Читать книгу: «Напуганный медведь»

Глава

Оглавление

### Дисклеймер

### Глава 01. Мусорная свалка

### Глава 02. Приезд на турбазу

### Глава 03. Хруст

### Глава 04. Радио

### Глава 05. Второй день

### Глава 06. Третий

### Глава 07. Четвёртый день

### Глава 08. Будильник

### Глава 09. Поиски

### Глава 10. Расспросы продолжаются

### Послесловие автора

### Аннотация

### Дисклеймер

Настоящее произведение является художественным вымыслом. Все события, персонажи, организации, географические названия, диалоги, ситуации, описания, детали быта, обстоятельства, происшествия, природные явления, поведение животных, действия государственных и частных структур, судебные процессы, упомянутые в тексте, либо являются плодом воображения автора, либо использованы исключительно в художественных целях.

Любые совпадения с реальными людьми, как ныне живущими, так и ушедшими, с реальными событиями, местами, туристическими базами, маршрутами, компаниями, государственными органами, судебными решениями, а также с любыми иными фактами действительности являются случайными и непреднамеренными.

Автор не призывает к насилию, жестокости, причинению вреда, нарушению законодательства, дискредитации власти, отдельных лиц, групп лиц, профессий, организаций, народов, религий, убеждений, идеологий, социальных институтов или каких-либо сообществ. Все действия персонажей, включая противоправные, аморальные, опасные, неосторожные или ошибочные, описаны исключительно как часть художественного замысла и не являются руководством к действию, инструкцией, рекомендацией, оправданием, одобрением или пропагандой.

Автор не несёт ответственности за возможные эмоциональные реакции читателей, вызванные содержанием текста, включая страх, тревогу, подавленность, чувство бессилия, отвращение, гнев, чувство вины или иные переживания. Читатель самостоятельно принимает решение о готовности к ознакомлению с данным произведением и самостоятельно несёт ответственность за последствия такого решения.

Настоящее произведение содержит сцены, которые могут быть восприняты как жестокие, мрачные, натуралистичные, психологически тяжёлые, безысходные или травмирующие. Оно предназначено исключительно для взрослой аудитории, способной отличать художественный вымысел от реальности и не склонной к подражанию описанным действиям.

Описанные в тексте способы поведения в дикой природе, обращения с животными, использования средств защиты, организации туристической деятельности, а также любые иные действия персонажей не являются экспертными рекомендациями, инструкциями по выживанию, юридическими или медицинскими советами. Автор не является специалистом в области безопасности, туризма, зоологии, юриспруденции или иных профессиональных областей, затронутых в тексте.

Все возможные интерпретации, выводы, оценки и суждения, которые могут возникнуть у читателя при ознакомлении с произведением, являются исключительно субъективным восприятием читателя и не отражают позицию автора, его окружения, издателя или третьих лиц.

Автор осуждает любые формы насилия, жестокого обращения с животными, пренебрежения безопасностью, а также любые действия, которые могут привести к причинению вреда жизни, здоровью, имуществу или окружающей среде.

Настоящее произведение не преследует цель оскорбить чьи-либо чувства, унизить достоинство, разжечь ненависть или вражду, оправдать противоправное поведение, дискредитировать какие-либо органы власти, государственные символы, социальные группы, профессии, религии, убеждения или отдельных лиц.

**Возрастное ограничение: 18+ (или эквивалентный максимальный возраст в используемой юрисдикции).**

### Глава 01. Мусорная свалка

Он пришёл не со стороны леса, а оттуда, где кончалась грунтовая дорога и начинался первый ряд контейнеров. Вышел между двумя ржавыми боками, задев плечом железный угол. Звук был глухой, как удар по пустой бочке. Он не остановился. Шёл медленно, низко опустив голову. Передние лапы ставил широко, чуть выворачивая внутрь. Задние ступали тяжелее, и после каждого шага в грязи оставалась глубокая яма. Шерсть на боках свалялась в сосульки. На левом бедре — корка засохшей грязи, треснувшая, как старая краска. От него пахло падалью, мокрой золой, застоявшейся водой и чем-то сладковатым, как гниющие яблоки.

Люди его увидели почти сразу. Они стояли у машины, четверо. Один сидел на капоте и курил. Когда медведь появился, он перестал курить. Рука с сигаретой опустилась. Остальные замерли. Никто не сказал ни слова. Стояли и смотрели.

Медведь их не замечал. Или делал вид. Он шёл к куче отходов, которая высилась у крайнего контейнера, — мешки, коробки, слипшиеся в одну массу. Пахло оттуда кислым и жирным. Он дошёл. Остановился. Опустил морду. Стал разбирать мешок зубами. Плёнка трещала. Из дыры вывалились рыбьи хребты, кожура картофеля, хлебные корки, всё разом, одним влажным комом. Медведь ел. Ел неторопливо. Брал губами, не лапой. Жевал. Глотал. Иногда встряхивал головой, если прилипало что-то едкое. Слюна капала на землю. Он не облизывался. Просто ел.

Тот, что сидел на капоте, медленно сполз вниз. Встал на ноги. Окурок упал в траву, дымок пошёл вверх, тонкий, едва заметный. Он не затушил. Сделал шаг в сторону. Замер. Остальные стояли, как стояли. Руки у всех были опущены. Лица спокойные, но слишком белые, как у людей, которые держат крик внутри.

Медведь доел первый мешок. Перешёл ко второму. Тот был завязан, но где-то лопнул, и из щели вытекало что-то белое, густое, похожее на скисшее молоко. Медведь ткнулся носом. Отшатнулся. Фыркнул. С морды свисла белая капля. Он мотнул головой. Капля упала на лапу. Он не слизнул.

Постоял. Потом сел. Сел тяжело, всем весом, как садится старый зверь, у которого болят суставы. Передние лапы — в грязи. Голова опущена. Дышал он с хрипом. Бока ходили медленно, как мехи, которые плохо держат воздух.

Люди молчали. Долго. Тишина стояла такая, что слышно было, как в лесу, далеко, трещит сухая ветка. Или не в лесу. Может, под чьей-то ногой.

Потом тот, что стоял ближе всех, вдруг заорал.

Он заорал не слово. Просто звук, который вырвался из горла, как вырывается вода из прорванной трубы. Низкий, длинный, с хрипом. И руки вскинул вверх, растопырив пальцы. Широко, до предела, так, что куртка натянулась на плечах.

Остальные заорали следом. Сразу, не сговариваясь. Все четверо. Голоса разные — один высокий, почти визгливый, другой низкий, как из бочки, третий срывался на кашель, четвёртый просто орал без интонации, как сирена. Все вместе это звучало страшно, но не угрожающе. Это был не боевой клич. Это был крик, которым гонят всё, что не должно здесь быть. Так гонят собак. Так гонят с огорода. Так гонят саму мысль о том, что мир может быть не только человеческим.

Руки у всех поднялись вверх. Они не махали. Просто держали ладони раскрытыми, растопыренными, как будто показывали: смотри, у нас есть руки, мы ими можем заслониться, можем ударить, можем прогнать. Кричали они не переставая. Лица раскраснелись. У одного вздулась вена на шее. У другого изо рта брызнула слюна. Третий топнул ногой. Четвёртый просто орал, глядя не на медведя, а куда-то в небо, как будто обращался к тому, кто должен был всё это видеть.

Медведь вскочил. Резко, неестественно для такого большого тела. Из-под задних лап полетела земля, брызги грязи попали на ближайший контейнер. Он отпрянул на шаг, но не побежал. Голова поднялась. Глаза — маленькие, тёмные, без злобы. Он смотрел на орущих людей, на их поднятые руки, на открытые рты. Смотрел недолго. Потом развернулся.

Он пошёл прочь. Сначала шагом. Потом быстрее. Но не бежал. Уходил тяжело, неуклюже, как уходит зверь, которого не гонят, а просто не пускают. Задние лапы оставляли в мокрой земле следы. Один след был глубже остальных — там, где он оступился. В яме стояла мутная вода. Она не успела стечь.

Люди продолжали кричать. Кричали ему вслед. Руки не опускали. Один сделал шаг вперёд, но остановился. Другой захрипел и закашлялся, но не замолчал. Кричали, пока медведь не скрылся за кустами. Ветки сомкнулись. Несколько секунд было слышно, как он ломает сухостой, потом — как шуршит листва. Потом тихо.

Тогда они замолчали. Разом, как по команде. Стояли, опустив руки. Тяжело дышали. Один сел на корточки и сплюнул. Другой вытер лицо рукавом. Третий отошёл к машине и закурил. Руки у него дрожали. Спичка ломалась дважды. Зажглась с третьей.

На земле, где сидел медведь, осталась вмятина. Глубокая, с ровными краями. В неё уже набиралась вода. Рядом — белая капля, та самая. Она лежала на траве, не впитываясь. Муравей подошёл, потрогал её усиками, ушёл.

Дождь начался минут через двадцать. Мелкий, ровный, без ветра. Он прибил пыль. Запах мокрой золы стал сильнее. Запах зверя — слабее. К вечеру от него не осталось ничего. Только вмятина в земле, которая к утру сравнялась с остальной грязью. И следы, уходящие в кусты. Но их тоже размыло.

Через день никто бы не сказал, что здесь был медведь.

### Глава 02. Приезд на турбазу

Они подъехали во второй половине дня. Дорога была грунтовая, с ухабами, но не разбитая. Местами она сужалась так, что ветки еловых лап скребли по бокам машины. Звук был неприятный, как ноготь по жести. Пыль поднималась сзади, оседала на заднем стекле. В салоне пахло нагретым пластиком, дорожной грязью и чем-то сладковатым, что тянуло из леса. Может, дикая малина. Может, падалица. Мужчина ехал медленно, не обгоняя пустоту. Женщина сидела рядом, положив руку на колено. Иногда она отворачивалась к окну. За окном всё было одинаково: сосна, ель, берёза, снова сосна. Лес стоял плотно, сразу от обочины. Никакой кромки, никакой поляны перед въездом. Дорога просто прорезала тайгу, как старый шрам.

Турбаза появилась внезапно. Сначала — деревянный указатель, выцветший, с облупившейся краской. Буквы читались плохо. Можно было разобрать только общее: «……а». Дальше — шлагбаум. Он был поднят. Столбик с шарниром, сама перекладина — из берёзового ствола, грубо обструганная. Рядом — будка. Окно заколочено крест-накрест доской, но не наглухо, а так, что одна щель оставалась. Внутри — темно. Дверь будки приоткрыта. Ржавая петля держалась на одном шурупе. Возле будки стояла пустая железная бочка. В ней лежал пакет с мусором. Пакет был разорван. Вокруг — разбросанные бумажки, но аккуратно, как будто кто-то уже собирал их, но бросил на полпути.

Дальше — проезд между деревьями, метров двести. Дорога здесь была отсыпана щебнем, но недавно, и щебень ещё хрустел под колёсами. По бокам — высокая трава, некошеная, с метёлками. Кое-где торчали пеньки. Не свежие, а старые, почерневшие, с трещинами, в которых уже рос мох. За деревьями угадывались силуэты домов. Сначала — один, потом — второй, третий. База открывалась не сразу, а по кускам, как будто не хотела показываться целиком.

Мужчина остановил машину у дощатого настила. Заглушил двигатель. Минуту сидели молча. Женщина смотрела вперёд, на дом с вывеской «Администрация». Вывеска была прибита тремя гвоздями. Четвёртый отсутствовал, и угол висел, чуть покачиваясь, хотя ветра не было. Воздух был неподвижный, тяжёлый, пахло смолой, сухой травой, старой золой. Где-то далеко стучал дятел. Ровно, с интервалом, как капля.

Мужчина вытер ладонью пот со лба. Вышел первым. Обошёл машину, открыл дверь с её стороны. Она вышла. Ноги у неё затекли, она чуть пошатнулась, ухватилась за дверную стойку. Постояла, разминая колени. Потом они пошли к администрации вместе. Шли по щепе. Щепа была старая, потемневшая, с проростками травы. Под ногами — мягко, но местами проваливалось, и слышно было, как хрустят сухие ветки под слоем опилок.

Администрация — одноэтажный деревянный дом, обшитый вагонкой. Вагонка серебристая от времени, местами отходила, и под ней виднелась чёрная плёнка. Крыша двускатная, рубероид. На рубероиде — пятна мха, в одном месте — заплатка из старого линолеума. Водосточная труба с одной стороны отсутствовала. Вторая висела на одном крюке. Крыльцо в три ступени. Ступени скрипели по-разному: первая — низко, вторая — высоко, третья — едва слышно. Перила отсутствовали. На двери — ручка, латунная, стёртая до черноты. Над дверью — козырёк, на нём — пустое гнездо. Под козырьком — паутина. В паутине — муха. Давно высохшая, полупрозрачная.

Внутри пахло деревом, пылью и чем-то сладковатым, как старая сушёная трава. Пол — дощатый, вытертый до блеска в центре, но у стен — матовый, серый. У входа — коврик, резиновый, с надписью, стёршейся до неузнаваемости. На стене — календарь за прошлый год. Лист загнут. В углу — фикус в пластмассовом ведре. Листья у фикуса были крупные, блестящие, но по краям — сухие пятна. Земля в ведре потрескалась. Рядом — пустая лейка.

За стойкой сидела женщина лет пятидесяти. Полная, с короткими волосами, крашенными в тёмно-рыжий. На ней была вязаная кофта, даже летом. Кофта на животе растянута, рукава закатаны до локтей. На стойке — открытая тетрадь, ручка без колпачка, пепельница из жести. В пепельнице — один окурок. Он был сломан посредине. Пепел не стряхнут. Окно за её спиной выходило на поляну. Рама была приоткрыта, но ветра не было. Штора висела неподвижно. На подоконнике — пустая банка из-под кофе. В банке — карандаши, но не пишущие, а просто огрызки.

— Домик на двоих, — сказал мужчина.

Женщина за стойкой подняла голову. Посмотрела на них без выражения. Глаза у неё были светлые, но не голубые, а как выгоревшие. Под глазами — мешки. Она не улыбнулась. Перелистнула тетрадь. Провела пальцем по строкам. Палец у неё был с обломанным ногтем. Она остановилась, постучала по листу.

— На сколько?

— На две недели.

— Пятый домик.

Она выдвинула ящик. Ящик пошёл туго, с скрипом. Внутри — несколько ключей, все на кольцах, но кольца разные: одно — стальное, другое — алюминиевое, третье — вообще согнутое из проволоки. Она взяла одно. Ключ был простой, плоский, с бороздками. Положила на стойку. Подвинула к ним лист бумаги.

— Распишитесь.

Мужчина расписался. Ручка писала плохо, он дважды нажал сильнее. Женщина за стойкой смотрела на его руку. Потом перевела взгляд на женщину. Та стояла у двери, глядя в окно. На неё не смотрела.

— Пятый домик, — повторила женщина за стойкой. — Идите по левой дорожке. Это крайний к лесу.

Мужчина взял ключ. Они вышли. Дверь за ними закрылась не сразу. Доводчика не было. Она просто притворилась, но не плотно. Осталась щель. Из щели пахло пылью и сладковатым.

База была устроена просто. Поляна, вокруг неё — домики. Полукругом. Четырнадцать домов, но не все целые. Два заколочены. Один — без крыши. Остальные — одинаковые, бревенчатые, небольшие. Каждый на сваях. Под каждым — продух, затянутый сеткой. Сетка местами порвана. Дорожки между домами выложены щепой. Щепа старая, потемневшая, с проростками травы. Местами дорожки вообще сходили на нет, и тогда люди шли просто по земле, обходя муравейники.

Посередине поляны — костровое место. Большое, выложенное камнем. Камни закопчённые, треснувшие. Внутри круга — зола. Зола была серая, влажная, с вкраплениями углей. Вокруг — лавки. Лавки из горбыля, без спинок. На одной лавке лежала пустая пластиковая бутылка. Ветер её не трогал. Чуть в стороне — мангальная зона, три железных мангала. Они стоят в ряд. Один — на боку. У второго отвалилась ножка, и он стоял, наклонившись, как пьяный. Рядом — бочка с водой. Вода зелёная, с ряской. Над бочкой вьются мухи. В бочке плавала ветка. Кора на ней отмокла, стала мягкой, как тряпка.

Дальше — столовая. Длинный барак, обшитый тем же горбылём. Окна большие, но немытые. На стекле — разводы, как будто кто-то проводил ладонью, но не до конца. Внутри — столы, лавки. Столы накрыты клеёнкой. Клеёнка с рисунком в цветочек, но рисунок вытерся на локтевых местах. Пахнет варёной капустой и хлоркой. У входа — умывальник. Над ним — зеркало. Зеркало мутное, в трещинах. Полотенце висело на гвозде. Оно было влажное, с серым оттенком. К нему лучше не прикасаться.

Столовая работала с девяти до девяти. Повар — мужчина, молчаливый, с татуировкой на предплечье. Татуировка старая, расплывшаяся, не разобрать, что было изображено. Он выходил из кухни редко. Только если кто-то долго стучал по стойке. Помощница — девочка лет семнадцати, всё время в наушниках. Наушники были старые, с проводом, один провод перемотан изолентой. Она раскладывала еду по тарелкам. Еда — простая: каша, суп, тушёное мясо, хлеб, чай. Порции большие, но невкусные. Хлеб резали толсто. Масло подавали в общем блюдце. Мухи садились на край, но никто не гонял.

Рядом со столовой — баня. Отдельный сруб, низкий, с маленькой дверью. Чтобы войти, нужно нагнуться. Топится по предварительной записи. Дрова — берёзовые, лежат у входа, накрытые полиэтиленом. Полиэтилен рваный, края хлопают на ветру, но ветра нет. Внутри — два помещения: парная и моечная. В парной — полок, каменка. Каменка старая, с трещинами. В моечной — бочка, таз, ковш. Ковш алюминиевый, мятый. Пахнет дегтярным мылом и сырым деревом. На полу — решётка из досок. Между досками — чернота. Вода не уходит полностью, стоит в яме под полом. Пахнет застоявшимся и мыльным.

Туалет — в стороне, общий. Деревянный, с выгребом. Дорога к нему выложена досками. Доски шатаются. Внутри — два отделения, мужское и женское. На дверях — нарисованные от руки знаки. Краска облупилась. Запах — резкий, с примесью извёстки. Извёстка насыпана неровно, горкой. На стенах — надписи. Карандашом, слабо. Одна: «Мы здесь были». Другая — неразборчиво, зачёркнуто. Руки мыть негде. Висит рукомойник на столбе, но вода в нём кончилась, и никто не налил. Из носика капало, но редко, раз в полминуты.

Душ — летний, на улице, за баней. Кабина из профлиста. Профлист тёмно-зелёный, ржавый по краям. Наверху — бак, чёрный, нагревается от солнца. Вода идёт тонкой струёй. На дне — песок. Пол деревянный, скользкий. Мыло — обмылок, лежит на камешке. Камень плоский, серый. Зеркало — осколок, прикручен к столбу. В зеркале не отражается почти ничего. Только край неба и макушка сосны.

Дальше, за домами, — стоянка для машин. Не огороженная. Просто утоптанная площадка. На ней — две машины: их легковая и старый фургон без заднего колеса. Вокруг фургона — трава по пояс. Стекла пыльные. Внутри — пусто. На капоте — шишки. Много, целая кучка. Кто-то сложил. Непонятно зачем.

За стоянкой — тропа в лес. Широкая, накатанная. Ведёт вглубь тайги. Сначала идёт прямо, потом делится на три рукава. Один — к ручью, но ручей пересох. Русло завалено ветками. Второй — к вышке. Вышка деревянная, пожарная, прогнившая. Лестница наполовину осыпалась. Третий — просто теряется в черничнике. На тропе — следы. Людей мало. В основном — копыта, лапы, иногда — медвежьи. Медвежьи — большие, с пятью когтями. Совсем свежие. Но не сегодняшние.

Никакого забора нет. Ни электрического, ни деревянного. База просто стоит посреди леса. Граница — только линия, где кончается щепа на дорожках и начинается некошеная трава. Трава высокая, с метёлками. Дальше — сосны. Плотно, темно, глухо. Лес обступает со всех сторон. Стоит тихо. Даже птицы не поют, только дятел где-то в глубине. Но и он к вечеру замолкает.

Вечером включают свет. Дизель-генератор стоит в пристройке у администрации. Он гудит ровно, но негромко. Свет в домиках тусклый, жёлтый. Фонари на территории — два. Один — у столовой, другой — у туалета. Остальное — темнота. Настоящая, таёжная, без городского отсвета. В темноте слышно, как трещат ветки. Как кто-то ходит по щепе. Как скрипит дверь администрации. Как гудит генератор.

Пятый домик стоял чуть в стороне, ближе к лесу. Бревенчатый, с маленьким крыльцом. Крыльцо в одну ступеньку. Ступенька толстая, из лиственницы. Дверь открывалась внутрь. Петли смазаны давно, но не скрипели. Внутри — комната и узкая прихожая. Кровать двуспальная, матрас продавлен. Бельё серое, но чистое. Пахнет сыростью и стиральным порошком. Подушка одна, пододеяльник застёгнут не до конца. Стол, два стула. Шкаф с перекошенной дверцей. На окне — занавеска, выцветшая, с рисунком в клетку. На полу — половик, пыльный, с тёмными пятнами. В углу — ведро. На стене — полка. На полке — пустая банка. Ещё — свечной огарок. Свеча белая, простая, без запаха.

Мужчина поставил сумку на пол. Женщина села на кровать. Пружины скрипнули. Она провела ладонью по покрывалу. Пальцы оставили след на пыли, которой не было видно при дневном свете.

— Нормально, — сказала она.

Он не ответил. Подошёл к окну. Лес начинался сразу за домом. Сосны стояли вплотную. Ветки одной из них лежали на крыше. На подоконнике — сухая хвоя, несколько иголок. Он смахнул их ладонью. Они упали на пол. За окном было тихо. Только комар бился в стекло. Он не жужжал, а просто тыкался, беззвучно, как капля.

За дверью, на улице, кто-то прошёл. Шаги были тяжёлые, по щепе. Потом стихли.

Они остались одни.

Они вышли из домика в восьмом часу. Солнце уже не было видно за деревьями, но небо ещё не потемнело. Свет был серый, ровный, как через закопчённое стекло. Пахло смолой, остывающей травой и дымом. Дым был слабый, но устойчивый — где-то жгли сырые ветки. Или топили баню. Или просто курили у генераторной. Откуда-то тянуло горелым маслом — видимо, на кухне уже готовили ужин. Они шли по щепе. Щепа была влажная от вечерней росы, ноги слегка проскальзывали. Женщина накинула кофту. Кофта была серая, с длинными рукавами. Мужчина шёл чуть впереди. Ветка хрустнула под его ногой. Он не обернулся.

Столовая встретила их запахом варёной капусты, хлорки и подгоревшего лука. Внутри было полутемно. Горели две лампы. Одна — над раздачей, вторая — в дальнем углу, у окна. Свет от них не смешивался. Пол между ними оставался в тени. На полу — линолеум. Кое-где он был протёрт до дыр. Дыры прикрыты кусками картона. Картон отсырел. На нём — следы подошв. Столы были пустые, если не считать одного, где сидели двое. Мужчина в клетчатой рубашке и женщина в серой ветровке. Они ели молча. Ложки стучали по тарелкам. Иногда один из них поднимал голову, смотрел на другого, но ничего не говорил. Потом снова ел.

Мужчина и женщина взяли подносы. Подносы были пластиковые, с царапинами. На одном — трещина через весь угол. На раздаче стояла девочка в наушниках. Она не смотрела на них. Просто наложила: гречка, кусок тушёного мяса, хлеб, компот. Гречка была с горкой, но не рассыпчатая, а слипшаяся. Мясо лежало в подливе. Подлива была тёмная, с плёнкой. Компот — в гранёном стакане. На поверхности плавала пенка. Мужчина взял поднос. Женщина — свой. Они сели у окна. За окном уже темнело. Отражение лампы дрожало в стекле. Внизу, под окном, стояла бочка. На бочке сидела кошка. Она не двигалась. Только уши иногда поворачивались в сторону леса.

Ели недолго. Гречка была суховата. Мясо — жилистое. Хлеб — свежий, но без соли. Компот — тёплый, приторный. Женщина не доела. Отодвинула тарелку. На тарелке осталась ложка. Мужчина доел хлеб, вытер рот тыльной стороной ладони. Потом они сдали подносы и вышли. На улице было темнее, чем они ожидали. Свет из окон столовой падал на щепу неровными квадратами. В этих квадратах кружилась мошка. Тысячи. Они не жужжали. Просто двигались, как пыль в луче.

В стороне, за столовой, стоял отдельный домик с надписью «Клуб». Надпись была нарисована от руки, белой краской на фанере. Фанера пожелтела, краска потрескалась. Свет в окнах горел. Изнутри доносились голоса. Негромкие, но слышимые. Кто-то смеялся, но негромко, как будто не был уверен, что смешно. Кто-то двигал стул. Стул скрипнул по полу. Потом тихо.

Они подошли. Дверь была приоткрыта. Внутри пахло тёплым деревом, пылью и дешёвым чаем. Чай был, кажется, чёрный, но с чем-то травяным. Может, душица. Может, просто заварка, которой много лет. Посередине стоял стол, длинный, сдвинутый из двух. Поверхность у столов была разная. Один — покрыт лаком, но лак облупился. Второй — просто оструганная доска, без покрытия. Между ними — щель. В щель кто-то засунул сложенную бумажку. Вокруг — стулья, разные. Один — офисный, с колёсиками, но колёсико отвалилось. Другой — деревянный, с прямой спинкой. Третий — табурет. Четвёртый — вообще ящик, перевёрнутый. На ящике сидел мужчина.

У стены — полка с коробками. Коробки пыльные, с оборванными углами. На одной — надпись маркером: «Лото». На другой — «Домино». На третьей — ничего. Просто пустая коробка, заклеенная скотчем. На окне — ситцевая занавеска. Она была выцветшая, с рисунком в ромашку. Под потолком — лампа без плафона. Она светила ярко, но как-то плоско, без тени. Провод от лампы шёл к розетке по потолку, прибитый скобами. В одном месте провод провисал. На нём висела паутина. В паутине — муха. Живая. Она дёргалась.

Внутри было пятеро. Двое сидели за столом. Один — мужчина лет шестидесяти, с лицом человека, который много пил и мало спал. Одежда мятая, но не грязная. Рубашка заправлена, но неровно. На локте — заплатка. Второй — молодой, с рюкзаком у ног. Рюкзак был большой, туристический, с карабином на молнии. Он сидел, положив руки на стол. Пальцы у него были длинные, бледные. Он барабанил по столу, но без звука. Ещё двое стояли у окна. Мужчина и женщина. Они не разговаривали. Мужчина смотрел в окно. Женщина — на свои руки. Пятый сидел в углу, на перевёрнутом ящике. Он был не из отдыхающих. Скорее всего, из персонала. Руки у него были в машинном масле. Пахло от него соляркой и железом. Он молчал. Просто сидел, положив ладони на колени.

Когда вошли мужчина и женщина, один из стоявших у окна обернулся.

— Садитесь, — сказал он. — Сейчас начнём.

Мужчина и женщина сели. Женщина — ближе к двери. Мужчина — напротив. Стул под ним шатнулся. Он поправил его, но тот всё равно остался с наклоном влево. Женщина поставила ногу так, чтобы не задевать отвалившееся колесо офисного стула.

Через несколько минут подошёл ещё один человек. Итого — семеро. Он вошёл тихо. Дверь за ним не закрылась. Он сам её притворил. Сел на свободный табурет. Табурет был низкий, и он оказался ниже всех. Но ничего не сказал.

Ведущий взял колоду. Это была не настоящая колода для «Мафии», а обычная, игральная. Края у карт были обтрёпаны. Одна карта — надорвана с угла. Он отделил нужные. Рубашки у всех были разные. Он перетасовал. Неловко, карты выпадали. Одна упала на пол. Он поднял. Перетасовал ещё раз. Раздал. Каждому — по одной. Карты ложились рубашкой вверх. Некоторые — криво. Ведущий поправлял.

— Играем вслепую, — сказал он. — Ночью мафия решает. Днём — город.

Он говорил ровно, без интонации. Как будто уже сто раз объяснял.

Карты легли на стол. Каждый взял свою. Кто-то смотрел сразу. Кто-то — под столом, прикрывая ладонью. Один из мужчин поднял карту, глянул, положил обратно. Лицо его не изменилось. Другой — чуть улыбнулся, но тут же убрал улыбку. Женщина у окна смотрела в карту долго, как будто читала. Мужчина глянул быстро. Красная карта. Мирный. Женщина рядом держала свою, не поднимая. Лицо у неё было спокойное. Только пальцы чуть сжали край карты.

— Город засыпает, — сказал ведущий.

Все закрыли глаза. Руки на стол. Головы чуть вниз. Тишина. За окном — ни звука. Только лампа гудела едва слышно. И где-то далеко, в лесу, треснула ветка. Потом ещё одна. И тихо. В домике пахло чаем, пылью и деревом. Кто-то пошевелился. Стул скрипнул. Ведущий не повторил. Он ждал. Все ждали.

— Город засыпает, — повторил он тише, почти шёпотом.

Город засыпает.

---

Нас осталось пятеро.

Я сижу на своём стуле, но он всё ещё наклонён влево. Левая нога затекла. Я не двигаю её. Не хочу, чтобы скрипнула половица. Не хочу, чтобы кто-то подумал, что я нервничаю. Я не нервничаю. Я устал. Это разные вещи. Но объяснять это бесполезно. Здесь каждое движение — как слово. А каждое слово — как голосование. Я молчу.

Пятеро. Я. Она. Томми. Молчащий. И ещё один — тот, что сидел у окна. Стивенсон. Он смотрит в стол. Пальцы сплетены. Он не говорит. Но он и не молчит по-настоящему. Он молчит так, как молчат люди, которые уже знают, что их не убьют. Или наоборот — знают, что убьют, и не хотят тратить слова.

Томми говорит. Он всегда говорит. Но сейчас его голос другой. Менее уверенный. Он повторяет, что мы должны думать. Что осталось мало. Что теперь каждая ошибка — смерть. Он смотрит на меня, потом на неё, потом на молчащего. Я знаю, о чём он думает. Он думает, что мы в связке. Я и она. Мы приехали вместе. Мы сидим напротив. Мы не голосуем друг против друга. Для него это уже доказательство. Он не говорит этого прямо. Он говорит: «Вы двое ведёте себя одинаково». Она поднимает голову. Смотрит на него. Потом на меня. Потом снова на него. Она не спрашивает, что он имеет в виду. Она и так знает.

Я смотрю на Стивенсона. Он наконец поднимает глаза. Не на меня. На Томми. И говорит ровно, без нажима: «Ты опять делаешь то же самое». Томми спрашивает: что. Стивенсон отвечает: «Делаешь вид, что понимаешь больше, чем есть». Томми не взрывается. Он закусывает губу. Это хуже. Взрыв — это эмоция. А закушенная губа — это расчёт. Он думает. Он пытается понять, как ответить. Он не может. Поэтому молчит.

Молчащий шевелится. Впервые за долгое время. Он поправляет ногу. Половица скрипит. Все смотрят на него. Он не смотрит ни на кого. Он смотрит в окно. Там черно. Только отражение лампы. И наши отражения. Я вижу себя. Бледное лицо. Глаза в тени.

Она говорит. Неожиданно. Без вступления. «Я думаю, это Стивенсон». Все поворачиваются к ней. Я тоже. Она сидит, положив руки на стол. Пальцы спокойные. Голос ровный. «Он выжидает. Он не рискует. Он присоединяется к чужому мнению, но с задержкой. Это удобно. Для мафии — особенно». Я смотрю на неё. Я не знаю, правда это или игра. Она не смотрит на меня. Она смотрит на Стивенсона.

Стивенсон молчит. Потом усмехается. Негромко. Без злобы. «Удобно — это когда двое приезжают вместе, садятся напротив и не голосуют друг против друга». Это удар. По нам. По мне. Я жду. Она не отвечает сразу. Томми оживает. «Да, — говорит он, — вы двое. Вы первые в списке». Я открываю рот. Но не говорю. Что я могу сказать? Что мы не мафия? Это скажет любой. Что мы просто знакомы? Это не оправдание. Что мы не сговаривались? Это неважно. Важно то, как это выглядит. А выглядит это плохо.