старые часы — отчётливо, гулко. На втором этаже, видимо, дедушкины.

— Вопрос второй, — говорю я. — Зачем вам я?

— Потому что мне нужен живой свидетель смерти Лисандро. Древний, убивший младшего, — это войны, расследования, очень много шума. Охотник, убивший младшего, — это новостная сводка в местной газете и закрытие дела за неделю. Если Лисандро умрёт от вашей руки — никто из моих не сможет начать вендетту. Это будет ваша работа, не моя.

— Очень удобно.

— Очень.

— А если меня убьют?

— Это вторая причина, по которой мне нужны вы, а не другой охотник.

— То есть?

Он смотрит мне в глаза. В его взгляде впервые что-то меняется. Не насмешка. Не вежливость. Что-то, для чего у меня пока нет слова.

— Потому что вы можете не дать себя убить, — говорит он. — За пять лет у меня было четверо кандидатов. Все умерли. Вы — пятая. И вы — единственная, на кого я делаю ставку.

— Я слышу комплимент?

— Вы слышите расчёт.

— Скучный вы.

— Триста лет, Кира.

Я смеюсь — коротко, против воли.

И что-то в комнате сдвигается. Совсем чуть-чуть. Воздух между нами — чуть теплее, чем минуту назад. Кресло — немного удобнее. Катана у моих ног — самую малость дальше, чем была.

Он это тоже замечает. И отводит взгляд первым.

— Третий вопрос, — говорит он.

— А я ещё одного хочу?

— Хотите.

Я молчу. Он прав, чёрт его возьми.

— У вас, — говорю медленно, — на запястье браслет. Узкий. Под ним что-то есть. Я заметила на яхте, но не успела рассмотреть.

Он смотрит на свою левую руку. На запястье — действительно тонкий тёмный браслет, что-то вроде кожаного ремешка с серебряной застёжкой. Не часы. Просто полоска. Под ней — край чего-то светлого. Шрама.

— Это, — говорит он, — не третий вопрос. Это четвёртый. И ответ на него — нет.

— Нет?

— Не сегодня. Может быть, в другой жизни.

— Других жизней не бывает.

— У меня бывает. У вас пока — одна. Берегите.

Я смотрю на него. И во второй раз за вечер делаю то, чего не планировала.

Я наклоняюсь вперёд. Беру со столика свой стакан. Делаю глоток. Не отрываю от него взгляда.

— Адриан, — говорю я.

— Да.

— Если я соглашусь на Лисандро — я согласна работать с вами. Не на вас. С вами.

— Понимаю разницу.

— И мои правила.

— Слушаю.

— Я не убиваю невинных. Даже если они — ваши.

— Принято.

— Я не обещаю вам ничего сверх каждой конкретной охоты. После Лисандро мы свободны друг от друга.

— Принято.

— Я не работаю днём.

— Я тоже.

Я едва не улыбаюсь. Сдерживаюсь.

— И, — говорю я, — если я хоть раз пойму, что вы солгали — я разверну катану в обратную сторону. Не для вас. Для всех ваших. Я пройду по этому острову, как лесной пожар.

Он молчит. Потом медленно кивает.

— Я буду иметь в виду, — говорит он. — Хотя предупреждаю: на Star Island у нескольких соседей хорошие отношения с моим домом. Им может не понравиться.

— Это будут их проблемы.

— Кира.

— М?

— Вы мне нравитесь.

Я ставлю стакан.

Поднимаю руку — спокойно, без резкости. Достаю из-за спины из кобуры на ремне маленький пистолет, девятый калибр, обоймы две, обе с серебряными пулями. И направляю ему в грудь.

Не вскакиваю. Не угрожаю. Просто держу.

— Хорошо, что нравлюсь, — говорю я. — Но если я ещё раз услышу от вас комплимент в этом тоне — я буду думать, что вы пытаетесь меня очаровать. А мне в этой схеме очарование не нужно.

Адриан смотрит на дуло. Потом — на меня. И впервые за весь вечер он смеётся. Тихо, низко. Не наигранно.

— Кира, — говорит он, — мне почти четыреста лет. Точнее — около трёхсот восьмидесяти. Я знаю триста двадцать способов очаровать женщину. Если бы я их применял — вы бы уже не помнили, кто такой Лисандро.

— А вы не применяете?

— Я вас уважаю.

Я держу пистолет ещё секунду. Потом опускаю. Возвращаю в кобуру. Беру стакан с водой.

— Хорошо, — говорю. — Лисандро. Когда.

— Через шесть дней. В среду. У него будет частный приём в клубе. Я добуду нам приглашения.

— Я приду со своими штифтами.

— Я приду со своим клинком.

— У вас клинок?

— У меня всё, что было модно в последние шестьсот лет. Я медленно избавляюсь от лишнего.

Я выдыхаю. Допиваю воду. Встаю.

— Я поеду.

— Я провожу вас.

— Не надо.

— Кира.

Я уже у двери. Оборачиваюсь.

— Карточка под дворником, — говорит он. — Я знаю, кто её оставил. И я не уверен, что вам стоит ехать домой одной.

— Кто?

Он медлит.

— У меня есть человек, который иногда работает не на меня. И иногда оставляет мне сообщения через тех, к кому я неравнодушен.

Пауза.

— Я перезвоню вам через час, — говорит он. — Если я не перезвоню — это значит, что я ошибся, и тогда вам нечего бояться. Если я перезвоню — это значит, что я прав, и вам не нужно ночевать в Coconut Grove.

Я открываю рот, чтобы что-то ответить.

И в этот момент где-то очень далеко, в глубине дома, на втором этаже, что-то падает.

Не громко. Не страшно. Просто — мягкий стук. Книга. Или тело.

Адриан слышит это раньше меня. Я вижу, как у него меняется лицо — на полсекунды, на четверть. Кожа становится бледнее. Уголки рта — твёрже. Глаза — пустыми.

— Не выходите из библиотеки, — говорит он тихо. — Закройте дверь. Под столиком в углу — кнопка. Нажмёте — приедет полиция через четыре минуты.

— Адриан…

— Кира. Пожалуйста.

И его уже нет в комнате.

Дверь закрывается за ним без звука.

Я стою посреди библиотеки одна, в кобуре справа — серебряные пули, на полу у кресла — катана. Где-то наверху в этом доме сейчас происходит что-то, ради чего трёхсотлетний вампир встал из кресла так быстро, что я не успела увидеть, как он встал.

Я поднимаю катану.

К чёрту библиотеку. К чёрту кнопку под столиком.

Я иду к двери.

Глава 5. Чужой почерк

Я выхожу из библиотеки с катаной в руке.

Лезвие — в ножнах. Левая ладонь на рукояти, правая — у бедра. Так я хожу по чужому дому в первый раз: с оружием не наголо, но готовая обнажить.

В коридоре пусто. Тиковые стены, картины в тяжёлых рамах — пейзажи, портреты, я не вглядываюсь. Где-то впереди — мраморная лестница. Слышу собственное дыхание и ничего больше. Ни шагов Адриана, ни голосов. Дом сожрал его звук.

На лестнице я снимаю обувь.

Кеды оставляю на нижней ступеньке — носком к стене, чтобы не споткнуться о них на обратном пути. Мрамор под босыми подошвами холодный, чуть скользкий. Я иду по краю ступеней, у самой стены — там меньше скрипа от подложки.

Площадка второго этажа разделяет коридор на две стороны. Слева — закрытые двери. Справа — длинный проход с высокими окнами на залив. Окна занавешены тяжёлыми тёмными портьерами. В конце прохода — приоткрытая дверь, из щели падает узкая полоса света.

Туда.

Иду по правой стороне, по ковровой дорожке. Дорожка глушит шаги.

В трёх метрах от приоткрытой двери прижимаюсь к стене. Достаю катану из ножен — медленно, без щелчка, без свиста. Лезвие выходит беззвучно, как и должно у хорошего клинка. Серебряная полоса вдоль режущей кромки чуть отблёскивает в свете из щели.

Дыхание выровнено. Сердце — тоже. У меня ушло несколько лет, чтобы научиться этому.

Подхожу к двери. Носком ноги толкаю.

Дверь открывается без скрипа.

Комната — небольшая, гостевая, видимо. Кровать с балдахином, у окна — кресло, на полу — тёмно-красный ковёр. Лампа на тумбочке у кровати горит ровным жёлтым светом. Окно занавешено.

И на ковре, между кроватью и креслом, — тело.

Молодой мужчина. Лет двадцати пяти внешне. В тёмных брюках и тонкой светлой футболке. Лежит на спине, руки раскинуты, голова повёрнута к двери, глаза открыты. На груди, точно под рёбрами слева, — короткий деревянный штифт. Осиновый. Срез чистый, угол — снизу вверх, через диафрагму в сердце.

Мой почерк.

Я стою в дверях с обнажённой катаной и смотрю на труп, который положили в этот дом с моей подписью.

Адриан стоит у дальней стены. Я его не увидела сразу — он там, в полумраке между шкафом и окном. Очень неподвижный. Лицо — спокойное, но кожа стала ещё бледнее, чем была в библиотеке. Он смотрит не на тело. Он смотрит на меня.

— Кира, — говорит он тихо.

— Это не я.

— Я знаю.

— Я в этом доме была час. Я была в библиотеке. Я не…

— Кира. Я знаю.

Он поднимает руку — медленно, ладонью ко мне, жестом «остановись».

— Дышите. Опустите катану. Я не собираюсь на вас нападать.

Я опускаю. Не до конца — лезвие вниз, но рука на рукояти.

— Кто он? — спрашиваю.

— Звали Маркус. Молодой. Мой. Жил в этом доме третий год.

— Ваш — в смысле?

— В смысле, я его обращал.

Я смотрю на тело ещё раз. Лицо молодое, спокойное. Лёгкая щетина. На правой щеке — маленький старый шрам, белый, в форме запятой. От человеческой жизни. Они часто сохраняются после обращения — то, что было на коже до этого. Маркус успел где-то порезаться, ещё когда был живой.

— Сколько ему было? — спрашиваю.

— По дате обращения — семь лет. По человеческой — двадцать четыре, когда я его обращал.

— Почему обращали?

— Это, — Адриан кивает на тело, — сейчас не главное. Главное другое.

Он подходит ближе. Я слежу краем глаза — он держит дистанцию, не приближается ближе, чем на два метра. Это сознательно. Он не хочет, чтобы я нервничала.

Останавливается у ковра. Смотрит на штифт. Потом на лицо Маркуса. Глаза у Адриана — пустые. Не равнодушные. Опустошённые.

— Штифт оставлен специально, — говорит он тихо. — Тот, кто это сделал, хотел, чтобы тело меня дождалось. Если бы вытащил — я бы вошёл в комнату и нашёл пепел. А пепел — это просто пыль на ковре.

— Часовой механизм.

— Подпись. Чтобы я успел рассмотреть.

Он наклоняется ближе.

— Угол снизу вверх. Под левое ребро, через диафрагму. Шесть дюймов осины, заточенный конец. Срез на торце чистый, без задиров. Это ваш метод.

— Да.

— Кто-нибудь, кроме меня, знает, что это ваш метод?

— Технику штифта снизу вверх — знают все охотники, кто хорошо работает. Угол под левое ребро — это уже моё. Так делает один из десяти. Чистый срез на торце — это уже два из ста. Я сама штифты затачиваю. Никому не отдаю.

— Тогда вопрос второй. Кто-нибудь видел, как вы их затачиваете?

Я думаю.

— Эстебан. Раз. Лет шесть назад. Он принёс мне новую заготовку и хотел посмотреть, как я её доведу.

— Эстебан не мог вас подставить?

— Нет. Я в нём уверена как в себе.

— Кто-то ещё?

— Никто.

— Значит, либо у Эстебана утечка, либо кто-то годами наблюдал за вами и собирал каждую деталь.

Я молчу. Третий вариант я озвучивать не хочу.

— Или, — Адриан поднимает глаза от тела, — этот кто-то ещё и охотник.

— Я тоже об этом подумала.

— Сколько охотников в Майами?

— Серьёзных — трое. Я. Старик Ди Анджело в Hialeah, ему семьдесят, он почти не работает. И Райан Колл, бывший морпех, работает в основном по контрактам с частными лицами.

— Кто-то из них умеет так?

— Ди Анджело — да, но он стар. Колл — нет, он работает огнестрелом и кольями стандартного размера.

— А вне Майами?

Я думаю. В голове прокручивается список — школы, которыми я владею, чужие почерки, которые я видела в работе или на трупах в полицейской лаборатории.

— Тампа, — говорю. — Одна женщина. Анна Зеленая. Так работала.

— Работала?

— Умерла два года назад.

— Точно?

Я замолкаю.

Два года назад я приехала на её похороны. Закрытый гроб. Кремация. Я видела гроб, я видела урну. Я не видела тела.

— Точно? — повторяет Адриан.

— Не знаю.

Он медленно кивает.

— Тогда я предлагаю исходить из того, что вы не знаете.

Я подхожу к телу. Опускаюсь на корточки — не близко, в полуметре. Катану кладу рядом на ковёр, рукоятью к себе.

Смотрю.

Глаза Маркуса открыты. Карие. Уже мутнеют, но тело держится — штифт стоит ровно, не провёрнут. Я знаю это правило с первой охоты: пока осина в сердце, тело не рассыпается. Выньте штифт — и через час останется пепел. Кто-то знал, как оставить мне труп на подольше.

На шее у него — тонкая золотая цепочка с маленьким крестиком.

— У вампиров бывает крестик? — спрашиваю.

— У моих — бывает. Маркус был верующим до обращения. Не отказался от веры — переосмыслил. Говорил, что бог не сильно сердится. Я не лез.

Я тяну руку — осторожно — к крестику. Адриан не возражает. На обратной стороне — гравировка, мелкая, на латыни.

— Прочтёте?

— Lux in tenebris. Свет во тьме.

Я опускаю крестик обратно.

— Адриан, — говорю. — Я хочу осмотреть тело.

— Осматривайте.

— Я была криминалистом четыре года. Я знаю, что искать.

— Я не сомневаюсь.

Я смотрю на него.

— Вы хотите присутствовать?

— Я не хочу мешать.

— Мне нужно перевернуть.

— Я помогу.

Он наклоняется. Берёт Маркуса под плечи. Я — под бёдра. Мы переворачиваем тело на бок, потом на живот. Я работаю быстро, как раньше в лаборатории. Адриан удерживает.

На затылке — ничего. На шее сзади — ничего. Я задираю футболку. Спина чистая.

— Помогите снять рубашку.

Адриан расстёгивает пуговицы. Я приподнимаю плечи. Стягиваем.

И тут я вижу.

На правой лопатке — отметина. Размером с монету: кружок, внутри две перекрещенные линии, тонкие. Кожа вокруг чуть припухла — прижгли серебром, час назад, может, два. Запах слабый — палёный белок и металл. Я узнаю не сразу, потому что в комнате пахнет смертью молодого вампира, и метка теряется в этом фоне.

— Это что? — спрашиваю.

Адриан смотрит долго. Очень долго.

— Метка, — говорит он наконец.

— Чья?

— Не моя. И не его собственная.

— Адриан.

— Кира, я не уверен. Если я скажу, чья — это будет догадка, на которой нельзя строить версии.

— Догадка лучше пустоты.

Он молчит ещё секунду.

— Это похоже на старый знак. Очень старый. Я его не видел сто лет.

— Чей?

— Это знак, которым раньше — давно — метили чужих жертв, когда хотели показать, кто их убил. Это не подпись охотника. Это подпись вампира, который положил тело здесь.

Я смотрю на него.

— То есть, — говорю медленно, — кто-то из ваших убил вашего, оставил вам труп в доме с моим почерком и подписал, что это сделал он, не я.

— Похоже на то.

— Зачем?

— Чтобы я знал, что игра пошла. Чтобы я не списал это на охотника со стороны. Чтобы я понимал, кто пишет.

— И кто?

Он выдыхает. Медленно. Я первый раз вижу, чтобы он выдохнул.

— У меня есть несколько вариантов. Я бы хотел проверить, прежде чем называть.

— Сколько вам нужно?

— До утра.

— Утром я хочу имя.

— Утром вы его получите.

Мы накрываем Маркуса покрывалом с кровати. Адриан складывает руки. Я смотрю и не понимаю — это привычка ритуала или просто потребность сделать что-то для своего.

— Похороны? — спрашиваю.

— Будет самокремация. К утру выну штифт — и через час останется пепел. Я соберу.

— И что с ним делаете?

— У меня есть место. Старое. В Корал-Гейблс. Я там храню всех, кого терял. С шестьдесят восьмого года.

— Сколько их?

Он молчит.

— Сорок один.

Я не комментирую.

В коридоре — шаги. Лёгкие, женские. В двери появляется Мария — та самая работница, что приносила воду. В руках у неё свёрнутая чёрная ткань. Что-то вроде савана.

— Señor, — говорит она. — Я подготовила комнату для гостьи. И принесла кровь — вам надо.

— Спасибо, Мария.

— Я могу убрать здесь?

— Через час. Сначала я сам.

— Хорошо.

Она кивает мне. Без удивления, без вопроса. Видит босую женщину с катаной в чужой комнате с трупом — и идёт по своим делам. Двадцать два года в этом доме, я начинаю верить, что она видела всякое.

Мария уходит.

— Кира, — говорит Адриан. — Я вас прошу.

— О чём?

— Не ехать в Coconut Grove сегодня.

Я молчу.

Я знаю, что он прав. Если есть кто-то, кто знает мой почерк настолько, чтобы воспроизвести его до угла среза на штифте — этот кто-то знает и мой адрес. И если он за час успел положить труп в дом на Star Island, он успеет и в мою квартиру.

Но я не люблю спать в чужих домах.

— У вас есть гостевая комната, в которой не лежит труп? — спрашиваю.

— Есть.

— С замком изнутри?

— И на окнах — стеклопакеты с серебряной плёнкой между слоями. У меня есть свои причины.

Я киваю.

— Тогда останусь. И позвоню Эстебану.

— Конечно.

Поднимаю катану с ковра. Возвращаю в ножны. Иду к двери. На пороге останавливаюсь.

— Адриан.

— Да.

— Въезд на остров по списку, камеры на каждом столбе. Как сюда занесли труп?

Он долго не отвечает.

— Маркуса не «занесли». Он сам поднялся в эту комнату. Своими ногами. Тот, кто его убил, был в этом доме как гость. Возможно, до сих пор здесь.

Я смотрю на дверь.

— Сколько человек у вас сейчас в доме?

— Двенадцать. Я проверю всех до утра. — Пауза. — Маркус был моим водителем шесть лет, пока был жив. После аварии обращение было его выбором. Он остался жить у меня в доме.

— Значит, друг.

— Что-то близкое.

Я молчу. Потом, тихо:

— Соболезную.

— Спасибо.

Я выхожу.

Мария ждёт меня в коридоре с керамической кружкой в руках. От кружки идёт пар.

— Manzanilla, — говорит она. — Ромашка. С мёдом. Я делаю её всем, кто видел нехорошее.

Я беру кружку.

— Gracias.

— De nada, mija.

Она называет меня «моя дочь» так, как будто мы знакомы лет десять. И я не знаю, почему — но у меня от этого слова становится легче.

Гостевая, в которую она меня ведёт, — на третьем этаже. Большая, с окном на залив. Кровать заправлена белым. На столике — графин с водой и стакан. На стуле — чёрный шёлковый халат и сложенная пижама. Размер мой. Я не спрашиваю, откуда.

Мария уходит, закрывает за собой дверь. Я поворачиваю ключ в замке. Замок старый, медный, надёжный.

Сажусь на кровать. Катану кладу на одеяло справа от себя. Достаю телефон.

Звоню Эстебану.

Один гудок. Два. Три.

— ¿Diga?

— Эстебан, это я.

— Chica. Я ждал звонка.

— У меня вопрос.

— Слушаю.

— Анна Зеленая из Тампы. Ты помнишь её?

Долгая пауза. Длиннее, чем у Эстебана бывают.

— Помню, — говорит он наконец.

— Она точно умерла?

Ещё пауза.

— Кирочка, — говорит он, — я тебе перезвоню через двадцать минут. Жди у телефона.

— Эстебан…

— Двадцать минут. И не отключайся, если я долго не позвоню. Иногда я не сразу нахожу нужного человека.

Он отключается.

Я остаюсь сидеть на чужой кровати, в чужом доме, с катаной справа и стаканом ромашки слева. За окном — Бискейн-бэй. Огни даунтауна на той стороне.

Анна. Или не Анна. Кто-то, кто учился у того же человека, что и я. Или долго наблюдал за моей работой.

Где-то в этом городе живёт человек, который знает мой почерк.

И, кажется, он начал писать им сам.

Глава 6. Гниль

Эстебан перезванивает через сорок минут, а не двадцать.

Я сижу на чужой кровати, на коленях у меня — катана в ножнах, кружка с ромашкой давно остыла. За окном — серое небо перед рассветом. Залив того же цвета, что небо. Граница между ними размыта.

Телефон вибрирует на одеяле.

— Sí.

— Кирочка, — говорит Эстебан. Голос у него усталый, медленный. — Я говорил со своим человеком в Тампе.

— И?

— Зеленая Анна Михайловна, тысяча девятьсот восемьдесят первого года рождения. Кремирована в марте две тысячи двадцать третьего. Свидетельство о смерти у меня перед глазами. Я его, chica, сфотографировал.

— Точно она?

— Подпись патологоанатома знакомая. Поляк, я его знаю с восьмидесятых. Он не подделывает.

— Кто опознавал тело?

Долгая пауза.

— Сестра. Из Огайо.

— Эстебан.

— Я знаю, chica. У меня тот же вопрос. Сестра приехала, опознала, увезла урну. Тела при опознании уже не было — был пепел. Так бывает, когда умирает вампир.

Я молчу. Эстебан тоже.

— Эстебан, — говорю я. — Если она обращена, а не мертва — кто её обратил? Когда? Зачем?

— Chica, у меня сейчас на это нет ответа. Я звоню в Тампу ещё раз днём. У меня есть один старик, который её учил. Я попробую с ним связаться. Дай мне время до вечера.

— Хорошо.

— Где ты?

— На Star Island.

Длинная пауза.

— У него?

— У него.

Эстебан вздыхает. Этот вздох я знаю — он делает его, когда самому себе сказать ничего хорошего не можешь.

— Кирочка, — говорит он наконец. — Я не буду тебе ничего советовать. Я тебя слишком давно знаю, ты всё равно сделаешь по-своему. Только одно. Если он попросит у тебя кровь — не давай.

— Он не просит.

— Попросит. Они все рано или поздно просят. Это их природа.

— Эстебан.

— Я знаю, что ты услышала.

— Ты сегодня сам поспи. Ты кажешься усталым.

— Я сплю утром. Сейчас — кофе.

— Я тебя завтра увижу?

— Если ты всё ещё будешь живой, то обязательно.

Он отключается.

Я кладу телефон. Смотрю в окно ещё минуту. За эти сорок минут небо стало чуть светлее — серое перешло в перламутровое. Скоро солнце. Адриан, который был активен всю ночь, должен бы уже спать. Древние не сгорают на солнце, как молодые, но дневной свет их выматывает.

Я встаю с кровати. Натягиваю джинсы и майку — ту же, в которой приехала. Шёлковый халат, который повесила Мария, остался на стуле нетронутым. Не моя одежда. Не сегодня.

Беру катану и выхожу.

Дом просыпается. На первом этаже — запах кофе. Не моего, не кубинского — настоящего, эспрессо. Откуда-то из кухни доносится тихое радио на испанском, и я понимаю, что это Мария начала свой день.

Адриана я нахожу не в библиотеке, а в комнате, которую вчера не видела. Маленький кабинет в восточном крыле, окно занавешено плотной чёрной шторой. На стенах — карты. Несколько старых, в рамах. Одна — Майами и окрестности, новая, отпечатанная на хорошей бумаге, с пометками карандашом. На столе — три телефона, ноутбук, пустой бокал с тёмным осадком на дне. И открытая папка с фотографиями.

Адриан стоит над столом. Он не оборачивается, когда я вхожу, — слышит шаги.

— Эстебан позвонил, — говорит он.

— Да.

— Что узнали?

Я сажусь в кресло напротив стола. Кладу катану на пол.

— Анна Зеленая кремирована в марте прошлого года. Свидетельство есть. Опознавала сестра — но опознавала уже пепел. Эстебан проверяет дальше.

Адриан кивает. Поднимает на меня глаза.

— Это не она, — говорит он.

— Откуда уверенность?

— Потому что у меня есть имя.

Он садится за стол напротив. Открывает папку. Поворачивает её ко мне.

На верхнем снимке — мужчина. Лет шестидесяти на вид, седой, плотный. Тяжёлое лицо, толстая шея, дорогой костюм без вычурности. Снимок сделан издалека, с длинного объектива — мужчина выходит из машины перед белым особняком в стиле американского юга. За его спиной — двое в костюмах.

— Виктор Гросс, — говорит Адриан. — Глава одной из старых семей Восточного побережья. Около шестисот лет. Живёт в Палм-Бич, особняк называется «Casa del Mar».

Я смотрю на лицо.

— Шестьсот.

— Да.

— Он старше вас в два раза.

— В этом проблема.

— Зачем ему я?

— Не вы. Не лично. Вы — фигура на доске. Я — другая фигура. Он играет в шахматы.

— Объясните.

Адриан откидывается в кресле. Складывает руки.

— У Виктора со мной долгая история.

— Насколько долгая?

— С тысяча восемьсот двадцатых. — Он молчит. — Если коротко: он считает, что я предал свой круг. Что моя война с такими, как Лисандро, — личная месть, прикрытая принципом.

— А это принцип или месть?

Он смотрит на меня.

— Частично и то и другое. Объясню позже.

— Хорошо.

— Сейчас важно другое. Виктор не убивает меня сам — слишком шумно. Древнему убить древнего — это год расследований внутри круга, это вендетты. Ему нужно, чтобы меня убрали чужие руки. В идеале — человеческие.

— Мои.

— Ваши.

— Поэтому он подбросил Маркуса с вашим почерком. Он рассчитывал, что либо я увижу труп, узнаю ваш метод, решу, что вы предали, и убью вас сам, либо вы увидите труп раньше меня, испугаетесь подставы, попробуете бежать — и тогда я буду думать, что вы виноваты, и буду охотиться на вас. Любой из этих сценариев приводит к тому, что вы и я больше не союзники. После этого он берёт меня в любой удобный момент.

— А карточка под дворником?

— Карточку оставил мой человек. Тот, о котором я говорил вчера. Он работает не на меня — скорее на собственные принципы. Иногда они совпадают с моими, иногда нет. Он услышал что-то на марине, понял, что готовится подстава, и попытался вас остановить. К сожалению, в недостаточно понятных формулировках.

— Я бы его выслушала, если бы он подошёл прямо.

— Он не подходит прямо. Никогда. У него на это свои причины.

— Имя.

— Не сегодня. Это его правило и я его уважаю.

Я смотрю на снимок Виктора Гросса. Лицо мне ничего не говорит. Это лицо нанимателя — такого, какого может играть актёр в фильме про мафию. Тяжёлое, спокойное, неуязвимое.

— Что вы хотите сделать? — спрашиваю.

— То же, что собирался. По плану Лисандро нужно было убрать в среду. Это план, который Виктор знает. Но я его меняю.

— Меняете как?

— От Лисандро нужно избавиться сегодня. До того, как Виктор успеет перенастроиться.

Я молчу. Внутри у меня что-то медленно поднимается — не радость, не страх. Готовность.

— Сегодня — это когда?

— Сегодня ночью. У Лисандро каждую субботу закрытая встреча в клубе, после официального закрытия. Очень закрытый круг. Восемь-десять своих, пара гостей. И девушки, которых он, — Адриан останавливается на секунду, — приглашает на эти встречи.

— Сколько девушек?

— Обычно три-четыре. Не все выходят утром.

Я молчу.

— У меня есть видео, — говорит Адриан тихо. — С прошлой субботы. Хочу, чтобы вы посмотрели. Не для того, чтобы убедить — вы уже согласились. Для того, чтобы вы поняли, кто перед вами в среду или сегодня. Чтобы не дрогнули в последнюю секунду.

— Я не дрогну.

— Посмотрите.

Он поворачивает ноутбук. Открывает файл.

Я смотрю.

Камера установлена где-то под потолком, угол неудобный, картинка зернистая. Подвал — каменные стены, низкий свод, тусклые лампы в железных корзинах. Посередине — деревянный стул. На стуле — девушка. Двадцать, может, меньше. Тёмные волосы, тонкая майка, голые ноги. Руки за спиной, связаны. Голова опущена.

Вокруг — четверо мужчин. В дорогих рубашках, расстёгнутых до середины груди. Не дёрганые, не суетные — расслабленные. Один смеётся, разводит руками, рассказывает что-то остальным. Лица я не разбираю — съёмка плохая. Слышно музыку. Реггетон. Старый жанр, из девяностых.

Один из мужчин подходит к девушке. Берёт её за подбородок, поднимает лицо. Она смотрит мимо камеры, в стену. Не плачет. Лицо у неё такое, какое бывает у людей, которые знают, что плакать поздно.

Мужчина наклоняется к её шее.

Я не отворачиваюсь.

Я профессионально смотрю. Считаю секунды. Запоминаю расположение. Запоминаю, кто из четверых ближе к двери, у кого свободные руки. На пятой секунде я уже знаю, кого бить первым.

На седьмой — у меня перестаёт работать профессионализм.

Я закрываю глаза. Открываю. Встаю.

— Адриан.

— Да.

— Где туалет.

— Налево по коридору.

Я выхожу. Закрываю за собой дверь. Дохожу до туалета. Открываю кран на холодной — громко, на полную струю. И только потом, под этот шум, опираюсь руками о раковину и сгибаюсь.

Рвота короткая. Поверхностная. Ромашка, ничего больше. Я ничего не ела со вчерашнего обеда у Эстебана.

Полощу рот. Полощу ещё раз. Смотрю на себя в зеркало — бледная, под глазами тёмные круги, прядь волос прилипла к виску. Поправляю. Выпрямляюсь. Закрываю кран.

Возвращаюсь в кабинет.

Адриан сидит на том же месте. Ноутбук закрыт. На столе перед моим креслом — стакан воды и сложенное белое полотенце.

— Убивать вампиров — это работа, — говорю я, садясь. — Смотреть, как они убивают, — нет.

— Я знаю.

Я делаю глоток воды. Холодная, отдаёт минералом.

— Лисандро умрёт сегодня, — говорю.

— Сегодня.

— Я сама этого хочу.

— Знаю.

— Не лезьте между мной и ним.

— Это будет сложно. У него вокруг свои.

— Я разберусь с ними. Лисандро — мой.

Адриан долго смотрит на меня. Потом медленно кивает.

— Принято.

— Адриан.

— Да.

— Виктор. После Лисандро — он тоже мой?

— Нет.

— Почему?

— Потому что Виктор — это другое. Лисандро — это работа для охотницы. Виктор — это война, которую начал я. Я её и закончу.

— А если он первым закончит вас?

— Тогда он ваш. Я разрешаю.

Я слабо улыбаюсь. Не от веселья — от усталости.

— Спасибо за разрешение.

— Это всё, что у меня сейчас есть.

Тишина. На стене тикают часы — старые, наверное, антикварные. Где-то на кухне Мария разговаривает с кем-то по телефону — по-испански, тихо.

— Адриан, — говорю я. — Один вопрос.

— Слушаю.

— Зачем вы мне это всё рассказываете? Виктора, имя, план. Вы могли бы вести меня вслепую. Большинство ваших так бы и сделали.

Он смотрит на меня. Долго.

— Потому что вслепую вы умрёте, — говорит он наконец. — А я не хочу, чтобы вы умерли.

— У вас было четверо до меня.

— Они умирали, потому что не знали. Вы будете жить, потому что я научился.

— Это комплимент?

— Это извинение перед теми четырьмя.

Я молчу.

— Адриан.

— Да.

— Где можно поспать пару часов?

— В той же комнате, где вы были ночью. Дверь заперта изнутри, я туда не войду. Мария разбудит вас в час дня.

— Час дня — это днём.

— Я знаю. Сегодня нам обоим нужно быть в форме к ночи. Я в это время сплю. Вы — отдыхайте, как считаете нужным.

Я встаю.

— Адриан.

— Да.

— Если я завтра умру — заберите Чегевару.

— Кого?

— Кота. Рыжего, у Эстебана во дворе живёт. С обкусанным ухом.

— Хорошо.

— Спасибо.

Я иду к двери. На пороге останавливаюсь.

— Если я завтра умру — Виктора тоже добейте.

— Само собой.

Я выхожу.

В коридоре пахнет кофе и хлебом — Мария печёт. Где-то на улице кричит чайка. За окнами на лестнице — уже светло. Солнце взошло, пока я разговаривала с трёхсотлетним вампиром о том, кого из нас завтра не будет.

Хороший Майами. Вполне нормальное утро.

Я поднимаюсь к себе. Запираю дверь на медный замок. Кладу катану на одеяло.

Сегодня ночью кто-то умрёт по-настоящему.

И я надеюсь, что это будет Лисандро.

Глава 7. Подготовка

Мария будит меня в час дня.

Стук в дверь — три раза, негромко. Я открываю глаза, и катана уже в руке — рефлекс быстрее, чем сознание.

— Mija, — голос Марии из-за двери, — обед на кухне через пятнадцать минут. Señor просит передать: оружейная — в подвале, второй пролёт от лифта. Спускайтесь, когда будете готовы.

— Спасибо, Мария.

— И душ. Полотенца на полке.

Шаги уходят. Я сажусь, спускаю ноги с кровати. Голова после трёх часов сна — тяжёлая, но это рабочая тяжесть, я её знаю. Через пять минут под холодной водой пройдёт.

В ванной — свежие полотенца. Белые, толстые, с лёгкой меткой в углу — не вензель, маленькая буква S. Видимо, его прачка ставит. На полке у зеркала — новая зубная щётка, паста, дезодорант, расчёска. Всё нераспечатанное. Я не спрашиваю себя, откуда. У Адриана в этом доме всегда найдётся гостевая полка для непредвиденной женщины с катаной.

Под душем я думаю о Лисандро.

Я знаю про него только по словам Адриана и Эстебана. Девяносто пять лет. Кубинец. Обращён в Гаване в тридцатых. Содержит закрытый клуб в Литтл-Гаване. Имеет своих — не из самых сильных, но опасных в численности. Любит музыку девяностых. Любит молодых. Любит смотреть.

И сегодня ночью он не доживёт до рассвета.

Я обещаю это себе, выключая воду.

На кухне — Мария поставила на стол ризотто с грибами и стакан с чем то красным. Не вино — гранатовый сок. Я ем стоя, у окна. Окно выходит на залив. Вода голубая, ровная, без волн. Какой-то катер тащит за собой парус для туристов — белый, в цветах. Майами в час дня.

Адриан в столовой не появляется. Спит, наверное.

Мария убирает мою тарелку.

— Mija, — говорит она. — Можно совет?

— Да.

— Когда вы будете ехать туда — поешьте перед выходом. Не сильно. Маленький bocadillo. Я приготовлю.

— Зачем?

— На голодный желудок страх в живот идёт. На сытый — в голову. В голове со страхом проще разобраться.

Я смотрю на неё.

— Откуда вы это знаете?

— У меня муж в Гаване работал в полиции, mija. Двадцать восемь лет. Я ему завтрак собирала каждое утро.

— Он жив?

— Восемь лет как нет.

— Прошу прощения.

— No te preocupes. Иди в оружейную. Señor не любит ждать.

Я иду.

Подвал у Адриана начинается за тяжёлой деревянной дверью под лестницей. Дверь открыта. За ней — мраморные ступени вниз. Воздух становится прохладнее с каждым шагом — здесь климат-контроль, я слышу гудение далеко внизу.

В конце лестницы — коридор. Серый камень, низкие потолочные лампы. Двери — три по правой стороне, две по левой. Адриан говорил: второй пролёт от лифта. Лифт я вижу в дальнем конце — обшитый сталью, грузовой. Второй пролёт — это, видимо, вторая дверь по правой.

Я толкаю.

И останавливаюсь на пороге.

Оружейная — это не одна комната. Это анфилада из трёх. Первая — стеллажи с холодным оружием от пола до потолка. Сабли, шпаги, кинжалы, тонкие итальянские стилеты, короткие японские танто, толстые скандинавские топоры. Несколько катан в подставках — мне видно с порога, что одна из них старше моей раза в два.

Вторая комната — огнестрел. Я вижу её через арку. Стеллажи с винтовками, шкафы с пистолетами под стеклом, ящики с патронами. На дальней стене — старый «маузер» в раме, как картина.

Третья комната — за ещё одной аркой. Там тише, темнее. Что-то вроде лаборатории. Стол, лампа, лупа на штативе. На столе — россыпь штифтов, серебряных пуль, маленьких бутылочек с прозрачной жидкостью.

Адриан стоит у этого стола.

В чёрной рубашке, рукава закатаны до локтя. Волосы влажные — он, видимо, тоже только что после душа. Спина прямая, движения экономные. Я смотрю секунду от двери, и впервые понимаю, как он выглядит, когда не наблюдает за тем, как он выглядит. Просто рабочий за столом.

Он поднимает глаза.

— Кира.

— Адриан.

— Подойдите. Я кое-что хочу показать.

Я иду через первые две комнаты — медленно, оглядываясь. У дальней стены огнестрельной — старый кожаный диван и низкий столик с шахматной доской. Партия начата и брошена. Не та, что в библиотеке. Эта — другая, чёрные дальше.

— У вас две партии? — спрашиваю, подходя к нему.

— Я играю сам с собой. Одна не успевает закончиться к настроению другой. — Он отодвигает табурет рядом с собой. — Сядьте.

Я сажусь.

На столе передо мной — деревянная коробка, размером с обувную, открытая. Внутри — десять штифтов. Не моих — других. Темнее, плотнее и тоньше. Как будто даже длиннее.

— Это что? — спрашиваю.

— Осина, но не местная. С Альп. Старше двухсот лет. Я их сам делаю.

— Зачем мне?

— Затем, что Лисандро — не молодой. Девяносто пять лет — это рубежная цифра. Со средним и тем более со старшим вампиром обычная осина может не сработать с первого удара. С этими — сработает.

Я беру один. Тяжёлый. Балансировка смещена чуть к острию — для удара снизу-вверх это лучше. Я делаю несколько коротких движений в воздухе. Штифт ложится в ладонь, как родной.

— А с серебром у вас что? — спрашиваю.

Адриан выдвигает второй ящик. Внутри — пять серебряных пуль. Не литые — кованые. Каждая с тонкой гравировкой на боку, я не успеваю разобрать.

— Для пистолета. Девятый калибр, как у вас. Я заметил вчера.

— Что за гравировка?

— Имена. Моих обращённых, которых я потерял. Я кладу одно имя на пулю. Когда пуля уходит — имя уходит вместе с ней.

Я кладу пулю обратно. Аккуратно.

— Это не для сегодняшнего дня, — говорю.

— Нет. Это на случай, если когда-нибудь будет нужно. Я даю их вам сейчас, чтобы потом не было разговора, что я не давал.

Я молчу. Потом беру коробку с пулями, ставлю её перед собой.

— Беру.

— Не за «спасибо». За работу.

— За работу.

Он улыбается одной стороной рта.

— Кира. Условия на сегодня.

— Слушаю.

— Мы едем на двух машинах. Я — на «Астоне», вы — на «Хонде». «Хонду» паркуете на углу Восьмой и двадцать второй авеню, оттуда два квартала пешком. Я подъезжаю с другой стороны, со стороны двадцать четвёртой. Заходим порознь, встречаемся внутри. У них охрана на входе.

— Сколько?

— Двое. Оба молодые, но рабочие.

— Они меня узнают?

— Лисандро знает, как вы выглядите. Точно знает. У него фотография на стене кабинета. Он показывает её гостям и говорит, кого хочет увидеть в этом кабинете в виде особого ужина.

— Очаровательно.

— Поэтому маскировка.

Он встаёт. Подходит к шкафчику у стены, открывает. Внутри — несколько коробок. Достаёт одну. Возвращается. Кладёт передо мной.

В коробке — парик. Тёмный, почти чёрный, длинный, прямой. И коробочка с цветными контактными линзами. Зелёные.

— Серьёзно? — говорю.

— Я знаю, что вы про это думаете. Но Лисандро смотрит на лица — не на тела. С серыми глазами и русыми волосами вы для него — заметная. С зелёными и чёрными — одна из десяти девушек в зале. Этого хватит, чтобы пройти охрану и подойти к нему.

— Я ненавижу парики и я ненавижу контактные линзы.

— Вам придётся их полюбить.

— Адриан, у меня уже есть план.

— Какой?

— Я не подхожу к Лисандро. Я подхожу к его охранникам. По одному. Тихо. Снимаю двоих в туалете, потом ещё двоих в коридоре, потом захожу к нему в кабинет с уже разобранной охраной.

Адриан долго смотрит на меня.

— А почему вы думали, что мой план будет другим?

— Потому что вы любите театр.

— Только когда есть зрители. Сегодня зрителей нет. Я согласен с вашим планом.

— Серьёзно?

— У меня есть только одно дополнение.

— Какое?

— Я захожу с парадного входа, как ожидаемый гость. Лисандро меня не любит, но боится. Он не откажет мне в столике. Это отвлечёт его внимание. Пока он смотрит на меня в зале, вы работаете с охраной.

— А если он не смотрит?

— Он смотрит. У нас с ним сорок лет отношений. Когда я появляюсь у него в клубе — он всегда смотрит.

— Хорошо.

— И ещё одно.

— Да.

— Если у меня внутри возникнет осложнение — я подам знак. Тыльной стороной правой ладони по краю стола. Дважды. Это будет значить, что план меняется и вы выходите.

— Без вас?

— Без меня.

— А вы?

— Я разберусь.

Я молчу. Потом:

— Адриан, у вас есть страховка от смерти?

Он смотрит на меня — секунду — и впервые за день смеётся. Низко, тихо.

— У меня есть завещание. Подписано в тысяча восемьсот четырнадцатом в Граце. С тех пор я его обновлял шесть раз. Последний — в две тысячи двадцать первом.

— И что в нём?

— Половина — моим обращённым, которые ещё живы. Четверть — фонду в Вене, который реставрирует старые библиотеки. Четверть — Марии и её семье. Несколько отдельных пунктов про коллекции. И один пункт про машину.

— Про «Астон»?

— Про «Астон». Если я умру — машина уходит к человеку, который сядет рядом со мной в последний раз.

— Сегодня вечером я сяду рядом с вами?

— Если хотите.

— Не хочу.

— Я знал, что вы скажете.

— Адриан, я не могу водить «Астон».

— Это просто машина, Кира. Она едет туда, куда поворачивают руль.

— Это просто оружие, у которого по бокам кожаные сиденья.

— Тогда хорошо, что оно у вас есть на случай.

Я смеюсь. Против воли. И этот смех — короткий, неудобный — повисает в подвале, как чужой.

— У меня есть вопрос, — говорю.

— Слушаю.

— Соланж. Кто она вам?

Адриан смотрит на меня внимательно.

— Откуда имя?

— На яхте. Вы её мне показали. Сказали — союзница, если всё сложится.

— Я звонил ей утром. Она прилетит вечером из Нового Орлеана. Не на эту операцию — на следующие. Я не работаю без подстраховки на средний срок.

— А она — кто?

— Старая знакомая. Креолка. Двести пятьдесят лет. Не любовница, если вы об этом.

— Я не об этом.

— Вы об этом.

Я молчу. Он прав.

— Она вам не противница?

— Соланж никому не противница. Соланж сама себе цель. Она помогает, когда ей интересно. Сейчас ей интересно.

— Почему?

— Потому что вы появились.

Я смотрю на него.

— Я ей кто?

— Прецедент. Соланж двести лет наблюдает за охотниками. Она их коллекционирует — на расстоянии. У неё есть теория, что среди охотников появится тот, кто перейдёт. Она думает, что это вы.

— Перейдёт куда?

— К нам.

Я долго молчу. Потом тихо:

— У меня нет планов переходить.

— Я знаю.

— И вы Соланж это передайте.

— Передам. Но Соланж двести лет не слушает чужих планов. Она верит в свои наблюдения.

— Это меня пугает.

— Это правильно.

Я встаю с табурета. Беру коробку со штифтами. Коробку с пулями.

— Адриан.

— Да.

— Если сегодня всё закончится тем, что я ухожу домой целой, и Лисандро мёртв, — у нас будет другой разговор. Про Виктора. Про вашего невидимого человека. Про шрам у вас под браслетом.

— Будет.

— И про то, кто такая на самом деле Соланж.

— И про это.

— Хорошо.

Я иду к выходу из третьей комнаты, останавливаюсь в дверном проёме. Оборачиваюсь.

Адриан стоит у стола, смотрит мне вслед. Он только что брал что-то из ящика — я не видела, что. В правой руке у него — маленький стеклянный флакон. Он подносит его к губам.

Я успеваю заметить. Это не вода. Жидкость в флаконе тёмная, густая. Он делает короткий глоток. Закрывает крышку. Вытирает губы тыльной стороной кисти — быстрым, почти незаметным жестом.

Когда он опускает руку — я вижу.

На большом пальце — тонкая красная полоса. Кровь.

Он замечает мой взгляд.

— Это помогает днём, — говорит он. — Без крови я сейчас слабее.

— Чья?

— Не ваша. Обещаю.

— Я расслаблюсь, Адриан, когда у вас исчезнут клыки.

— Тогда вы не расслабитесь никогда.

— Я уже поняла.

Я выхожу из оружейной с коробками в руках. Поднимаюсь по мраморным ступеням. На полпути замираю.

Я только что обсуждала операцию с трёхсотлетним вампиром, который пьёт чужую кровь у меня на глазах, и я не вздрогнула.

Это что-то значит.

Я не уверена, что именно.

И до ночи у меня нет времени с этим разобраться.

Глава 8. La Sangre Negra

В Литтл-Гаване в полночь — другой Майами.

Здесь не пахнет океаном. Здесь пахнет жареным луком, табаком, выхлопом старых машин и сладкой пылью от тротуаров, которые днём раскалялись на солнце, а ночью отдают тепло обратно в воздух. Из открытых окон бубнит реггетон. На угловом крыльце сидят три старика с домино, у их ног — пёс без породы, без ошейника, без хозяина.

Я паркую «Хонду» на углу Восьмой и Двадцать второй.

Выхожу. На мне — чёрные джинсы, чёрная майка, лёгкая кожаная куртка, под которой не видно ни одного из моих штифтов. Волосы убраны в низкий хвост. Шпилька — в волосах, серебро под чёрной резинкой. На правом бедре, под джинсами, — ножны с альпийскими штифтами Адриана. На левом — узкий клинок. На поясе сзади — пистолет с серебром.

Катана осталась дома. Не сегодня.

Иду пешком два квартала. Каблуков нет — низкие ботинки на резине, бесшумные. Каждые десять шагов я слушаю, что у меня за спиной. Кубинец с домино посмотрел мне вслед и тут же забыл. Парочка туристов прошла мимо, смеясь. Бродячая собака пролаяла доброй ночи.

«La Sangre Negra» — на пересечении Восьмой и Двадцать пятой.

Вывески снаружи нет. Только чёрная дверь в нишах между ремонтом обуви и закрытой парикмахерской. У двери — двое. Высокие, тёмные рубашки, расслабленные позы. У одного — наушник в правом ухе.

Я прохожу мимо по противоположной стороне, не глядя. Дохожу до перекрёстка. Достаю телефон. Звоню — никому, никуда. Стою с телефоном у уха, смотрю на ту сторону улицы.

В тёмном стекле припаркованного «Линкольна» — отражение двери клуба.

Жду.

Через четыре минуты к двери подъезжает «Астон». Чёрный, длинный, низкий, мотор работает едва слышно. Дверь открывается. Адриан выходит — в чёрном костюме, без галстука, тёмная рубашка под пиджаком расстёгнута на верхнюю пуговицу. Идёт ко входу.

Один из охранников делает шаг вперёд, что-то говорит. Адриан останавливается. Кивает. Охранник касается наушника, слушает, потом отступает. Дверь открывается.

Адриан заходит.

Дверь закрывается.

Я кладу телефон в карман и иду в обратную сторону, в переулок за зданием клуба.

Переулок узкий, тёмный, заваленный мусорными баками. Запах — сладкий, гнилой. У задней двери — один охранник. Молодой, прислонился к стене, курит. Сигарета — настоящая, тлеет. Это любопытно. Молодым нравится подражать привычкам живых.

Я подхожу спокойно. Без спешки. Покачивая плечами, как девушка, которая чуть выпила.

— Hola, — говорю.

Он поднимает на меня глаза.

— Не сюда. Это служебный вход.

— Извини, я заблудилась. Где главный?

— Обойди здание. Восьмая авеню.

— А ты не покажешь?

Он улыбается. Зубы белые, ровные, слишком. Бросает окурок. Делает шаг.

В этот момент я уже на нём.

Шпилька — снизу вверх, под ухо, в основание черепа. Левой ладонью — на рот, чтобы не закричал. Серебро жжёт его кожу мгновенно — я слышу шипение, как мясо на сковороде. Глаза у него округляются, рот под моей ладонью пытается открыться, но шпилька уже глубоко.

Я докручиваю и резко выдёргиваю.

Он оседает на меня. Я придерживаю — не за тело, за плечи, чтобы не упал шумно. Опускаю в проём между двумя баками. Тело начинает сереть через полминуты. Я не жду — забираю шпильку, вытираю о его рубашку, возвращаю в волосы.

Первый.

Подхожу к задней двери. Замок старый, электронный, но самой простой модели. Я открываю его маленькой отмычкой — это умение я освоила в полиции, чтобы влезать в чужие лаборатории за чужими отчётами. Замок щёлкает. Я толкаю дверь.

Узкий коридор. Голая лампа под потолком. Слева — кладовка, дверь приоткрыта, видны ящики с бутылками. Справа — лестница вниз. Прямо — ещё одна дверь, под ней пробивается жёлтый свет и звучит музыка. Реггетон, басами в пол.

Туда — главный зал. Адриан там.

Мне — вниз. По лестнице. Туда, где подвал.

Я спускаюсь. Ступени бетонные, истёртые. На стенах — облупленная краска. Запах — старого пота, духов, чего-то химического. Не вещества. Просто плохое средство для уборки. Дешёвая хлорка.

В конце лестницы — два коридора. Один уходит вглубь, к котельной, наверное. Второй — к двери, обитой чёрным дерматином. У двери — никого.

Я подхожу. Прижимаюсь ухом.

Из-за двери — голоса. Двое. Мужские, спокойные, разговаривают на испанском. Я понимаю достаточно. Один говорит, что Лисандро поднимется через двадцать минут, второй отвечает, что готовит «новенькую» к смотру.

Я выдыхаю. Закрываю глаза на секунду.

Потом стучу. Дважды. Уверенно.

Голоса замолкают. Шаги.

Дверь открывает первый. Молодой, плотный, в красной рубашке. Видит меня — открывает рот, но я уже внутри. Левая рука — в горло, толчком назад. Правая — штифт из ножен на бедре, снизу-вверх под рёбра. Он падает на спину, я падаю с ним, придерживаю голову, чтобы не ударилась.

Второй — у дальней стены. Стоит спиной — не заметил.

Поворачивается на звук.

Слишком поздно.

Я уже в трёх шагах от него. Бросаю штифт — точно в грудь. Штифт его не убивает, но останавливает. Он шатается. Я в полпрыжке достаю второй штифт, выхожу на дистанцию, добиваю снизу.

Оба падают одновременно. Тот, первый, начинает сереть подо мной. Второй — у стены — тоже. Через минуту здесь будет только пепел и две рубашки.

Я выпрямляюсь. Дышу через нос.

Третий.

Оглядываюсь по комнате. Это не подвал, как в видео — это анфилада. За первой комнатой — арка, за ней ещё одно помещение. Я слышу оттуда тихий женский голос. Не крик. Слова. Кто-то говорит.

Я иду через арку.

Вторая комната — длинная. Каменные стены, низкий свод, тусклые лампы. По правой стене — четыре деревянные двери. Не комнаты. Узкие, с засовами снаружи. Камеры.

Посередине комнаты — стол. На столе — поднос с медицинскими принадлежностями. Капельница, перевязочные ленты, ампулы с прозрачной жидкостью — врачебной, видимо, для успокоения. Я не разглядываю.

У дальней стены — стул. На стуле — девушка.

Не та, что в видео. Эта моложе. Лет восемнадцать, может, девятнадцать. Тёмные волосы, светлая кожа — не доминиканка, кубинка скорее. Худая, в чёрной майке и шортах. Руки за спиной — связаны. Голова поднята, она смотрит прямо на меня.

Не плачет.

— Tu eres ella, — говорит она тихо. Ты — она.

— Кто? — спрашиваю.

— Охотница. Они говорили, что ты придёшь.

— Кто говорил?

— Они. — Она кивает подбородком в сторону арки, через которую я вошла. — Не сегодня. Раньше. Они смеялись, что ты ходишь по ночам и кого-то ищешь. Что они скоро тебя поймают.

Я подхожу к ней. Опускаюсь на корточки сзади стула. Узлы — пластиковые стяжки, не верёвка. Достаю клинок, разрезаю.

— Сколько вас здесь? — спрашиваю.

— Я не знаю. Слышала ещё двоих. Может, троих. За дверями.

Я освобождаю ей руки. Она не сразу их опускает — на запястьях глубокие следы, кожа стёрта. Подношу руку к её щеке, поворачиваю лицо к свету. Глаза — расширенные, дыхание частое, но она в сознании, она здесь. Её не «подготовили» полностью. Лисандро не успел.

— Имя?

— Камила.

— Камила, слушай меня внимательно. Сейчас ты сидишь здесь две минуты. Не встаёшь, не выходишь. Я открою остальные двери. Когда я скажу — ты идёшь со мной и помогаешь вести девушек. Идём по лестнице наверх и через служебный выход. Поняла?

— Да.

— Ты не подведёшь?

— Нет.

— Хорошо.

Я встаю. Иду к первой двери.

Засов тяжёлый, металлический. Я отодвигаю — он скрипит, я морщусь. За дверью — узкая комната без окон. Матрас на полу. На матрасе — женщина. Лет тридцать, белая. Смотрит на меня снизу вверх — без выражения.

— Идём, — говорю. — Я помогу.

Она долго не двигается. Потом медленно встаёт.

Я иду ко второй двери.

И в этот момент в первой комнате — за аркой — раздаётся шум.

Не один. Несколько. Шаги. Двери. Голос — мужской, спокойный, на испанском.

Лисандро.

Он спустился раньше, чем сказали. Двадцать минут не прошло. Или мне соврали — или мне дали правдивую информацию, но на которую сегодня нельзя было полагаться.

Я разворачиваюсь.

В арке появляется силуэт. Высокий, сухой, в тёмной рубашке, расстёгнутой на груди. Седеющие виски, чёрные глаза. За ним двое.

Лисандро.

Спустился раньше — значит, ему доложили о моих в подвале. Получается, что Адриан в зале уже не отвлечение и он сейчас либо идёт сюда сам, либо его держат наверху.

Он останавливается у арки. Смотрит на меня. На пепел на полу, на следы рубашек его людей. На Камилу, которая стоит за стулом, на полуоткрытую дверь камеры за моей спиной.

— Niña, — говорит он, и улыбается. — Я тебя ждал. Но ждал в кабинете. У меня там вино.

— Я не пью с дешёвками, — говорю.

— Ты грубишь.

— Я работаю.

Он смеётся — низко, гортанно. Двое его за спиной — не смеются. Они стоят, опустив руки. Я вижу, как у обоих топорщится под рубашками — кобуры с пистолетами.

— Знаешь, — говорит Лисандро, — у меня сегодня в зале сидит твой партнёр. Он пьёт у моего бара. Это означает, что либо у нас с ним война — а он пришёл бы с двадцатью своими, не один — либо у нас перемирие, и тогда ты здесь быть не должна. У меня к нему есть пара вопросов.

— У меня к тебе тоже есть пара вопросов, — говорю я.

— Задавай.

— Сколько девушек ты убил в этом подвале за последние два года?

Он улыбается шире.

— Это плохой вопрос. На него я отвечать не буду.

— Тогда у меня нет других.

Я делаю шаг к нему.

Двое за его спиной — синхронно — поднимают руки. У одного — нож. У второго — пистолет уже в руке. Я не успеваю достать свой.

Я бросаю штифт.

Не в Лисандро — в того, что с пистолетом. Штифт летит ровно, я метаю его хорошо. Попадает в плечо — не в сердце. Этого достаточно, чтобы пистолет выпал. Я уже двигаюсь — вбок, к стене, чтобы уйти с линии огня.

И в этот момент за спиной Лисандро — в арке — появляется ещё одна фигура.

Адриан.

Он не подходит — он уже там. Я не услышала, как он спустился. Никто не услышал. Лисандро поворачивает голову — медленно, как поворачивает голову человек, который ещё не понял, что у него за спиной.

— Артуро, — говорит Адриан тихо.

Лисандро замирает.

— Адриан. Мы же договорились на вторник.

— Договоры с тобой больше не действуют.

В правой руке у Адриана — короткий меч. Не катана — что-то европейское, тонкое, с серебряной полосой вдоль лезвия. Я не видела его в оружейной.

Лисандро открывает рот, чтобы что-то сказать.

Адриан не даёт.

Меч идёт горизонтально, на уровне шеи. Один взмах. Чисто. Голова Лисандро отделяется от плеч мягко, как срезанный гриб. Тело держится на ногах ещё секунду — и обрушивается на пол. Голова катится в сторону, останавливается у моих ботинок.

Я смотрю на лицо. Глаза ещё двигаются. Потом — серый налёт, и через десять секунд лицо превращается в пыль.

Двое за его спиной — оборачиваются. Один пытается достать оружие. Адриан успевает раньше. Удар — горизонтальный, под рёбра, навылет, следующий — в грудь второго охранника.

Двое падают. Сереют.

Тишина.

Я стою у стены. Камила — у стула, прижавшись к нему. Женщина из первой камеры — в дверном проёме, замерла. За тремя другими дверями — кто-то слушает, но не двигается.

Адриан опускает меч. Рукав пиджака на правой руке разрезан, под ним темнеет — не от его крови.

— Кира.

— Что?

— Вы в порядке?

— Да.

— Ранены?

— Нет.

— Тогда открываем остальные двери.

Я киваю. Подхожу к третьей. Открываю. Четвёртая. Открываю.

В двух из них — девушки, в третьей — пусто. В сумме нас теперь пятеро: Камила, та белая, две темнокожие — одна совсем молодая, лет пятнадцать, я отказываюсь думать об этом сейчас, иначе у меня сорвёт что-то внутри.

Адриан стоит у арки. Не идёт ближе — даёт мне работать. Я понимаю — он чувствует, что женщины меня примут, а его побоятся.

— Девочки, — говорю я по-испански. — Идём. Тихо, друг за другом. Я впереди.

Они идут.

Мы проходим мимо Адриана. Он отступает в сторону, опускает голову. Самая младшая — та, что лет пятнадцать — поднимает на него глаза, проходя. Замирает на секунду. Смотрит.

И тихо шепчет:

— El Limpiador.

Я слышу это первая. Камила услышала второй. Остальные не услышали — или сделали вид.

Адриан стоит у стены. Лицо не меняется. Совсем. Но я вижу — в нём что-то ломается на доли секунды.

Он отворачивается. Идёт за нами по коридору, в сторону лестницы, не глядя.

И тут — впервые за всё время — я вижу: он не безразличен. К имени. К тому, что его узнают. К тому, что было в подвале.

К чему именно — я ещё не знаю.

Но он не безразличен.

Мы поднимаемся по лестнице. В коридоре наверху — пусто. Те двое охранников у задней двери исчезли — нет ни одного. Адриан, видимо, разобрался с ними по дороге.

На улице — переулок, мусорные баки, луна над крышами.

Адриан звонит кому-то по телефону. Коротко, по-английски: «Угол Двадцать пятой. Пять человек. Чисто. Десять минут». Кладёт трубку.

— Кто? — спрашиваю.

— Соланж. Она в городе. У неё в Хайалии есть дом для таких ситуаций. Девушек заберут туда, обработают, дадут документы, отправят к родственникам. Соланж это умеет.

— Соланж — старшая.

— Я знаю.

— И она этим занимается?

— Двадцать лет.

Я смотрю на него.

И впервые за этот вечер думаю не о том, чего я в нём не понимаю, а о том, сколько ещё могу не понимать.

Через десять минут к переулку подъезжает чёрный микроавтобус без надписей. За рулём — женщина средних лет, креолка, с короткими волосами. Не Соланж. Помощница, видимо. Она выходит, открывает заднюю дверь, помогает девушкам сесть. Они садятся молча, без сопротивления, как будто им уже объяснили, кто их забирает.

Камила — последняя — оборачивается ко мне с подножки.

— Как тебя зовут?

— Кира.

— Спасибо, Кира.

Она садится. Дверь закрывается. Микроавтобус уезжает.

Я стою в переулке рядом с Адрианом. В кармане у меня — окровавленная шпилька. На джинсах — серый налёт от пепла Лисандро.

— Адриан, — говорю я.

— Да.

— El Limpiador. Это давно?

Он молчит долго. Очень долго. Потом, тихо:

— С тысяча восемьсот восемьдесят восьмого года.

— Сто сорок лет.

— Да.

— И тебе до сих пор не безразлично, когда тебя так называют.

— Нет.

— Почему?

Он смотрит на луну.

— Потому что когда меня так зовёт жертва — это значит, что она знала, что я приду. Это значит, что слух о том, что есть кто-то, кто чистит за такими, как Лисандро, дошёл до того, кто привязан к стулу в подвале. Это значит, что я опоздал.

Я молчу.

— Я помню каждое имя жертв, — говорит он. — Девочка, которая сегодня сказала «El Limpiador», шестая в этом году. Шестая, кто меня узнал в лицо. Я помню всех пятерых до неё. Я помню, как их звали. И кого они вспоминали в первую секунду, когда я их освобождал.

— Адриан.

— Да.

— Это и есть ответ на мой вопрос, зачем ты охотишься на своих.

— Это часть ответа.

— А вторая часть?

— Вторая часть — это моя сестра. Но про неё я ещё не готов говорить. Не сегодня.

Я киваю.

Мы идём к машинам. Молча. На углу Двадцать пятой Адриан останавливается у «Астона». Открывает дверь. Поворачивается ко мне.

— Кира.

— Да.

— Поезжайте за мной.

— Куда?

— Ко мне домой. Сегодня. Не в Coconut Grove.

Я смотрю на него.

— Адриан, мы только что закончили операцию. Я хочу домой.

— Поезжайте за мной. Я не прошу вас остаться. Я только прошу не быть одной этой ночью.

Я молчу.

И впервые за этот вечер я понимаю, что он просит не для меня.

Он просит для себя.

— Хорошо, — говорю.

Сажусь в «Хонду». Завожу мотор. Адриан садится в «Астон». Мы выезжаем из Литтл-Гаваны двумя машинами — чёрный аристократ впереди, серая охотница следом.

Над заливом — тонкий молодой месяц.

Сегодня в этом городе на одного хищника меньше.

На одного — больше.