Читать книгу: «Это лишь игра - 2»

1. Лена

Первую часть книги читать здесь: https://litnet.com/ru/reader/eto-lish-igra-b436178?c=4925065

Дисклеймер: события и люди вымышлены, совпадения случайны, позиция и мнение персонажей не всегда отображают позицию автора

После событий первой книги прошло почти четыре года.

1. Лена

– Ну что, Тоха, рассказывай, – подсаживается к нам двоюродный брат Антона, Денис. – Где вы с Леной познакомились?

– Где-где, в такси. Подвозил, пообщались. В общем, любовь с первого взгляда, – Антон весело подмигивает мне.

Я смущенно улыбаюсь в ответ. А все меня разглядывают как куклу на витрине.

Когда Антон сказал вчера, что повезет знакомить меня с родителями, я не ожидала, что они устроят такое застолье, созовут всех родственников и друзей семьи. Будто это не простое знакомство с девушкой сына, а репетиция свадьбы.

Я чувствую себя не в своей тарелке. Хотя почти все ко мне дружелюбны и приветливы. Особенно мама Антона. Она уже и не знает, чем еще меня угостить. И на кухне шепнула, что очень рада, что Антон нашел «именно такую».

Но мне все равно неловко, не привыкла я к подобному вниманию.

Родители Антона живут в Листвянке. В двухэтажке, почти такой же, как у нас с бабушкой. А сам Антон снимает жилье в Иркутске, учится на последнем курсе в Политехе и подрабатывает в такси. И мы, действительно, познакомились, когда он меня подвозил. Правда было всё немного иначе.

Я тогда только прилетела из Екатеринбурга, где сначала проходила длительный курс реабилитации по какой-то социальной программе. Ну и потом там же поступила в пед и отучилась два года. Каждый вечер мы созванивались с бабушкой ровно в девять – в получасовой промежуток между ее любимыми сериалами. Я по ней ужасно скучала и ждала лето, когда смогу приехать на каникулы…

Но вышло по-другому. Однажды она не ответила. Я почему-то сразу же подумала о самом плохом, занервничала и перезвонила соседке, чтобы та сходила к бабушке. И это счастье, что бабушка не привыкла запирать двери на замок, когда дома. Соседка постучалась, потом заглянула и нашла бабушку, захлебывающуюся хрипами.

Позже врачи сказали, что еще немного и спасти ее не удалось бы. У бабушки был инфаркт и отек легких.

Я прилетела первым рейсом, примчалась в больницу, но к бабушке меня не пустили.

Помню тот страшный вечер. Я металась в коридоре под дверью реанимации, изнемогая от своей беспомощности. А потом брела домой. Уже совсем стемнело, лил дождь, но я не обращала внимания. Антон проезжал мимо, заметил меня и остановился.

Предложил сесть в машину, но я даже не отреагировала. Брела как зомби. Другой бы плюнул и уехал. А он выскочил, подбежал ко мне, стал допытываться, что со мной случилось. Ну и меня прорвало. Я так рыдала, что стыдно вспомнить. Боялась, что бабушка умрет, что больше не увижу ее.

Он кое-как привел меня в чувство, довез до дома. А на следующий вечер снова приехал. Сказал, что беспокоился, вдруг я что-нибудь с собой сотворю. А я после этой прогулки под дождем свалилась с температурой.

На третий день Антон опять пришел – принес какие-то порошки от простуды и жара, лимон, мед, малиновое варенье. Пока я лежала, закутавшись в три одеяла, хозяйничал на нашей кухне. Потом поил меня чаем. Совершенно чужой человек…

Вот таким не слишком романтичным получилось у нас знакомство, но Антон, к счастью, никому не рассказывает про мою истерику.

Как только мне полегчало, он отвез меня в больницу к бабушке. Ее как раз перевели в обычную палату. А когда бабушку выписали – Антон вызвался привезти ее домой.

Сначала мы, вроде как, просто дружили с ним. Хотя бабушка сразу сказала:

– Он в тебя влюблен, у него же на лбу написано.

А я не хотела никакой любви, не хотела даже думать ни про что такое. Не верила. Наверное, это побочное явление после Германа…

Бабушка и это замечала. И говорила:

– Ты теперь на воду дуешь. Зря, не все кругом подлецы. А Антон, сразу видно, хороший мальчик.

И я постепенно как-то оттаяла, привыкла к нему, даже привязалась. Это и близко не похоже на то, что я испытывала к Герману. Но это к лучшему. Пусть сердце и не выпрыгивает, когда Антон звонит, пусть голова не идет кругом, когда он рядом, пусть от тоски душа не рвется, когда его не вижу, но мне с ним хорошо. Я и не хочу больше всех тех страстей. Хватило с лихвой. Второй раз я такое, наверное, не вынесу. Я и так еле собрала себя после того, как Герман меня предал, бросил, сбежал…

Хотела презирать Германа, но не получалось. Презирала себя за то, что все равно тосковала по нему. И так хотела, чтобы он передумал, чтобы вернулся, чтобы хотя бы написал или позвонил. Хоть что-нибудь… Но он вычеркнул меня из жизни. Вышвырнул за ненадобностью.

Мне до сих пор вспоминать больно, хоть я уже и переборола свои чувства. Сумела. Избавилась от той зависимости. Но больше ничего подобного не хочу. Никогда.

Но это не значит, что Антона я не люблю. Люблю, просто по-другому. Спокойно, осмысленно, без надрыва и безумия. Это как после горной стремительной реки, полной скалистых порогов, о которые легко разбиться, нежиться в теплом, безмятежном озере. Рядом с ним я отогреваюсь.

Дружили мы полгода, а официально встречаемся, именно как пара, уже второй месяц. И вот я наконец дозрела, чтобы познакомиться с его родителями.

– А где ты работаешь? – спрашивает меня тетя Антона. Громкоголосая, смешливая женщина лет сорока.

– Я учусь еще. В университете. На педагогическом.

– Понятно, – тянет она. – А Антошка наш и учится, и работает.

– Ну так я и должен, – тут же вмешивается Антон. Он вообще чутко следит, чтобы меня никто не обижал. – Я ж мужик. Мужик и должен обеспечивать свою женщину…

– О, даже так? – смеется его тетя. – Что, всё уже так серьезно?

– А то! – хмыкает он.

– Может, еще и женишься? – подначивает она.

Антон бросает в меня горящий взгляд.

– Может, и женюсь! – запальчиво отвечает он. – Лен, пойдешь за меня?

На миг воцаряется тишина. На меня смотрят, ждут, что я отвечу. Как будто всё всерьез. И что тут скажешь? Я подхватываю шутку.

– Почему нет, – отвечаю с улыбкой.

Родственники Антона тут же начинают хлопать, радостно улюлюкать, кто-то даже выкрикивает «Горько!». И Антон быстро и коротко целует меня в губы, а на разочарованные возгласы отвечает:

– Э, ну кончайте смущать мне ребенка! Горько им…

– А ты часом не беременна? – наклонившись, тихо спрашивает меня тетя Антона.

У меня брови ползут наверх. Она знает меня всего два часа и такие вопросы…

– Нет, – ошарашенно отвечаю я.

– А-а-а, а то я грешным делом подумала, что, может, по залету…

На самом деле этого у нас с Антоном еще не было. Он не давит на меня, и я ему за это благодарна. Потому что пока не готова.

***

Вечер близится к концу. Антон смотрит на меня блаженным взглядом, улыбается и шепчет:

– Ты у меня такая красивая… я тебя люблю… я все для тебя буду делать… на руках носить… Я же всерьез на тебе жениться хочу, не просто болтаю… Не веришь? Гляди…

Он достает телефон. Открывает свою страницу в ВК.

– Щас, погоди… – бормочет он, что-то быстро печатая. Потом разворачивает экран телефона ко мне. – Смотри.

Он, оказывается, выложил у себя на странице фото со мной и подписал: «Бро, я скоро женюсь!».

– Ну зачем?

– А пусть! Пусть все знают и завидуют.

– Да уж…

– Лен, а давай сбежим отсюда? – снова шепчет на ухо Антон и целует меня в плечо.

– Неудобно, наверное…

– Что неудобного? Они и не заметят, уже напились все. Покатаемся…

Родственники Антона и правда уже хорошо подпили. Нас тоже сначала уговаривали, но Антон – за рулем, а мне и нельзя.

Нас провожает мама Антона. Просит приезжать в гости почаще, вручает мне банку домашнего варенья для бабушки, чем окончательно меня смущает и покоряет.

***

Антон, как заправский лихач, гонит к городу. В приспущенные окна машины задувает ветер, треплет волосы. И меня наполняет ощущение счастья.

– Хочешь, пущу тебя за руль? – предлагает Антон. – Трасса как раз прямая и пустая. Поучимся?

Антон меня время от времени учит водить машину. Чаще всего я на автодроме лавирую между покрышек. Но иногда ненадолго пускает за руль на пустынных участках дороги. Правда, сейчас ночь… но с ним не страшно.

Я охотно соглашаюсь, и мы меняемся местами. Сначала он страхует меня и, хотя я уже выучила очередность, все равно проговаривает вслух:

– Выжимай сцепление… так, теперь первая передача… ручник… плавно отпускай сцепление… газ… моя ты умница!

У меня получается! Я еду. Сама. Легко, плавно. Чувствую машину всем телом. И такой восторг меня охватывает, словно я лечу.

– Да ты прирожденный гонщик! – нахваливает меня Антон. – Серьезно! Скоро, по ходу, вместе в такси работать будем. Шучу, шучу. На это есть я.

Антон расслабляется, откидывается на сиденье и мечтательно произносит:

– Я тебя самой счастливой сделаю, вот увидишь…

Я лишь на миг, на долю секунды перевожу на него взгляд, улыбаюсь, а когда вновь смотрю на дорогу, вскрикиваю – что-то живое проносится перед колесами. Наверное, собака. Я даже рассмотреть не успеваю. В панике резко выворачиваю руль, виляю и вылетаю в кювет.

2. Лена

От ужаса я цепенею, вцепившись в руль. И даже крик застревает где-то в горле.

– Бля…! – протяжно матерится Антон, тоже хватается за руль, но уже поздно.

Нас резко подкидывает, швыряет в сторону, трясет так, что все внутренности, по ощущениям, всмятку. Машина становится сначала набок, затем переворачивается колесами вверх.

Я повисаю вниз головой, задыхаюсь. Глотку рвет кашель. К голове тотчас приливает кровь, тяжело пульсирует в висках, распирает с каждой секундой все больше. Я судорожно дергаю застежку ремня безопасности, пытаясь выбраться, но она заела.

– Антон… Антон… – сиплю я.

Он не отзывается.

– Антон! – кричу уже в панике. Господи, пожалуйста, пусть он будет жив!

Он молчит. Передо мной, кажется, его ноги. Лица же его я вообще не вижу. Он не пристегивался. Да и темно уже.

– Антон! – реву я, иступлено дергая проклятый ремень. – Антон… не молчи… пожалуйста!

Наконец защелка поддается, и я мешком съезжаю вниз.

– Антон… – шепчу я, всхлипывая, и пытаюсь нашарить его рукой.

И тут слышу его кряхтение.

– Господи, Антон, ты жив! – выдыхаю со стоном.

Слышу сдавленное мычание и легкое шевеление, а затем тихий мат.

Господи, спасибо! Он жив и даже в сознании. Антон пытается изменить позу, ерзает, но только матерится.

– Сссука, да что ж такое…

Делает рывок, но тут же вскрикивает как от резкой боли:

– А-а! Бляяя…

И обессиленно затихает на несколько секунд.

– Лен… – зовет меня он. – Лен, ты как? Цела?

– Да, кажется, да. А ты?

– Да хрен его знает. Такое ощущение, что меня то ли перекрутило, то ли расплющило… не могу выкарабкаться…

– Сейчас… подожди…

Я неуклюже переворачиваюсь и выползаю через открытое окно. Цепляясь руками за корни и стебли растений, буквально вытягиваю себя наружу. Встаю на колени лицом к машине, наклоняюсь ниже к окну, из которого только что выбралась, почти припадаю к земле и начинаю шарить рукой в салоне.

– Антон, я сейчас скорую вызову… где-то тут должна быть моя сумка… подожди немного…

Наконец нахожу сумку. А вот и телефон! Трясущимися руками ввожу пин-код.

– Нашла! Сейчас… Скорая – это 03?

– Погоди, Лен, не звони никуда. Не надо скорой.

– Как? Почему? Вдруг у тебя серьезная травма?

– Лен, – сквозь стиснутые зубы цедит Антон. Ему явно больно, но он крепится. – Сейчас слушай меня внимательно. И, пожалуйста, сделай, как я скажу.

– Антон…

– Позвони Дэну. Скажи, чтобы гнал сюда… как можно скорее. Скажи ему, что мы навернулись… что будешь его на обочине ждать… Только пусть никому там из наших не проболтается. Особенно маме ни слова. Да вообще никому.

– Антон, но почему не вызвать скорую?

– Да потому что они тогда сразу сообщат ментам. И нам обоим не поздоровится. Тачку заберут на штрафстоянку. А на нас заведут уголовку. Если бы еще не было ДТП, отделались бы, скорее всего, просто штрафами, а так… нахлобучат обоим по полной.

– Но ведь это моя вина. При чем тут ты? Это же я не справилась…

– Как это при чем? Нет. Это я не должен был пускать за руль тебя… без прав…

– Ну а Денис твой что сделает?

– Дэн вызовет эвакуатор, а меня отвезет в больницу. А там я скажу, что упал. Навернулся с лестницы.

– Но так разве можно?

– Можно, нельзя, какая разница? Это оптимальный выход. Иначе я могу вообще без прав остаться. Тебя тоже судить будут. Оно нам надо?

– Я за тебя боюсь, вдруг что-то серьезное…

– Ну так звони скорее Дэну! Пожалуйста, Лен…

Антон диктует номер своего двоюродного брата. Когда тот принимает вызов, включаю громкую связь и подношу телефон к Антону.

– Дэн, брателло, твоя помощь нужна кровь из носа… Только тихо. Чтоб никто не знал, ладно? Мы тут, короче, с Леной перевернулись где-то в районе Тальцов… примерно через пару километров после них. Сможешь приехать прямо сейчас?

– Чего?! Тоха, ты щас шутишь?

– Ты приехать сможешь?

– Да конечно. Не, постой… че, серьезно? Перевер… блин… И че, вы там как? Ладно, короче, выезжаю.

– Давай. Лена тебя на обочине будет караулить.

– Антон, прости меня, пожалуйста… – бормочу я, когда он, закончив разговор, возвращает мне телефон. – Я…

– Лен, потом, давай всё потом. Ты вообще встать можешь? Ноги держат?

Придерживаясь за машину, я поднимаюсь. Голова все еще гудит и идет кругом, а колени дрожат. Но это, скорее, просто стресс.

– Могу.

– Ну всё, выбирайся тогда на дорогу. Он быстро приедет.

На обочину я вползаю с большим трудом, ободрав колени и ладони о щебень. Слишком крутой оказался взъём.

Денис приезжает минут через двадцать. Кубарем скатывается вниз, к машине. И разражается матами. А я не могу вымолвить ни звука. Вина и стыд душат. А когда Антон на вопрос Дениса говорит, что вел он и просто отвлекся, я готова сквозь землю провалиться. Да, он сам попросил никому не говорить правду, чтобы у него не было еще больших проблем. Но, господи, как же стыдно, как невыносимо стыдно. Ведь это я преступница…

Затем мы на пару с Денисом вытаскиваем Антона. Я правда сначала их отговаривала, опасаясь, как бы он не травмировал себе позвоночник. Нельзя же тогда его трогать, тем более куда-то тащить. Но они только отмахиваются:

– Да брось, все нормально будет.

Кое-как мы взбираемся наверх, на дорогу, и усаживаем Антона в машину к Денису на заднее сиденье.

– Короче, я вас щас высажу возле травмы… потом вернусь, вызову эвакуатор, все дела. Только вот матушке твоей что говорить? – спрашивает Денис, заводя машину. – Она и так заволновалась, когда я сюда ни с того ни с сего подорвался.

– Ничего пока не говори. Может, просто какой-нибудь банальный ушиб. Быстренько оклемаюсь, так она и не узнает ничего.

– Ага, не узнает. А тачка? Ее, по ходу, всю там перекорежило. Блин, Тоха, ну как тебя угораздило, а?

– Да дебил, что еще сказать, – бросает Антон. – В другой раз башкой буду думать.

– В другой раз… – качает головой Денис. – Ты ж за эту еще не рассчитался? А хотя бы половину выплатил? Нет? П…ц! Ты, Тоха, и правда дебил, – выматерившись, Денис выжимает газ, и мы на большой скорости мчим в сторону города.

3. Лена

Зря Антон надеялся на банальный ушиб, и зря надеялась я…

Нам не повезло. Все хуже некуда. Хотя… при чем тут невезение? Это моя глупость всему виной. Я запаниковала и не справилась. Я разбила машину Антона и покалечила его самого.

Я еще не знаю, как буду с этим жить. Не знаю, как посмотрю в глаза его родителям, как произнесу ту ложь, на которой настаивает Антон. Я даже не знаю, что делать мне прямо сейчас. И словно в прострации сижу в приемном покое и глотаю слезы.

Сначала мы вместе с Антоном долго ждали своей очереди. Наверное, часа два, если не дольше. Он мучился, даже сесть не мог – лежал на боку. Молчал, конечно, как партизан, еще и говорил, что все нормально, но его выдавало лицо – неестественно бледное, землистое, покрытое мелкими капельками пота (хотя здесь прохладно), и плотно сжатые обескровленные губы. Видеть его таким было невыносимо, особенно зная, что мучается он по моей вине.

Потом Антона отвезли на рентген, и больше я его не видела. Прождав еще около часа, я сунулась к дежурному травматологу. И тот будничным тоном сообщил как убил…

– Кто? Антон Савельев? А-а, тот парень, который с лестницы упал… Ну что сказать? Очень неудачно он упал. У него перелом поясничного отдела позвоночника. Его отвезли в отделение.

– Что? – с ужасом охнула я. – Перелом позвоночника?

Я зажала рот, чтобы не взвыть в голос. Кабинет на миг накренился, пол качнулся, уползая из-под ног, и я тяжело привалилась спиной к двери.

– Вам плохо? Воды? – нахмурился врач.

Я качнула головой и с трудом выдохнула:

– Просто голова закружилась.

Казалось, между ребер, в солнечном сплетении, стремительно разрастался ледяной ком, от которого стыли и мертвели внутренности.

– Вы тоже упали с лестницы? – хмыкнул травматолог, бегло оглядев меня с ног до головы и отметив, видимо, грязь на джинсах и кофте. – А если серьезно, вас, девушка, тоже осмотреть не мешало бы, рентген сделать. Вдруг сотрясение, тем более голова кружится. Не тошнит?

– Нет, не тошнит. Со мной все в порядке, – выдавила я. – Что будет с Антоном? Он не сможет больше ходить?

– Пока трудно сказать. Утром ему сделают КТ, ЭНМГ, определят характер травмы… решат, нужно ли будет хирургическое вмешательство… Ну а вообще, если спинной мозг и нервные корешки не задеты, то всё обойдется. Восстановление долгое, конечно. Если без осложнений, то месяца через три-четыре начнет понемногу вставать, передвигаться с поддержкой. Ну, сроки примерные… все зависит, как я уже сказал, от характера травмы, от лечения, от самого организма…

– А если задеты эти... корешки…?

– Ну, тогда совсем другая песня. Если травмирован мозг, то да, это чревато развитием пареза или паралича. Но зачем сразу думать о худшем? По снимкам суставная поверхность не смещена. Так что, скорее всего, нарушена лишь целостность костной ткани. Но утверждать, конечно, не берусь, подождем полного обследования.

Я вышла в коридор и в изнеможении опустилась на ближайший стул. Спрятав лицо в ладони, так и сидела, пока не позвонил брат Антона.

– Че, где Тоха?

– Его положили в больницу… – еле сдерживая всхлип, ответила я.

– Че? Все так плохо? Ноги сломал поди? Вот придурок… А что мне его родакам говорить?

– Я не знаю, – выдавила я и все-таки заплакала.

– Э-э, Лен, не плачь. До вашей свадьбы все у него заживет, еще бегать будет и скакать. Короче, передай ему тогда, что тачку я отогнал к себе во двор. Вроде она не совсем в хлам. И это… пусть поправляется, я на неделе к нему заскочу. Ты мне только скинь адрес и какая там у него палата, ладно? Ну и если что надо будет – звони.

Очередь к травматологу не кончается. Одни уходят сами, других увозят, приходят новые, хотя уже глубоко за полночь. А я все сижу в каком-то отупении и не могу заставить себя уйти. Лучше бы я сама пострадала, чем вот так искалечить кого-то другого, да еще и остаться как будто ни при чем.

***

Домой я приезжаю под утро. Хорошо, что бабушка еще спит и не видит, в каком я состоянии. Быстро снимаю и прячу грязную одежду, мало-мальски привожу себя в порядок. Так что, когда она просыпается, все следы произошедшего уже скрыты.

Правда, ей хватает всего одного взгляда, чтобы заподозрить неладное. Как бы я ни старалась, а прятать эмоции совсем не умею.

– Вы с Антоном поссорились? – допытывается она. Я лишь мотаю головой. – В гостях у него не понравилось? Кто-то обидел? А что его родители?

– У него прекрасные родители.

– А что тогда? Я же вижу. На тебе лица нет. Что случилось?

– Потом, бабушка, – стону я. – Я тебе все расскажу, но потом. Пожалуйста!

Мне к десяти на пары, но я и помыслить не могу об учебе. Вместо университета еду на съемную квартиру Антона. Нужно собрать для него кое-какие вещи и отнести в больницу.

Хотя у меня есть ключ, я все равно звоню. Антон снимает квартиру на пару с сокурсником, Костей. Мало ли что этот Костя сейчас там делает… Он мне и открывает дверь. Полуголый, то есть в одних шортах, спущенных так низко, что над резинкой видны темные волосы.

Я смущенно отвожу глаза в сторону и сбивчиво поясняю, зачем явилась.

– Антон попал в больницу. Мне нужно отнести ему вещи… одежду, полотенце, зубную щетку…

Костя распахивает дверь во всю ширь и карикатурным жестом приглашает войти. Я разуваюсь, стараясь не смотреть на него, прохожу в комнату, сталкиваясь по пути с незнакомой девушкой в одной мужской рубашке, застегнутой на пару пуговиц.

– Здрасьте, – кивает она, не стесняясь своей наготы, и проскакивает в ванную.

В другой раз мне было бы жутко неловко, что я пришла так не вовремя, но сейчас не до церемоний.

В их квартире только одна комната, поэтому они сами разделили ее, поставив поперек два шкафа от старой советской стенки. Пока я, присев, выбираю из вороха одежды на полке Антона чистые вещи, Костя стоит над душой и терзает меня расспросами:

– Так а что с Тохой-то, я не понял? Что?! Разбился? Как?! Фигасе! Когда? И как, серьезно? А что с тачкой? А сам че? В больничке? Надолго? Позвоночник сломал? П...ц! Ой, прости...

Я отвечаю скупо и односложно. Мне очень тяжело говорить про Антона. Еще и Костя этот маячит близко от лица своими приспущенными шортами. А потом и вовсе без малейшего стеснения то ли поправляет там себе, то ли чешет. Я стараюсь не обращать внимания. Складываю в пакет чистое белье, носки, пару футболок.

– А где Антон держит полотенца?

– Да вот там, на верхней полке. Давай достану.

Я отхожу, уступая место Косте. Он вытягивает сверху первое попавшееся полотенце и с полки к моим ногам сваливается красный кружевной бюстгальтер.

– Э-э-э, это Машкин, – говорит он, поднимая бюстгальтер с пола и небрежно засовывая его в карман. Одна чашечка и лямка свисает вдоль его бедра.

Я пожимаю плечами.

– Мне еще нужна зарядка от его телефона.

– Э-э-э… вон там посмотри, – он указывает на письменный стол у окна, заваленный книгами, тетрадями, пустыми упаковками из-под чипсов, из-под лапши, старыми чеками, пивными пробками. Я бывала у Антона в гостях всего дважды – оба раз здесь царил идеальный порядок. Но сейчас черт ногу сломит.

Пока я разбираю завал, слышу, как в комнату возвращается девушка в рубашке.

– О, че это у тебя? – спрашивает она Костю насмешливо. – Твое? Я чего-то о тебе не знаю?

– Тшш, – шепчет он. – Это типа твое.

– Да что ты? – хмыкает она.

– Да тихо ты, потом объясню, – и нарочито громко сообщает: – Прикинь, Машка, Тоха разбился! Позвоночник сломал!

Она испуганно ахает, они переговариваются. Я делаю вид, что их не слышу. Удивительно – но мне и правда абсолютно все равно. Зря Костя так суетится из-за этого бюстгальтера. Потому что на столе Антона среди хлама обнаруживаю еще и упаковку с презервативами. Может, в другой раз меня бы это задело, но сейчас все мысли и чувства заняты другим. К тому же, скорее всего, хозяйка бюстгальтера была у Антона задолго до меня. Не монах же он. Да и, в конце концов, не мне его обвинять и не сейчас…

Наконец нахожу зарядку и прощаюсь с Костей и его девушкой.

***

К Антону меня пускают только после обеда. Тихо подхожу к нему, словно чего-то боюсь. Он лежит прямо, вытянувшись даже не на матрасе, а на какой-то подложке из досок. Сначала мне кажется, что он спит. Но когда я подхожу ближе, Антон открывает глаза и даже вымучивает слабую улыбку.

– Ты как? Тебе очень больно?

– Да ерунда всё. Ничего, малыш, прорвемся.

– Я не могу так… прости меня, пожалуйста!

– Да брось! Я сам виноват. Раз уж взялся тебя учить, должен был следить и не отвлекаться. Только никому ни слова. Ладно? Ни маме, ни Дэну, никому.

– Я себе места не нахожу…

– Конечно. Потому что твое место рядом со мной, – он еще и шутит. Ловит мою руку, притягивает к себе поближе. – Главное, что ты цела. Я бы никогда себе не простил, если бы с тобой что-нибудь случилось.

Вот и я себе не прощу, думаю я, а вслух спрашиваю:

– А что врач говорит?

– Скоро бегать буду, – подмигивает Антон. – Да правда, ничего ужасного, не переживай.

***

Домой я возвращаюсь поздно вечером. Бабушка, к счастью, увлечена сериалом – ну, хотя бы допрос откладывается. Ухожу в свой закуток. Валюсь обессиленно на кровать. Открываю в телефоне чат группы – хоть узнаю, что было в универе. Как-никак я еще ни разу ни одного занятия не пропустила, поэтому все-таки немного не по себе. К тому же сессия скоро.

Листаю перепалки девчонок – они, как всегда, ругаются с Юлькой Орловой. Точнее – они на нее нападают, она – отбивается. В другой раз я бы вмешалась, но не сейчас.

Сейчас мне плохо, невыносимо плохо. Если бы Антон винил меня – это было бы справедливо. И мне было бы гораздо легче. Но вот такое его благородство – оно меня просто раздавило. Он, конечно, утверждает, что боится проблем и что они у него обязательно будут, если всплывет, что за рулем была я. Но мне кажется, что это лишь отговорки, а на самом деле – он просто хочет меня оградить. И я чувствую себя таким ничтожеством…

Вдруг сверху ленты с характерным пиликаньем всплывает уведомление о новом сообщении. Я бросаю взгляд, и сердце, дернувшись, пропускает удар. Оно от Германа…

Коротенькое совсем, буквально одна строчка, так что полностью вмещается в превью. «Привет! Тебя можно поздравить?»

Смотрю и глазам не верю. Что это? Зачем он пишет мне? Сейчас! Это что, издевка? Или он думает, что можно бросить меня в самый тяжелый момент, почти четыре года не подавать знака, а потом вдруг вот так запросто, как ни в чем не бывало, написать «привет»? Я даже не хочу знать, с чем он меня собрался поздравить!

Я откладываю телефон, зажмуриваюсь, пытаясь унять волнение. Он для меня никто, твержу себе мысленно. Мне все равно. Мне плевать на него.

Это так. Но сердце колотится как бешеное.

Ответить ему или нет? Если ответить, то что? Стоп, зачем мне ему отвечать? Почему я вообще терзаюсь над этим вопросом? Он предал меня! Что ему теперь нужно? Нет, нет, нет. Больше он меня в это всё не загонит.

Я решительно захожу в нашу с ним переписку, удаляю Германа из друзей и вношу в черный список. Вот так.

«И пусть не думает себе…» – шепчу тихо, а у самой опять слезы. И сердце никак не хочет успокаиваться. Но это просто нервы. Я слишком перенервничала за день…

4. Лена

Спустя три месяца.

– Девушка! Эй, постой! – выкрикивает кто-то, когда я прохожу мимо группки незнакомых парней. – Куда, красивая, так спешишь? Посиди с нами, пивком угостим…

Спешу я домой. После работы. Хотя не очень-то спешу. Наоборот, едва плетусь, отчасти от усталости, ну и потому что дома у Антона я все еще чувствую себя, как в гостях. Никак не привыкну.

После того, как Антона выписали из больницы, мы перевезли его к родителям в Листвянку. Потому что теперь Антон нуждается в постоянном уходе.

Врачи обнадежили нас, что серьезных осложнений не должно быть, что спустя пару месяцев он сможет вставать, а затем потихоньку начнет ходить. Но… прошло уже три месяца, а Антон не двигается.

И я вижу, как меняется его настроение, да и он сам. Как в нем гаснет если не жизнь, то желание жить.

Раньше он верил, что скоро поправится, и меня горячо в этом убеждал. Твердил: «Малыш, даже не думай расстраиваться. Со мной всё будет в норме. Я уже всё узнал. Ничего страшного. Месяцок поваляюсь – и встану на ноги!»

Притом Антон не просто болтал, чтобы меня успокоить – он строго выполнял все назначения: постоянно носил ортопедический корсет, лежал на жестком щите и не жаловался, как другие в его палате, принимал все препараты, глотал горстями витамины и кальций, вовсю старался на ЛФК.

Через месяц он не встал – однако не пал духом. Заверял, что вот выпишется и тогда уж быстро окрепнет. Мол, дома и стены лечат.

Первое время после его выписки я еще жила у себя, с бабушкой, но постоянно ездила к нему в Листвянку. Как раз сессию сдала и освободилась. Заодно искала подработку на лето, чтобы хоть как-то разгрузить бедных родителей Антона, на которых свалился кредит за разбитую машину. Сначала, правда, его родственники и друзья помогли с деньгами – скинулись и на лечение, и на взносы. Но теперь нам приходится выкручиваться самим.

Моя одногруппница Юля Орлова – мы с ней подружились – позвала меня работать с собой в какой-то крутой ресторан официанткой. Говорила, что с чаевыми выходит очень даже неплохо. Обещала договориться с руководством. Но Антон неожиданно встал на дыбы.

– Моя невеста не будет обслуживать пьяных мужиков! – кипел он. – Это капец как унизительно и стыдно!

– Не надо извращать! – спорила я. – Что значит – обслуживать пьяных мужиков? Я иду работать в ресторан, а не в публичный дом.

Но Антон продолжал возмущаться, пока не выдохся. Потом посмотрел на меня страдальческими глазами и попросил тихо, умоляюще:

– Малыш, пожалуйста, откажись! Ради нас… ради меня…

В общем, я сказала Юльке, что уже нашла другую работу.

А вскоре я и действительно ее нашла. Точнее, тетя Антона меня пристроила в отель «Маяк» горничной, где она сама работала.

– Работа не пыльная, – с энтузиазмом расписывала она. – Ходишь пылесосишь, меняешь постельное и полотенца. Красота! Не то что рыбой торговать. Там чистенько, тепло, комфортно. Платят исправно, дважды в месяц, кормят вкусно, а тех, кто из Иркутска, привозят и отвозят после смены. Опять же, дома всегда будет туалетная бумага, чай и всякие мыльно-рыльные прибамбасы. Половина Листвянки мечтает в «Маяке» работать, а фиг там, не всякого берут. Только своих.

Антон сразу разворчался:

– Не будет моя Лена там работать! Там туристов полно всяких. Приставать же будут.

Его тетя только рассмеялась.

– Вот ревнивец, а? Не нервничай, Антошка. Никто твою красотку даже не увидит. Кроме старшей горничной. Чтоб ты знал, горничные убирают номера перед заездом и после выезда. Ну или когда там никого нет.

Меня же смущало совсем другое. Ездить каждый день в Листвянку и обратно – это столько времени терять в дороге! Но все же решила попробовать. К тому же этот «Маяк» – он такой красивый, просто умопомрачительный, особенно вечером, когда подсвечен огнями. И стоит прямо на берегу Байкала. Помню, как раньше я заглядывалась на него и всё мечтала в нем побывать…

Тетя Антона оказалась права – работать было несложно. Может, только первые несколько дней я немного путалась и плутала в коридорах отеля, как в лабиринте, но быстро освоилась. И действительно – нас забирали из города по утрам и ближе к ночи отвозили обратно. И кормили на кухне ресторана при отеле.

Только с Антоном видеться стали очень редко. Меня даже на телефонное общение не хватало после того, как я возвращалась домой. Сразу валилась замертво спать.

Тогда его мама и предложила мне пожить летом у них, чтобы не ездить туда-сюда, ну и с Антоном хотя бы вечера проводить. Он тоже за эту мысль ухватился.

– Соглашайся. Я так страшно по тебе скучаю. Лежу тут как бревно, днями и ночами один, даже поговорить не с кем. Думаю о тебе каждую минуту. С ума схожу. И тебе мотаться в такую даль зачем?

Я посоветовалась с бабушкой, ну и переехала к ним на лето. И теперь мы с Антоном живем в одной комнате. Правда, скорее, ночуем – сейчас, в разгар лета, самый наплыв туристов, и я работаю за двоих. Прихожу поздно, устаю зверски, но зато и денег больше.

Первую зарплату, почти всю, я сразу потратила на массаж. Еще в больнице врачи посоветовали нам хорошего массажиста. Он приезжал к Антону в Листвянку из Иркутска ежедневно в течение двух недель. В те редкие дни, когда я бывала дома, наблюдала за его манипуляциями, даже снимала на телефон, чтобы потом самой повторять.

Правда, толку от моих стараний, наверное, никакого, потому что когда массажист работал с Антоном, он мычал от боли, стиснув зубы, кряхтел, потел, долго не мог отдышаться, а когда я – лишь шутил, посмеивался, ну и возбуждался. Начинал просить меня потрогать его лучше там. Ну и я, в общем, оставила эти свои попытки.

Да и настоящий массажист тоже не очень-то помог. Двигаться Антон не начал. Теперь он все больше молчит. Даже когда я рядом. Мы с ним как соседи стали, причем случайные. Каждый в своем углу, я – на диване, он – на кровати. Лежит мрачный, безучастный ко всему. Как будто потерял надежду, ничего больше не хочет и просто ждет конца. А я смотрю на него такого – и сердце разрывается…

– Э, да постой ты! – один из парней спрыгивает со скамьи и направляется ко мне. Я ускоряю шаг, но он нагоняет.

– Хватай ее! Тащи сюда! – смеются его дружки.

Он ловит меня за руку, разворачивает к себе.

– Убери руку! Или я закричу! – и так почти кричу я. От страха и неожиданности. Обычно здесь очень тихо, ни драк, ни скандалов, ни происшествий. Поселок маленький, все друг друга знают в лицо и по имени. За целое лето первый раз вот так натыкаюсь на пьяную толпу.

– Ой… – вдруг теряется парень и тут же отступает. – Блин, сорян. Обознался. В смысле, не узнал.

Он даже руку к груди прижимает, будто очень раскаивается. Я разворачиваюсь и быстро иду к дому, но успеваю услышать обрывок их разговора.

– Блин, как стремно вышло…

– А че? Кто это?

– Да это Тохи Савельева девчонка…

Листвянка – действительно очень маленький поселок…

***

На следующий день у меня выходной, но я уже привыкла вставать рано. Мама Антона тоже с самого утра хлопочет на кухне. Не успеваю я выйти из ванной, как она спрашивает, что для меня приготовить.

– Спасибо, но мне ничего не нужно. Я сегодня поеду в город, хочу бабушку повидать.

Она сникает, но тут же спохватывается:

– Да, конечно, поезжай. Бабушка твоя там тоже, поди, без тебя скучает. Зови ее к нам в гости. Что ей в пыльном городе летом сидеть? Ой, я ей сейчас хоть клубнику отправлю…

Пока Вера Алексеевна собирает на кухне угощения для бабушки, я пытаюсь растормошить Антона.

– А давай, когда я приеду вечером, мы с тобой посмотрим какой-нибудь фильм?

– Давай, – сухо, бесцветно, не дрогнув ни единым мускулом, отвечает Антон, даже не глядя на меня. Он, не отрываясь, смотрит в телевизор, который специально поставили перед ним. Только взгляд его абсолютно пустой и ничего не выражающий. Сейчас на канале идут местные новости, но даже если бы телевизор был выключен, Антон пялился бы в него точно так же.

– А хочешь я куплю мороженое?

Он молчит. Я осторожно присаживаюсь рядом, на краешек кровати. Ласково треплю отросшие вихры, только и это на него никак не действует. Хотя раньше он млел от любого прикосновения. Вздохнув, без всякой задней мысли бросаю взгляд на экран и застываю.

«…был задержан владелец одного из крупнейших в области нефтеперерабатывающих предприятий Александр Горр, – вещает женский голос за кадром. А на экране я вижу отца Германа в окружении силовиков. Его ставят лицом к стене, разводят над головой руки, обыскивают. Затем сковывают запястья наручниками и уводят. – Ему предъявлен ряд серьезных обвинений, в том числе в уклонении от уплаты налогов в особо крупном размере и участии в коррупционных схемах. Сейчас он находится под стражей… В его доме и офисе компании проводится обыск…»

5. Лена

Спустя месяц. Середина августа

– Ты где практику будешь отрабатывать? – спрашивает меня Юлька Орлова.

Мы сидим с ней на летней веранде кафе. Она цедит пиво, хрустит фисташками, а я – ем мороженое с шоколадным топпингом. Это первый раз за целое лето, когда я куда-то выбралась. Не считая, конечно, редких визитов к бабушке.

– Не знаю. Хотела сначала в своей школе… в одиннадцатой. Ну, где сама училась. Меня туда Олеся... моя классная бывшая звала. Но теперь даже не знаю…

– А что? Какие-то еще есть варианты? Или есть возможность откосить от практики? – подмигивает Юлька.

– Ну нет. Я, наоборот, хочу поработать в школе. Мне интересно. Но… как быть тогда с Антоном, не знаю. Я же не смогу к нему ездить… Вера Алексеевна, ну, его мама, хочет договориться с директором школы в Листвянке, чтобы я там отрабатывала.

– Не соглашайся! Скажи, что в универе не разрешили. Зачем тебе этот гемор? Ты и так все лето пашешь, света белого не видишь. Ладно бы для себя, а то для них… Чужой кредит выплачивать! Совсем они тебя замордовали.

– Да почему? Мне самой там нравится. Знаешь, какая там природа! Какой воздух…

– На этой природе хорошо отдыхать, а не спину гнуть.

– Да перестань. Говорю же – мне нравится. У нас в отеле такой коллектив хороший, дружный… ну и вообще…

– Да-а-а, Ленка, – смеется Юля. – Таких, как ты, работа любит.

– Но ты же и сама работаешь. Еще побольше моего.

И это так. Юлька, по ее же рассказам, с первого курса хваталась за любую подработку. Это сейчас она официантка в «Сенаторе», одном из самых дорогих и элитных ресторанов города. А прежде она и листовки прохожим втюхивала, и голосовать на выборах агитировала, и какую-то ерунду ходила продавала, и в привокзальной забегаловке мыла посуду, и на заправке трудилась. Словом, ничем не гнушалась.

– Ой, я-то по необходимости. Если б мне предки помогали, как другим, стала б я, думаешь…

Я мало знаю про Юлькиных родителей, кроме того, что они пьют и она с ними практически не общается.

– Вот найду себе богатого мужика, – мечтательно говорит Юлька, – и к черту пошлю всех. И работу, и нашу коменду-грымзу. Буду жить в свое удовольствие.

– А универ? – смеюсь я.

– Доучусь уж, – пожимает плечами Юлька. – Что тут осталось-то? Хотя наши девки, поди, были бы счастливы, если бы я свалила.

Это верно. У Юли отношения с нашими одногруппницами не сложились. Когда я минувшей осенью перевелась в наш пед из Екатеринбурга, девчонки меня сразу же «взяли в оборот», как выражается Юлька.

На самом деле, ко мне они отнеслись очень тепло. Охотно подсказывали, что и как, помогали освоиться, влиться в коллектив, звали на какие-то мероприятия. Наша староста Яна Ворон прямо шефство надо мной взяла поначалу. Опекала всячески. Да и другие девчонки тоже были дружелюбны и как-то сразу приняли меня в свою компанию. Только Юлька Орлова держалась отстраненно. Мы даже не здоровались первое время. Правда, я и не особо обращала на нее внимания. Мне тогда не до того было, я переживала за бабушку и многое просто не замечала.

Потом уже, на вечеринке дома у Яны Ворон, девочки меня «просветили», что с Орловой лучше не общаться.

– Вот ты – нормальная девчонка, только пока не всё знаешь, не всё понимаешь. Так что слушай нас, – покровительственно говорила Яна и остальные ей поддакивали. – Орлова – это чума.

– Скорее, трепонема, – вставила Катя Шукшина под дружный смех.

– Точно, – согласилась Яна. – Ты, Лен, держись от нее подальше.

– Почему? – искренне не понимала я.

– Ой… так быстро и не расскажешь. Просто верь нам.

– А мне она показалась обычной девушкой. – Мне, может, и не хотелось портить отношения с девочками, но что это за заявочки – не общайся и всё тут?

– Шалава она обычная, – фыркнула Яна. И полилось:

– В прошлом году у нас философию вел Калашников. Зверь, а не препод. Два раза пропустишь – всё, до экзамена не допускает. Только через деканат. Ой, у него даже и без единого пропуска сдать было нереально сложно. Гонял на экзамене всех в хвост и в гриву. А эта красотка Орлова почти не ходила на его занятия. Приперлась на экзамен самой последней, заперлась с ним в аудитории и вуаля. Получила «отлично». Как тебе такое?

– Девочки, девочки, а как она с Колосовым, помните?

– Ага! Это еще на первом курсе было. Англичанин наш. Нормальный препод, только бабник. Пускал слюни на Орлову, а она и рада стараться. Ради зачета замутила с ним, потом его уволили.

– Говорят, она и в общаге там отжигает. Она же общажница… Девчонки рассказывают, мальчики к ней в комнату гуськом ходят. Понятно, для чего.

– Ой, да она на каждые штаны готова вешаться. Ее бы уже отчислили сто раз, да декан у нас такой сердобольный мужик. Так ее жалеет, жалеет, бедненькую.

Девочки снова зло засмеялись, а мне стало неприятно.

– А она его так благодарит, благодарит… – Диана Носова, сидя на стуле, принялась ритмично двигаться вверх-вниз с томным постаныванием, чем вызвала новый прилив хохота.

– В общем, Лен, общаться с ней зашквар. Ты поняла? – назидательно произнесла Яна.

Я и не рвалась дружить с Юлькой на самом деле, просто не понравилось, что староста и остальные так на меня давили.

– Вы уж извините, девочки, но я как-то привыкла складывать свое мнение о человеке сама, не со слухов и сплетен… И решать, с кем мне общаться, а с кем нет, тоже предпочитаю сама.

Девчонки сразу затихли. Яна впилась в меня долгим взглядом, потом хмыкнула:

– Ну, складывай. Только смотри… будь осторожнее… А то с кем поведешься…

Не то чтобы я сразу кинулась общаться с Юлькой назло девочкам, нет. Я и не собиралась даже. Просто обозначила свою позицию. А вот потом, когда увидела, как ее травят всей группой, уже не смогла остаться в стороне. Хотя Юлька и сама неплохо отбивалась от нападок.

Я подсела к ней как-то на психологии – там требовалась работа в паре, а с ней никто не хотел садиться. Ну и с тех пор мы потихоньку стали общаться.

Однажды мы шли с ней в столовую, и нам навстречу попался мужчина-преподаватель, лет сорока. Юлька с ним поздоровалась, а потом мне сказала:

– Это Калашников. Препод по философии. Человек с большой буквы! Человечище! Так перед ним неловко, капец…

И я сразу вспомнила те сплетни, которые рассказывали девчонки. Однако Юлька выдала совсем другую историю:

– Я половину его занятий пропустила. Просто его пары всегда ставили нам так неудобно. А я тогда еще работала на заправке, не успевала вообще. Как-то он подъехал на своем опеле на азс, ну и узнал меня. У него, оказывается, суперпамять на лица. Мы разговорились, он сказал, что тоже студентом подрабатывал где ни попадя… Короче, потом на экзамене тоже поболтали о том о сем. Я ему про свою жизнь несчастную задвинула, он мне – про свою… А я и рада трепаться, по билетам же – ни в зуб ногой. Короче, он мне просто так поставил. И мне до сих пор, блин, стыдно…

Однако к парням Юлька и правда была неравнодушна, что есть, то есть. Каждого встречного осмотрит-оценит в духе: «О, вот тот ничего такой» или «А этот какой-то лох на вид, даром что шмот брендовый». Но чтобы вешаться на любого – я такого за ней не замечала.

У нее другой бзик. Она мечтает о богатом принце. Кое-кто из друзей Антона к ней подкатывал, когда я их познакомила. Но она решительно всех отшила. Правда, не из высоких соображений, а потому что «нищеброды».

Она – яркая, красивая, веселая. Кому-то может показаться, что она флиртует напропалую, но на самом деле у нее просто такая манера общения. Она и со мной так же разговаривает – легко, игриво, беспечно. Всегда щедра на комплименты, а при встрече обнимает и целует в щеку.

Сегодня Юлька с самого утра мне названивала – вдруг загорелось ей повидаться. И у меня как раз выходной. А если уж совсем честно, то я просто ухватилась за эту возможность. Я жалею Антона, очень жалею. Но тяжело с ним, почти невыносимо. Он стал злой, замкнутый, раздражительный. Будто совершенно другой человек. И я просто не знаю, как его растормошить, как вернуть обратно. На все мои слова, на все попытки наладить контакт он или молчит, или сердится: «Оставьте все меня в покое!».

Ладно уж я. В конце концов на меня он имеет полное право злиться. Но со мной он еще сдерживается, а Вере Алексеевне откровенно грубит. А ведь раньше он очень трогательно и нежно относился к своей маме.

Отец его как-то услышал, как он кричит на маму, и пристыдил его. А Антон в ответ с надрывом: «Ну сдайте вы меня уже в хоспис, раз я вам всем так мешаю! Все равно толку с меня уже не будет».

Вера Алексеевна потом долго и безутешно плакала. А я в этой обстановке просто схожу с ума. Ладно еще, когда вечером прихожу с работы. Поужинаю, приму душ и спать. А сидеть в одной комнате с ним целый день – это пытка. Как будто ядом дышишь. И уйти не могу. Ведь это я разрушила их жизнь, их семью, их счастье…

Но сегодня я к Юльке вырвалась словно из плена на свободу. Сижу, наслаждаюсь моментом, с удовольствием слушаю ее болтовню. Спохватываюсь уже около семи вечера.

– Ой, всё, Юль, мне пора. Скоро последняя маршрутка до Листвянки.

Юлька качает головой.

– Капец ты попала, конечно… Но знаешь, что я тебе скажу, ты не обязана быть его сиделкой. Да, может, это и не очень красиво, если ты его бросишь, но, Лен, живем один раз. А вы даже не женаты. Охота тебе гробить свою жизнь?

– Давай не будем?

– Как скажешь, – вздыхает Юлька, а, завидев, что я достаю кошелек, начинает протестовать: – Э, нет! Я плачу!

– С какой стати? Давай пополам?

– Ну нет. Я же тебя пригласила. К тому же у тебя каждая копейка на счету.

– А у тебя как будто нет.

– А вот и нет, – смеется она. – Я сегодня богачка. Вчера у нас в «Сенаторе» гуляли какие-то мажоры. За моим столиком. Назаказывали всего… мама дорогая! Пошумели, конечно… но зато такие чаевые отвалили, что я глазам не поверила. И это еще не всё…

Лицо у Юльки становится загадочным. Она наклоняется ближе, будто кто-то нас тут слушает.

– Короче, среди этих мажоров был такой мальчик… Офигенный просто.

– Ммм, – киваю я. – Но мне правда уже пора.

– Да сейчас, сейчас. Смотри, – она достает телефон, открывает контакты. Там просто чей-то номер телефона, сохраненный под именем Слава.

– И что это? – не понимаю я.

– Не что, а кто. Это один из тех мажоров. Слава Леонтьев. Он ко мне прямо там подкатывал. Ну не в наглую, не приставал, а чисто так, знаки внимания оказывал. Улыбался, комплименты говорил, весь вечер глаз с меня не сводил. Потом, когда они уходили, звал с собой, но я ему такая: «Нам нельзя с гостями общаться и у меня смена еще». Он: «Хочешь договорюсь?». В общем, я отказалась, и он дал мне свой номер. Договорились созвониться на днях. Прям слово с меня взял, что я обязательно ему позвоню. Представляешь?!

Я киваю, улыбаюсь, глядя, как она светится.

– Рада за тебя.

Но Юльке кажется, что я недостаточно разделяю ее восторг.

– Лен, ты не поняла, что ли, кто это? Это же сын Леонтьева! Губернатора нашего. С таким замутить – это вообще космос. Это всё, ты в дамках. Это все равно что сорвать самый крутой джекпот. Прикинь, как у наших куриц вытянутся лица, когда они узнают, что я встречаюсь с сыном губернатора, а?

– И что, перезвонила ты ему? – смеюсь я.

– Нет, пока нет, – трясет головой Юлька. – В таких делах спешка не нужна. А то решит, что я слишком доступная. Он позвал – я побежала. Нееет, потом позвоню… назначу встречу, приду, немного побуду и уйду, типа дела… Этак помариную его, распалю азарт… мужики же охотники по своей натуре. Если сразу сдашься – быстро интерес потеряет. Надо его сначала приручить.

– Ну ладно, удачи тебе с приручением. Мне, правда, уже пора. Завтра на работу рано.

Юлька встает, обнимает меня, едва касаясь прохладными губами щеки.

– Вот стану женой губернаторского сыночка отвалю и тебе бабла с барского плеча, – хохочет она заливисто. – И Антоху твоего отправлю за границу, там его вылечат.

Юлька часто несет всякие глупости, но от общения с ней у меня всегда хорошее настроение. Она меня словно заряжает беспечностью и позитивом. Правда, дома весь этот заряд мгновенно исчезает…

Вера Алексеевна прячет заплаканное лицо. Потом признается, что Антон ничего не ел за весь день.

– Я уговаривала его хоть немножко поесть, а он только: отстань да отстань. Принесла ему суп, а он так разозлился вдруг и эту тарелку… как швырнет… Леночка, может, он тебя послушает? А то ведь кожа да кости уже. Откуда у него силы возьмутся…

С тяжелым сердцем присаживаюсь рядом с Антоном. Он не двигается. Неотрывно и мрачно смотрит в потолок. Лицо как каменная маска. Касаюсь ласково его щеки, но он лишь раздраженно дергается.

– Антон, зачем ты так? Маме ведь твоей очень тяжело. Она и так за тебя переживает…

– Я знаю, что всем вам тяжело. Всем вам жизнь порчу. Я уже сказал отцу, пусть отвезет меня в дом инвалидов или куда там еще. И живите себе спокойно. А мне какая разница, где лежать бревном, тут или там.

– Антон, не говори так! Неужели ты не понимаешь, что и твоим родителям, и мне тяжело оттого, что тебе плохо. Мы за тебя переживаем, мы страдаем вместе с тобой.

Он смотрит на меня тяжело, словно подозревает в чем-то.

– Лен, ну признайся, ты со мной только потому, что себя винишь? Ты – девочка добрая, жалеешь меня, калеку. И неудобно тебе… Только зря ты. Не надо меня жалеть. И винить себя тебе не за что. Я сам во всем виноват. Так что… – он отводит глаза. Смотрит теперь в стену, и я вижу, как он пытается сморгнуть подступившие слезы. – В общем, ты можешь уйти. Я тебя отпускаю. Уходи, Лен.

А у меня в груди щемит. Бедный мой...

– Перестань! Я не из жалости с тобой. Если бы это я пострадала, разве ты бы ушел? Разве бросил бы меня.

– Я бы – нет. Никогда. Но то я. Или ты хочешь сказать, что у тебя ко мне тоже какие-то чувства? – горько усмехается он. И вдруг ловит меня за руку, повыше локтя. Тянет к себе. – Тогда поцелуй меня…

Я наклоняюсь. Касаюсь его губ, сухих и жестких. Целую со всей нежностью, которая в эту минуту переполняет меня. А потом замечаю, что он давит мне на плечи.

– Поцелуй меня там… – хрипло шепчет он. – Возьми его… возьми в рот…

Я резко вырываюсь, скидываю его руки.

– Не хочу! – вскакиваю и отхожу. Чувствую, как пылает мое лицо, словно меня ошпарили.

Ложусь на свой диван, отворачиваюсь к стене. Сдерживаюсь изо всех сил, но все равно плачу. Зажимаю рот, но всхлипы прорываются.

– Уходи. Слышишь? Завтра чтобы ушла, – зло бросает Антон.

6. Лена

Ночь выдалась тяжелой. Сначала меня душили рыдания. Хотелось домой, к бабушке. Потом я успокоилась, перестала себя жалеть, но мысли никак не оставляли.

Я всё думала, зачем Антон меня так унизил. Понятно, что ему хочется разрядки. Наверное, это ему даже необходимо. Он же мужчина. И он не виноват, что я не могу себя пересилить и дать то, что ему так нужно. Но раньше, когда я делала ему массаж, он все-таки начинал с малого, был ласков и уж грубости никогда не допускал. Знает ведь, что у меня никого еще не было. А прежде, до аварии, он и вовсе так трогательно ко мне относился. Говорил, что ничего не будет, пока я сама не захочу, не торопил, не давил.

А тут… это было так вульгарно, так оскорбительно. Хуже пощечины. Словно он намеренно хотел меня обидеть. Зачем-то еще всплыл на ум тот красный бюстгальтер, будто мало мне впечатлений.

Я тогда про свою находку Антону ничего высказывать не собиралась, но он сам завел разговор спустя пару дней. Видимо, Костя всё ему передал. Он как раз был у него в больнице незадолго до меня, мы даже столкнулись с ним на крыльце. А когда я поднялась в палату к Антону, он почти сразу начал:

– Малыш, я должен тебе кое в чем признаться…

Я, в общем-то, сразу догадалась, какого сорта меня ждет признание.

– Может, не надо? – попросила его.

Не то чтобы я боялась неприятной правды и прятала голову в песок, просто мне не хотелось знать подробности, даже если что-то и было. Ну и потом, я понятия не имела, как на такое реагировать.

– Это было один раз… недели три назад… случайно, – продолжил Антон, пропустив мимо ушей мою просьбу. – Хотя, если честно, я даже не уверен, было ли вообще что-нибудь… Может, она все выдумала… В общем, у Костяна днюха была… Помнишь, я тебя звал, ты отказалась? Короче, туда бывшая моя заявилась. Алка. Типа Костяна поздравить. Хотя я потом на него наехал, мол, нафига он ее пригласил. И Костян заверил, что не приглашал, сама приперлась. Да я, главное, с ней даже не общался, пока сидели. Ну, только так – привет, как жизнь и всё. Она еще, помню, сказала, что с другим мутит. Я ей счастья пожелал, все дела. Ну и… мы там все упились в хлам, короче… И я тупо ничего не помню… вообще ничего… Утром проснулся… ну и короче, вот…

Антон отвел взгляд и так густо покраснел.

– Мне очень стремно от этого, правда. Я вообще не понимаю, как так вышло… Она потом мне писала, типа люблю-скучаю, давай начнем сначала… А я ей ответил один раз только. Написал, что люблю другую и все у нас серьезно… В смысле, у нас с тобой… Алка все равно не угомонилась. Звонила, писала, ну и я ее в черный список внес и на этом всё. Давай я тебе покажу? Возьми мой телефон, прочитай сама нашу переписку. Убедись…

– Еще чего. Не буду я читать чужие сообщения. Я и так тебе верю.

– Прости меня, малыш…

Как я могу его не простить? Господи, это ведь такая мелочь по сравнению с тем, что сотворила с ним я.

– Не думай об этом. Все нормально, – заверила я его.

– Правда? – изумился Антон.

– Да правда, конечно. Давай не будем больше об этом.

– Ты… – выдохнул он, сморгнув. – Ты – необыкновенная! Самая лучшая! Я думал, ты… ну это… обидишься, а ты… Я так тебя люблю, Лена. Клянусь, я никогда ни с кем… даже не взгляну ни на кого…

Видимо, я стала взрослее и спокойнее, потому что раньше, когда Герман даже просто разговаривал с Михайловской, у меня внутри творилось страшное, и я ничего с этим поделать не могла. Тут мне тоже, конечно, было неприятно, но я без большого труда отринула плохие мысли. Просто запретила себе об этом думать и всё. И как-то сумела подавить неприятные ощущения в зачатке.

Правда, вот сейчас отмахнуться никак не получается. Потому и не сплю почти всю ночь. Только перед самым рассветом засыпаю, но почти сразу тишину взрывает будильник на телефоне. Пора вставать и идти на работу, а я голову от подушки еле отрываю, будто она чугунная.

От переживаний и бессонной ночи чувствую себя больной. Да я и выгляжу как больная – бледная, какая-то потухшая, осунувшаяся, с темными кругами под глазами. Лишний раз в зеркало смотреть не хочется.

Стараюсь собираться тихо, чтобы не разбудить Антона. Вдруг снова гнать меня начнет, а я и так в раздрае. Он не понимает, что не могу я уйти. Может быть, даже больше из-за себя, а не из-за него.

На работу едва не опаздываю. Нам положено приходить минимум за пятнадцать минут до начала смены. Хотя наши приходят еще раньше – чтобы, не торопясь, переодеться, немного поболтать, выпить чашку кофе или даже позавтракать. Я же прибегаю буквально за пять минут. В спешке надеваю форму, получаю у старшей горничной список заданий, ключи от номеров и рацию для связи с ресепшен.

А дальше все по накатанной: комплектую тележку и иду убирать номера по списку. Начинаю с тех, которые забронированы на сегодня. Успеваю управиться с ними как раз к обеду.

Едим мы обычно у себя, в служебном помещении. Что-то приносим с собой из дома, что-то перепадает нам из кухни ресторана. И без сплетен во время обеденного перерыва, конечно, не обходится. К тому же в Листвянке все всё друг про друга знают. Лишь для меня зачастую имена, проскакивающие в разговорах, ни о чем не говорят. Хотя я все равно обычно помалкиваю.

Но сегодня наши с упоением перемывают косточки Веронике – она у нас метрдотель. Строгая и щепетильная, за что ее не очень любят.

– Эта стерва Вероничка опять разоряется, – ворчит моя тезка, Лена, она здесь трудится горничной со дня открытия отеля. – Без году неделя, а строит из себя невесть что.

– Да у них там в ресторане сегодня аврал, – вмешивается Ольга, старшая горничная. Она у нас демократичная, и обедает вместе с нами. – Не слышали разве? Там же скоро свадьба будет.

– И что? Первый раз, что ли? – хмыкает Лена.

– Да там такая пара женится, что сам Гаспарян сегодня примчался и всех на уши поставил.

Арам Гаспарян – владелец отеля Маяк, правда, я его ни разу в глаза не видела. Говорят, что он здесь почти не появляется.

– Да ты что? – сразу оживляются наши.

– Да! Бегал с утра, дрючил всех, орал, что все должно быть идеально или он с нас три шкуры спустит самолично.

– Это кто ж такой у нас решил жениться, что Гаспарян так распереживался?

– Говорят, что чуть ли не дочь губернатора и какой-то олигарх… Или сын олигарха… Они пока не афишируют, но сплетни-то ползут. Вот в ресторане и дурдом сейчас творится. Готовятся к банкету… даже не так, к пробному банкету… Мол, если этим все понравится, тогда они соизволят справить свадьбу у нас, а если не понравится… Если не понравится, то Гаспарян пообещал уволить всех к черту. Нас тоже касается, девочки. Они вечером сегодня должны заехать в семьсот первый люкс. Так что все должно быть на высшем уровне. Лен, – обращается ко мне старшая, – семьсот первый в твоем ведь графике? Ты уже закончила там уборку? Перепроверь всё на сто рядов. А то в прошлый раз отдыхала, помните, дочь судьи этой… Масловой… устроила скандал из-за фена… плохо работал он или что. В общем, Лена, все должно быть идеально, поняла? Бар проверь, чтобы все было… все самое лучшее… Чтобы все работало и, конечно, чтобы ни соринки, ни пылинки… Хотя я сама лучше проверю. Гаспарян велел подготовить им номер, будто сам президент приезжает…

Я пожимаю плечами. Наши все взволнованы приездом этих важных гостей, а мне все равно. Я ни о чем, кроме как об Антоне, думать не могу. Даже вот убиралась сегодня, а сама прокручивала раз за разом вчерашний случай. Потому что не знаю, что делать. Как с ним теперь разговаривать, как вести себя. Делать вид, что ничего не произошло? Или дуться? Или что? И спросить совета не у кого. Ну, то есть я не могу ни у кого о таком спросить, язык не повернется…

– А надолго они у нас тут? – спрашивает кто-то из наших.

– Да кто их знает. Банкет этот пробный проведут, к номеру присмотрятся… а когда их свадьба – точно никто не знает. Гаспарян сказал, что скоро. И всё.

– Ох, не было забот, – тяжко вздыхает моя тезка. – Знаю я этих фиф, всё им не так.

После обеда я убираю номера, из которых сегодня выехали. Собираю постельное белье, полотенца, халаты, увожу все это в прачечную. Сейчас уже и я замечаю творящийся вокруг ажиотаж. Даже неторопливая Лена бегает как заведенная.

Ближе к вечеру мне звонят на рацию с ресепшена.

– Срочный вызов в семьсот первый.

– Что-то им нужно принести? – спрашиваю я.

– Нет, убрать там что-то попросили.

Вот тут я тоже начинаю немного нервничать. Я же там убирала утром, неужели что-то упустила? Не хочется, чтобы из-за моей оплошности пострадала Ольга, наша старшая.

Я стучусь в дверь люкса. Отзываются лишь с третьего раза. Захожу в номер. Оглядываю гостиную – ничего и никого. Только у двери на банкетке черная дорожная сумка с надписью Balenciaga.

Из дальней комнаты – спальни – слышу женский голос.

– Сюда пройдите!

Я прохожу в спальню. Нервничаю еще больше: что не так?

На широкой разобранной кровати сидит по-турецки девушка-блондинка в полупрозрачном пеньюаре. Не говоря ни слова, пальцем указывает куда-то вниз. Я опускаю взгляд и вижу на ковре осколки. Видимо, разбили бокал. Потому что на столике открытая бутылка шампанского. По-моему, уже пустая.

Я приседаю на корточки, начинаю собирать с пола осколки на совок. Слышу, как за спиной открывается дверь ванной. Кто-то неспешно проходит мимо и, по звукам, останавливается у огромного панорамного окна с видом на Байкал. Видимо, жених–олигарх. И мне становится вдвойне некомфортно, нервозность просто зашкаливает, хотя он даже не обращает на меня никакого внимания.

Я продолжаю торопливо выуживать из ворса мелкие стеклышки, даже не поднимая головы. Хочется поскорее отсюда уйти.

– Успокоилась? – вдруг слышу ледяной и при этом до разрыва сердца знакомый голос.

Застываю, не в силах пошевелиться. Не в силах даже вдохнуть в первый миг. Потом все же с трудом, судорожно втягиваю воздух и поднимаю глаза.

Мужчина стоит ко мне спиной, созерцая вид из окна. Босой, в белом банном халате. Мокрые черные волосы вьются полукольцами. Я не вижу ни лица его, ни даже профиля. Но и так знаю, что это он. Герман Горр. Я безошибочно узнала бы его из тысячи, по голосу, по силуэту, по осанке.

Меня начинает трясти как в лихорадке. Сердце, обезумев, мечется в груди. Я торопливо вскакиваю. Боже, только бы он меня не увидел, только бы не узнал, что я здесь…

И тут Герман оборачивается…

7. Лена

В первый момент Герман меня не замечает. Просто не удостаивает вниманием. Что ж, он всегда был такой. Люди, которые ему неинтересны, для него как безликие декорации.

Ну и хорошо! Даже очень хорошо, что Герман меня не видит. Что смотрит лишь на девушку… на свою невесту. Но этот его взгляд… как же он мне знаком! Пронизывающим холодом веет от его взгляда, пробирает насквозь и сковывает внутренности. И лицо его такое же – каменная маска.

Вероятно, они поссорились. Или же девушка сделала то, что ему не понравилось.

Я потихоньку отступаю, крепко сжимая совок с осколками. Рука дрожит, боюсь его выронить. Да самой бы тут не упасть – от волнения ноги стали как деревянные.

– Ты на меня еще злишься? – жалобно, как-то по-детски лепечет девушка.

Герман не отвечает. Раздраженно вздохнув, отводит от нее скучающий и равнодушный взгляд, мимоходом скользнув по мне. И снова отворачивается к окну. У меня внутри екает и замирает…

И тут Герман снова оборачивается, очень резко, даже как будто вздрогнув. И сразу впивается в меня взглядом. От каменной маски в одну секунду не остается ни следа. Она словно осыпается как старая, высохшая краска, обнажая совсем другое лицо – потрясенное и растерянное.

Я потихоньку пячусь к двери, пока он еще молчит, пока ошарашенно смотрит на меня, пытаясь понять, видимо, как я тут оказалась.

Но Герман отходит от окна и так же медленно приближается ко мне. Оглядывает меня с ног до головы, мое форменное платье, бейджик, совок с осколками. Будто глазам не верит.

– Лена? – наконец произносит он. – Ты…

Качнув головой, он замолкает, словно не зная, что сказать.

– Здравствуй, – говорю я глухо и так тихо, что, по-моему, никто меня и не услышал.

– Ты здесь работаешь? – спрашивает он. Ни в тоне его, ни во взгляде я сейчас не чувствую высокомерия, но это наверняка лишь потому, что он действительно обескуражен.

– Да, – отвечаю я уже чуть громче, стараясь изо всех сил выглядеть спокойной. И вовремя одергиваю себя, когда у меня чуть не вырывается глупое оправдание, что это всего лишь подработка на каникулах.

Да пусть он думает себе, что хочет!

И все же… совсем не о такой встрече я мечтала. Ведь раньше я и правда мечтала, что когда-нибудь мы с Германом встретимся. Что он вернется в Россию и придет, например, на встречу выпускников, а я… ну я хотя бы буду в красивом платье, а не в этой дурацкой форме и не с грязным совком…

Нет, я не стесняюсь своей работы. Бабушка говорит, любой труд прекрасен, и я с ней согласна. И снобизмом я никогда не страдала. Но с Германом у меня всегда так было: почему-то хотелось казаться другой – лучше, красивее, достойнее. Я злилась на себя за это, но поделать ничего не могла. И сейчас мне тоже стыдно из-за своего положения. Хоть сто раз себе повторяй, что тут абсолютно нечего стыдиться. Но именно перед Германом стыдно. Ненавижу себя за это малодушие!

Еще и сердце глупое дергается и скачет у самого горла, никак не уймется.

Вскинув голову, говорю ему как можно равнодушнее:

– Вам что-нибудь еще нужно? Если нет, то я с вашего позволения пойду. Если вам вдруг что-то понадобится – позвоните, пожалуйста, на ресепшен, и мы будем рады помочь вам.

У меня получается не только выдержать ровный и бесстрастный тон, но и выдавить дежурную улыбку, при этом глядя в глаза Герману. Кто бы только знал, чего мне это стоило! В другой раз я бы порадовалась своему самообладанию (в кои-то веки!), даже мысленно поаплодировала бы себе. Но сейчас мне так оглушительно плохо… Меня просто раздирает внутри в клочья, и хочется немедленно исчезнуть, потому что, чувствую, еще немного и я сломаюсь…

Герман, похоже, тоже приходит в себя после первого шока. Заметно расслабляется. Лицо его становится почти прежним, непроницаемым и нечитаемым, только взгляд все еще жадный, горящий.

– Спасибо, – приподняв бровь, с легкой усмешкой говорит он.

– Герман, кто это? – подает голос его невеста.

Не оборачиваясь на нее и не сводя с меня глаз, он все с той же усмешкой отвечает:

– Моя бывшая… одноклассница.

Почему-то от его слов я вспыхиваю. Затем быстро ухожу. Возвращаюсь в служебное помещение, к счастью, пустое, и, рухнув на стул, захожусь в безудержном плаче. Я не знаю, почему мне так больно, все ведь давно осталось в прошлом. Я же почти забыла Германа! Поставила точку и перевернула страницу.

Но вот увидела его и… его невесту… и меня словно наотмашь ударили под дых, когда от острой внезапной боли не можешь ни вдохнуть, ни звука произнести. Когда всю колотит, а из глаз сами собой льются слезы.

Значит, это он женится… у него теперь другая…

И ведь я ни на что не надеялась давно, но эта новость просто выбила меня из колеи. Резко и грубо вспорола затянувшуюся рану… Я и забыла, что это так больно… Крепко зажмурившись, я беззвучно рыдаю, содрогаясь всем телом, до икоты и изнеможения. И все равно продолжаю травить себе душу: а это его – бывшая одноклассница… Почему от этих слов мне так горько?

Даже не знаю, сколько времени я вот так просидела. И просто чудо, что меня еще никто не хватился.

Постепенно я успокаиваюсь, дыхание выравнивается, слезы высыхают. Еще несколько минут я сижу, бессмысленно глядя перед собой в одну точку, словно в тупом оцепенении.

Затем тяжело поднимаюсь – надо идти работать, еще час до конца смены. Приглаживаю перед зеркалом волосы, расправляю платье. Лицо, конечно, припухшее, но кто на меня смотрит? Я почти в порядке. Почти спокойна. Лишь то, что, как я думала, во мне умерло, сейчас где-то под ребрами бьется и корчится в муках. Но и это пройдет…

8. Герман

За месяц до…

Вайнер, адвокат отца, позвонил мне около трех часов ночи. Я уже спал. Но спал плохо, нервно. У меня вообще со сном хронические проблемы. Порой до самого рассвета глаз не получается сомкнуть. А иногда, как в этот раз, засыпаю, но снится какой-то изматывающий абсурд: бессвязные обрывки чьих-то слов, звуков, хаотичные и нелепые сцены, калейдоскоп чужих лиц.

И сквозь этот сюр каким-то чудом прорвался звонок Вайнера. Даже не звонок, а вибро.

Я лишь взглянул на экран телефона и сразу понял – у отца проблемы и серьезные. Без веской причины Марк Вайнер не стал бы звонить, зная, что у нас с Иркутском разница в четырнадцать часов. Подобное себе не позволял даже отец.

Значит, там всё плохо. Так оно и оказалось.

– Герман, прости, что звоню так поздно… или рано? Прости, в общем. Но я не мог ждать. У нас крупные неприятности.

Откуда у этих неприятностей ноги растут, я тоже сразу понял. Даже не так – я почти ожидал чего-то подобного.

С тех пор, как отцовский друг, Явницкий, пролетел с выборами и вместо него в губернаторское кресло сел Леонтьев, эти самые неприятности сыпались на отца как из рога изобилия. Бесконечные проверки, задержки грузов, вынужденные простои, сорванные госконтракты – Леонтьев кусал отца со всех сторон. А потом вдруг затих. Почти полгода его не трогал.

Когда отец прилетел сюда, в Калгари, три месяца назад, я ему так и сказал, что рано он расслабился. Если уж Леонтьев столько лет лелеял в себе жажду мести, то так просто он не уймется. И, скорее всего, он собирается провернуть что-то посерьезнее проверок. Отец отмахнулся тогда:

– Да что этот мудила может, кроме мелких пакостей? Только шавок своих на нас натравливать… Ничего, зубы пообламает. А затих, потому что скоро новые выборы. Не до того ему, да и выдохся он тягаться со мной. К выборам я ему еще устрою сюрприз.

Но с сюрпризом, похоже, Леонтьев отца опередил.

– Александра Германовича сегодня забрали… взяли прямо во время совещания… – заметно волнуясь, говорит всегда спокойный Марк Соломонович. – Сейчас он находится в СИЗО. А в офисе сейчас черт-те что творится… компьютеры все изъяли… документы тоже… трясут все наши предприятия… и дома у Александра Германовича был обыск.

– Что ему предъявили?

– Уклонение от налогов в особо крупном размере и участие в коррупционных схемах.

– Насколько все серьезно?

– Думаю, более чем… Мы, конечно, со своей стороны сделаем всё возможное, но… перспективы пока очень туманные.

– Леонтьев за этим стоит?

– Конечно! Без губернатора тут не обошлось. Без него никто бы и не полез в это. Герман Александрович, вы же понимаете, что не в налогах дело. Это банальное сведение счетов. В конце концов, все крупные компании используют налоговую оптимизацию*. Никого это не волнует, потому что это обычная практика. Леонтьев лишь воспользовался этим как зацепкой. Но, боюсь, так просто он от нас не отстанет. До конца пойдет.

***

Спустя два дня я был уже в Иркутске. Думал, сердце выскочит, когда спускался по трапу. Сам от себя не ожидал такой сентиментальности. Пока ехал в такси, жадно вглядывался в дома, улицы, прохожих, и в груди ныло.

И вопреки здравому смыслу все время думал: где, интересно, она в эту самую минуту, чем занимается, счастлива ли со своим мужем. Увидеть ее хотелось до ломоты, прямо вдруг накрыло. Постоянно себя одергивал, напоминал, зачем я сюда приехал.

Лена... можно было бы, конечно, найти ее. Просто повидаться, поговорить. Но зачем? К чему ворошить прошлое, когда у нее уже другая налаженная жизнь? Тем более сейчас, когда всё так зыбко, неясно и даже, возможно, опасно.

Да и отправив меня в блэклист, она четко дала понять, что знать меня больше не желает.

Остановился я в Мариотте – дом наш действительно весь перетряхнули. Хуже другое – я не имел доступа ни к документам, ни к базам, ни к чему. Изъяли всё.

С отцом тоже не давали увидеться. К нему пускали только адвоката, так что связь с ним мы держали через Вайнера.

Отец просил меня скорее вернуться назад, переживал, что и я попаду под каток. Вайнер тоже не видел особого смысла в моем присутствии, ну и разделял опасения отца.

– Всё хуже, чем мы думали, – со скорбным видом в очередной раз передавал мне новости Марк Соломонович. – Личные счёты у Александра Германовича с Леонтьевым, а бороться теперь приходится с системой. А это заведомо проигрышный вариант. Наш губернатор поставил себе цель разорить и посадить Александра Германовича – и сделает это. Потому что он это может, потому что власть в его руках, потому что он и есть система. И все там повязаны. С этим его арестом столько грубейших нарушений! Да и обвинения в неуплате налогов предъявляют за период, срок давности по которому давно истек. Но все мои прошения, все жалобы отклоняются.

Невозмутимый прежде Вайнер негодовал, вскидывал руки в возмущении.

– А как отец?

– Ну как… – пожимает плечами Вайнер. – Крепится. Хотя тяжело ему, на него сейчас такое давление. Но что еще ему остается? Ходатайство о мере пресечения, естественно, тоже отклонили, как и заявление о получении дополнительной медицинской помощи…

– А что с ним?

– Ну, сердце, давление и так… – замялся адвокат, пряча глаза. Потом посмотрел на меня затравленно, моментально растеряв свой пыл. – Ну вы же понимаете, Герман Александрович, в каких он сейчас условиях находится, какое там обращение, а на него к тому же давят. Ведь не секрет, как могут выбивать признание, как там людей ломают… Это здесь он был хозяином жизни, а там… никто и звать никак... В карцере вот недавно провел трое суток, якобы за нарушение режима...

Морщинистое лицо Вайнера страдальчески исказилось.

Я мало что знал об этой стороне жизни, лишь обрывочно, по каким-то фильмам и изредка мелькавшим новостям. Просто не интересовался. Но даже я понимал, что там могут и бить, и унижать, и что похуже.

– Под залог его никак не могут отпустить? Если выйти лично на судью? А задействовать пресс-службу, сми? Дать огласку?

Вайнер только тяжело вздыхал и безнадежно тряс головой.

– Я пытался через свои каналы, но мне шепнули знающие люди, что бесполезно всё. Его все равно посадят. Ни за одно, так за другое. Взялись за него крепко. Его просто хотят устранить. А компанию развалить, а затем присвоить за бесценок наши предприятия. В этом деле много заинтересованных лиц и всем выгодно потопить Александра Германовича. Они там все заодно. Не пробиться… глухо. Это система… сломать систему невозможно. А огласка что? Он же не борец за справедливость, не узник чести. Он в глазах общественности миллиардер, наворовавший свои капиталы. Да народ только рад будет. Бесполезно всё.

Меня охватило раздражение, хотелось резко высказать ему, что рано он капитулировал, что из любого положения можно найти выход, даже если он сразу неочевиден. Но сдержался.

Старик Вайнер не врал и не сгущал краски намеренно – я это видел. Он дело свое знает, и раз говорит, что все глухо – то так оно и есть… если идти известными дорогами. А всякие окольные пути – не его конек, он – законник до мозга костей.

– Нет, мы не собираемся сдаваться, – вскинулся он, словно угадав мои мысли. – Будем обращаться выше… во все инстанции… до Москвы дойдем. Со своей стороны я делаю и буду делать всё, что от меня зависит. Просто не в моих правилах давать бесплотные обещания и обнадеживать понапрасну. Я хочу, чтобы вы понимали реальную картину и осознавали все возможные риски и последствия.

Вайнер многозначительно посмотрел на меня, словно ждал какого-то ответа. Но не дождался и продолжил дальше:

– Может так статься, что компания в обозримом будущем уйдет с молотка… Пока еще у нас резервы имеются, но время работает против нас. Все наши счета заморожены, в том числе и дочерних предприятий. Кроме вот компании в Канаде, потому что она под канадской юрисдикцией. Акции, вы сами видите, падают. Каждый день мы несем колоссальные убытки. И это только начало. А сколько еще продлится следствие? Да и, говоря откровенно, на суд особых надежд пока нет. Я бы очень хотел ошибиться, но… Вы вспомните дело Юкоса...

– Что у вас есть на Леонтьева? – перебил я его.

– В смысле? – захлопал глазами старик. – Погодите, Герман Александрович, вы же не собираетесь его шантажировать? Это дурная затея, которая плохо кончится! Прошу вас, не усугубляйте! Сейчас у нас еще есть пусть и слабый, но хоть какой-то шанс договориться… пойти на сделку. Добиться хотя бы смягчения условий. Может быть, отдать им долю…

– Мне нужно узнать о Леонтьеве всё, что только можно. Где родился, на ком женился, из-за чего у него с отцом вражда, в общем, всё.

– Это можно, но…

– Вот и прекрасно, – я откинулся на спинку кресла, заложив руки за голову.

– И все-таки, что вы собираетесь с этой информацией делать? Александр Германович очень просит вас не лезть в это всё. И скорее вернуться обратно, в Канаду. И я полностью его поддерживаю… Вообще не стоило вам приезжать. И светиться сейчас лишний раз не стоит…

– Я жду от вас информацию, – пресек я его причитания.

– Хорошо, как скажете. Но… все же зачем она вам?

– Потому что, Марк Соломонович, Леонтьев не система, а всего лишь человек. Может, вашу систему, как вы говорите, и нельзя сломать, зато человека очень даже можно. Надо лишь узнать, куда давить.

– Ничего хорошего из этого не выйдет, – расстроенно пробурчал старик. – Поверьте моему жизненному опыту, Герман. И послушайте доброго совета – уезжайте. Уезжайте скорее! Пока и вы не попали под раздачу. К тому же к Леонтьеву сейчас не подобраться. Уж он себя обезопасил.

_________________

* Налоговая оптимизация - использование всевозможных юридических лазеек для уменьшения объема налоговых отчислений. Например, торговля через трейдерские фирмы, зарегистрированные в регионах с льготным налогообложением, трансфертное ценообразование, обратный зачет или взаимозачет и так далее.

9. Герман

– Вон она, по ходу, – Макс кивком указывает на блондинку в блестящем топе и микроскопической юбке. – Я, правда, давненько ее не видел, но вроде она… Да, точно, она. Вика Леонтьева. Ну что? Пойдем знакомиться?

– Чуть позже. Присмотрюсь к ней немного.

– Как скажешь. Только я долго тут торчать не могу. – Макс смотрит на часы. – Аленке обещал к девяти быть дома.

Свободных столиков в клубе больше нет, и мы с Максом устраиваемся у барной стойки так, чтобы дочь Леонтьева была у меня все время в поле зрения. Макс берет себе пиво, я – минералку.

– Да ты можешь уже идти. Спасибо, что провел и показал… – рассеянно отвечаю ему, наблюдая за Викой Леонтьевой.

Макса Явницкого я едва знаю. Видел раньше раз или два мельком, ну и на днях познакомился уже поближе, когда заезжал к его… то ли отцу, то ли отчиму. У них там какие-то сложные семейные связи, в которые я не особо вникал.

Старший Явницкий, конечно, тот еще тип – тщеславный, недалекий и соврет – недорого возьмет. Но надо отдать ему должное: сейчас, когда отец попал в неприятности и все его вчерашние «друзья» один за другим от него открестились, он – один из немногих, кто не слился, невзирая на риски. Впрочем, к Леонтьеву у него свои счеты, как-никак тот его подсидел. Но все равно я такие моменты ценю.

Про нового губернатора он рассказал мне, пожалуй, даже больше, чем досье, собранное отцовскими безопасниками. Прежде я знал о Леонтьеве лишь то, что в девяностых они с отцом друг у друга выгрызали место под солнцем. Отец оказался удачливее, а Леонтьев разорился.

Однако адвокат наш был прав: губернатор обезопасил себя со всех сторон и хорошо поработал на имидж. Этакий примерный семьянин и честный труженик. Ни любовниц, ни явных афер, ни теневого бизнеса, никакой зарубежной недвижимости, записанной на тещу. Может, в прошлом и водились за ним грехи, но сейчас в глазах широкой публики он чист как слеза младенца.

К тому же громко уволил нескольких чиновников за взятки. Затем с его подачи пересмотрели дело и показательно посадили депутатскую дочку, которая еще лет шесть назад протаранила остановку с людьми и отделалась легким испугом. Теперь вот разгоняет тему с отцом. Так что в народе его уважают.

Единственная уязвимость Леонтьева – это его дети. Дочь Вика и сын Вячеслав. В свое время оба учились в той же гимназии, что и Макс Явницкий. Собственно, поэтому он сейчас здесь, рядом со мной.

– Славяна этого я почти не знаю, – говорит Макс. – Он меня старше года на три или четыре, у него там своя компания была. Я с такими старперами не общался. А сейчас я тем более от светской жизни отстал. А Вику знаю. На вписках когда-то встречались. Она на класс младше училась. Ничего такая, только дура. А когда выпьет – вообще атас. Сейчас, может, уже подуспокоилась, но в школе отжигала – мама не горюй. Нет, ничего такого прям запредельного. Стандартный набор: бухло, травка, секс без обязательств. Хотя… кто из нас не отжигал по юности, да?

Макс останавливает на мне взгляд и приподнимает бровь.

– Что? Ты нет, что ли? Не куражился? Ну ты мамонт… – издает он смешок. – Хотя я тоже теперь ни-ни, но вспомнить иногда прикольно… Так о чем мы? А-а, короче, эта Вика потом уехала… Училась где-то в Москве, но я не в курсе, где и на кого, и вообще доучилась или нет. Сейчас, по-моему, просто болтается… здесь вот зависает часто.

«Здесь» – это в «Дон Отелло», ночном клубе с претензией на элитарность. Школоты и гопоты тут и правда нет, но в целом – место так себе. Хотя, может, это просто я не любитель.

– Так ты хочешь подкатить к ней, а потом через нее к Леонтьеву? – допытывается Макс.

Вместо ответа я, скроив неопределенную мину, пожимаю плечами. Мне неохота вести задушевные беседы, хотя Максу я благодарен. Если бы он еще хоть немного помолчал… Но он, наоборот, наседает:

– Думаешь, попросишь его, и он отцепится от твоего отца? Как по мне, не очень вариант. Он тебя и слушать не станет. В лучшем случае – просто пошлет. Но как бы еще хуже не вышло.

Я пропускаю его слова мимо ушей.

Затем Макс допивает пиво, и мы идем «знакомиться». То есть я иду знакомиться. Макса же Вика узнает сразу. Оба изображают неожиданную радость от случайной встречи.

Потом пускаются в школьные воспоминания. На меня она косится лишь украдкой и с затаенным интересом. Я же глаз с нее не свожу – изучаю повадки. Хотя она, наверное, мое внимание принимает за нечто другое. Потому что вскоре начинает не очень умело «играть»: выгибается в пояснице, меняя расслабленную позу на «кошачью», слишком заливисто смеется чуть ли не над каждым словом, с отточенной сексуальностью посасывает трубочку и перекатывает ее языком по губам, демонстративно липнет к Максу, как к давнему хорошему приятелю.

А Макс тем временем шлет мне одно сообщение за другим: «Э! Ну ты давай уже вливайся! Она меня уже достала! Мне домой надо! Я не нанимался ее развлекать…»

Я переключаю внимание на одну из ее подруг, Алину. Спрашиваю о чем-то, что первое приходит на ум, завязываю с этой подругой какой-то бессмысленный разговор. Макс тут же строчит:

«Ты ничего не перепутал? Нахрена ты с этой Алиной треплешься? Ты же с Викой хотел замутить».

Макс на нервах не понимает, что именно поэтому и треплюсь.

Спустя время, когда Макс уже отчалил домой, встаю и иду в фойе. Там, во всяком случае, нет так шумно, можно спокойно сделать несколько звонков. Но успеваю переговорить лишь с Вайнером, как в фойе появляется Вика Леонтьева.

Она направляется в сторону уборной, но, заметив меня, делает удивленное лицо. Я поднимаюсь с дивана, не спеша, приближаюсь к ней. Она стоит, ждет, скрестив на груди руки. Взгляд ее взволнованно бегает.

Вика пытается спрятать эмоции за гримасой и улыбкой, но я уже вижу – с ней получится всё…

***

Спустя три недели

– Герман, вы с ума сошли! – вскидывается Вайнер. – Я и так переживаю, что, если Леонтьев узнает, что вы с его дочерью… он совсем с цепи сорвется… А вы собрались заявиться к нему домой! Это безумие! Он же вас попросту уничтожит!

Марк Соломонович мечется по моему сьюту как в горячке. Я до сих пор так и живу в Мариотте, не хочу видеть пустой распотрошенный дом, кабинет отца… без отца. И не хочу везти туда Вику, которая последние две недели почти безвылазно проводит в моем номере.

– Не уничтожит, – невозмутимо возражаю я.

– Да откуда такая уверенность?!

– Потому что он слишком любит свою дочь.

– Так тем более! Он за нее в пыль вас сотрет. И всех нас заодно.

На это я ничего не отвечаю – просто надоело уже выслушивать его бесконечное «все будет плохо». Иду в спальню, достаю из шкафа костюм, снимаю чехол, начинаю переодеваться.

Вайнер, забыв такт, врывается следом.

– Если с вами что-то случится, Александр Германович этого не выдержит! Герман, ну подождите хоть немного… когда придет ответ из Москвы…

– Марк Соломонович, вы же сами говорите, что отец находится в невыносимых условиях, что у него плохо с сердцем, что его там…

– Да, всё так! И я подал жалобу!

– И что изменилось?

– Просто всё не так скоро делается. Но условия ему смягчат. Обязательно. Уж этого я добьюсь! А если понадобится, подам еще жалобу и не одну…

– Марк Соломонович, – вздохнув, поворачиваюсь к старику, – мне не надо, чтобы отцу смягчали условия. Мне надо, чтобы его освободили.

Вайнер издает смешок.

– Как? Вы думаете, если вы… – Вайнер внезапно краснеет, – простите за мою грубость, затащили в постель дочь Леонтьева, то нам будет проще спасти вашего отца? Это абсурд!

– Я женюсь на ней. В ближайшее время. И вам вообще не придется никого спасать. Леонтьев сам всё сделает.

– Но… – растерянно бормочет, часто моргая Вайнер.

– Просто потому, что ему не нужен зять, у которого отец под следствием. Он очень трепетно относится к своей репутации.

– Но он же может быть против вашей женитьбы…

– Он и так обязательно будет против. Только Вика его даже слушать не станет. Я же говорю – он слишком любит свою дочь.

– А что будете делать потом?

– После того, как освободят отца, вернусь в Канаду.

– С ней?

Я пожимаю плечами.

– Ну, не знаю… не знаю… – причитает он. – Нет, я всё понимаю, у меня и самого сердце болит за Александра Германовича, но жениться… это же навсегда…

– Да не убивайтесь вы так. В конце концов разводы у нас еще не отменили.

Вика подъезжает к Мариотту ровно в семь, как мы и договаривались. Номер мы покидаем с Вайнером вместе. По пути он опять пускается в причитания. Я, не дослушав, выхожу на парковку.

***

Вика знает, кто я. Знает про отца. Не знает только, что она – лишь часть плана. Она наивно думает, что это вот такая ирония судьбы. С ней я чувствую себя подонком, но потом вспоминаю про отца – и становится почти плевать. Раньше я и не подозревал, что так люблю его. Несмотря ни на что.

Леонтьеву заранее она ни о чем не сказала. Только то, что собралась замуж. Он сам пожелал познакомиться с женихом и пригласил меня на их семейное торжество.

– Ой, представляю, какой будет для отца сюрприз, – смеется она. – Но при гостях он и виду не подаст, вот увидишь. Потом, конечно, устроит мне концерт. Будет отговаривать, убеждать, обещать исполнение любых желаний, я его знаю как облупленного… Еще в школе, когда мне надо было от него что-нибудь… ну такое, что он вряд ли разрешит, я ему задвигала вообще какую-нибудь дичь. Ну, типа, хочу тоннели и всё тут! Он ходил с бешеными глазами, упрашивал, чтобы я передумала… – Вика поворачивается ко мне и, гримасничая, передразнивает отца: – Доченька, прошу, одумайся! Что люди скажут!

– На дорогу смотри.

– А мне нафиг эти тоннели не сдались. На самом деле я хотела татушку себе набить, сам знаешь где, – многозначительно хихикает она. – Ну и пирсинг сделать. И он такой сразу разрешил, еще и обрадовался.

Вика заливисто хохочет, вспоминая свои выходки, потом резко замолкает. Останавливается на светофоре и, чувствую, снова смотрит на меня долгим взглядом.

– Герман, – слышу тихое, – я тебя люблю…

Скосив на нее глаза, выдавливаю улыбку.

– Зеленый уже, – киваю на светофор. – Поехали.

Она срывается с места. Через час с небольшим мы останавливаемся возле дома губернатора Леонтьева.

Вот мы наконец и встретимся с ним лицом к лицу.

Удивительно – но я не испытываю ни малейшего волнения. А на ум ни к селу ни к городу приходит строчка из Симонова: ни любви, ни тоски, ни жалости…

10. Герман

Сегодня в доме Леонтьевых на скромном семейном торжестве по случаю дня рождения матери Вики собрался, наверное, весь местный «бомонд». От чиновников и крупных комерсов до богемы.

Я почти никого не знаю. Впрочем, неудивительно – Леонтьев, как только стал губернатором, поснимал многих с руководящих должностей. Поставил, где мог, новых, своих. А там, где не мог – наладил крепкие дружеские связи. Например, с прокурором.

– Вон, видишь, тот лысый мужик? С ним еще рядом толстяк и баба в розовом, – шепчет Вика, едва мы заходим в зал, где проходит фуршет. Здесь людно, шумно, снуют официанты с подносами, в дальнем углу маленький живой оркестр наигрывает что-то блюзовое.

– Ну, видишь? – дергает меня Вика.

Я перевожу взгляд туда, куда она показывает.

– Так вот это Кокорин, прокурор области. Они с отцом типа друзья… Ну, мэра ты и так знаешь наверняка… И Арсения Гаца тоже, – она кокетливо машет известному телеведущему, тот в ответ картинно кланяется и шлет ей воздушный поцелуй. – Его рожа сейчас из каждого утюга после «Сияния России»… Клоун… уже под сорокет, а всё из себя юношу изображает. Он, кстати, ко мне подкатывал в прошлом году.

Вика выжидательно смотрит на меня. Я киваю, мол, ясно.

– О! А вот та прилизанная тетка, видишь? В зеленом платье в обтяг… это судья… даже не так… она – председатель у судей нашей области… блин, не помню, как это правильно называется. В общем, главная там у них. Но платье – мрак, да? Обтянулась как гусеница. Еще и декольте такое… чтобы все видели ее стремную дряблую грудь… Герман, пристрели меня, если я в полтинник сойду с ума и буду вот так одеваться… А! Вон мама с отцом, идем, я вас представлю…

Вцепившись в мой локоть, Вика тянет меня к самой оживленной группке. Ее узнают, перед ней расшаркиваются и расступаются, а на меня смотрят с острым любопытством.

– Мамуля, еще раз с днем рождения! – она целует мать в щеку. – А это мой Герман!

Мы обмениваемся с матерью Вики дежурными любезностями. Она вполне дружелюбна, но интерес у меня вызывает лишь губернатор. Он протягивает мне руку, сдержанно улыбаясь и при этом цепко оглядывая с головы до ног. Впрочем, меня и на дежурную улыбку не хватает. Глядя ему в глаза, негромко, так, чтобы слышал только он, представляюсь:

– Герман Горр.

Его лицо на миг превращается в карикатурную маску с застывшей улыбкой, а в глазах вспыхивают изумление, неверие, полупаника, а уж затем злость. Впрочем, он быстро берет себя в руки. Быстро и воровато оглядывается по сторонам, словно проверяет, есть ли среди посторонних свидетели этой сцены. Мы с Викой отходим, позволяя другим гостям поздравить ее мать. Но я не свожу с него взгляда. Он же, наоборот, в мою сторону даже не смотрит. Старается делать вид, что все прекрасно, кому-то фальшиво улыбается, кого-то приветствует с деланным радушием. Но я вижу, как он напряжен, как нервничает.

– Бедный папочка, – смеется Вика, подхватывая у проходящего мимо официанта бокал шампанского. – У него чуть удар не случился. Я хотела сама ему сказать позже, но так даже прикольнее. Представляю, как его сейчас бомбит. Чувствую, вечером он мне устроит армагеддон. Ну, ничего… Давай я лучше тебе еще расскажу, кто есть кто.

Продержался Леонтьев недолго. Спустя минут двадцать подходит к нам.

– Вика, где твой брат? – цедит раздраженно. – У матери день рождения, а его носит неизвестно где. И трубку не берет.

Вика с самой невинной улыбкой отвечает:

– Папочка, я не знаю, где он. Слава мне не докладывает.

– Ну ты же знаешь, с кем он обычно общается? Его подруг, друзей? Сходи позвони кому-нибудь… спроси про него…

– Что, прямо сейчас? – недовольно морщится Вика.

– Ну а когда? Когда уже всё закончится? Мать и так в расстройстве.

– Ла-а-адно, – Вика бросает на меня многозначительный взгляд и шепчет одними губами: – Держись, я скоро.

– Пусть ему передадут, чтоб срочно ехал сюда! Иначе он серьезно пожалеет! Так и скажи! – напутствует ее Леонтьев.

Едва Вика пропадает из виду, он придвигается ко мне:

– Пойдем-ка, потолкуем.

И, не оглядываясь, решительно устремляется к выходу. Я, не спеша, следую за ним, отстаю, но в холле он меня уже поджидает.

Без слов кивает в сторону комнаты напротив. Видимо, это его кабинет. Едва затворив за нами дверь, он тут же кидается ко мне. Хватает за лацкан пиджака и шипит в лицо:

– Я не знаю, как ты ухитрился влезть в доверие к моей дочери, но если ты думаешь, щенок, что таким образом сумеешь вызволить своего папашу, то жестоко ошибаешься! Отец твой сгниет в камере, попомни мое слово. А вашу компанию распотрошат…

– Это вряд ли, – спокойно возражаю ему, убирая от себя его руки. Он просто еще не знает, что бо́льшая часть активов уже выведена канадской дочкой через посредника, и теперь ни расчленить отцовскую компанию, ни прибрать ее к рукам целиком не удастся. Да и кому теперь будет нужна практически пустышка?

– Это мы еще посмотрим, – багровеет Леонтьев. – Ну а ты… ты завидовать будешь своему папаше, если еще хоть раз приблизишься к моей дочери. Я тебя уничтожу.

– Ты понял? А теперь пошел вон отсюда!

– Как скажете, – пожимаю плечами и выхожу. Думаю, сегодня не он Вике устроит армагеддон, а она – ему.

***

От Леонтьевых еду не в отель, а в Листвянку. Там хорошо, все почти так же, как было четыре года назад.

Не успеваю я добраться до места, как мне уже звонит Вика. Названивает раз за разом, одно за другим шлет сообщения, текстом, голосом. Я не отвечаю и голосовые ее не слушаю – не хочу истерик. Да и разговаривать с ней сейчас смысла нет. Отчасти поэтому я и решил не возвращаться пока в Мариотт, куда она наверняка вскоре примчится.

Нет уж, пусть эти эмоции она подарит своему отцу. Интересно даже, надолго ли его хватит. Ну а я просто отключаю телефон. Процесс запущен, осталось только подождать. А небольшой дауншифтинг – это то, что мне сейчас нужно.

Хватило Леонтьева ненадолго. Как только я возвращаюсь в город, мне приходит от него приглашение. В гости. И почти сразу ко мне в номер врывается Вика, вся на нервах. И с порога обрушивает на меня шквалом и упреки, и злость, и слезы, и мольбы, и признания.

– Герман! Где ты был?! Где?

– В Листвянке.

– В какой Ли… Зачем? Что ты там забыл?

– Просто отдыхал.

– Отдыхал?! Я уже не знала, что и думать! Ты хоть представляешь, каково мне было? Я все больницы… все морги… А ты просто отдыхал! Я с ума сходила! Я отцу сказала, что если он тебя не найдет, то меня больше никогда не увидит! И я бы… я…

Она срывается на визг. Мне даже жаль ее, но по-другому уже никак. Я обнимаю Вику, чувствую, как ее всю колотит в моих руках. Утешаю:

– Перестань, всё хорошо…

Она сначала кричит, вырывается, рыдает в голос, но затем, обмякнув, замолкает.

– Не делай так больше… не поступай так со мной… Я же чуть не умерла… Я отцу никогда этого не прощу… я же знаю, ты из-за него так… Ненавижу его! Но он согласился. Слышишь, он согласился! Уступил…

– Я рад, – целую ее в макушку.

– Герман, пожалуйста, давай не будем ждать? Давай поженимся скорее? Я не могу так… я боюсь, что опять что-нибудь случится… Ну, зачем нам еще чего-то ждать? Отец сделает так, чтобы твоего отца освободили… А мы… мы сразу после свадьбы уедем… Ты бы куда хотел?

– Мне все равно.

– Тогда на Мальдивы… Там здорово! Просто рай… А свадьбу сыграем на Байкале. Хотя бы в той же Листвянке. У меня подруга одна год назад отмечала там день рождения. В «Маяке». Шикарно было… сначала в ресторане отеля гуляли, потом на теплоходе… с огнями, с музыкой, с фейерверками… Давай так же?

– Почему нет, – соглашаюсь я, а внутри оседает неприятное чувство. Будто Листвянка была для меня чем-то особенным, чуть ли не сакральным, а свадьба с Викой это место если не опошлит, то лишит чего-то ценного. Дурость какая-то, конечно.

Вика льнет ко мне, то заглядывает в глаза, то прижимается всем телом, слегка потираясь.

– Ну что, поехали к твоему отцу? – останавливаю ее я. – Он ждет.

– Подождет… Герман, ну что ты как не живой? – шепчет она и слегка прикусывает кожу на шее. – Прямо айсберг… Ну же, я знаю, как тебя разогреть…

Руки ее ныряют под рубашку, скользят по спине, выводя хаотичные узоры. Затем опускаются ниже, под пояс брюк, сжимают, царапают, перемещаются к паху. Расстегивая пуговицы на ширинке, Вика потихоньку сползает вниз, а я, прерывисто выдохнув, откидываюсь спиной к стене и закрываю глаза. «Разогревать» Вика действительно умеет…

***

В Маяк приезжаем с Викой вечером. Ее идея отметить здесь сначала помолвку. А если уж все понравится, то и чуть позже свадьбу.

Здесь, как всегда, размеренность и безмятежность. Ни спешки, ни суеты, ни шума. Только крики чаек и шелест волн. Мокрый асфальт блестит сотнями огней.

Лена Третьякова когда-то сказала, что здесь особенная атмосфера – завораживающая. Я про себя тогда лишь посмеялся. А теперь и сам так чувствую. Хотя разумно объяснить это не могу. Просто голое ощущение. Я даже не могу сказать, нравится ли мне оно. Потому что здесь воспоминания становятся навязчивее, а тоска – острее.

Зря я на Маяк согласился.

Последние несколько дней были слишком насыщенными и напряженными. Леонтьев, конечно, уступил Вике и даже согласился на наш скорый брак. Лишь просил повременить, пока не разрешится ситуация с отцом.

– Ну что вам, горит, что ли? – упрашивал он Вику. – Ну не год же ждать, всего месяц какой-нибудь. Только до суда. А там Александра Германовича оправдают, и поженитесь.

Вот так взять и быстро закрыть уголовное дело невозможно. Суд все-таки будет, это отмотать назад уже никак нельзя. Но, по крайней мере, отца там на части рвать не станут. Леонтьев уже договорился с прокурором и судьей. Да и под подписку отца должны выпустить со дня на день.

Так что все постепенно налаживается. Если не считать наших отношений с Викой. Впрочем, меня пока и они устраивают. Ну а ей… ей постоянно всего мало: слов, ласк, секса, чувств.

Правда, слегка напрягает, что моя невеста явно спивается. Бокал за завтраком, бокал за обедом, бокал за ужином и еще парочку – на сон грядущий. Да и пусть бы, ладно, ее дело… если бы она потом не липла с плаксивыми разговорами. В духе: «Герман, ты меня совсем не любишь… Мне грустно… Поговори со мной… О чем ты думаешь?.. Скажи мне что-нибудь ласковое…». На мое вполне спокойное: «Вика, ты пьяна. Иди лучше проспись» тут же начиналась истерика. И моментально разгонялась до воплей, криков, битья посуды и угроз выйти в окно или вскрыть вены.

Проревевшись, Вика успокаивалась и… принималась извиняться проверенным способом. «Извинялась» она искусно, этого не отнять. Глубоко, почти до основания, и совсем не касаясь зубами. Легко подбирала нужный ритм и быстро доводила до разрядки. И сама же признавалась, что ей это нравится больше обычного секса.

«Меня дико возбуждает одна только мысль, – шептала Вика, – что я стою на коленях перед любимым мужчиной и его член у меня во рту…»

Правда, когда на подходе очередной истерики я предложил ей сразу перейти к делу, минуя вопли, она кинулась на меня как разъярённая кошка с криком: «Бесчувственная скотина!». На моем плече до сих пор алеют борозды от ее ногтей, а на ее запястьях темнеют синяки – я ее не бил, конечно, просто удерживал. А самое тупое – то, что в итоге все закончилось как обычно: люблю, не могу, прости, больше не буду, дай я сделаю тебе приятно…

Едва мы вселяемся в номер, как Вика тут же устремляется к бару. Вертит в руках вино, кривится:

– Пфф, Кристиан Паскаль… Могли бы в люксе предложить и что-нибудь покруче. Ну да ладно.

– А ты могла бы хотя бы день не пить.

– Это же всего лишь вино! – возмущается Вика, сидя по-турецки на широкой кровати. – Я же не напиваюсь в хлам. Один бокальчик всего. Для настроения. Я и так почти монашкой с тобой стала. Ты со мной не разговариваешь почти. Мне скучно и грустно. Герман!

Я устраиваюсь на диване с макбуком.

– Герман!

– Мне надо поработать, – не отрываясь, говорю ей.

– Мы отдыхать сюда приехали… праздновать… а у тебя одна работа на уме… А я?

Я не реагирую, работы и правда много. Спустя час или полтора Вика присаживается рядом, обвивает меня руками, мешает. Я аккуратно убираю ее руки.

Она развязывает пояс пеньюара, скидывает его. Отодвигает макбук, а сама усаживается мне на бедра, едва не касаясь лица голой грудью. На ней лишь стринги.

– Ну же, Герман, – томно тянет Вика, обдавая винным дыханием. – Я хочу, чтобы ты меня наказал…

– Я же сказал – я сейчас занят.

Ссаживаю ее на диван, беру макбук, поднимаюсь и иду в другую комнату.

– Герман! – выкрикивает она. – Ты – бесчувственный, ты… не любишь меня!

Приглушенные рыдания становятся все громче, надрывнее, затем слышу звон разбитого бокала. Обычно у меня без проблем получается не замечать ее концерты, но сейчас вдруг накатывает раздражение. И я ухожу в душ, чтобы ее не слышать. Пока моюсь, говорю себе, что надо быть с ней все же мягче. Хотя бы стараться. Хотя бы иногда. В конце концов, она не виновата, что ее отец затеял эту войну. Правда, так я себе говорю почти каждый день…

Выхожу – она, слава богу, уже успокоилась. Сидит опять на кровати в пеньюаре. Молчит. На полу ползает горничная, убирая следы Викиной выходки. Подхожу к окну. И понимаю, что сам уже готов от тоски взвыть.

Викин отец, то есть его юристы, состряпали там какой-то брачный контракт, который Вайнер назвал грабительским и с жаром оспаривает. А я сейчас вот думаю – плевать на деньги, быть бы свободным.

Поворачиваюсь к Вике. Она смотрит жалобно, просяще, и мне тут же тошно становится. Снова отворачиваюсь, и внезапно перед глазами как вспышка мелькает лицо Лены Третьяковой. А меня словно током пронзает, я даже, кажется, вздрагиваю. Да ну! Откуда? Оглядываюсь – нет, не морок, это действительно она. Лена. Леночка…

Она тоже смотрит на меня во все глаза. Глазищи. Огромные, черные омуты, от которых тотчас перехватывает дыхание.

Я столбенею. Наверное, от шока, от неожиданности, от растерянности. Только в груди оглушительно молотит сердце, вламываясь в ребра. Я будто никак не могу поверить, что это правда она. И в то же время словно забываю, что кроме нее здесь есть еще что-то или кто-то… Я просто выпадаю из реальности на бесконечно долгий миг…

11. Лена

Несмотря на усталость, домой иду через не могу. Ловлю себя на внезапной мысли, даже не мысли – желании: сбежать. Куда угодно, но как можно дальше. Где ничто и никто не напомнит о нем. Но сама понимаю – это невозможно. Я не могу оставить бабушку и не могу бросить Антона.

Антон… мысли о Германе совершенно вытеснили то, что произошло вчера. А, между тем, проблема никуда не делась. И как мне быть – я просто без понятия.

Я пытаюсь придумать, что сказать Антону, когда приду, но голова не соображает, а перед глазами вновь и вновь встают бесконечной чередой кадры как из фильма: блондинка в прозрачном пеньюаре на голое тело, босой Герман в банном халате, его кривая улыбка и обидные слова: «моя бывшая одноклассница»… Только это, увы, не фильм, это жестокая, болезненная правда. Как хочется всё это стереть из памяти, чтобы внутри так не болело, не жгло…

Уже почти ночь – так поздно я еще никогда не возвращалась после работы. В отеле аврал из-за внезапного приезда важных гостей. И сама же горько усмехаюсь: из-за важных гостей… Можно сколько угодно пытаться абстрагироваться, но себя не обманешь. В голове все равно стучит без умолку: Герман здесь, Герман женится…

Я честно стараюсь себя вразумить: «Да что со мной такое? У меня жених! Искалеченный по моей милости… Вот о чем мне нужно думать. Вот о ком страдать. А не о предателе, который нашел себе другую, своего круга, своего уровня…».

Подхожу к дому, еще издали вглядываясь в наши окна на первом этаже. На кухне, как всегда, горит свет, а вот в комнате Антона – темно. Он уже спит? Хорошо бы. Нет у меня сейчас никаких сил выяснять отношения. Хотя неудивительно, уже первый час ночи. И словно в ответ на мои мысли темноту за окном рассеивает тусклый свет. Кто-то вошел в комнату.

Я подхожу к подъезду, останавливаюсь, нащупываю в сумке ключ от замка. Но почему-то замираю, вслушиваясь в голоса, доносящиеся через открытую форточку.

– Антон, Антоша, ты спишь? – говорит Вера Алексеевна.

– Да, – резко отвечает ей Антон. Слишком резко для спящего.

– Я переживаю за Лену. Ее до сих пор нет. Звоню ей на сотовый, никто не отвечает…

Я тут же спохватываюсь и вспоминаю, что оставила сотовый в подсобке. Поставила его там на зарядку и, конечно же, забыла, потому что… потому что меньше надо было думать о том, о ком думать вообще не стоит.

– Нине позвонила, хотела спросить про Лену, так сегодня не ее смена, она не в курсе. Что делать?

– Ложись спать, – угрюмо просит Антон.

– Да как же? – охает она. – А вдруг случилось что? Её нет…

– Её и не будет больше! – вдруг срывается он. – Забудь о Лене, поняла?

– Как забыть? Ты о чем, сынок?

– Ушла Лена, ясно? Еще утром ушла. Нет больше Лены! Слышишь? Нет её! – Антон почти кричит, но за его грубостью я слышу боль, страх и отчаяние. – Не говори мне о ней о больше… никогда… даже имя не произноси!

– Антоша… – всхлипывает его мама. – Мальчик мой… родной мой…

Антон сначала не отзывается, только глухо мычит, а я словно оцепенении стою и не двигаюсь. Потом слышу его голос глухой и срывающийся.

– Мам, пожалуйста, прошу, оставь меня…

– Да… да… конечно… сейчас уйду, Антоша… Но… как же так? Может, Лена еще вернется? У нее же тут вещи…

– Да какие вещи? Зубная щетка и халат? Мам, ну пожалуйста…

– Но почему она так? Мы же… Даже не попрощалась… тайком…

– Мам, прекрати! Не думай про нее плохо. Это я ее выгнал. Сам.

– Ты? Но зачем?

– Да потому что от ее жалости мне сдохнуть хочется! – вновь Антон срывается на крик.

– Антоша! – горестно стонет Вера Алексеевна.

– Не нужна мне ее жалость, понимаешь? И… ей плохо тут.

– Почему плохо? Разве кто-то ее тут обижал? Мы же наоборот с отцом… к ней как к дочке…

– Мам, ну всё… уйди… оставь меня.

Вера Алексеевна удаляется, свет за окном гаснет, становится тихо. А я еще какое-то время в полном смятении стою у подъездной двери, сжимая в руках ключи.

А когда наконец захожу домой, Вера Алексеевна выбегает мне навстречу. Смотрит на меня как на чудо, а у самой лицо опухшее, красное, заплаканное.

– Леночка! – выдыхает она радостно и порывисто прижимает к себе. Тут же отходит, оправдываясь. – Не пугайся. Это я тут распереживалась просто. Думала, где ты, что с тобой… вдруг что случилось… поздно уже… А Антоша уже спит.

– Простите, – устало бормочу я. – К нам заселились дочь губернатора с… женихом. Весь отель на ушах стоит… Пришлось задержаться.

– Ах вот оно что! – с явным облегчением произносит она, а затем начинает суетиться: – Ты, наверное, очень устала? И голодная? Идем я тебя покормлю.

Я отказываюсь наотрез. Вру, что недавно поела в Маяке. Просто сейчас мне даже из вежливости кусок в горло не полезет. Быстро принимаю душ и захожу в комнату Антона. Там темно и тихо, не слышно даже его дыхания. Он делает вид, что спит, но я буквально ощущаю застывшее в воздухе напряжение.

Наверное, по-хорошему, стоило подойти к Антону, присесть рядом, поговорить по душам, но я сегодня не в состоянии. Я чувствую себя истерзанной, израненной, больной. И единственное, чего мне сейчас хочется – это лечь и провалиться в сон. И хотя бы на несколько часов забыть про Германа.

***

Утром просыпаюсь с тяжелым сердцем. Сон подарил совсем недолгий покой и ничуть, ни на грамм не унял ноющую боль.

Одно хорошо – сегодня у меня выходной. А вот завтра… нет, я не буду думать, что будет завтра. К тому же, возможно, я Германа больше и не встречу. Хоть бы! Надо бы еще за телефоном забежать…

Обычно в выходные я еду в город повидаться с бабушкой. И сегодня не исключение. Даже не так, сегодня я рвусь к ней с особой силой.

Антон еще спит, и я бесшумно собираюсь, чтобы его не разбудить. На цыпочках подхожу к окну – там, на подоконнике, стоит моя косметичка. Быстро беру ее, оборачиваюсь и вздрагиваю от неожиданности. Антон следит за мной тяжелым, пристальным взглядом.

– Проснулся? – зачем-то спрашиваю я очевидное. Он молчит и взгляд не сводит.

– Доброе утро, – предпринимаю вторую попытку.

Никакой реакции.

Вздохнув, присаживаюсь рядом с ним.

– Антон, послушай меня, пожалуйста. Я не уйду. И тебя не брошу. Ты, конечно, можешь меня прогонять и дальше, можешь грубить, оскорблять. Я потерплю, если тебе от этого становится лучше. А если нет, то зачем?

– Лучше ты мне скажи, Лена, зачем тебе всё это? – наконец подает голос Антон.

– Что – это? – делаю вид, что не понимаю его.

– Ты – молодая, красивая. У тебя вся жизнь впереди. Зачем тебе гробить себя здесь? Со мной? Зачем тебе нужен такой калека?

– Мне нужен ты, – отвечаю ему мягко, и сейчас я в это верю как никогда. Я цепляюсь за него, словно Антон поможет мне избавиться от навязчивых мыслей, залечить рану, которая снова болит и кровоточит, защитит от… не знаю, от чего… от себя самой, наверное.

Антон лишь горько усмехается в ответ.

– Мне нужен тот Антон, с которым я познакомилась прошлой осенью. Который всегда мог меня утешить, забыть плохое, который мог заставить меня смеяться, что бы не происходило, – говорю ему со всей искренностью и шепотом добавляю: – Который любил меня и предложил выйти замуж…

Антон отводит глаза в сторону, дышит шумно, кусает губу. Молчит, но я вижу, как подергивается у него кадык. Потом снова переводит взгляд на меня и смотрит так пронзительно, словно у него душа рвется. Тянется к моей руке, подносит к лицу и прижимается к ней губами.

– Прости меня… прости, что вел себя как скотина… прости, Лена…

***

По пути к автобусной остановке забегаю в отель. Поднимаюсь в подсобку. К счастью, нахожу свой телефон там же, где и оставила.

У наших как раз обед, и обсуждают они, как и вчера, Германа и его невесту.

– Привет, Ленок, – здороваются со мной. – Везет тебе, отдыхаешь… А мы с самого утра как загнанные кони, даже обед нам сократили… Что будет, когда сюда сам губернатор пожалует со всей своей свитой, боюсь представить.

– Он во всяком случае всю ночь орать не будет, – фыркает старшая горничная. – Девчонки с ресепшена говорили, что на эту парочку гости из соседнего номера жаловались. Те им до самого утра спать мешали, такая бурная у них ночка выдалась. И главное, ничего ведь им не скажешь.

– А почему нет? – смеется тетя Нина. – Позвонили бы да сказали: трахайтесь, товарищи, потише. А вообще, дело молодое…

Я быстрее выскакиваю из подсобки, потому что чувствую, как от их разговоров уже полыхает лицо, будто к нему не кровь, а кипяток прихлынул. И внутри опять так нестерпимо жжет.

В лифте пытаюсь выровнять дыхание и справиться с собой. Ловлю свое отражение в зеркале: лихорадочный блеск в глазах, пылающие скулы, страдальческий излом бровей. Не лицо, а открытая книга. Надеюсь, из девочек никто ничего не заметил…

Выхожу на первом этаже в холл и, как назло, тут же сталкиваюсь с ними. С Германом и его невестой. Они, очевидно, только что вышли из ресторана и, наоборот, направляются к лифтам. Она держит его под локоть и ничего вокруг не видит. Меня тоже, слава богу, не замечает.

Зато Герман тотчас впивается в меня взглядом. Но тут уж я делаю вид, что не вижу их. Быстро проношусь мимо, словно страшно куда-то тороплюсь, хотя на самом деле боюсь, что ему вздумается меня окликнуть, остановить, да даже просто поздороваться. Меня прямо затрясло внутри. Глупо, конечно. Да и Герман не окликнул, не остановил, не поздоровался…

***

На следующий день иду на работу как на Голгофу. Хоть увольняйся совсем. Но… от девочек узнаю, что из семьсот первого вчера выехали, хотя номер у них был оплачен на неделю вперед.

Я рада, правда, рада. Я даже вздохнула с облегчением. И эта дурацкая нервозность, из-за которой у меня всё из рук валилось, сразу стихла. Но вот тяжесть в груди и тянущая, противная тоска никуда не делась. Я еще и поплакать, глупая, опять умудрилась, когда готовила их номер к заезду новых гостей.

Но к вечеру более-менее успокаиваюсь. Возвращаюсь домой опять в потемках, хоть и не так поздно, как накануне. Вот же, недавно, в этот час еще было светло, вспоминаю я с грустью. А скоро и вовсе осень, дни станут короткими…

Еще издали замечаю, что у нашего подъезда припаркована чья-то иномарка. Я не обращаю внимания – мало ли чья… Потом из машины кто-то выходит, мужчина, по-моему. Его рубашка белеет в темноте. Он просто стоит, словно ждет кого-то.

И лишь когда между нами остается всего пара десятков шагов, я вдруг понимаю, что это Герман…

12. Лена

Первая мысль: это не может быть Герман! Откуда ему тут взяться? Он ведь не знает, где я живу… Да и, главное, зачем ему это?

Может быть, я просто вижу его в каждом, кто на него похож. Так бывает, когда слишком много думаешь о ком-то. Но нет, подойдя чуть ближе, убеждаюсь совершенно точно – это Герман. Никаких сомнений.

Меня тотчас охватывает паника. Боже, что он здесь делает? Что ему надо?

Я непроизвольно замедляю шаг, почти останавливаюсь, словно боюсь к нему приблизиться. Может, и боюсь. Только не его, а себя. Со мной и так в последнее время черт-те что творится. Я еле в руках себя держу. Постоянно в каком-то раздрае.

Вот и сейчас иду – и ноги в коленках подгибаются, а сердце с каждым шагом колотится все сильнее, все чаще, все оглушительнее.

Герман же просто стоит и ждет, заложив руки в карманы брюк. Тусклый свет фонаря падает на его лицо так, что глаза полностью скрыты в тени. Но я и так чувствую, что он неотрывно смотрит на меня, и под его взглядом внутренняя паника набирает обороты. Вот уже сердце подскакивает к самому горлу, яростно пульсирует и норовит выпрыгнуть наружу. Невзирая на ночную прохладу, мне вдруг становится жарко и душно.

«Соберись! У тебя всего несколько секунд, чтобы успокоиться. Ну же!» – говорю себе. Даже требую. Не хочу, чтобы он видел, как я из-за него волнуюсь. Не хочу, чтобы знал, как мне до сих пор больно от его предательства. Не хочу, чтобы решил, что он мне небезразличен.

Лихорадочно придумываю, как быть, что ему сказать. Прошмыгнуть мимо и уж тем более пройти с гордым видом не получится. Взывать к совести – мол, как он смеет заявиться сюда после того, как бросил меня – нелепо и бессмысленно. Бывшие одноклассницы не выясняют отношения с чужими женихами.

Может, поздороваться спокойно и холодно, будто мне плевать на него? Это было бы лучше всего, но меня так трясет от нервов, что изобразить равнодушие вряд ли удастся. Да и кого я собралась обманывать? Германа, который всегда видел меня насквозь и легко читал все мои мысли.

Чем меньше между нами расстояние, тем сильнее меня охватывает волнение. И тем медленнее я двигаюсь. Ноги как ватные, совсем не слушаются. Зачем, ну зачем он сюда явился?

Знал бы он, как плохо мне было тогда, и как плохо сейчас…

Впрочем, он прекрасно это знал. В голову тут же лезет наша последняя встреча в больничном дворе, когда я, глупая, унижалась перед ним, признавалась в любви, умоляла меня не бросать, и его слова как ушат ледяной воды: «Это была лишь игра». Так что всё он знает. Герман всегда прекрасно разбирался в людях. Просто плевать ему на чужие чувства, что тогда, что сейчас.

Во мне неожиданно вспыхивает злая обида: за ту себя, несчастную, брошенную, почти сломленную. Обычно я страшно не люблю вспоминать то время, даже стыжусь. Тогда, четыре года назад, я не просто потеряла Германа. Я внезапно лишилась опоры и смысла жизни. Мне ничего не хотелось. Меня будто отключили, обесточили. Я дышала, двигалась, делала что-то самое простое и обыденное – только на автомате, при этом тихо загибалась. И не разговаривала. Ни с кем.

Ко мне в больницу приходили из полиции. Расспрашивали про Михайловскую и Патрушеву, но я ничего толком ответить не могла. Навещала меня и сама Михайловская, извинялась, даже плакала, но я лишь молча и безучастно смотрела на нее.

Бабушка и Олеся Владимировна тогда еле вытянули меня из апатии. Перед ними особенно стыдно. Пока я лежала бревном и убивалась по Герману, они меня «спасали». Бабушка каждую минуту находилась рядом. А Олеся Владимировна… ой, если бы не она, меня бы, наверное, сейчас просто не было.

Она, оказывается, по собственной инициативе оббивала пороги минздрава, администрации города и области. Писала письма во все инстанции, какие только можно. И что поразительно – Явницкий Дмитрий Николаевич, который был в то время губернатором, вдруг откликнулся. Сбор на тот момент почти совсем заглох, а он взял и оплатил всё-всё: и билеты нам с бабушкой, и проживание, и операцию, и поддерживающее лечение, а потом еще и на реабилитацию в кардиоцентре Екатеринбурга выделил средства.

И хотя предательство Германа меня очень сильно подкосило, но когда столько людей о тебе хлопочут, когда так много для тебя делают, ну просто стыдно продолжать хандрить, словно ты не видишь и не ценишь чужую заботу. И я старалась, изо всех сил старалась их не подвести. Чтобы всё было не зря. И смогла ведь: вернулась к жизни, нормальной, полноценной жизни. Без боли, без страха и без тоски по нему.

И вот, пожалуйста – он здесь. Зачем? Снова сделать мою жизнь невыносимой? Разрушить то, что мне с таким трудом удалось собрать? Потому что Герман мне принесет лишь страдания, я это чувствую. Да что там, уже принес…

Подойдя к нему ближе, вместо холодной вежливости выпаливаю почти грубо:

– Что тебе здесь нужно? – правда, голос все равно нервно дрожит. Его же, наоборот, обволакивает:

– Увидеть тебя захотелось.

Вот так у него просто – захотелось! Меня внутри колотит, уж не знаю, отчего больше: от волнения или от негодования. Он же, судя по позе, по тону, по движениям, полностью расслаблен. Что ж, Герман всегда обладал завидной выдержкой. Впрочем, сейчас она ему и не нужна. Это ведь всего лишь я… бывшая, черт возьми, одноклассница.

Боже, дай мне сил выстоять!

– Увидел? Всё? Теперь можешь уходить.

– Нет, не всё. Привет, Лена Третьякова, – слышу в его голосе насмешливые нотки.

С ленивой неторопливостью он делает пару шагов ко мне, а я едва сдерживаюсь, чтобы, наоборот, не попятиться.

– Герман, что тебе от меня надо? – стараюсь говорить строго и сухо, но его мои потуги только потешают.

– Лен, не нервничай ты так. И не сердись. Я ничего плохого тебе не сделаю. Мне, правда, просто захотелось повидаться с тобой, не чужие как-никак. Ну и узнать, как у тебя дела… как здоровье…

Каков цинизм, а! Он еще про здоровье мое спрашивает!

– Как видишь, нормально.

– Я рад, – благодушно улыбается он, не замечая моей обиды.

А мне от его улыбки только горько становится. Раньше, в прошлой жизни, я млела от счастья, когда холодный и высокомерный Герман Горр вот так смотрел на меня, когда так улыбался, а теперь это ранит.

– Благодарю, – выдавливаю я из себя и пытаюсь обогнуть его. Оступаюсь в темноте на какой-то выбоине, но легко удерживаю равновесие. Однако он тут же вынимает руку из кармана, отставляет в сторону и неожиданно ловит меня за талию.

Строго говоря, я сама не успеваю сообразить и натыкаюсь на его руку как на препятствие. Хотя, уж скорее, попадаю будто в ловушку.

Можно было бы подумать, что Герман просто меня подстраховал, чтобы наверняка не упала. Но он не отпускает меня, а, наоборот, порывисто притягивает к себе. Прижимает к своему телу. Опаляет дыханием, глядя сверху вниз. Его ладони, крепкие, горячие, смыкаются у меня на пояснице.

– Что ты делаешь? – шиплю я возмущенно и испуганно, с силой толкая его в грудь.

Герман сразу разводит руки, и я отскакиваю от него, как ошпаренная. Лицо горит огнем. Всего секунда внезапной близости, а сердце тут же заколотилось.

– Не трогай меня! Не смей ко мне прикасаться!

И тут я замечаю, что дома в кухне гаснет свет. Внутри разливается неприятная слабость: родители Антона вполне могут нас увидеть, а, может, и услышать. Да и Антон тоже. Мы хоть стоим не под самыми окнами, в некотором отдалении, но ночью ведь очень хорошая слышимость.

– Прости, – примирительно произносит Герман. – Я не хотел… эм… то есть не собирался тебя трогать. Обещаю, больше не прикоснусь… сегодня.

Он насмехается надо мной!

– Мне пора домой. Меня ждут… ждет… муж.

– Почему же он тебя не встречает? Почему позволяет ходить одной по ночам?

– Это не твое дело, Герман.

– Кто хоть он, этот твой муж?

– И это тоже не твое дело. Я же не спрашиваю у тебя, кто твоя невеста.

– Спроси, если хочешь, – предлагает он.

– Не хочу, – как можно тише говорю я, поглядывая на наши окна и пытаясь понять, не смотрят ли оттуда за нами. – Герман, ну что тебе от меня нужно? У тебя своя жизнь, у меня – своя. Ты не должен был сюда приезжать. Не должен подходить ко мне. И откуда ты вообще узнал мой адрес?

– Это было не так уж сложно, – пожимает он плечами и, устало вздохнув, отвечает уже серьезно, глядя куда-то в сторону. – Да, ты права, Лена. Всё ты верно говоришь. Не должен был, конечно. Но… не смог удержаться, прости. Я скучал по тебе. Очень скучал.

– Ч-что? – запинаясь от неожиданности, переспрашиваю я. – Это что, шутка? Новая игра по старым правилам? Не наигрался в прошлый раз?

Чувствую, меня снова заметно потряхивает, а в голосе звучит надрыв. И это я хотела показать ему свое равнодушие... Просто его слова задели за живое, опять всё всколыхнули, разбередили.

– Тшш. Не заводись, – придвигается он ко мне. – Мне пришлось так сказать. Извини.

Он хоть и извиняется, но в его голосе я слышу вовсе не раскаяние, а... удовлетворение. Он видит, как я на него реагирую, и это почему-то доставляет ему удовольствие. Какой же он все-таки бездушный, циничный манипулятор! Только вот я больше не та наивная дурочка, что велась на все его уловки.

– Знаешь, Герман, найди для своих игр теперь кого-нибудь другого, а меня оставь, пожалуйста, в покое. И еще. Ты ошибаешься. Мы – чужие. Мы – всего лишь бывшие одноклассники.

У него вырывается короткий смешок.

– Нет, Леночка, мы не чужие. Ты обиделась, что я так тебя представил? А как надо было? Знакомься, дорогая, это моя…

Герман замолкает. "Дорогая" царапает, как будто это для меня новость. И все равно я зачем-то жду: ну же, скажи, кто – моя?

Снизив голос почти до шепота, он, глядя мне прямо в глаза, наконец договаривает:

– … моя любовь.

13. Лена

Я моментально вспыхиваю. К щекам приливает жар. Любовь? Может, мне послышалось? Это же абсурд! Быть такого просто не может.

Но нет, Герман смотрит на меня так, будто ждет моей реакции. И даже не улыбается больше. И, конечно, ловит все мои эмоции, которые наверняка в одно мгновение промелькнули в лице.

– Что? – обескураженно ахнув, переспрашиваю я. Но моя растерянность длится лишь несколько секунд. А затем меня захлестывает негодование.

– Зачем ты это говоришь?! По-твоему, это смешно? – забыв об осторожности, сгоряча выпаливаю я на одном дыхании. Тут же спохватываюсь, но остановиться уже не могу – так меня разбирает. Чуть спокойнее, чуть тише, но все равно с болезненным надрывом договариваю: – Я не знаю, кем надо быть, чтобы шутить такими вещами… чтобы играть чужими чувствами… какой надо быть бездушной сволочью…

– Да кто шутит? Кто играет?

– Ты! Для тебя всегда люди были марионетки. Ты дергал за ниточки и наблюдал… И на чувства других тебе плевать. Захотел – приблизил, захотел – унизил. Поразвлекался – оттолкнул. И сейчас ты просто издеваешься надо мной.

Герман, качнув головой, на миг отводит глаза и устало вздыхает, так, словно ему приходится растолковывать простые вещи несмышлёному ребенку, который все равно никак не может его понять. Потом снова переводит взгляд на меня и говорит хоть и мягко, но так снисходительно, будто я и впрямь глупый, капризный ребенок.

– Даже и не думал. Лен, ты действительно не понимаешь, почему я здесь? Неужели ты думаешь, что я стал бы три с лишним часа торчать черт знает где… у какого-то барака, чтобы что…? Вот так пошутить над тобой? Какой в этом смысл?

– Не знаю, – нервно отвечаю я. – От скуки.

– От скуки? – хмыкнув, переспрашивает Герман. – Ты правда думаешь, что я такой тупой, что меня подобное может развлечь? Я, может, и бездушная сволочь, как ты сказала, но не идиот. Да и скучать мне не приходится, уж поверь…

– Тогда зачем ты явился, Герман? – вырывается у меня раньше, чем я успеваю прикусить язык. Да не плевать ли мне, зачем он здесь? Еще и выглядит это, наверное, так, будто я выпрашиваю его фальшивые признания. Когда-то я о таких словах грезила, но теперь внутри все кипит и клокочет. И пока он не ответил, запальчиво добавляю: – Я не знаю, Герман, что у тебя на уме, но меня всё это не волнует.

– Да нет, волнует, – заявляет он с улыбкой. – А на уме у меня ты и только ты.

Он снова потешается надо мной! И что бы он тут сейчас ни говорил, но я прекрасно вижу, что происходящее его развлекает.

– Я напомню, если ты забыл, – говорю сухо, – у меня есть муж, а у тебя… тоже скоро свадьба.

– Лен, да я знаю, что ты не замужем. Навел уже справки.

На миг теряюсь, но тут же возражаю:

– Мы вообще-то живем вместе! – киваю на наш дом.

– Это, конечно, прискорбно, но поправимо.

Это невозможно просто! Меня колотит всю, а он… А он вдруг становится серьезным.

– Честно говоря, Лена, я и сам не знал, что хочу, когда сюда ехал… То есть увидеть тебя хотел, конечно. Поговорить, узнать, как ты, это понятно. Но что потом, что дальше – об этом даже не задумывался. Просто встретил тебя там, в отеле, и всё, с тех пор накрыло и ни о чем не мог думать. Нет, я и раньше скучал, вспоминал часто, но как-то, не знаю, всё это было терпимо, что ли… Может, привык. Человек ведь, в общем-то, ко всему привыкает. Да и терпеть на расстоянии проще. Но когда знаешь, что ты где-то рядом, сдержаться уже нереально. А сейчас вижу тебя – и как будто не было четырех лет… ничего не изменилось… те же ощущения…

– Но всё изменилось!

– Изменились лишь обстоятельства, но, главное, ведь чувства.

– Чувства?! – на миг зажмурившись, чтобы при нем не заплакать, потому что веки уже щиплет от подступивших слез, я изливаю всё, что так долго болело: – Герман, ты меня бросил! Ты предал меня. О каких чувствах ты сейчас говоришь? Ты даже не удосужился нормально попрощаться, просто сбежал… Я тоже всё помню… но очень хочу забыть. Пожалуйста, не приходи ко мне больше. Я не хочу тебя видеть. Слышишь? Не приходи!

Я все-таки плачу и торопливо утираю слезы тыльной стороной ладони.

– Я просто не мог тогда поступить иначе…

– Мне все равно, – перебиваю его, упрямо качая головой. – Уходи!

Но Герман, наоборот, подается ко мне, и тогда я срываюсь с места и почти бегом устремляюсь к дому. Заскакиваю в подъезд и лишь там останавливаюсь. Привалившись к холодной стене спиной, еще какое-то время стою неподвижно, пытаясь унять эту дурацкую истерику и отдышаться.

Спустя пару минут слышу, как отъезжает его машина, но меня все еще лихорадит внутри. Я стараюсь не всхлипывать, не подвывать, но слезы сами собой текут ручьем. Счастье, что никто из соседей не вышел и не застал меня в таком виде.

Постепенно все равно успокаиваюсь, конечно, но в квартиру захожу нескоро. Дома темно и тихо. Все спят. Вера Алексеевна меня не встречает, чему я даже рада. Не знаю, смогла бы я сейчас разговаривать как ни в чем не бывало. Разувшись, на цыпочках иду в ванную, затем бесшумно, на ощупь, не включая свет, пробираюсь в нашу комнату.

Но едва я успеваю раздеться, как слышу совершенно твердый голос Антона:

– Кто это был?

Значит, он не спал и, значит, всё слышал… В другой раз я бы наверняка разнервничалась. Скорее всего, даже чувствовала бы себя виноватой и оправдывалась. Но сейчас я уже так опустошена, что на новые эмоции сил просто нет.

– Герман Горр, – безучастно отвечаю я, ложась под одеяло и сворачиваюсь калачиком.

– И?

Повисает пауза.

– Кто он? – снова спрашивает Антон.

– Мой бывший одноклассник, – у меня чуть не вырывается смешок. – Мы с ним встречались, когда учились в школе.

– Что ему надо было? – чувствую, Антон не просто недоволен или раздражен, он явно злится. Только Герман из меня и в самом деле выкачал сейчас всю энергию.

– Ничего. Просто повидаться и всё.

– Зачем?

– Да ни зачем. Просто он жил все это время в Канаде, вот недавно вернулся в Россию. Захотел увидеться с теми, кого знал…

–А как он тебя нашел?

– Без понятия, – сквозь зевок отвечаю я.

– Почему ночью? – продолжает он допытываться. – Почему он приехал сюда ночью?

– Не знаю, – стону я. – Я же его не звала. Антон, я смертельно хочу спать, я так устала…

Он замолкает, но хватает его лишь минут на пять. Только я начинаю засыпать, как он вновь спрашивает:

– Ты его любила?

И сна как не бывало. Я молчу, не знаю, что ответить. Глупо, наверное, откровенничать о прошлой любви. Но все же отвечаю честно:

– Да. Раньше любила.

– А сейчас? Сейчас любишь?

– Нет, – кажется, слишком поспешно отвечаю я. И пытаясь сгладить напряжение, добавляю мягко: – Антон, ну что ты? Я же здесь, с тобой. Никто другой мне не нужен. Не злись, пожалуйста, и не ревнуй. Я тебе ни разу не давала повода для ревности. И сейчас я ничего плохого не сделала, мне не за что оправдываться. Мы просто поговорили и разошлись. Давай спать?

Антон на это ничего не отвечает, но и допрос свой прекращает.

А позже, спустя минут десять, вдруг просит тихо:

– Лен, полежи с мной немного? Я не трону… просто полежи рядом…

А я молчу, не шевелюсь, не дышу почти, только сердце колотится. Притворяюсь спящей, хотя у самой сна ни в одном глазу и мысли все о Германе. Сама не знаю, почему лежу и прокручиваю в уме минуту за минутой нашу сегодняшнюю встречу, его слова и даже тот миг, когда он прижимал меня к себе. Мазохизм какой-то…

– Всего пять минут…

Я не отзываюсь. Закрываю глаза, хотя в темноте он и так не видит моего лица. От собственной лжи мне плохо и стыдно, но я не могу заставить себя подойти к нему. Не сегодня.

14. Герман

Бедная моя маленькая Лена, ее всю трясет, как осинку на ветру. Дыхание ее дрожит, голос срывается. В огромных глазах блестят слезы. Смотрю на нее – и сердце щемит.

Она припоминает мне прошлое, сердится, негодует. А я не могу сдержать улыбку – настолько меня распирает, аж в груди ломит. Вид у меня, наверное, как у идиота. Обнять ее хочу, заглушить упреки поцелуем. Но сейчас это было бы чистым безумием. И так для Лены всё это слишком.

Не хотел я, конечно, доводить ее до такого полулихорадочного состояния. Даже не ожидал, что она так отреагирует.

Впрочем, глупо врать, что я не рад видеть эти ее эмоции, такие острые, такие хлещущие через край, что самого от них штормит. Ловлю их жадно, как свежий воздух, упиваюсь ими, пусть они и смешаны со злостью и обидой. Пусть ей кажется, что сейчас она меня ненавидит. Это реакция на боль. А раз болит, значит, чувства живы. Никуда не делись. Она еще любит – это главное. Остальное – дело времени.

Не хочется признавать, но я боялся наткнуться на ее равнодушие. Боялся, что всё у Лены перегорело и остыло. Боялся, что мы стали чужими. А сейчас просто гора с плеч.

– Не приходи больше! – выкрикивает Лена сквозь плач и убегает.

Я ее не останавливаю, хоть и тянет. Так не хочется ее отпускать. Но сейчас это будет лишнее. Ей нужно успокоиться.

Шаги стихают. Хлопает дверь подъезда. Внезапно пронзает мысль – она ведь пошла к нему. И эйфории как не бывало.

Надо бы просто не думать ни о чем, но, черт возьми, в голову назойливо лезут мысли: что она сейчас будет делать? Ужинать с ним? Разговаривать? Потом лягут вместе спать… Под ребрами разливается едкая горечь.

Поворачиваю ключ зажигания и срываюсь с места. Еду в город, а грудь разрывают противоречивые чувства. И в голове стучит, не прекращая: она сейчас с ним.

Но она любит меня, повторяю как мантру. Любит. Меня. Не его. И вряд ли сейчас даст ему к себе прикоснуться. Это же Лена. Она будет думать обо мне, что бы ни говорила. И в эту самую минуту думает…

Господи, как же хочется послать всех и вся к чертям и просто жить. С ней вдвоем. Самой обычной жизнью. Самой счастливой жизнью...

Так и будет, обещаю себе. Обязательно так и будет.

Даже странно, что такая понятная и естественная мысль не пришла раньше, хотя бы вчера, когда я одолевал Ленину бабушку.

Бабушка сначала ни в какую не хотела говорить, где Лена живет. Твердила: «Зачем тебе? Снова девочке моей жизнь сломать? Нет, ни адреса, ни телефона не дам и не проси. Оставь ее в покое!».

А еще сказала, как страдала Леночка, не ела, ни на кого не реагировала, лежала пластом сутками, когда я ее бросил... Это было невыносимо.

По-хорошему, стоило, конечно, просто извиниться и уйти. И узнать ее адрес другим путем, но на это потребовалось бы еще какое-то время, а ждать было уже совсем невмоготу. И так с тех пор, как мы встретились в отеле, я места себе не нахожу.

В общем, развел я бабушку на разговор «по душам». Сказал, что Ленин адрес мне, в принципе, и не нужен. Что просто захотел узнать, как Лена, как ее здоровье, как она живет, не нужно ли что-нибудь, мол, переживаю, терзаюсь, раскаиваюсь, всё такое…

Бабушка отвечала сначала не слишком охотно, больше из вежливости. Но постепенно удалось ее разговорить. Она рассказала, как они отправились тогда в Бергамо, как ждали операцию, с каким трудом она пережила те несколько часов, когда Лену оперировали. Наверное, тут я, как никто, могу ее понять. Сам в тот день как заново родился.

Бабушка у нее, конечно, редкое сокровище, понятно, в кого Леночка такая добросердечная. Даже чай мне под конец предложила.

Я себя чувствовал последней сволочью, методично выводя ее на откровения. Когда понял, что момент подходящий, она уже готова – засобирался уходить и попросил передать для Лены, что прошу у нее прощения и всё прочее.

Как и думал, бабушка сломалась. Поколебавшись пару секунд, бросила вслед:

– Ладно уж… Лена, конечно, будет злиться на меня, но… Ты ей лучше сам всё это скажи. Она сейчас живет в Листвянке, до осени там будет. Пока учеба в институте не начнется. А живет она... погоди... – Бабушка взяла с холодильника блокнотик, нацепила очки и зачитала: – Улица Геологов, дом восемь, квартира два. Я сама там не была ни разу. Звали в гости, но как-то все некогда было, а сейчас уже и нет смысла. Скоро она сюда уже вернется. Лена же устроилась работать только на лето... горничной, в отель там какой-то. Ну и чтобы не ездить туда-сюда, стала жить там, в доме родителей…

Она запнулась.

– Своего мужа?

– Ну… – замялась бабушка. – На самом деле они не женаты. Да и поженятся ли – большой вопрос. Сложно всё у них. Но это уж Леночка тебе сама, если захочет, расскажет.

Я потом ехал и переваривал ее слова: они не женаты. Она скоро вернется. Не они, а она. Одна.

Эта новость, конечно, перевернула всё с ног на голову. Это не просто хорошо – это изумительно. Только что теперь делать? Надо все обдумать, а я, как назло, не могу ни на чем сосредоточиться. В мыслях – полный хаос.

Хотел сразу мчать в Листвянку, но было уже поздно. Поехал сегодня. Полдня там проторчал. Уже думал не дождусь. Но все равно стоял. А потом увидел вдали, в свете фонаря ее одинокую фигурку…

Вспоминаю и снова улыбаюсь.

***

Подъезжаю к городу и понимаю – домой не хочу. Не могу. Во всяком случае, сегодня.

Да и какой там дом? Просто место, где ем и сплю. Мы с Викой живем сейчас у Леонтьева. Позвал нас, конечно, он сам, хоть это была и моя идея, которую ненавязчиво внушил Вике, а уж она обработала своего отца.

Находиться там, конечно, то еще удовольствие, да и Викин отец мне не доверяет. При мне не допускает никаких обсуждений или встреч, свой кабинет держит закрытым на все замки, наверняка еще и следит по камерам, где я там хожу и что делаю. Но это ерунда. Понаблюдав за ним, я понял, что приручить его вполне можно. Скорее бы только отца выпустили под подписку. Потому что теперь я уже не смогу пойти до конца.

Переночевав в отеле, утром все же еду к Леонтьеву. Застаю все семейство в столовой. Завтракают. И, похоже, говорят обо мне, потому что захожу – и сразу повисает тишина. Леонтьев сверлит меня гневным взглядом, Вика – подозрительным, Викина мать – осуждающим, и только Славику на всё плевать.

От завтрака отказываюсь и сразу поднимаюсь в нашу комнату, куда через минуту врывается Вика.

– Герман, ты где был? Я тебе сто раз звонила! – слышу ее голос с истеричными нотками, чувствую запах перегара, и сразу закипает раздражение. – Почему ты был недоступен?! Где ты был? Я с ума сходила! Папа сказал, что ты меня не любишь! Пользуешься мной только! Я тебя прикрывала как могла. Сказала ему, что мы так договорились. Но ты даже не позвонил! Не предупредил меня!

Вика рыдает, смотрю на нее – а перед глазами стоит лицо Лены, ее дрожащие губы, ее слезы. Горло резко перехватывает, и раздражение тотчас угасает. Притягиваю ее к себе, обнимаю.

– Прости, – шепчу ей в макушку. – Прости, пожалуйста. Я не должен был так делать… не должен был так с тобой поступать… прости меня… прости…

Вика удивленно замолкает и успокаивается. Она ведь думает, что я извиняюсь за вчерашнее…

15. Герман

Проезжаю на скорости мимо дорожного знака «Листвянка. 40 км». Через двадцать минут буду на месте. Сердце в груди тяжело бухает в каком-то радостно-тревожном предчувствии.

Скоро увижу Лену. Надеюсь, что увижу… И самое главное, надеюсь, что сегодня наконец всё решится.

***

Дольше недели, а если быть точным – одиннадцать дней, я Лену не тревожил. Не ездил в Листвянку, не звонил ей, в общем, никак не давал о себе знать.

Прежде всего потому, что не хотел давить на нее. И так в прошлый раз свалился как снег на голову. Разволновал ее бедную.

Решил, пусть успокоится. Наверняка все эти дни она тоже думает обо мне, о нас. И хотя она сказала «не приходи», все равно ведь понимает и даже ждет, что я снова объявлюсь. Хоть сама в этом и не признается.

Так что стоило выждать какое-то время.

Правда, сам я порядком извелся. Скучал по ней очень. Несколько раз порывался плюнуть на всё и съездить к ней. Не поговорить, так хоть увидеть. Но брал себя в руки.

А пока, чтобы так уж не маяться от тоски, провернул кое-какую схему. Простенькую, но, если всё получится как надо, удастся наконец усыпить бдительность Леонтьева. А то и расположить его к себе. И тогда… тогда начнется игра по-крупному.

Пока же он следит за каждым моим шагом. Во всяком случае у себя дома. Так что я нос куда не надо не сую. И кроме столовой, гостиной, бассейна и нашей с Викой комнаты никуда не заглядываю.

Но он все равно постоянно на чеку. За завтраком и ужином – сверлит взглядом. Разговаривает со мной сквозь зубы. Однако открыто в конфронтацию не вступает. Из-за Вики, конечно. Он вообще идет на поводу всех ее прихотей. Что она у него ни потребует – исполняет. И это, конечно, мне на руку.

Как-то Вика позвала меня с собой на какую-то клубную вечеринку с друзьями-подругами. Я, естественно, отказался. Она полдня терзала меня:

– Ну почему? Ну давай! Ну пожалуйста! Все наши и так спрашивают, почему я везде одна хожу, а не с тобой…

Мое «не хочу» – для нее вообще не причина. В конце концов я вспылил:

– Да какие мне вечеринки? Вика, ты в своем уме? У меня отец в камере загибается, а я пойду веселиться?

Она приуныла, но отстала, поехала в клуб одна. Вернулась среди ночи, даже не знаю, во сколько – я уже спал.

Зато на другой день прямо с утра Вика насела на Леонтьева: «Обещали же Александра Германовича под подписку отпустить! Когда?! Нет, скажи точно когда! Нет, надо как можно скорее!».

Измучила его так, что губернатор и правда взялся кому-то звонить, кого-то опять просить, ну и в конце концов буквально неделю назад отца отпустили. Под подписку.

Я ехал его встречать и отчего-то волновался. Это даже не волнение было, а какая-то нервозность. Стоял и ждал его возле КПП, а он почему-то долго не выходил. Уже всякая ерунда в голову полезла. Хотел было звонить кому-нибудь, но тут наконец он вышел.

И я в первый миг растерялся.

Мы виделись всего полгода назад, чуть больше. А глядя на него, кажется, что прошло лет пять-семь, а то и все десять. Он сильно похудел и осунулся. Костюм аж болтался на нем, как на вешалке. И лицо посерело, одрябло… Морщины стали резче, глаза будто запали глубже. Но больше всего меня потрясла его походка.

Прежде отец ходил всегда вальяжно и уверенно, вышагивал как царь. Сейчас же его будто гнуло к земле. Шел он, ссутулившись, шаркая, нетвердыми шажками. Как старик.

Отца встречать приехал не только я, но он сразу подошел ко мне. Несколько секунд смотрел на меня воспаленными слезящимися глазами, потом просипел дрожащим голосом: «Герман… сынок… спасибо тебе» и еще что-то невнятное и развел руки в стороны. Мы обнялись.

От отца пахло немыслимо: давно немытым телом, пылью, затхлостью, какой-то тошнотворной кислятиной и дешевым табаком, хотя отец не курил. Но несмотря на запах, я не мог разжать объятья. Он что-то бормотал, что-то спрашивал, а я не мог и слова сказать. Горло перехватило. Никак я не ожидал, что увижу отца таким. Хотя Вайнер предупреждал меня, конечно, что отец сильно сдал.

Потом поехали домой. В машине он закашлялся и со стоном прижал руки к прессу.

– Черти, все ребра мне переломали. Но это ладно, вроде подзажили, а вот спина… – прокряхтел он. – Болит так, что ни согнуться, ни выпрямиться толком. Еле ноги передвигаю... чуть какое неловкое движение – и простреливает так, что искры из глаз сыплются.

– Били? – спросил его, хотя и так знал и про пытки, и про побои, и про карцер.

– Да последнее время уже нет. Не трогали. Но вообще бывало. А-а, ничего, заживет. Сейчас в баньке попарюсь, отмокну, завтра буду как огурчик. Вонь эта тюремная... – он понюхал свой рукав. – Въелась как будто намертво. Фу... Лучше расскажи, что там у тебя с Леонтьевым?

После бани отцу стало совсем плохо, даже пришлось вызвать врача. Я остался ночевать с ним. Да и все эти дни почти постоянно был рядом.

Вика, конечно, обрывала телефон: то спрашивала, когда вернусь, то напрашивалась приехать к нам, познакомиться с будущим свекром.

– Да не до тебя сейчас, – сдерживая раздражения, отвечал я. – Дай ему хоть в себя прийти.

На самом деле я, конечно, кривил душой. Отец, несмотря на боли в спине и ребрах, расцветал ни по дням, а по часам.

Спину ему лечил знакомый доктор-китаец по какой-то своей восточной методике – вытяжками, массажами, акупунктурой. Вообще-то у него имеется своя клиника, но он приезжал к отцу на дом. По два часа в день его «пытал» – судя по крикам и стонам. Да и после процедур отец жаловался, что чуть не умер от боли. Но хоть не зря мучился. Всего дня через три отец заметно подвыпрямился, а через пять – так вообще крылья расправил.

А вчера заявил:

– Пора выйти в свет.

***

Проезжаю отметку 10 километров. Уже вечер, но пока светло. Жаль, что не получилось сегодня вырваться пораньше, хотя бы днём. Но я, по крайней мере, теперь уже знаю, где Лену ждать, где ее искать. А то в прошлый раз исколесил полпоселка, пока нашел нужный дом, которого на гугл-карте почему-то не оказалось.

Вдали, сквозь деревья, уже искрится синева озера, я почти приехал. И тут звонит телефон. Бросаю взгляд на экран – отец.

– Да, – помешкав, принимаю вызов.

– Герман, где ты, сынок? Все про тебя спрашивают… ждут тебя…

– Я же говорил, у меня дела. Позже буду.

– Когда позже? Через сколько тебя ждать? – допытывается отец.

Он сейчас на приеме у Явницких. Хотя какой там прием – просто посиделки в тесном кругу: Вайнер, Явницкий, отец, ну, может, еще кто-нибудь.

– Не знаю. Как освобожусь, так и приеду, – раздраженно отвечаю я, а затем рассеянно добавляю, при этом не сводя взгляда с дороги: – Может быть, через час, полтора…

Потому что вижу вдали знакомую фигурку. Или мне кажется?

Подъехав ближе, убеждаюсь – нет, не показалось, это и правда Лена. Стоит на остановке в одиночестве, ждет, видимо, маршрутку до города.

Вот это удача.

Останавливаюсь в паре метрах от нее. Выхожу. Лена оборачивается и вздрагивает. В глазах ее тотчас вспыхивает паника, а скулы заметно розовеют. Я же смотрю на нее и опять не могу сдержать дурацкую улыбку.

– Привет, Лена.

– Герман? Ты что здесь делаешь? – спрашивает она и в то же время беспокойно оглядывается по сторонам. Словно боится, что нас вдвоем кто-нибудь застанет.

– За тобой приехал.

– То есть как… зачем? Герман, я же просила, – бормочет она. – Ты не должен ко мне подходить… Пожалуйста, уезжай!

– Нет, Леночка. Никуда я не уеду. Мне очень нужно кое-что тебе… объяснить. Это важно.

– Герман, я не знаю, что ты придумал, но я не хочу ничего… никаких объяснений мне не надо… И… мне вообще некогда! Мне нужно в Иркутск. Пожалуйста, оставь меня в покое!

– Ладно, как скажешь. Давай увезу, куда тебе надо.

– Нет! – вырывается у нее слишком быстро и резко.

– В чем дело? – усмехнувшись, спрашиваю я. – Ты меня боишься?

– Нет, конечно, нет. Просто… я могу и на маршрутке доехать.

– А можешь и со мной доехать, – с улыбкой возражаю я, подходя к ней ближе. Она еще сильне нервничает. Даже слегка пятится. Потом беспомощно поднимает на меня глаза. Ловлю ее взгляд, и сердце заходится. В её взгляде всё: и любовь – которая живее всех живых, и острая тоска, и отчаянная мольба: «Не мучай меня, пожалуйста».

Беру ее под локоть, мягко, но настойчиво веду к машине. Лена становится совсем пунцовой, но не вырывает руку, а обреченно идет за мной, будто сдалась. Правда, когда я открываю перед ней дверцу, на миг останавливается.

– Герман… ты меня только довезешь и всё. Да? И больше ничего?

16. Лена

– Твердо решила уволиться? – спрашивает меня менеджер по персоналу. – Подождала бы хоть до конца сентября, когда поток туристов схлынет…

– Не могу, – отвечаю я. – У меня со следующей недели начинается учеба в универе. Я же только на каникулы…

– А-а, да, ты же у нас студентка, – вспоминает менеджер, тут же теряя ко мне интерес.

На самом деле меня одолевают противоречивые чувства. С одной стороны, даже как-то жаль уходить. За лето я привязалась к этому месту.

Работа была несложной, коллектив дружный, условия хорошие. И кругом – бескрайний Байкал, то изумрудный, то пронзительно-синий, то свинцово-серый. В открытые окна вместе с ветром врываются крики чаек, шум волн, пароходные гудки. Спустишься к пристани, и волей-неволей настроение меняется: уходит грусть и усталость, притупляется боль, пусть ненадолго, но забывается все плохое.

Впрочем, так было только до встречи с Германом. С тех пор, то есть две последние недели, я постоянно, каждую секунду на нервах. Места себе не нахожу, извожусь и чуть что – в слезы, как истеричка какая-то.

Антон как-то попытался мне что-то предъявить, когда я задержалась на работе. Пристал с допросом: где была, почему пришла поздно, не встречалась ли я снова с «бывшим одноклассником».

Я сначала ответила честно: захотела немного прогуляться по берегу. Он не унимался, и я в конце концов разрыдалась. Наговорила ему сама не помню что. И долго успокоиться не могла. Он, конечно, тогда здорово опешил, даже, по-моему, испугался, но зато с придирками завязал. Ни о чем больше не спрашивает, подозрения свои не высказывает. Вообще меня не трогает.

И хорошо. Потому что, чувствую, если бы он продолжил так давить, я бы не выдержала и всё ему выложила. Всю правду, от которой я сама так отчаянно открещивалась все эти дни. Не хотела признавать до последнего. А правда в том, что я презираю Германа и… люблю. Так мучительно и сильно, будто болею. Думала, что уже нет, что всё прошло, остыло, улеглось, но вот он объявился – и опять сердце в клочья. И ничего с собой поделать не могу. Хотела бы, очень хотела, но только как?

Внушаю себе, твержу все время, что нельзя о нем даже думать, что глупо его слова принимать всерьез, что я буду последней дурой, если поверю ему хоть на секундочку. Он играет со мной опять, не знаю зачем, но это не может быть правдой. Герман Горр вообще не способен кого-то любить. Ведь тут все просто: если бы любил, он бы меня тогда не бросил. Во всяком случае так, как это сделал он. А главное – у него есть невеста!

Я пытаюсь занять голову чем угодно, а внутри болит и пульсирует. Словно там вскрытая рана, которая воспалилась, тянет, кровоточит и не желает затягиваться. Особенно ночью плохо.

И что самое абсурдное – я продолжаю высматривать его среди прохожих. Возвращаюсь с работы домой и вглядываюсь в темноту, нет ли поблизости его машины. И мне одновременно хочется и не хочется вновь его увидеть. То есть нет, не хочется, конечно. Я даже, наверное, боюсь встречи с ним, потому что умом понимаю, что мне от этого только хуже станет. И так постоянно нахожусь в состоянии острого стресса. Но вижу, что его опять нет, и душу наполняет тянущая тоска.

Безумие какое-то…

Он, между прочим, ни разу больше и не появился с той ночи. Неужели послушал мою просьбу? Как-то непохоже на него. Хотя, скорее всего, ему просто не до меня. Кто я ему?

Ну и пусть, так даже лучше, говорю себе.

Словно прощаюсь, оглядываю с грустью «Маяк», затем не спеша плетусь домой. Сейчас соберусь и поеду в город.

Заслышав шум, Вера Алексеевна выходит из кухни в прихожую, вытирая руки о фартук. Пока я разуваюсь, молчит, но ее немой вопрос так и висит в воздухе. И только я выпрямляюсь, она спрашивает с такой обреченностью в голосе, что сразу ощущаю себя какой-то предательницей.

– Ну что, Леночка? Ты все-таки уволилась? И вернешься туда, к себе теперь?

– Да. У меня же учеба начинается, ну, то есть, практика.

– А в нашей школе? Ты ведь могла бы и у нас здесь…

– Нельзя, – вру я и чувствую, как тут же краснею. – Нас же еще в июне распределили…

Где будем отрабатывать – выбирали мы сами. Я, конечно же, определилась в свою, одиннадцатую школу. Однако при желании можно было и поменять место. Но я не хочу. Я измучилась. Я хочу домой, к бабушке. Мне стыдно за свое вранье, за слабость и малодушие, но ничего с собой поделать не могу.

Она не спорит, не уговаривает больше, просто смотрит на меня смиренно и тоскливо.

– Я буду часто приезжать, – обещаю я, умирая в душе от угрызений совести. – По выходным и среди недели… На днях должен прийти расчет, я сразу перечислю вам на карту.

На самом деле, я искренна в своем желании помочь Антону и его семье, только отчего-то стойкое ощущение, что просто хочу от них откупиться. И от этого еще противнее. И хочется скорее сбежать отсюда.

Вещей у меня немного, всё умещается в одну спортивную сумку. Антон тяжело молчит, пока я собираюсь. Даже не смотрит на меня, лежит, закинув руку на глаза. Только кадык время от времени дергается.

Я подхожу к нему, присаживаюсь рядом и как можно ласковее говорю:

– Мне пора. Я позвоню, как приеду к бабушке.

Он судорожно сглатывает, но не отвечает и руку не убирает.

– Я же не насовсем уезжаю. Ты же знаешь, мне учиться пора. Я буду постоянно приезжать…

– Угу, – наконец подает он голос.

Я сама убираю его руку с лица. Склоняюсь над ним. Он смотрит на меня так пронзительно, что я не выдерживаю. Скомканно прощаюсь, снова обещаю приезжать и ухожу.

Иду на остановку, а на душе такая тяжесть… Всё думаю об Антоне. Мне кажется, что я поступаю с ним нехорошо, как будто предаю. Не потому, что сейчас возвращаюсь к себе, нет. Об этом мы договорились давно, и он тогда нормально это воспринял. Сам говорил: «Конечно, малыш, учеба – это главное». Даже шутил: «Зачем мне жена-недоучка».

Боже, как давно это было… В общем-то, всего три-четыре месяца назад, а такое ощущение, что вообще в другой жизни. Просто с тех пор Антон стал совсем другим, обозлился. Но даже его я понять могу. А вот себя – нет.

Я ведь в самом деле испытывала к Антону самые теплые чувства. Мне нравилось проводить с ним время, нравилось, когда он держал меня за руку или обнимал. И даже после его травмы, когда мы только переехали к нему, я порой тихонько лежала у него плече, а он гладил меня по волосам и нашептывал ласковые слова. И мне было хорошо.

А сейчас… особенно последние дни я почти не могла находиться рядом с ним. Когда он просил подойти, я делала это через силу. Будто мы с ним однополярные магниты. Его прикосновения стали просто невыносимы. Я, конечно, терпела, как могла, давила в себе это непонятное отторжение, пыталась нормально общаться, а сама задыхалась от собственной фальши.

Юлька Орлова посоветовала просто отдохнуть от него – она единственная, с кем я поделилась своими переживаниями, да и то лишь потому, что в себе всё это носить стало невмоготу.

– Тебе просто все осточертело, что неудивительно. Я бы лично давно плюнула и сбежала. Жизнь-то одна. А ты, если уж не можешь бросить его, дай себе передышку. Недельку-другую хотя бы, – с умным видом рассуждала она.

Может, она и права. Может, какое-то время в разлуке пойдет нам на пользу. Может, вернутся к нему прежние чувства. Хоть бы!

***

Погрузившись в мысли, не сразу замечаю, что рядом останавливается черная машина.

– Привет, Лена, – слышу голос Германа. Сердце так резко дергается, что вздрагиваю сама. А затем начинает метаться в груди как безумное.

– Герман… Что ты здесь делаешь? – выдыхаю я, пытаясь совладать с собой. Но тщетно.

Он всего лишь смотрит на меня и слегка улыбается, а я… я чувствую себя как муха в паутине. Надо оттолкнуть его, надо сказать ему сухо и твердо, что… Господи, я даже не могу вот так сразу вспомнить, что собиралась сказать ему при встрече. Все слова, как назло, вылетели из головы, хотя я не раз прокручивала в уме наш воображаемый диалог, когда не могла уснуть. Придумывала хорошие, хлесткие фразы. Представляла себя уверенной и хладнокровной. А сама под его взглядом дрожу как овечий хвостик, хорошо хоть не заикаюсь.

– За тобой приехал, – безмятежно говорит он и окончательно выбивает почву у меня из-под ног. Мне больно на него смотреть, мне даже дышать больно рядом с ним.

Я еще кое-как пытаюсь ему возражать, прошу оставить меня в покое, но Герман легко отметает мои беспомощные потуги и просто берет меня под руку и подводит к машине. Забирает из рук мою сумку и устраивает ее на заднем сиденье.

– Ты же только до города меня довезешь и всё? – уточняю я, хотя, скорее, просто пытаюсь оправдать собственное безволие перед ним. Мол, мне так срочно нужно в город, что так и быть, поеду с тобой. Только поэтому.

– Конечно, Леночка, – улыбается он, а у меня от его улыбки сердце падает куда-то вниз и тут же подскакивает к горлу.

Пытаюсь пристегнуться и не получается – руки от волнения такие неловкие. Герман замечает и всё с той же улыбкой перехватывает у меня ремень и защелкивает сам. От его прикосновений, даже сквозь одежду, разбегаются по телу разряды.

– Безопасность прежде всего, – комментирует он насмешливо. А мне не до смеха.

Сначала мы едем в тишине. Он меня разглядывает, конечно, а я старательно пялюсь в окно. Но пейзажи ничуть не успокаивают, я чувствую близость Германа всеми нервными окончаниями. И дрожь внутри не утихает.

– Возвращаешься к бабушке? – спрашивает он вдруг.

Я бросаю на него вопросительный взгляд, а он, вместо ответа, кивком показывает на мою сумку.

– Да.

Жду, что Герман спросит про Антона, но он не спрашивает. А мне вот интересно узнать про его невесту. Хотя лучше не надо. Только душу себе травить. Я как подумаю, что они поженятся, так внутри всё мучительно сжимается. И нисколько не легче оттого, что у меня самой есть Антон, и оттого, что мы все равно никогда не будем вместе, и от тысячи других причин.

– Как англичанка поживает? – ни с того ни с сего интересуется Герман.

– Олеся Владимировна? – поворачиваюсь к нему. У Германа очень красивый профиль, точеный. Высокий лоб, прямой нос, волевой подбородок. Хоть на монете его профиль чекань. Правда, губы у него слишком чувственные для этого. Я на миг задерживаю взгляд на его губах, и к щекам тут же приливает кровь. Потому что так некстати вспоминаю, какие они у него мягкие. А Герман, словно почувствовав, тоже бросает на меня взгляд. И такое ощущение, что все мои мысли видит насквозь. Я краснею еще жарче. Спохватываюсь: о чем я говорила? Торопливо и смущенно бормочу: – У Олеси Владимировны все хорошо. Она замуж вышла. Работает всё там же, в нашей школе. Мы общаемся. На лето уезжала в отпуск, на море. Я буду у нее в классе практику отрабатывать.

Герман в ответ только хмыкает.

– А как Петя? Видитесь с ним?

Мне слышится в его тоне скрытая издевка, но, может, это я так настроена, что всё воспринимаю слишком остро и предвзято.

– Изредка. Давно его не видела. Но знаю, что он в армии отслужил. Сейчас работает в полиции. Не знаю, кем. С какой-то девушкой живет. В общем, нормально у него всё.

Больше он ни о ком не спрашивает, но я не могу сидеть в тишине. Молчание меня нервирует. Лучше уж вести ничего не значащий разговор. Поэтому сама продолжаю тему:

– А Соня Шумилова уехала в Питер. Отучилась там в театральном. Мы иногда с ней переписываемся. Ларина тоже уехала. В Москву. МГЛУ окончила. Ямпольский в автосалоне работает. Машины продает. А Михайловская… – говорю и невольно слежу за его реакцией, – поступила в мед, но бросила. Соня пишет, она замуж вышла.

Герман безразлично кивает. Потом говорит:

– Расскажи лучше про себя.

– Не знаю, что рассказывать, – сразу теряюсь я и замолкаю.

– У тебя очень хорошая бабушка, добрая, – неожиданно изрекает он.

Я бросаю на него удивленный взгляд, и тут до меня доходит.

– Так это ты у бабушки выспросил, где я живу? Не понимаю, как она могла тебе всё это выложить… Она же очень злилась на тебя…

Он в ответ только улыбается, а потом спрашивает:

– А ты, Леночка? Ты все еще злишься на меня?

Я вспыхиваю. И отворачиваюсь к окну.

– Я не хочу об этом.

– А я хочу, – голос его становится именно такой, от которого мне всегда было не по себе. Он будто обволакивает, проникает под кожу, вызывает мурашки.

– Ты думаешь, что я тебя бросил, предал, оставил в беде… – перечисляет он.

– А что нет? – с вызовом спрашиваю я. – Не бросил? Не предал?

А потом вдруг замечаю, что мы останавливаемся перед чьим-то чужим коттеджем. И кованые ворота начинают с лязгом разъезжаться.

– Мы где? Ты куда меня привез? Ты же обещал, что довезешь до города и всё! – возмущаюсь я.

– Довезу. Зайдем на минуту, а потом довезу.

Он же абсолютно невозмутим, так, что и мое возмущение как-то сразу сходит на нет. Но я все равно твердо заявляю:

– Зачем? Никуда я не пойду. Герман, зачем это всё?

– Сейчас узнаешь.

Герман, конечно, в своем репертуаре. Отказ он просто не слышит и не воспринимает. Заезжает во двор, выходит из машины, огибает ее и распахивает дверцу с моей стороны. Тут уж упрямо продолжать сидеть было бы несерьезно, даже глупо.

Я выхожу, озираюсь. А Герман вдруг берет меня за руку и тянет к крыльцу.

– Куда ты меня ведешь? Кто здесь живет? – спрашиваю беспокойно.

– Явницкий.

Я не успеваю ничего сообразить, как он уверенно затягивает меня в дом. Затем ведет через просторный холл в сторону комнаты – наверное, это гостиная, – откуда слышны голоса и смех.

Мы останавливаемся на пороге зала, где в креслах сидят пятеро мужчин. Выпивают, оживленно что-то обсуждают, но с нашим появлением резко замолкают.

Я бросаю непонимающий взгляд на Германа. Он же пристально и даже как-то с вызовом смотрит только на одного из них. Не сразу и с трудом я узнаю в нем отца Германа…