Читать книгу: «Семь вуалей души»

Предисловие

Семь вуалей — это не просто маски, а слои искажённого восприятия, которые человек набрасывает на свою подлинную суть в процессе борьбы за самость. Каждое состояние одновременно защищает и скрывает.

Вот с какими состояниями-вуалями сталкивается человек, пытающийся обрести себя через борьбу:

Вуаль отрицания (я не тот, кем кажусь)

Первая и самая плотная вуаль. Человек отвергает свою уязвимость, слабость и прошлые ошибки. Он борется с внешним миром, но на самом деле — с собственным отражением. «Я должен быть сильным, иначе меня раздавят».

Вуаль гнева (мир против меня)

Энергия борьбы кристаллизуется в агрессию. Человек повсюду видит врагов и препятствия. Гнев становится топливом, но он же застилает глаза, не позволяя разглядеть, что часть битвы идет за призрачные цели.

Вуаль праведности (я знаю, как надо)

Борец обретает жесткую систему координат: «правильно/неправильно», «свои/чужие», «достойно/низко». Эта вуаль дает опору, но превращает душу в крепость. Истина подменяется убежденностью.

Вуаль усталости (пустота внутри)

На пике борьбы приходит экзистенциальная усталость. Это вуаль безразличия и цинизма. Человек уже не верит в победу, но продолжает двигаться по инерции. Под этой вуалью — самый главный риск сорваться в отчаяние или, наоборот, возможность впервые услышать себя.

Вуаль сомнения (а стоит ли оно того?)

Критический слой. Начинается распад прежней идентичности «борца». Человек задает вопросы: за что я борюсь? Чья это борьба — моя или навязанная? Вуаль сомнения мучительна, но именно она первая начинает истончаться.

Вуаль принятия поражения (я сдаюсь, чтобы найти)

Парадоксальное состояние. Человек перестает бороться с собой и миром. Это не капитуляция, а прекращение внутренней войны. Вуаль здесь обманчиво легка — кажется, что самость найдена, но это лишь преддверие.

Вуаль тишины (я — это не борьба)

Последняя вуаль, почти прозрачная. Человек понимает: его суть не нуждается в завоевании. Борьба была лишь способом сбросить предыдущие шесть покровов. Под седьмой вуалью — не готовый ответ, а чистая способность быть. Самость не обретается, она всегда была там, просто за семью слоями.

Снятие каждой вуали — это маленькая смерть одной из версий себя. Истинное обретение себя происходит не в момент победы, а когда человек решает больше не драться с тем, что он есть.

* * *

Когда на землю опускается вуаль заката, сказочной пеленой окутывая мир своими тайнами, граница между тем, что можно объяснить, и тем, что подчиняется только сердцу, стирается, заставляя видеть и чувствовать особенно ярко и полно. Именно в такие моменты происходят самые невообразимые события, которые иначе не могли бы произойти…

Пролог

Наши дни…

Где-то на границе Алтая и Казахстана

«Почему именно я?» — мысль шла за ней шаг в шаг.

Аглая брела по тропе, которую едва можно было различить. Багульник, вереск, осока касались кончиков пальцев, напоминая: ты жива, но куда идёшь? Лес дышал пахучей смолой и сыростью мха с еловым шлейфом, воздух был тяжёл и густ, опьяняя, как старое вино, обостряя все чувства. Чем дальше она углублялась, тем слабее становилось видно небо; звуки леса глохли, оставляя только биение собственного сердца. Казалось, сама природа замыкает кольцо — и за этой тонкой вязью ветвей нет уже пути назад. «Природа захватила тебя в свой сладкий плен…»

* * *

Аглая остановилась, вдохнула холодный еловый запах и посмотрела вокруг.

Картина была прекрасна и печальна одновременно. С одной стороны, девственная природа замирала в ожидании танца семи вуалей, чтобы предстать во всей красе перед своим возлюбленным солнцем, с другой — в гуще леса вот-вот раскроются врата самого джаханнама[1]¹…

«Хотя кто знает, может, я уже в нем?» В голове рождался ворох фрагментов — последние часы, голоса людей, обрывки разговоров. Но лишь один из них привел ее сюда.

«Несколько часов назад, или это были дни?» — мысль путалась во времени; Аглая услышала то, чего не ждала: «Не упусти ее. Сделка должна состояться, ее отец заплатил».

«Он жив? Неужели это правда!» Всё тело отреагировало запоздалой дрожью: предательство, обида, бессмыслица… Воспоминания тупой болью отдавались в пульсирующих висках.

«Тот, кого я так горько оплакивала, не видя ни разу, не имея возможности сказать заветное — Папа. Тот, кого я искала почти всю свою сознательную жизнь…»

Она закрыла глаза, и лес принял её, как джаннат[2]² или джаханнам, — ведомо было одному лишь лесу…

В этом лесу, где-то на Алтае, она пыталась спрятаться ото всех, в том числе и от своих мыслей…

Зарождение пери

1996 г.

Волгоград

Серая пятиэтажка шестидесятых годов смотрит на мир усталыми глазницами окон. За окнами вырисовываются корявые стволы тополей с редкими жёлтыми листьями, которые из последних сил пытаются удержаться на ветке, боясь, что если опадут, то больше никогда не воссоединятся со своим родителем. Ветер их нещадно треплет и срывает с деревьев — ему нет дела до этих жалких усилий. В окно периодически постукивают капли дождя, как навязчивый гость, не желающий уходить.

В одном из окон виднеется головка девочки лет шести, которая в радостном нетерпении смотрит на меланхолию, царящую за окном, в ожидании, когда же на протоптанной дорожке рядом с унылым зданием АТС[3]³ появится силуэт мамы. Девочка не замечает уныния окружающего мира, а видит только дорогу и ждёт этого радостного момента — появления усталой, но все же бодро идущей женщины с пакетами в руках, спешащей к ней навстречу по заветной дорожке…

Серость и уныние — верные спутники этой маленькой девочки и её близких. Они не оставляли попыток захватить их в свой плен.

Квартира, в которой с таким нетерпением ждёт свою маму эта девочка, видела лучшие свои времена ещё в шестидесятых годах, а сейчас, словно под тяжестью прожитых лет и разочарований, походит на сгорбленную старушку. Всё в ней обветшало: краска на стенах выцвела, и так простая мебель поизносилась. Две небольшие комнаты смотрят друг на друга с немой грустью. Кухня настолько мала, что кое-как вмещает в себя эту небольшую семью из трёх человек.

Но вопреки всем невзгодам три маленькие женщины каждый день противостоят всем невзгодам и стараются дарить друг другу любовь и радость.

Мама Вера — акушер-гинеколог, всецело преданная своей профессии и безмерно любившая свою маленькую семью. Она никогда не жаловалась и не опускала руки. С каждым новым ударом жизни, как птица феникс, она возрождалась, становясь сильнее, не переставая верить в любовь и добродетель.

Бабушка — Антонина Николаевна — сильная и мудрая женщина, которая готова была пожертвовать последним, чтобы её дочь и внучка стали хоть чуточку счастливее.

Именно благодаря этим двум сильным женщинам маленькая девочка Аглая, глядя в окно, не замечала окружавшей ее серости.

* * *

Время близилось к полудню. Вера спешила с остановки домой: сегодня она задержалась, автобуса долго не было. «Аглая, наверное, уже заждалась, сидит сейчас у окна, все глаза проглядела. А я ей даже ничего не смогла купить. Приготовлю её любимых ленивых вареников, пусть порадуется». С этими мыслями Вера вошла во двор и свернула на заветную дорожку.

За окном мелькнул знакомый силуэт. Девочка радостно спрыгнула с табуретки и побежала к бабушке с криками: «Идет! Идет! Мама идет!» Бабушка спешно поднялась со своего излюбленного кресла, сняла очки и пошла на кухню хлопотать по завтраку, который неизменно был поздним, как и возвращение Веры с работы.

Завтрак в этой семье, как и обед, и ужин, сложно назвать полноценной едой. Бабушка заваривала крепкий ароматный чай, нарезала хлеб, за которым они с внучкой успели сходить в пекарню на углу дома. Ставила подогревать отварную картошку, обязательно с горчичным маслом. Вот и всё разнообразие еды этой семьи.

Тем временем малышка спешила к входной двери. Она открыла её и замерла, переминаясь с ноги на ногу от нетерпения в ожидании звука открывающейся двери в подъезде и таких родных шагов по лестнице. Какими же долгими кажутся ей эти пять минут… Сердечко замирает в ожидании, и вот на лестничном пролёте появляется мама. В этот момент Аглая чувствует себя самой счастливой на свете. Она подбегает к маме, обнимает её и пытается забрать сумки из рук. Сумки выглядят больше самой Аглаи, но ей очень хочется помочь.

Мама улыбается ласковой и в то же время грустной улыбкой.

В коридоре с приходом мамы после дежурства неизменно появляется и запах больницы. Такой знакомый и ассоциирующийся лишь только с ней одной. Этот запах ходит по квартире, как тень за своей спутницей, будто не желая оставлять её ни на минуту, напоминая, в чём её истинное призвание — помогать людям. Аглая вдыхала этот запах, и сердце её приятно сжималось; «самый родной и любимый», — думала она.

— Вера, всё готово, давай-ка мой руки и садись к столу позавтракай, — раздается голос бабушки с кухни.

— Иду, мам, — устало произносит Вера.

— Аглая, давай и ты иди к столу, — слышит Аглая строгий голос бабушки.

Все собираются за небольшим столом для позднего завтрака.

— Мам, а сколько сегодня детишек родилось? Мам, а ты сегодня спала ночью? Мам… — Аглая возбуждённо елозит на табуретке, ей хочется знать всё, что делала мама на работе.

— Аглая, дай маме спокойно поесть, не тараторь! — прерывает поток вопросов бабушка.

— Сегодня мы родили одного мальчика и трёх девочек, — отвечает мама.

Аглая морщит свой лобик и недоверчиво смотрит на маму, говорит:

— Как ты могла родить? Рожают же другие! — Вера рассмеялась от слов дочери, в этот момент её лицо преобразилось и сделалось особенно милым, почти что детским.

— Дочка, у нас так принято говорить.

— Сильно устала? — спрашивает Аглая.

— Не сильно, — отвечает Вера, но голос предательски её выдает.

— Мамуль! Давай сходим погулять к шлюзу! — воодушевлённо произносит Аглая.

Аглая особенно любила это место. Её завораживало зрелище открытия шлюза. Мост медленно разводил свои ворота, открывая дорогу в новый мир, впуская кипучие толщи воды с огромной баржей, плавно проходившей в эту неизвестную обитель. Этот мост — символ единства и надежды на будущее, так она считала. Аглая представляла, что когда-нибудь именно он воссоединит их с папой.

— Хорошо, сходим, но ненадолго. Иди собирайся.

Аглая радостно побежала переодеваться.

— Вер, ну ведь устала, отдохнула бы! Я бы сходила! — заботливо произнесла бабушка.

— Нет, мам. Схожу.

Бабушка неодобрительно покачала головой, но ничего не сказала.

* * *

Когда Вера с Аглаей пришли к шлюзу, девочка восторженно устремила свой взгляд на водную гладь, ожидая, когда же на горизонте появится корабль, но его всё не было.

Дул пронизывающий ветер, срывался мелкий дождик. Вера посильнее запахнула своё старенькое пальто — оно не спасало от ветра; было холодно и неуютно, ужасно хотелось спать. Но радость на лице дочки стоила всех этих мучений.

— Мам, ну почему нет кораблика? — расстроенно произнесла Аглая, переводя взгляд на Веру.

— Аглая, ну, значит, сейчас ему никуда не нужно плыть. Пойдём домой, погода совсем испортилась, — поёжившись, отозвалась Вера.

— Ладно. А погода не такая уж и плохая. Ей просто грустно. Ведь скоро зима, — важно сказала Аглая.

Вера улыбнулась. «Как хорошо, что её сердце не знает этого холода», — грустно подумала она.

Подходя к дому, Аглая мечтательно произнесла:

— Мам, а знаешь, я верю, что когда-нибудь этот мостик соединится и по нему к нам придёт папа.

У Веры подступил ком к горлу. Она ничего не рассказывала дочери об отце, считала, что та ещё слишком мала. Но эти её слова неимоверной болью отозвались в раненом сердце. «Откуда в ней эта надежда?» — пронеслось у нее в голове. А вслух Вера сказала:

— Когда-нибудь.

Аглае же казалось, что ореол загадочности отца покрыт какой-то большой тайной, что делало его ещё более притягательным.

Зайдя домой, Вера принялась за повседневные дела.

Бабушка по обыкновению что-то вязала, сидя в кресле. Аглая сидела рядом с бабушкой, сматывая нитки в клубочки. Она вдруг вспомнила, что вечером у неё занятия по танцам, и, резко отбросив своё занятие, подбежала к маме.

— Мама, а ты сегодня отведешь меня на танцы? — с надеждой в голосе спросила она.

— Нет, дочка, сегодня сходи с бабушкой, мне ещё столько всего нужно по дому успеть, а завтра снова на дежурство.

— Ладно… — Аглая расстроенно вздохнула, возвращаясь к прерванному занятию.

Ей хотелось, чтобы именно мама водила её на танцы. Для неё было важно, чтобы другие дети видели, что её привела мама. Но тут же Аглая подумала: «Зато бабушка расскажет очередную историю из своего детства. А может, ту самую, как она спасала сестру от обстрелов в яме от снаряда, накрыв её платочком! Да, надо будет попросить рассказать её ещё раз!» Аглае, как и всем детям, хотелось чаще бывать с мамой, но жизнь диктовала свои правила. И она старалась принимать их.

В танцевальном кружке все дети были из полных семей, с нормальным достатком, лишь она и ещё один мальчик были из бедных семей. Дети иногда бывают намного более жестоки, чем взрослые, и в случае с Аглаей её выбрали объектом для общей травли.

Смеялись над её внешним видом, называли безотцовщиной и тыкали тем, что она из неблагополучной семьи. Все эти насмешки происходили с молчаливого согласия взрослых. Вершиной циничности и равнодушия окружающих стал случай, когда после вечернего выступления в центре города танцевальная группа возвращалась на автобусе в свой район. Их сопровождали родители одногруппников. Вера не смогла поехать — работала, а от сопровождения бабушки отказались. Было уже темно, когда автобус подъехал к остановке. Оставшиеся родители с детьми начали выходить. Аглая, увидев, что все выходят, испуганно спросила:

— А мы разве не едем до «Химика»[4]⁴? Меня там бабушка будет ждать.

Одна из матерей, равнодушно посмотрев на Аглаю, сказала:

— Это не наши проблемы, — и, поторапливая свое чадо, быстро вышла из автобуса.

Водитель раздражённо подгонял всех на выход. Аглая вышла вместе со всеми и осталась одиноко стоять на тёмной пустынной остановке. К ней подошёл мальчик, который, как и она, был один.

— Я уже привык, мы не вписываемся в их мир. Не обращай внимания. Пойдём, провожу.

Аглая испуганно смотрела на тёмную безлюдную улицу.

— Страшно, — прошептала она.

— Не бойся. Я ж с тобой, — бойко ответил мальчишка и, взяв её за руку, пошёл в ночную мглу, увлекая испуганную Аглаю за собой.

Так Аглая впервые в полной мере почувствовала, что такое быть чужой среди своих.

Бабушке в тот день стало плохо с сердцем, а Вера окончательно разругалась с родителями одногруппников.

Аглая старалась не замечать все эти насмешки и издевательское отношение, но где-то в глубине души ей становилось больно и обидно. Она не понимала, в чём её вина и почему к ней так несправедливы, ведь она всегда старалась быть дружелюбной.

Особенно грустно ей становилось при виде детей, которых с занятий забирали папы. В такие моменты она мечтала: «Когда-нибудь я выйду из дверей зала и навстречу мне пойдёт он — мой папа».

Бабушка, видя расстроенное личико своей любимой внучки, решила её подбодрить:

— А после танцев пойдём смотреть, как корабли шлюзуются, и прогуляемся вдоль канала, договорились?

Аглая, забыв, что грустила секунду назад, радостно защебетала:

— Да, да, бабуль, и ты мне расскажешь, как вы в детстве с братом яблоки лазили воровать! Ведь расскажешь же? — Она уже забыла, что хотела другую историю.

— Вот чудная, я тебе эту историю уже раз десять рассказывала.

— Ну и что? Она же веселая! А ещё про то, как дедушка тебе встретился! Расскажешь?

— Ладно, расскажу, а сейчас иди собирайся. — Бабушка с нежностью смотрела вслед убегающей внучке.

Как только Аглая вышла из кухни, Антонина Николаевна вполголоса обратилась к дочери:

— Вера, ты не думала рассказать Аглае про отца? Может, хоть так ей будет полегче переносить все эти насмешки?

— Мама, она ещё мала, не поймёт, да и время неспокойное, лучше уж так. Настанет день — подрастёт, тогда и расскажем.

— Как знаешь… Смотрю я на неё: подружек совсем нет, целыми днями со мной… Ей бы со сверстниками общаться, а они её дичатся. Недавно она мне рассказывала, что одна из девочек на танцах сказала, что она «чурка» и безотцовщина и ей не место среди нормальных детей. Аглая, конечно, не растерялась, сказала, что она не «чурка», а казачка, а казаки все темненькие. Но это уже переходит все границы…

— Я поговорю с родителями, — тяжело вздохнула Вера, — вот именно поэтому я и не хочу рассказывать ей об отце. Сейчас она хотя бы уверена в том, что казачка. А когда узнает правду, она перестанет быть уверена в том, кем является. — Говоря это, Вера выглядела спокойной, хотя внутри отчаяние заполняло каждую клеточку души, и хотелось кричать в голос: «Никто не посмеет обижать мою девочку! Она такая чистая и добрая! Как вы можете быть так несправедливы к ней!»

Каждый раз, когда Вера начинала думать о судьбе дочки, этот комок отчаяния и боли неимоверной тяжестью давил на сердце.

Ребёнок был долгожданным. Вера уже почти смирилась с тем, что Бог не послал ей детей, и вдруг совершенно неожиданно узнала о беременности — это было настоящее чудо, ниспосланное свыше. Единственным, что омрачало это счастье, было то, что отец ребёнка отдалился и вскоре совсем пропал из её жизни. Беременность проходила сложно: Вера лежала на сохранении, родила раньше срока. Но всё это только закалило ее характер, подготавливая к борьбе за каждый день жизни.

Девочку назвали Аглаей — как символ красоты и радости жизни.

И действительно, по мере взросления дочка воплощала в себе эти качества. Словно в подтверждение ниспосланного свыше дара, чудо проявлялось и в её облике: карие миндалевидные глаза смотрели с той спокойной серьёзностью, что появляется у детей, рано познавших мир. Волосы — каштановая россыпь волн — обрамляли лицо в форме сердечка, а несколько упрямых прядей падали на лоб, словно напоминание о неукротимой личности. Припухлые губы и почти прямой нос с лёгкой горбинкой придавали её чертам мягкую наивность и чуть заметную таинственность — точно отпечаток детской тайны.

Каждый раз, когда Вера смотрела на Аглаю, её сердце переполняли любовь и боль. Боль от того, что, глядя на дочь, она видела мужчину, который смог подарить ей ребёнка ценой израненной души.

Дочка же, вопреки всем проблемам и напастям, росла жизнерадостной и с открытым сердцем. Казалось, она не замечала этого жестокого и несправедливого мира, неустанно пытаясь поделиться с другими своей теплотой и светом. Но судьба не прекращала испытывать на прочность этих женщин, каждый раз подбрасывая им всё новые испытания.

Сразу после рождения у Аглаи обнаружили ужасную аллергию — практически на всё. Травы и деревья, что росли в их городе, вызывали у неё ужасные приступы кашля до удушья, а список продуктов был жестко ограничен. О садике пришлось забыть; бабушка ушла с работы, чтобы присматривать за внучкой. Как только удалось более-менее справиться с этой проблемой, на девочку напала соседская собака. Аглае тогда было пять лет; она выходила из квартиры, когда собака накинулась и протащила её два лестничных пролёта, оставив в подарок растерзанный бок. Вера тогда была ни жива ни мертва — думала, что сердце её остановится. Но Аглая достаточно быстро оправилась, шрам был почти не заметен, только стала вздрагивать от любого резкого звука.

На фоне всего этого была еще одна проблема, казавшаяся бесконечной, — нехватка денег. Вера научилась шить, чтобы экономить на покупке одежды, перешивая Аглае платья из своих старых вещей. Вообще, Вера многое научилась делать сама: это было единственным возможным способом выжить.

Из тяжелых раздумий Веру вывела забежавшая на кухню Аглая.

— Бабуль, я готова, идём?

— Да, пойдём. — Бабушка встала и, немного прихрамывая, пошла к двери вслед за Аглаей.

— Придёте с танцев, а я вам ленивых вареников сделаю, как ты любишь, Аглая, — вслед уходящим бабушке и внучке пообещала Вера.

* * *

В ДК «Химик» было многолюдно. Проходил концерт, посвящённый Дню милиции. В фойе толпились мужчины в форме, туда-сюда сновали артисты и обслуживающий персонал. Сам ДК казался большим муравейником с бурной жизнедеятельностью.

Аглая с бабушкой задержались у входа, пропуская толпу милиционеров, которых девочка с восхищением разглядывала. Ей казалось, что эта форма — символ борьбы со злом и несправедливостью, во что она свято верила со всей своей детской непосредственностью. «Когда вырасту, я тоже буду бороться со злом, как они!» — восторженно подумала Аглая, рассматривая мужчин в форме.

Пропустив милиционеров, Аглая с бабушкой пошли дальше — через фойе, по длинному коридору к лестнице, ведущей к кабинетам, где проходили всевозможные занятия для детей.

Поднявшись по лестнице и пройдя лабиринты коридоров, они остановились у двери раздевалки, из-за которой доносился шум. Часть группы уже пришла, и дети переодевались перед занятиями, оживлённо разговаривая. Аглая глубоко вздохнула, мысленно готовясь к косым взглядам и насмешкам сверстников. Она взялась за ручку — дверь открылась. В нос ударил затхлый запах помещения, смешанный с человеческим потом и пылью.

Разговоры на минуту стихли, взгляды устремились на Аглаю. Она тихо поздоровалась и сделала два нерешительных шага. Бабушка, задержавшись в дверях, негромко поприветствовав всех.

— Аглая, я пойду. Вернусь к окончанию занятий, — сказала Антонина Николаевна и скрылась в лабиринтах коридоров.

Аглая еле заметно кивнула и понуро пошла к свободному месту, чтобы переодеться.

Родители других детей стали выходить из раздевалки, и вскоре дети остались одни. Они весело переговаривались, обсуждая предстоящее занятие, концерт и участие в новогодних ёлках — кого возьмут для выступления.

Аглая тихо сидела на своём месте, не вовлечённая в разговор, стараясь не выдавать своей грусти. Она ждала начала занятий и возвращения домой.

Активнее всего разговор шёл между двумя девочками — Варей и Аней. Их считали солистками группы, а сами они ставили себя выше всех остальных, с надменным снисхождением общаясь с одногруппниками.

— Варя, как думаешь, кого возьмут на ближайший концерт в ДК? — спросила Аня.

— Конечно, нас! — смеясь, ответила Варя.

— Моя мама уже начала собирать деньги на платья, — деловито подключилась к разговору Таня. — Но не все деньги сдали…

— А кто не сдал, знаешь? — оживилась Аня, заерзав на скамейке.

— Конечно, знаю, — ответила Таня, ехидно улыбнувшись. — Семёнова, Киреева, ну и… — Многозначительно выдержав паузу и переведя взгляд на Аглаю, она закончила: — Как всегда, Романова.

Аглая внутренне сжалась, приготовившись к новым колкостям.

— Ну что, Романова, опять денег нет? Или мама тебе платье из мешка картошки сошьёт? — иронично вставила Варя, с насмешкой глядя на Аглаю.

— Нет, она, как обычно, за кулисами постоит и посмотрит, как другие танцуют. Зачем вообще сюда ходит, только позорится, — раздражённо вставила Аня.

Аглая попыталась возразить:

— Мама сказала, что можно одно платье на двоих сшить и по очереди выступать, но никто не захотел пока что.

— Ты что, совсем уже? Никто не захочет после тебя его надевать! Кто знает, чем ты там болеешь вообще! — накинулась на Аглаю Аня.

— Ага, ещё заразу какую подхватим, — презрительно скривив лицо, добавила Варя.

— Даже отец от тебя сбежал! — зло проговорила Таня, захваченная всеобщим настроем.

— А я слышала, как родители говорили, что её «нагуляли», раз она о нём ничего не знает, — напуская на себя тень взрослости, сумничала Варя.

В такие моменты Аглая старалась представить, что всё это происходит не с ней, будто она сторонний наблюдатель. Но в этот раз было особенно сложно.

— Мой папа — никакой не первый встречный, просто он не живет с нами, потому что… — судорожно пыталась найти причину Аглая.

— Ха-ха-ха, ну конечно! Ещё расскажи нам историю о том, что он мир спасает, — с издёвкой произнесла Аня.

Нападки могли продолжаться еще долго, если бы в этот момент в раздевалку не зашли мальчики.

— Эй, чего сидите? Пошли, нас уже ждут!

— Идём, — с досадой ответила Варя, которая была не прочь ещё попрактиковаться в унижении.

Занятия длились два часа. Всё это время в голове Аглаи толпились вопросы: «Почему он не живет с нами? Кто он? Неужели ему не хочется меня видеть?»

— Аглая, ты сегодня где-то в облаках летаешь! Давай соберись! — прикрикнул преподаватель.

Но Аглая так и не смогла сосредоточиться. В её голове скопилась куча вопросов, ответить на которые могла только мама.

«Решено! — подумала Аглая. — Сегодня спрошу всё у мамы. Я должна знать, почему у всех есть папы, а у меня нет! И в следующий раз, когда девочки снова пристанут ко мне, я смогу им ответить!»

Подгоняемая этой мыслью, Аглая, не слыша и не видя ничего вокруг, вышла из танцевального класса, переоделась на автопилоте и побежала в фойе, где её должна была ждать бабушка.

Бабушка, увидев бегущую внучку, сразу поняла: «Что-то придумала». Она мгновенно могла определить по Аглае, если той что-то взбрело в голову: сосредоточенное выражение лица, непоколебимый взгляд и плотно сжатые губы. «Дело плохо, теперь не переубедишь никакими увещеваниями», — подумала она.

— Ба, пойдём быстрее домой! — решительно произнесла Аглая.

— Чего это ты домой так торопишься? Хотели же пойти посмотреть, как корабли шлюзуются, — попыталась отвлечь Аглаю бабушка.

— Потом посмотрим, пошли домой! — с упорством произнесла Аглая.

— Ну потом, так потом, пойдём, — растерянно разводя руками, проговорила Антонина Николаевна.

Всю дорогу домой Аглая молчала, представляя разговор с мамой:

«Мы тебе не могли сказать, так как это тайная информация. Твой папа — секретный агент, у него важное задание, поэтому его сейчас нет с нами, но скоро он вернётся домой».

Или:

«Твой папа в экспедиции, исследует новые земли, и скоро вернётся».

Других идей в голову не приходило, и Аглая немного расстроилась, что не может придумать что-то более невероятное.

* * *

…Дорога домой подошла к концу, как и фантазии Аглаи; они зашли в подъезд и медленно поднялись к своей квартире. Бабушка подошла к двери грязно-зелёного цвета, которая выглядела такой же усталой и жалкой, как и всё в этом подъезде.

Замок заедал, но со второй попытки все же поддался. Издав усталый вздох, дверь отворилась, выпуская в подъезд теплоту с молочно-ванильным ароматом — мама приготовила обещанные ленивые вареники.

— Вера, это мы, — оповестила бабушка, проходя в коридор.

Аглая зашла следом, спешно разулась и побежала на кухню, где мама заканчивала приготовления к ужину.

— Ну что, Аглая, как занятия? — спросила мама.

— Нормально, мам.

Аглае не терпелось начать разговор об отце, но она не знала как.

— А когда мы кушать будем?

— Идите мойте руки и садитесь за стол, у меня всё готово.

Аглая наскоро помыла руки и уселась на своё излюбленное место у окна.

— Ба, ну где ты там? — нетерпеливо позвала она бабушку.

— Да иду я, иду.

Когда все расселись и мама поставила тарелку с ароматными варениками на стол, Аглая всё же решила сначала поесть, а потом начать разговор.

Расправившись с ужином и собравшись с духом, Аглая устремила янтарные глаза на маму, уверенно заявив:

— Мама, мне нужно, чтобы ты рассказала мне о папе! Я уже взрослая! Я хочу знать, кто он!

Вера перестала жевать, обеспокоенно покосившись на бабушку, которая, в свою очередь, вопросительно смотрела на дочь.

— Мам, в следующем году я пойду в школу. Что я буду говорить одноклассникам? Я не хочу, чтобы там надо мной смеялись. — В детском голосе слышалось отчаяние.

Вера молчала, смотря в никуда. «Видимо, время настало… Ладно, скажу, будь что будет», — она тяжело вздохнула и дрожащей рукой переставила кружку с чаем.

— Хорошо, Аглая, я расскажу тебе про папу, но ты должна пообещать, что никому о нём не расскажешь. Это важно.

Аглая напряглась. С одной стороны, ей больше всего хотелось узнать о папе, с другой — как же не рассказывать, если это так важно?

— Ладно, мам, — неуверенно ответила Аглая.

— Сейчас… — Вера встала и быстро прошла в комнату. Было слышно, как она что-то ищет в шкафу. Вернулась уже с маленькой книжечкой в руках. — Аглая, я не хотела говорить тебе про отца, потому что ты ещё маленькая и можешь не понять, как эта информация способна тебе навредить. Но раз ты так сильно хочешь знать, слушай.

Аглая замерла, боясь пошевелиться и вздохнуть, будто любое лишнее движение могло спугнуть раскрытие долгожданной тайны.

— Твоего отца зовут Амин Салех. Он из Афганистана. У нас в России он проходил обучение в академии МВД. На родине он работал в милиции. Он из высокопоставленной семьи. Твой дедушка был генералом военно-воздушных сил этой страны. Он же и договорился об обучении твоего отца в России. Сейчас в Афганистане идёт война, он не мог забрать нас туда и не мог быть с нами, так как это противоречит их обычаям.

Говоря это, Вера чувствовала, как в сердце нарастает пульсирующая боль, которая, будто отрава, растекалась по венам и заполняла каждую клеточку тела. Конечно, никакие обычаи были ни при чём — Салех просто перестал выходить на связь, ничего не объяснив. Но Вера не хотела, чтобы сердце Аглаи было отравлено.

— А теперь, Аглая, послушай внимательно. Сейчас такое время, когда окружающие плохо относятся к людям этой национальности, поэтому не распространяйся никому о том, кто твой отец.

Вера с беспокойством смотрела на дочь. «Что творится в её маленькой головке? Надеюсь, её это не сильно ранит…»

Аглая сидела не шевелясь. Новость о том, что её отец из далёкой и страшной страны под названием Афганистан, повергла её в шок. Всё, что она слышала об этой стране, было связано с войной и террористами.

Все мечты о папе-герое растаяли, словно снежинки на ладони. «Но ведь он работал в милиции, значит, он хороший человек, — промелькнуло в её голове. — Он нас не бросал, просто так вышло…» — решила для себя она. В этот момент она опустила глаза на мамины руки, где всё это время лежала какая-то коричневая книжечка.

— Мама, что у тебя в руках? — наконец заговорила Аглая.

— Это книжечка матери и ребёнка, — ответила мама. — Здесь записана вся информация о родителях. Я вписала в неё фамилию и имя твоего отца и всё, что знаю о нём. — С этими словами мама протянула книжку Аглае.

Взяв книжку, Аглая с надеждой спросила:

— А там есть фотография папы?

— Нет, у меня нет его фотографий. Он их мне не оставил, — с тоской в голосе отозвалась Вера.

Аглая рассматривала книжку, полученную от мамы. «Это наша с ним связь», — грустно подумала она.

— Аглая, не расстраивайся, так бывает. Главное, что мы есть друг у друга. Кто знает, может, на один из твоих дней рождения он приедет и подарит тебе самую лучшую игрушку, — попыталась обнадежить дочь Вера, а у самой кровоточила душа.

— Мам, а вдруг он правда приедет на один из дней рождения? — оживилась Аглая. — Да, да! Я буду ждать его каждый день рождения, а если не приедет, я сама его найду. Вот увидишь! Мы обязательно встретимся! — решительно сказала девочка.

— Вот чудная, как ты его искать будешь в чужой стране, ничего толком не зная о нём? — не смогла сдержаться бабушка. Она не одобряла, что Вера идеализирует образ отца для внучки.

— А вот увидишь, когда-нибудь мы обязательно встретимся! — упрямо возразила Аглая бабушке. — Мама, а как вы с папой познакомились? — спросила Аглая, не понимая, как мама, работая в роддоме, могла встретить такого таинственного папу.

Вера грустно улыбнулась, её охватили трепетные и одновременно печальные воспоминания.

— Можно сказать, я его спасла.

— Как это — спасла? — непонимающе посмотрела на неё Аглая.

— Я возвращалась с дневного дежурства. Осень была, как сейчас: всё серое, тёмное, неуютное. Чтобы дойти до остановки автобуса, нужно было пройти мимо почти развалившегося здания пристройки, через пустырь. Мы все старались пробежать это место побыстрее — там нападали на прохожих. Страшное место было. — Вера передернула плечами.

— Вера, зачем ребёнку такие подробности рассказывать? — возмутилась бабушка.

— Пусть знает, что мир не всегда добр и радужен. Это жизнь, — возразила Вера.

— Да, бабушка, я взрослая, понимаю. Мы же с тобой по телевизору новости смотрим, — напуская на себя взрослый вид, вставила Аглая.

— Новости она смотрит… — неодобрительно покачала головой бабушка.

— Мама, рассказывай дальше, — нетерпеливо попросила Аглая.

— Иду я почти бегом, как вдруг слышу возле того здания шум и звуки, будто бьют кого-то. Я закричала: «Милиция! Милиция! Скорее сюда! Тут человека избивают!» — Вера грустно улыбнулась своим воспоминаниям.

— А правда милиционеры были рядом? — удивилась Аглая.

— Нет, конечно. Я рассчитывала, что хулиганы испугаются и убегут. Так и произошло — двое выбежали из тени и скрылись за пристройкой. Я постояла немного, затем пошла к тому месту, откуда они убежали.

— И тебе нисколько не было страшно? — поразилась Аглая.

— Конечно, было страшно. Но я думала о том, что человеку нужна помощь. Как я могу уйти и оставить его там? — ответила Вера, печально вздохнув. — Подошла ближе, увидела мужчину, прислонившегося к стене. Он тяжело дышал, в темноте почти ничего не было видно. Голова была разбита. Я подумала, что нужно довести его хотя бы до роддома, обработать рану и, возможно, вызвать скорую. Сказала: «Мужчина, вы встать можете? Пойдёмте до больницы, тут недалеко. Обработаем рану и вызовем скорую». Он пошевелился, поднял лицо, утвердительно кивнув. Так мы и пошли.

— Мам, а он красивый? — заворожённо спросила Аглая.

— Какая ты нетерпеливая, сейчас всё расскажу, — улыбнулась Вера. — Мы дошли до чёрного входа, там был единственный фонарь на всю округу. Я открыла дверь, чтобы пропустить его, и замерла: настолько экзотической была его внешность. Он был среднего роста, стройный, с лицом, словно высеченным из камня, — острые скулы, чёткий прямой нос и припухлые губы, как у тебя. — Она с любовью посмотрела на дочь и продолжила: — Иссиня-чёрные волосы, слегка волнистые, беспорядочно падали на лицо. Вся его внешность казалась заморской, сказочной, строгой, почти суровой.

— Как у пирата? — восторженно произнесла Аглая.

— Да, дочка, как у пирата, — ласково улыбнулась Вера.

— А дальше? — Аглая заерзала на табуретке от нетерпения.

— Он смотрел на меня так же, как и я на него, не сводил глаз и молчал. Мы стояли в тишине, я опомнилась первой, сказав: «Проходите, я сейчас обработаю рану». Он нерешительно шагнул. Мы вошли в приёмный покой, я начала доставать всё необходимое для обработки, и тут он впервые произнес: «Ташакур — спасибо». Я ответила: «Не за что. Может, вам скорую вызвать?» Он сказал: «Нет. Как тебя зовут?» — «Вера», — ответила я. — «Меня зовут Салех», — представился он. Мне стало интересно, кто он и откуда. Я сказала: «Очень приятно, Салех. Имя у вас необычное. Кто вы и как оказались здесь?» Он ответил: «Я учусь здесь, в академии МВД, по обмену — Афганистан — Россия. Шёл в общежитие, и вот на меня напали двое, начали кричать что-то, я не знал, что значат эти слова, они хотели денег и начали избивать меня. Ответить я не мог — депортация может быть». Мы проговорили около часа, я обработала ему рану, он взял мой телефон, так мы начали общаться.

— Дааа… — мечтательно протянула Аглая. — Мам, у вас история прям как в кино.

— Ага, — дрогнувшим голосом откликнулась Вера. — Ладно, Аглая, я тебе всё рассказала. Помни, о чём договорились, и давай к этой теме больше не возвращаться. А сейчас я пойду немного отдохну, завтра опять сутки.

Веру немного успокоила реакция Аглаи, но всё же тревожило странное, почти фанатичное желание знать всё о папе и искать встречи с ним. Она знала много семей без отцов, где дети не интересовались ими, принимая их отсутствие как факт. А Аглая, хоть и совсем маленькая, только научившись говорить, каким-то чудесным образом вторым словом выговорила «папа», хотя никогда его не слышала.

Вера встала из-за стола и направилась в комнату, по дороге попросив:

— Мам, помоешь посуду, а то что-то сил совсем нет…

— Иди, отдыхай, всё сделаю. Аглая, помоги убрать со стола.

— Бабуля, уже делается! — задорно отдав честь, принялась за работу Аглая.

Бабушке же было совсем не весело. Она старалась особо не лезть в личную жизнь Веры, и со стороны могло показаться, что ей всё равно, но это было далеко не так. Антонина Николаевна была воплощением образа некрасовской женщины. Ещё совсем юной девочкой она прошла Великую Отечественную войну — Сталинградскую битву. После тяжело работала на восстановлении города. Вышла замуж, и тут пришлось тяжко: муж запил. Все заботы легли на её женские плечи. Родилась сначала одна дочка, потом вторая. Работа на заводе, дети, дом — всё на ней. Муж рано умер. Осталась одна с двумя детьми. Старшая, Маша, уехала по распределению в Москву (Антонина Николаевна постаралась). Младшая тоже скоро оканчивала медицинский институт, предстояло распределение, а так не хотелось и её отпускать — совсем одна тогда бы осталась…

Вера по распределению попала в область, три года отработала там. С личной жизнью не складывалось. Вернулась домой. Устроилась в роддом в центре города. Антонина Николаевна поуспокоилась. «Хотя бы тут рядом». Но переживала, что с личной жизнью у дочери не складывается. Двадцать пять лет — ни мужа, ни детей.

У старшей, Маши, тоже не ладилось. Вроде и замуж вышла, и двоих детей родила, а счастья нет. Муж гуляет, руки распускает, а она не уходит… Попыталась Антонина Николаевна пару раз с Машей поговорить о муже, получила грубое «не лезь» — на том и закончила попытки. Тут у Веры явно появился мужчина: не ходит, а летает, но ничего не рассказывает. Антонина Николаевна и не спрашивает. «Придёт время — расскажет, главное, чтобы счастлива была», — думала она.

И вот накануне своего дня рождения Вера приходит и говорит: «Мама, я на день рождения к нам позвала молодого человека и его друзей, ты не против?» — «Нет, конечно, Вера, пусть приходят, давно пора познакомиться. А то ходишь вся такая загадочная, а с женихом не знакомишь». — «Мам, только мой молодой человек… он ну как это сказать, не совсем обычный». — «Это ещё как понимать? Две руки, две ноги есть?» — растерянно спросила Антонина Николаевна. — «Мама, да я не об этом, он не русский, он из Афганистана». И тут Антонина Николаевна настолько опешила, что минут пять просто молча стояла, не находя слов. Когда она всё же пришла в себя, то сказала: «Вера, ты в своём уме? Какой Афганистан? Ты хоть понимаешь, с кем связалась? Другая вера, другие обычаи, да и война у них там постоянная! Он вот уедет в свой Афганистан — и ищи-свищи его потом, а ты тут останешься у разбитого корыта!» — «Мама, прекрати, не будет такого, он порядочный человек!» — «Знаем мы таких порядочных. А впрочем, дело твоё, поступай как знаешь». Только в душе у Антонины Николаевны подступала тревога и ощущение неминуемой беды. «Да что сделаешь с влюблённой женщиной?!»

Так и получилось, как говорила Антонина Николаевна. Провстречались они два года, неожиданно Вера забеременела, а прекрасный принц из далёкого Афганистана, как карета у Золушки, превратился в тыкву. И теперь, ровно как и восемь лет назад, у неё подкатывало чувство тревоги за будущее, только уже внучки. Она была против того, что Вера идеализирует в глазах Аглаи отца, ей казалось правильнее говорить как есть — что он подлец и трус. Видя рвение Аглаи узнать всё об отце, бабушка поняла, что в будущем это ещё принесёт много проблем, но она, как обычно, старалась не лезть со своими советами, а всё переживала внутри себя.

В свою очередь Аглая, убирая со стола, думала обо всём услышанном сегодня, и у неё всё более чётко вырисовывалась мечта, как у художника набросок перерастает в портрет: «Я обязательно встречусь с папой и отдам ему эту заветную книжечку со словами: "Папа, это я, твоя дочка, я тебя нашла!" А если папа придёт ко мне первым, то эта книжечка станет нашим с ним талисманом».

И кто бы мог подумать, проходя мимо этого серого мрачного пятиэтажного здания, что прямо сейчас в одной из крохотных квартир три женщины проживают целый мир…

Вуаль отрицания (я не тот, кем кажусь)

Наши дни…

Где-то на границе Алтая и Казахстана

Аглая открыла глаза и огляделась. Впереди, за кустарниками рябинника, смутно различались серебристые отблески. Сквозь биение собственного сердца еле слышно пробивался шум воды. Он, как умелый аккомпаниатор, вторил шелесту листвы и запоздалому таёжному сверчку[5]⁵.

Она вдруг почувствовала, что смертельно устала. Нестерпимо хотелось пить и умыть разгорячённое лицо. Пробравшись сквозь заросли кустарника, она вышла на тропинку. Немного пройдя по ней вниз, она увидела невероятной красоты нерукотворную картину, принадлежащую кисти самой природы. Аглая даже на миг забыла, какие события привели её сюда.

На водяной глади озера отражались скалистый берег с высокими соснами и кустарниками, поверх которых мерцала лунная дорожка, плавно покачивающаяся на воде от ветра. Справа озеро было разделено каменными обломками, образуя заводь, в которую из разлома в скале неспешно сбегал серебряной лентой ключ. Кустарники со стороны ключа были так низко к воде, что казалось, ещё чуть-чуть — и они дотронутся своими ветвями до заводи.

Аглая прошла к воде и, сев на один из камней, зачерпнула ледяной воды и умыла лицо. Вода приятно охладила разгорячённую кожу, стало легче. Она посмотрела на своё отражение и с отчаянием подумала: «Что же мне делать? Неужели я здесь и останусь? Ведь я совсем не ориентируюсь в лесу, у меня нет телефона, из одежды только шорты и футболка… Становится холодно. А если меня найдут? Я впервые в жизни не знаю, что делать, и нет совсем никого рядом, и никому больше нельзя доверять… Почему я побежала? Что произошло? Я приехала в отпуск отдохнуть, познакомилась с Марьям. Так неожиданно, что здесь на Алтае я встретила афганку. Она предложила поехать на экскурсию по тайге, но не со всеми, а договориться с местными. Я согласилась. С нами оказались ещё несколько человек. Ах да, ещё же брат Марьям, вроде так было… А дальше… Встречная машина подрезала, какие-то люди, перебранка, и крик на фарси: "Не упусти её, сделка должна состояться, её отец заплатил…" — и этот мужчина почему-то показал на меня!»

«И он — тот, кто в этот момент так резко обернулся и прожёг взглядом насквозь — взглядом, от которого внутри всё замирает. А дальше я побежала — зачем?»

В этот самый момент ей с силой закрыли рот рукой, а другой, обхватив, подняли с камня. Аглая почувствовала, как земля ушла из-под ног, а спина на секунду ощутила тепло другого человека. Рука, подхватившая с камня, поставила её на землю и резко развернула лицом к себе, а вторая продолжала закрывать рот. Страх сковал каждую клеточку её тела и сознания, и даже если бы в этот момент руку убрали, Аглая не смогла бы произнести ни слова. В голове не было ни единой мысли. Прямо перед собой она видела только широкую грудь человека. Пересилив себя, она подняла глаза, чтобы посмотреть в лицо тому, кто станет её гибелью. В этот момент словно что-то острое кольнуло прямо в сердце, и оно забилось, как дикая птица в клетке.

Глаза — глубокие, словно ночное небо без звёзд, — в них отражалась тьма, которая манила и пугала одновременно. Их взгляд пронзал насквозь, делая беспомощной. Чёткие линии густых бровей добавляли лицу суровости, а глубокие морщины у рта словно были вырезаны временем и болью. Небрежная щетина покрывала слегка впалые, угловатые скулы, а виски, будто покрытые серебристым инеем, плавно переходили в тёмно-каштановую россыпь волос, падавших на высокий лоб, украшенный шрамом над правой бровью — следом прошлого, который не стёрся временем.

Мужчина свёл брови к переносице, что придало его лицу ещё большую опасность.

— Я уберу руку, не кричи, — голос был хриплый и низкий.

У Аглаи невольно пробежали мурашки по всему телу.

Он медленно убрал руку и выжидающе посмотрел на Аглаю.

Аглая стояла молча, склонив голову вниз, — она не могла выдержать его взгляда. Неизвестность пугала, но заговорить было ещё тяжелее.

— Зачем убежала? — Голос прозвучал резко.

Аглая стояла в той же позе и не могла выдавить из себя ни слова: страх сковал горло и не давал издать ни звука.

— Ты оглохла? Я вопрос задал! — понизив голос, с раздражением прикрикнул незнакомец.

Аглая вздрогнула и, не узнав свой голос, шёпотом произнесла:

— Испугалась.

— Интересно получается: твои спутники остались на месте, не испугались, а ты испугалась. Может, ты поняла, о чём говорили? Ну же, давай отвечай! — с угрозой в голосе наседал незнакомец. — Биа, харф бозан![6]⁶ — крикнул он.

Аглая сжалась от этих слов, чувствуя, как от напряжения сводит все мышцы. Она подняла голову и посмотрела на незнакомца глазами, полными страха.

В этот момент по его лицу пробежала лёгкая тень самодовольной ухмылки.

— Так я и думал… — Эти слова прозвучали настолько зловеще, что Аглая почувствовала тошноту.

— Что!? — в ужасе уставилась на него Аглая. — Что вы думали?

Незнакомец не ответил. Он резко сделал шаг к Аглае и, грубо схватив за плечо, прислонил её к обломку валуна. При этом его лицо так низко опустилось к лицу Аглаи, что она могла увидеть каждую морщинку на его коже.

— Либо ты мне сейчас рассказываешь всё, что знаешь, либо остаёшься здесь навсегда, — почти прошипел он над её ухом.

— Я не понимаю, что должна рассказать! Я уже сказала, что испугалась, потому что услышала, как кто-то сказал: «Не упусти её, сделка должна состояться, её отец заплатил…» — голос Аглаи был настолько глухим и ровным, что не совпадал с её чувствами и происходящим вокруг. Лишь дрожащие руки выдавали её состояние.

— Почему ты решила, что эта фраза касалась тебя? — В голосе слышалось напряжение.

— Не знаю, я правда не знаю… — Аглая судорожно пыталась понять: «Почему?»

Незнакомец отстранился. Он как будто что-то обдумывал, в этот момент на щеках подёргивались мышцы.

В голове у Аглаи пронеслось: «Он словно сама тьма».

— Как зовут твоего отца? — разрезал тишину голос незнакомца.

— Салех, Амин Салех, — нерешительно произнесла Аглая, чувствуя, как немеют руки. А внутренний голос шептал: «Это именно тот случай, когда стоило поступить, как говорила в детстве мама, — молчать о том, кто твой отец!»

Пронизывающий взгляд незнакомца заставил её ещё сильнее прижаться к холодному камню. Он источал неприкрытую ненависть, отчего Аглая чувствовала на себе груз страшного греха, в котором она наконец-то созналась.

— Этого не может быть. — Его голос вдруг стал усталым, а слова будто с усилием выходили на свет. — Значит, я не ошибся… — Он говорил, смотря поверх неё куда-то на скалистый берег, будто общался с кем-то на этом берегу. — Связь… Сколько времени я из-за тебя потерял… Пошли, — вдруг резко изменившись в лице, скомандовал незнакомец.

Этот командный тон разбудил в Аглае неведомую до этого момента храбрость. Не узнавая себя, она сказала:

— Я с места не сдвинусь, пока не объясните, что происходит и зачем вы меня преследовали! — Она сжала онемевшие руки в кулаки.

Он посмотрел на Аглаю, как бы недоумевая: «Откуда столько мужества в этом хрупком создании?»

— Я сейчас не ослышался? — медленно выговаривая каждое слово и снова наступая на неё, начал он. — Ты ставишь мне условия?

— Нет, я не ставлю вам никаких условий, я лишь хочу понять, что происходит и кто вы, — её голос звучал спокойно, но требовательно.

Незнакомец помолчал, отступил на пару шагов и, окинув Аглаю каким-то странным взглядом, произнес:

— Ты та, за кого платят хорошие деньги. Поэтому ты пойдёшь туда, куда я скажу, и будешь делать то, что я скажу. Это понятно? — Хотя слова и были сказаны с особой циничностью, они словно не подходили этому мужчине.

— Нет. Не понятно. Я никуда с вами не пойду! Кто вы?! И при чём тут мой отец? — Она понимала, что он единственный, кто может вывести её из тайги, но в то же время он тот, кто заберёт у неё свободу, она станет его пленницей, — от этих мыслей голова начала кружиться.

Суровое лицо как будто на миг посветлело, а может, это лунный свет, потому что заговорил он всё с той же мрачностью:

— Раз уж ты вспомнила про имена, мне нужны твои данные, неуловимая дочь Салеха, — нотки сарказма слышались в его голосе.

Аглая поняла, что отвечать на её вопросы он не намерен. «Но что делать? Нужно ли говорить своё имя? Во что это выльется? А если не скажу, что сделает? Почему "неуловимая"?»

— Если ты раздумываешь над тем, называть ли своё имя, то лучше говори побыстрее. Не хочу возиться ещё и с этим, — сказано это было таким тоном, что у Аглаи по спине пошёл холодок.

Она вдруг сразу потеряла былой запал храбрости, который держал её последние пару минут.

— Аглая Романова, — прошептала Аглая, нервно вздохнув.

Незнакомец прищурил глаза и оценивающе посмотрел на Аглаю, будто решая, подходит ли это имя его обладательнице.

— Возраст? — как на допросе, спросил он.

— Тридцать пять, — тем же шепотом ответила Аглая.

— Что? — Мужчина преобразился в лице, подойдя вплотную к Аглае, отчего та вжалась в обломок камня, пытаясь хотя бы у него найти защиты. Незнакомец взял её за подбородок, развернув лицо к лунному свету, и сердце Аглаи практически остановилось, а по спине прошёл озноб. Он долго рассматривал её лицо, после чего резко убрал руку и отошёл к воде, повернувшись спиной.

— Зачем ты врёшь? — спросил он отрывисто. А про себя подумал: «Ты не выглядишь на этот возраст. Не может у него быть такая молодая дочь. Но она назвала возраст, который должен быть у его дочери».

— Я сказала правду. А вот ты мне не сказал ничего! — Слова будто осколками разбились о спину этого сурового незнакомца.

Аглая видела теперь только его спину. Но мысль о побеге даже не приходила в голову, он словно приковал её к этому камню. При тусклом лунном свете казалось, что он — один из обломков этих камней, маляик[7]⁷, молчаливо охраняющих озеро от вторжения в него марида[8]⁸.

В это время в мыслях у мужчины происходила напряжённая борьба. Ему с самого начала не нравилась поставленная задача. Он должен был найти ту, о которой не было почти никакой информации. Лишь приближённые знали точно, кого искать. Почему эта девчонка побежала? Правду ли она сказала? Если это так, то скоро он наконец-то выполнит своё задание, даже если эту девочку придётся и вправду продать. При мысли о продаже что-то липкое и мерзкое облепило его сердце. «Почему именно она? Могла же быть любая другая из той группы». Саша не мог понять, что именно в этой девушке вывело его из состояния покоя.

«Нет, не там, на дороге — там я даже не успел её разглядеть, лишь мелькнувший силуэт. Да, именно в тот миг, когда я решил, что искать уже бесполезно. Я ощутил чьё-то незримое присутствие, и внутренний голос сказал: "Ты нашёл то, что искал". Тогда, раздвинув тугие и влажные ветви кустарника, я увидел именно эту картину: девственно чистую лесную заводь с джиннией[9]⁹, воплотившейся в хрупкой девушке, совершающей омовение у вод Зам-зама[10]¹⁰. Капли воды на её лице мерцали в лунном свете подобно россыпи священного белого яхонта[11]¹¹. Каштановые пряди волос в беспорядке разметались по плечам, но взгляд невольно притягивало её лицо. Оно было таким же прекрасным и чистым, как это место. Она сидела и молча смотрела на серебристую гладь озера, и весь её силуэт был таким тоскливым и одиноким, что я чуть было не поддался этому помешательству. Это будет нелегко… Ещё и эти глаза — почему при взгляде в них внутри всё переворачивается? Прекрати! Помни, чья она дочь — истинно джинния. Не верь тому, что видишь и слышишь… Но откуда это чувство, будто я заранее пропал? И всё же не нужно было с ней так резко… Руки горят от прикосновения… Может, она и правда ничего не знала… И почему меня не покидает ощущение, что я знаю её? Нет, это бред…»

Саша вдруг понял, что стоит в молчании уже достаточно давно, так и не ответив прямо ни на один её вопрос. Он устало вздохнул.

— Али… — глухо раздался его голос в ночной тишине.

Аглая даже не сразу поняла, что он назвал ей своё имя.

— Али… — повторила сама, не зная зачем, Аглая.

Звук её голоса вывел Али из оцепенения, и он уже с привычной для Аглаи суровостью сказал:

— Нам надо отсюда уходить, здесь недалеко должно быть поселение старообрядцев, заночуем там.

— Я как будто нахожусь в «Китаб альф лейла ва лейла[12]¹²», иначе — это Джаханнам, — пространно произнесла Аглая, смотря невидящим взглядом перед собой.

— В аль-Гаибе[13]¹³, — так же пространно отозвался голос Али. «Ты не джинния, ты пери[14]¹⁴», — добавил он про себя.

Границы реальности окончательно растворились, и двух заблудших странников приняла в свои мифические объятья Гора Каф[15]¹⁵, делая их своими обитателями.

Зарождение дэва

1996 г.

Тверская область

Свежий ветер доносил от берега реки аромат прибрежных трав и прогретой солнцем земли, добавляя смолянисто-дымного аромата костра в свой сложный летний купаж. Весело щебетали воробьи. Слышался плеск воды и звонкий гомон ребятишек. Лето достигло своей кульминации, и каждое живое существо стремилось насладиться полнотой этого праздника жизни. Даже дачные домики, выстроившиеся на крутояре рядком, безмолвно наблюдающие за счастливыми моментами и детской шалостью, выглядели по-особенному радостно.

Все эти домики были похожи друг на друга, как родные братья. Просторная веранда, большие окна по всему фасаду наполняли помещение светом, открывая вид на живописный пейзаж. Просторная гостиная и небольшая кухня уютно устроились по соседству, занимая центральное место в доме. Слева расположились две комнаты, а над ними — лестница на мансарду с уютной спальней. Эти дома дышали летним теплом и уютом.

В одном из таких домов, на ступеньках веранды, сидел мальчик лет четырнадцати. Весь его облик говорил о том, что он лишний на этом празднике жизни. С угрюмой сосредоточенностью он выводил узоры ивовым прутиком на пыльной дорожке, не замечая ничего вокруг.

Вообще обитатели этого домика никак не вписывались в царившую вокруг атмосферу торжества жизни, а скорее были её антагонистами. История создания этой семьи как будто заранее была обречена на печальный финал.

Отец — полковник, ветеран Афганской войны. Деспотичный и жестокий человек, переносивший армейские порядки в семейную жизнь, вечно срывающийся на домашних по любому пустяку.

Мать — домохозяйка. Тихая и печальная женщина, она казалась воплощением гармонии и уюта, единственным лучиком надежды в этой семье.

Их встреча в обычной жизни могла бы никогда не состояться, но словно сама судьба столкнула этих людей, чтобы подарить миру новую жизнь.

Отец, будучи командиром отдельного отряда специального назначения, проводил операцию по зачистке кали[16]¹⁶ Исакейль в провинции Кундуз. В бою его контузило разорвавшейся рядом с ним миной-ловушкой. Когда он пришел в себя в ветхом глиняном строении, первой увидел ее — Фархад Хашими Саназ.

Она была переводчицей, прибывшей с командиром Царандоя[17]¹⁷.

Его допросили и после установления личности передали информацию о нахождении Игоря Иванова в Центр управления. За ним незамедлительно выслали машину. Командир Царандоя перед отъездом очень просил забрать с собой Саназ: «Она осталась совсем одна. Я друг её покойного отца. С шурави[18]¹⁸ будет спокойнее. Возьми её переводчиком. А у нас ей опасно, ваши же уже несколько раз пытались похитить!» Игорь решил, что такую девушку стоит держать поближе, и по прибытии машины доложил командованию, что нашёл переводчика и вернётся с ним.

Так Саназ попала в расположение к русским. А в скором времени, наблюдая за работой Саназ, Игорь решил: ему нужна такая жена. Покорно выполняет все поручения, не задаёт лишних вопросов, а главное — красивая. Все сослуживцы обзавидуются. Да и где ему искать другой подходящий вариант — всё время на службе. Так Игорь и предложил Саназ стать его женой. Без ухаживаний и красивых слов о любви.

Саназ, влюбившаяся в Игоря с первого взгляда, сразу согласилась. Но пожениться в Афганистане было невозможно. Игорь через своих знакомых в правительстве оформил служебную командировку для Саназ, чтобы уже в СССР они могли расписаться и Саназ официально осталась в стране. Она уезжала, полная надежд на счастливое будущее с любимым человеком, а Игорь — с чувством удачного приобретения.

Все надежды Саназ разбились, как хрустальный сосуд, ударившийся о стену.

Первые годы жизни показали ей, что мужчины не имеют нации, а жестокость — это черта характера конкретного человека. Ей часто приходилось терпеть унижения, крики и отстранённость мужа. Особенно плохо становилось после его возвращения из командировок на её родину. Он будто вымещал на Саназ всю накопившуюся ненависть.

Беременность и рождение мальчика муж принял как должное. По обыкновению в приказном порядке заявил:

— Александром назовём. Александр Игоревич Иванов — подходит для будущего офицера.

И тут впервые за все годы совместной жизни он услышал от жены робкое возражение:

— Игорь, я бы хотела, чтобы у сына было и второе имя. Хочу назвать его по нашим традициям — Хашими Али. Позволь дать ему это имя? — почти моля, сказала Саназ и с любовью посмотрела на спящего сына.

От этих слов Игорь пошёл красными пятнами и впервые в жизни ударил жену. Больше Саназ никогда ни о чём не просила.

Так у мальчика появилось не только двойное имя: официальное — Александр Игоревич Иванов — и тайное, которым называла его мать, — Хашими Али, но и вторая судьба. Однако какую из предначертанных дорог он выберет, зависело лишь от него.

Саназ тайком от Игоря научила сына двум языкам — фарси и пушту. И в то время, пока отец находился на работе или в командировке, Саша превращался в Али. Она, не боясь гнева мужа, называла сына Али и общалась с ним на родном языке. Вместе с ним читала персидскую литературу, рассказывала старинные арабские и афганские легенды. Именно это их тайное увлечение взрастило в Саше непреодолимое желание стать журналистом, чтобы ездить по миру и писать о людях и событиях так же, как когда-то эти восточные хакимы[19]¹⁹ доносили до людей сакральные знания бытия, — так и он хотел доносить до людей правдивые истории о событиях в мире в надежде изменить его к лучшему.

* * *

Сегодня подходил к концу последний день уединённого пребывания на даче: в отпуск приезжал отец. Али должен был превратиться в Сашу — сына полковника, которому не должно быть дела до всяких глупых книжек, ведь ему необходимо готовиться к поступлению в Суворовское училище.

Утром, по обыкновению, после раннего завтрака они сидели с мамой на веранде, обсуждая недавно прочитанное Сашей произведение «Гулистан[20]²⁰».

— Мама, с первых строк этот садж[21]²¹ настолько глубоко проник в моё сознание, что словно заставил посмотреть на мир другими глазами. Особенно я полюбил «Бани Адам». Ты только послушай:

 
«Всё племя Адамово — тело одно,
Из праха единого сотворено.
Коль тела одна только ранена часть,
То телу всему в трепетание впасть.
Над горем людским ты не плакал вовек, —
Так скажут ли люди, что ты человек?»[22]
 

Саназ с любовью посмотрела на сына, сказав:

— Да, сынок, Саади[23]²² прекрасен. Он затрагивает самые тонкие струны души и заставляет даже самые чёрствые сердца смягчаться. Я верю, что когда-нибудь эти слова помогут объединить мир[24]²³.

— Мама, слова не могут объединить мир, они лишь могут призвать к совести, — уверенно сказал Саша.

— Мой милый Али, слово — самое сильное оружие, которое может всё. Всё зависит от того, из каких уст это слово звучит. — Саназ грустно посмотрела на калитку, словно говорила о чём-то своём.

— Может, ты и права… — задумчиво отозвался Саша. Он обдумывал, как спросить у мамы о строках, которые поднимали в его душе незнакомое чувство трепетного волнения.

Он встал со стула, подошёл к перилам и неуверенным голосом спросил:

— А что ты скажешь об этом отрывке? Я никак не могу уловить смысла:

«Когда царь удивился некрасивости Лейли, Меджнун ответил: "На красоту Лейли нужно взирать глазами Меджнуна, чтобы ты мог понять тайну блаженства, которое даёт её лицезрение!"[25]²⁴»

Саназ, улыбнувшись тёплой понимающей улыбкой, ответила:

— Али, тут всё просто: красота — в глазах смотрящего. Любовь открывает нам в человеке его рух. Когда встретишь ту самую девушку, ты это поймёшь. Кроме неё ты никого не будешь замечать, но дело тут не во внешней красоте. Красота её души будет отражена в облике. Свет этой души найдёт отклик в твоём сердце, и душа обретёт долгожданный покой. Ты это почувствуешь. Она озарит твою жизнь новыми красками.

Саша пытался понять смысл её слов, но ему не верилось, что такое бывает. Подумал о матери и об отце, он спросил:

— У тебя так же было с отцом?

— Али, конечно было, как иначе, — немного смутившись, произнесла Саназ.

— Скажи, а почему всё изменилось? — Саша повернулся и посмотрел на мать взглядом, полным отчаяния.

— Ничего не изменилось… У меня не изменилось, да и у отца тоже, — неуверенно произнесла Саназ. Она хотела, чтобы хотя бы у Саши была надежда.

— Ну да, особенно заметно по отцу, — с раздражением заметил Саша.

— Али, не будем об этом. Игорь — твой отец, отца нужно уважать. — Саназ строго посмотрела на сына, а к горлу подкатил предательский комок слёз.

— Мама, но сколько можно терпеть это отношение? Он же ни во что нас не ставит! Решил за меня, что я буду военным! А тебя вообще за прислугу считает! — с нарастающим негодованием начал Саша, сжимая руки в кулаки.

— Али, бас[26]²⁵! Ты знаешь, я не обсуждаю решения отца. Я помню, что ты хочешь быть журналистом, и я постараюсь с ним об этом поговорить. Но прошу тебя: не зли его, не заводи разговора сам. Не хочу, чтобы вы ругались. Мне пора начинать готовить к приезду отца. — С этими словами она быстро встала со стула, на секунду прижав руку к груди. По лицу пробежала болезненная судорога.

Саша, заметив это, обеспокоенно спросил:

— Мама, тебе плохо?

— Нет, сынок, всё хорошо. — Вымученно улыбнувшись, она нетвёрдой походкой зашла в дом.

— Прости меня, мама, — с сожалением прошептал Саша в пустой дверной проём.

* * *

Саша смотрел на бессмысленные узоры, выходившие из-под ивового прутика, размышляя: «Почему мама никак меня не поймет? Я не хочу жить, выполняя чьи-то указания и распоряжения. Я хочу делать этот мир лучше, честнее, но только через слово. Как сказать отцу, что я не хочу поступать в Суворовское училище, что я хочу стать журналистом? Как он к этому отнесётся? Главное, чтобы на матери не сорвался — от неё и так остался один только рух[27]²⁶, пребывающий в состоянии барзаха[28]²⁷. Сегодня она выглядит особенно печально».

Сашины размышления прервал ломкий голос, доносящийся из-за калитки:

— Саня, ты чего тут сидишь? Айда на речку!

Это был голос Миши — лучшего и единственного друга Саши. Этот жизнерадостный, никогда не унывающий мальчик был для Саши тем самым светом в конце тёмного пути. Он давал ему надежду на другую жизнь.

— Привет, Миш. Не могу, отца жду, — невесело отозвался Саша.

Миша открыл калитку и подошёл к сидящему на ступеньках Саше.

— Все никак не оставишь свою идею стать журналистом? — участливо спросил Миша.

— Нет, это не просто идея — это моя мечта! — запальчиво ответил Саша. — Я хочу ездить по миру, общаться с разными людьми. Ты только представь, как это здорово!

— Угу… Только это всё пустое. Ты же знаешь своего отца: получишь от него нагоняй — и разом забудешь всё, о чём мечтал. Пойдёшь по плацу пыль гонять. — Он на секунду замолчал, посмотрев в направлении речки и добавил: — Я вот даже не задумываюсь о чём-то другом. У нас династия. Дед военный, отец военный, и я должен быть. И стану самым лучшим! — воодушевлённо закончил Миша.

— Как ты так можешь? Неужели тебе не хочется увидеть другую жизнь? — непонимающе воскликнул Саша.

— Это ты у нас весь такой романтик: книжки читаешь, размышляешь… А я вот предпочитаю определённость. Всё уже решено — думать не надо, за тебя всё уже придумано. А самое главное, я буду делать что-то полезное для других, — с абсолютной уверенностью в голосе ответил Миша.

Вдалеке послышался шум мотора и шелест гравия под колёсами.

Мальчишки повернули голову на звук.

— А вот, похоже, и твой отец, — с досадой в голосе произнес Миша, смотря поверх забора в направлении звука.

— Похоже, — вздохнул Саша и весь напрягся.

Ребята молча смотрели на дорогу, виднеющуюся за забором, ожидая появления чёрной «Волги». Плавно покачиваясь, она подъезжала к воротам участка.

— Ладно, пойду я. Удачи! — с этими словами Миша быстрым шагом пошёл к калитке, на ходу поздоровавшись с выходящим из машины отцом Саши.

— Эй, чего сидишь? Видишь же, что приехал. Давай открывай ворота, машину загнать! — прикрикнул из-за ворот на Сашу отец.

— Иду… — обречённым голосом отозвался Саша. Тяжело встав, едва передвигая ноги, он пошёл навстречу отцу.

В это время на веранду вышла Саназ. На её плечи была накинута лёгкая шаль. Несмотря на жару, её била дрожь — не от холода, а от какой-то глухой тревоги, поселившейся в груди ещё утром. Она грустно посмотрела на мужа, который забирал из машины какие-то документы. Рядом с ним стоял сын, словно хидматгар[29]²⁸ со своим ханом[30]²⁹, ожидающий поручений.

Саназ спустилась по ступенькам и подошла к машине.

— Доброго дня, заргай[31]³⁰, — тихо поприветствовала она мужа.

Игорь в раздражении повернулся в её сторону, резко бросив:

— Сколько раз просил не вставлять свои душманские[32]³¹ слова, когда разговариваешь со мной. Иди накрывай на стол, я не ел ничего с самого утра!

«Зря я тогда решил взять её в жёны. Теперь она — постоянное напоминание об этой проклятой войне! И сын ещё, как назло, похож на неё! Даже дома не могу расслабиться!» — раздражённо подумал Игорь.

— Прости, — тихо прошептала Саназ. — Стол уже накрыт, — быстро повернувшись, она прошла в дом.

— И не надо строить такое страдальческое лицо! Радоваться должна каждому дню! Живёшь здесь в достатке, а не там, в грязи и бедности! — Игорь был сегодня особенно не в духе: никак не мог дождаться присвоения звания генерал-майора, а днём до него дошёл слух, что в этом году не будет никаких назначений.

— А ты что стоишь тут как истукан? — напустился он на сына. — Мыть руки — и к столу.

Саша в нерешительности посмотрел на отца, переступая с ноги на ногу. Он лихорадочно соображал, когда лучше начать разговор. Видя раздражение отца, решил, что беседу стоит немного отложить, и неуверенно произнес:

— Отец, я хотел бы кое-что обсудить за ужином.

— Обсудим, — обрубил отец, направившись в дом.

Саша спешно последовал за ним — отец не терпел, когда опаздывали к столу.

В гостиной витал сложный аромат кардамона, шафрана и кумина с тонким шлейфом корицы. На столе стоял казан с пловом — излюбленное блюдо отца, на фарфоровой тарелочке аккуратно нарезанные овощи, в корзинке свежий душистый хлеб. Приборы аккуратно разложены на круглом столе, рядом с одной из тарелок — графин с янтарной жидкостью и аккуратная рюмочка.

Саназ стояла, облокотившись на спинку стула, в ожидании появления главы семьи.

Игорь тяжёлыми шагами прошёл к своему месту и сел. После чего, как по команде, сел и Саша. Саназ спешно начала раскладывать плов по тарелкам.

Игорь наполнил свою рюмку и сразу опрокинул, одобрительно крякнув. После чего накинулся на еду в тарелке. Саша не мог притронуться к ужину, обдумывая, какие доводы нужно привести отцу, чтобы тот передумал насчёт Суворовского училища. «Он же всё-таки отец, должен понять. Просто надо найти нужные слова». Надежда на то, что в отце есть хоть капля понимания и любви, всё ещё теплилась в нём.

Игорь на четверть осушил графин и, расправившись с пловом, посмотрел на Сашу уже осоловевшими глазами.

— Мать, ты посмотри на сына: сидит, по тарелке еду размазывает! На службе быстро научится есть нормально, всю дурь выбьют! — с нарастающим раздражением в голосе говорил Игорь.

— Игорь, прошу тебя, не надо… — Саназ сделала жалкую попытку заступиться за сына. Она боялась, что Саша решит именно сейчас начать с ним разговор, который она прервала утром.

— Что «не надо»? Что? — взревел отец. — Воспитала не мужика, а кисейную барышню. Одни книжки на уме!

— Отец, хватит! — уверенным тоном резко прервал Саша отца.

Игорь от неожиданности уставился на сына так, как будто видел его впервые в жизни.

— Отец, я не буду поступать в Суворовское, я не хочу быть военным! У меня есть мечта — я буду журналистом! — выпалил Саша, а в голове пронеслось: «Я стою на мосту Чинват[33]³², и мост меня вот-вот скинет прямиком в Дом лжи[34]³³. Ну и пусть! Я должен бороться за свою мечту!»

Игорь больше не контролировал себя, он был как в тумане: «Этот сопляк посмел мне возражать, по-любому мамаша руку приложила. Сейчас разберусь с сыном, всю дурь выбью, а потом с ней потолкуем!» Резко встав, он одной рукой схватил и вытащил сына из-за стола, поставил прямо перед собой.

— Ещё раз повтори, кем ты хочешь стать? — багровея от злости, прорычал отец.

— Журналистом, — твердо, смотря прямо в глаза отцу, ответил Саша.

Игорь наотмашь ударил ладонью сына по лицу. От удара Саша отлетел, ударившись спиной о сервант. Верхняя дверца серванта распахнулась, из него выпала ваза и, ударившись о край серванта, с пронзительным звоном разбилась. Один из осколков отлетел и рассек Саше лоб над правой бровью.

Саназ в ужасе вскочила со стула; замерев, не в силах пошевелиться, она панически сжимала горло трясущейся рукой, словно сдерживала крик.

Саша быстро провёл рукой по щеке, которая горела от удара отца. Вскочив на ноги, он, покачиваясь, выбежал из дома, не смотря на родителей. Вдогонку доносился крик отца:

— Щенок, завтра же пойду к Геннадию Андреевичу и договорюсь о Суворовском. Забудешь обо всех своих глупых мечтах!

Саша выбежал за ограду, свернув в проулок, ведущему к речке. Голову нещадно саднило. В душе горело пламя ненависти и обиды. «Я не сдамся, не пойду! Он не сможет меня заставить!» Саша брёл, не разбирая дороги, пока не споткнулся о корягу, торчавшую из земли. Это вернуло его к реальности. Он поднял голову и огляделся: берег был пустынен, тихо шумел камыш в отдалении. Чуть пройдя, Саша уселся на большую поваленную ветку, скрытую в укромном подлеске.

Река была спокойная, в ней сверкали отблески уходящего солнца, на водной глади расходились волнистые круги — рыба плескалась и радовалась жизни. Над рекой носились чайки в надежде поймать нерасторопную рыбёшку. Пахло водой и немного тиной.

«Всё вокруг такое живое и счастливое, я не вписываюсь в эту картину, — понуро думал Саша. — Если бы маме хватило смелости, мы бы уехали. Сбежали! Всё было бы иначе. Почему она выбирает терпеть? Я никогда не буду таким, как они. Я буду тем, кто не станет терпеть, кто будет защищать и оберегать. Кто будет стараться всё исправить!»

Слева послышался шорох листвы. Саша вздрогнул, в голове пронеслась мысль: «Отец пришёл добивать». Но из-за куста ивы выбежала девочка лет шести. Саша замер. Малышка была похожа на фарфоровую куклу. Огромные миндалевидные глаза светились лаской и теплом. Каштановая россыпь волос обрамляла лицо в форме сердечка, а несколько непокорных прядей падали на лоб, придавая ей озорства. Простое голубое платьице добавляло образу сказочной таинственности. «Эта девочка словно сошла со страниц персидских сказок да шар сара мобарза[35]³⁴».

Тем временем девочка изучающе смотрела на Сашу. Его фигура выглядела унылой и одинокой. Он сидел, сгорбившись, будто на спину ему водрузили непосильную ношу. Приглядевшись, она увидела, что лицо его в чём-то испачкано. Любопытство взяло верх, и она вприпрыжку подбежала к Саше.

— Привет! Почему ты здесь сидишь один? — Голос звучал дружелюбно и немного наивно.

— А почему ты тут одна ходишь? — вопросом на вопрос грубовато отозвался Саша, сразу пожалев о своей резкости.

Но девочка не заметила его недоброжелательности. Она с удивлением, слегка озабоченно спросила:

— У тебя кровь на лице. — Подойдя ближе, она привстала на цыпочки и подула на место, где была рана.

В этот момент Сашино сердце сжалось и нестерпимо захотелось плакать. От этого наивного детского жеста стало ещё больнее. Он резко отстранился, произнеся:

— Ты что делаешь? И вообще, тебя не учили, что с незнакомыми людьми нельзя разговаривать? — Его голос дрожал.

— Я тебе помогаю, — простодушно ответила девочка. — Когда я поранюсь, моя бабушка так делает, и сразу всё проходит. Я подумала: если я подую, то и у тебя всё пройдёт. Тебе стало легче? — с надеждой в голосе спросила она.

— Если бы вся боль уходила просто от того, что на неё подули… — с горечью в голосе отозвался Саша.

— Знаешь, — сделавшись очень серьёзной, заговорила девочка, — когда мне грустно, я придумываю себе сказки, в которых у меня всё хорошо, и тогда в реальном мире все неприятные события уже не так неприятны. — Помолчав, она добавила: — А лучше зажмуриться и вспомнить самое-самое радостное событие. Вот смотри. — Она зажмурилась и вслух мечтательно произнесла: — Большая корзина фруктов на столе, — улыбнулась и открыла глаза.

— Почему фруктов? — озадаченно спросил Саша. Он видел их регулярно, невзирая на время года, искренне не понимая, как корзина фруктов может быть радостным событием.

— Потому что мы не можем их себе позволить. Но однажды маме подарили большую корзину фруктов, и это был мой самый счастливый день! Там был даже ананас! Представляешь! — восторженно пояснила она.

Саша озадаченно смотрел на неё, искренне удивляясь, как какие-то фрукты могут вызывать столько радости.

— Как ты тут оказалась?

— Я приехала с бабушкой и тётей в гости к тетиной подруге, там, — махнула девочка в сторону дачных домиков. — Ещё сестра и брат, но они со мной не очень дружат, поэтому я решила провести разведку, как настоящий секретный агент, и втайне ото всех пришла сюда! — явно гордясь собой, ответила она.

Сашино лицо впервые за долгое время тронула улыбка:

— И как разведка?

— Вот, тебя встретила. — Она комично развела руками.

Саша молчал, смотря на эту милую малышку, потом все-таки произнес:

— Знаешь, мне кажется, когда ты вырастешь, то превратишься в прекрасную пери.

— Пери, — повторила за Сашей девочка и, улыбнувшись, дотронулась до его руки. — Всё обязательно будет хорошо. Ты главное делай, как я научила! — и, круто развернувшись, она побежала туда, откуда так неожиданно появилась.

Саша смотрел на куст ивы и не мог понять, была ли эта девочка настоящей или ему все-таки явилась маленькая пери.

«Малышка пери, если бы мою боль можно было бы излечить твоим советом…» — думал Саша, глядя на водную гладь.

Он даже не мог предположить, что самые ужасные душевные потрясения ждут его впереди и что это видение — последнее светлое чувство, которое он испытал.

До Саши донеслись оживлённые голоса и крики людей. Он попытался прислушаться, но ничего не разобрал. Тяжело вздохнув, он подошёл к воде умыться. Запёкшаяся кровь плохо смывалась с лица, рану сильно щипало. Закончив умываться, с мрачной решимостью он медленно побрёл домой: «Будь что будет».

Поднимаясь по проулку, Саша увидел, как в сторону его дома бежит соседка по даче врач Марина Николаевна — жена отставного генерала, женщина лет пятидесяти. Он ускорил шаг, чувствуя, как страх окутывает его подсознание. Свернув с проулка на главную дорогу, он уже почти бегом забежал к себе во двор. У дома толпились соседи, изнутри слышались взволнованные голоса. Сердце Саши сжали тиски, на лбу выступили холодные капли пота. На ватных ногах он поднялся по ступенькам веранды и зашёл в гостиную.

На полу возле обеденного стола лежала мама — она как будто прилегла отдохнуть. Лицо спокойное, умиротворённое — таким он его не видел никогда. Только черты лица были как-то неестественно заострены, и холодная бледность коснулась кожи. Одна рука лежала на груди, словно придерживая шаль, вторая была небрежно откинута в сторону стола. Ноги слегка согнуты, повёрнуты в коленях к столу.

Саша замер у входа, не отрывая взгляда от мамы, не в силах пошевелиться. До него донёсся откуда-то издалека чей-то голос:

— Всё. Отмучилась. Похоже, сердце. Я вызвала скорую из дома, они должны скоро быть.

Саша невидящим взглядом обвёл комнату, словно не узнавая, где находится. Его взгляд остановился на отце. Тот сидел на своём стуле у стола, подпирая мясистый лоб рукой, непривычно сгорбившись, смотря куда-то в пол.

До Сашиного сознания наконец-то дошла ужасающая реальность: «Мама умерла!» Он кинулся к отцу, схватил его за плечо, прокричав срывающимся голосом:

— Это ты! Это всё ты! Это ты её убил! Ненавижу тебя!!! Ненавижу!

Отец резким движением отшвырнул сына от себя со словами:

— Успокойся, будь мужиком. Это ты своими истериками её довёл. Не выдержала. Ты убежал как трус, ей сразу стало плохо, я не успел ей ничего сказать! Она встала со стула, прошла пару шагов и рухнула.

— Игорь, не срывай свою боль на сыне, он всё же мать потерял, — неодобрительно произнесла Марина Николаевна, сочувственно посмотрев на Сашу.

— Что ты лезешь? Ещё учить меня будешь, как с сыном общаться?! Он мать потерял, а я жену! — грубо бросил Игорь.

Марина Николаевна раздражённо махнула рукой и пошла к выходу. Проходя мимо Саши, она сказала:

— Соболезную. Если что-то будет нужно, приходи.

Что происходило дальше, Саша помнил смутно. Всё как в тумане. Приезд скорой. Маму кладут на носилки, накрывают белым саваном. День. Ночь. День. Поездка домой в Москву. Заключение врача — сердечный приступ. Кладбище, много незнакомых лиц. Невыносимая боль. Вот и всё…

Отец эти несколько дней практически не разговаривал с сыном. Саша был предоставлен сам себе. Боль от утраты самого родного и близкого человека смешивалась с чувством вины, настолько затмевая разум, что он не мог думать ни о чём другом: «Я виноват! Если бы не я, она была бы жива! Зачем я решил спорить с отцом? Не спорил бы — она бы не переживала. Я убил тебя… Убил своим поступком… Как я буду без тебя? Я остался совсем один! Только ты меня понимала, только с тобой я чувствовал себя счастливым и свободным. А теперь ты действительно рух, но ты обязательно попадёшь в джаннат. Ты была воплощением добродетели, чистоты и милосердия! Таких, как ты, больше нет».

Так прошла неделя, может, чуть больше. Саша потерял счёт времени. На дачу они не вернулись. Миша пару раз звонил, пытался поговорить с другом, но их диалог заканчивался на фразе: «Миша, я сейчас не хочу разговаривать».

И вот в понедельник — Саша почему-то очень хорошо запомнил этот день недели — пришёл домой отец с какой-то встречи, сухо сказав:

— Даю тебе час. Собирай вещи, отвезу тебя в общежитие.

— Какое общежитие? — не понял Саша.

— Суворовское. Ещё неделя, но я договорился: жить там будешь, все экзамены сдашь сразу по приезде.

Слова отца вывели Сашу из состояния забвения. Он вдруг осознал: «В его жизни нет места счастью и мечтам, а раз всё это безвозвратно кануло в небытие, то не всё ли равно куда? Главное — подальше от отца». И он молча пошёл собирать вещи.

В этот день Саша окончательно расстался с детством…

Вуаль гнева (мир против меня)

Наши дни…

Где-то на границе Алтая и Казахстана

Два силуэта, словно призраки этого леса, тускло освещаемые светом луны, брели по еле различимой тропе. Казалось, Кандагарский великан[36]³⁵ поймал ребёнка и ведёт его в своё логово.

Али шёл уверенным размашистым шагом, Аглая еле поспевала за ним. Ей было очень холодно, всё тело била мелкая дрожь. В темноте она практически ничего не различала, только тускло освещённую проторённую дорожку, над которой нависала тьма, грозясь поглотить её в свою бездну. Сердце трепетало как листья на кронах деревьев от сильного порыва ветра.

«Сейчас я не могу ничего изменить. Мне нужно добраться до людей. Он единственный, кто сейчас может меня к ним привести. Я обязательно что-то придумаю. Я скажу им, что он меня похитил! Он не сможет ничего сделать им! Они помогут, защитят и отведут в населённый пункт. Он же тут наверняка есть. На машине мы ехали часа два от Бурсоля, значит, и вернуться можно туда. Попрошу просто отвезти меня туда».

Ход её мыслей прервался, когда она споткнулась о ветку и, не удержав равновесие, начала падать. Али резко обхватил её за плечи одной рукой, притянув к себе. Аглая почувствовала исходившее от его тела тепло и ещё сильнее задрожала.

— С-спасибо, — дрожащими губами произнесла она.

— Смотри под ноги. Повредишь ногу — я не буду тебя нести, — раздраженно бросил Али.

Интонация не соответствовала физическому ощущению, тому, как он держал ее. Аглая не чувствовала грубости в его руках, скорее что-то отдалённо похожее на нежность.

Неожиданно Али свободной рукой быстро провёл вдоль руки Аглаи, на миг взял её ладонь в свою, тут же отпустил, резко отстранил её от себя и молча начал расстёгивать куртку. Аглая, видя, как он расстёгивает молнию, в ужасе попятилась, неотрывно следя за движением его рук.

Али, заметив это, не прекращая снимать куртку, произнес:

— Не глупи, ты замёрзла.

С этими словами он подошёл к ней и накинул ей на плечи только что снятую куртку. Куртка ещё хранила его тепло и запах — что-то сладковато-мускусное с примесью табака. Она порывисто вздохнула, почувствовав, как по её телу разливается спокойствие. Стоя в смятении так близко к нему, она не могла понять, почему испытывает такие противоречивые эмоции по отношению к этому человеку.

Али мимолётно задержал руки на плечах девушки, почувствовал какое-то давно забытое, щемящее сердце чувство, и опять возникла эта навязчивая мысль: «Ощущение, что я давно её знаю. Где мы могли встречаться?» Быстро опустив руки, он взял полы куртки, которые доходили Аглае до колен, и застегнул её со словами:

— Пошли быстрее.

Аглая покорно подчинилась, не произнося ни слова. Как только она почувствовала тепло, на неё навалилось чувство дикой усталости, всё тело начало ломить. Нога, которой она споткнулась, при ходьбе отдавала тупой болью.

«Эта ночь никогда не закончится, она как какой-то кошмар, от которого нет спасения. Но этот человек, Али, — почему создается впечатление, что в нём есть что-то доброе? Может, мне показалось? Этот жест — он позаботился обо мне. Мог бы не отдавать свою куртку, ведь сам замёрзнет…»

Аглае пришла в голову мысль: «Мне нужно его разговорить — да, непременно. Ночь — лучшее время, когда с тобой говорит не человек, а его душа, и если у него она добрая, я это обязательно почувствую! Вдруг это поможет мне?»

— Али… — словно пробуя на вкус, протяжно произнесла Аглая. — Что означает твоё имя?

Второй раз слыша своё имя из уст этой девушки, Али ощущал, как внутри всё замирает, будто от заклинания, звучащего из её уст. По-видимому, заклинание работало, потому что Али, на удивление Аглаи, которая и не ждала услышать ответ, произнес:

— Достойный, возвышенный, высокий, если дословно, — его голос прозвучал глухо, растаяв в ночной мгле.

— Про высокий — это тебе точно подходит, — неожиданно повеселевшим голосом отозвалась Аглая.

Али повернулся, удивлённо посмотрев на неё. «Что с этой девушкой не так? Пять минут назад смотрела на меня глазами, полными ужаса, будто я гуль[37]³⁶, который хочет её съесть, а сейчас шутит, будто мы старые друзья». Неожиданно для самого себя он спросил:

— А твоё имя что значит?

Аглая настолько удивилась этой перемене в нем, что на секунду даже замешкалась и остановилась. Опомнившись, она ускорила шаг и сказала:

— А моё имя мифическое, — с нотками загадочности в голосе начала Аглая. — В древнегреческой мифологии Аглая — младшая из трёх харит, дочерей Зевса[38]³⁷, олицетворяющая красоту и радость жизни.

— Истинно пери, — еле различимо прошептал одними губами Али.

Аглая, не расслышав этих слов, спросила:

— Али, ты не ответил там, у озера, на мой вопрос. Можешь дать мне ответ? Я же имею право знать, что происходит!

— Нет, — оборвал её Али, превратившись обратно в того незнакомца, который нашёл её у берега озера.

Аглая хотела спросить «Почему?», но в это мгновение её взору предстала невероятная картина, которая лишила дара речи. Будто граница между прошлым и настоящим стёрлась, и они стояли на её пределе.

Взору путников открылась лесная поляна, освещённая тусклым светом луны, на которой в окружении невысокой грубой изгороди из неотёсанных остроконечных брёвен расположились небольшие покосившиеся деревянные срубы с чёрными глазницами окон. Где-то в отдалении слышался едва уловимый шум воды.

В тихой задумчивости поскрипывала сухая сосна на краю поляны. Лёгкий ветерок доносил запах прелого сена и конского пота.

Али окинул Аглаю тяжёлым взглядом. Она стояла заворожённая, с широко открытыми глазами, губы немного приоткрыты, и походила на маленького ребёнка, в восхищении смотрящего на желанный предмет. «Не поддавайся, Али! Не надо…» — пронеслось у него в голове, вслух же он сказал:

— Говорить буду я, рот не открывай! Не усложняй своего положения.

Аглая в этот момент и не могла ничего сказать — настолько потрясла её эта картина. Какое-то неясное томление и чувство тревоги закрались в уголки её души. Она как зачарованная пошла следом за Али, забыв, что привело её сюда.

Подойдя к оплоту[39]³⁸, Али громко крикнул:

— Эй, хозяева, есть кто живой? Примите на постой двух заблудших путников! — Его голос разлился гулким эхом, затерявшись среди крон деревьев.

В ближнем к оплоту срубе чёрная глазница мигнула тусклым светом. Он, как мотылёк, попавший в западню, беспокойно дёргался, вскоре погаснув. Дверь скрипнула, и на пороге появился худощавый мужчина лет шестидесяти, с бородой и всклокоченными волосами. В одной руке он держал керосиновую лампу, а другой придерживал ружьё, висевшее на плече. Свободная белая рубаха с косым воротом поверх серых брюк придавала его образу ещё большей самобытности.

Увидев ружьё, Аглая невольно шагнула ближе к Али, бессознательно ища у него защиты. Али, заметив это движение, слегка подтолкнул Аглаю себе за спину.

— Кто такой будешь? — недружелюбно спросил бородач, подходя к оплоту.

— Туристы. Решили пойти в тайгу сами, без сопровождающего, и вот заблудились! — простодушно ответил Али, разводя руками.

— Ты, мирянин, иди кому другому сказку эту расскажи, может, и поверят. А мне заливать не надо! — Бородач скинул ружьё с плеча. — Говори, кто такой?! — воинственно прикрикнул он.

— Какие сказки-то? Говорю же: пошли в тайгу, местные рассказали про место тут одно с озером необычайной красоты. Дойти-то дошли, а вот обратно не вышли! Ты, мужик, ружьё-то убери, а то жена у меня боится. — На этих словах Али подтолкнул Аглаю из-за спины ближе к оплоту.

Только после слов Али о жене бородач перевёл взгляд с него на маленький силуэт, вырисовывающийся перед Али.

Аглая же, услышав, что Али назвал её женой, с растерянностью и страхом смотрела то на Али, то на мужчину с бородой.

Бородач повесил ружьё на плечо и, глядя на Аглаю, спросил:

— Правда твой муж?

В этот момент Али незаметно для бородача схватил руку Аглаи и с силой сжал. Её маленькая ладошка утонула в его массивной пятерне. Он пристально посмотрел на неё так, что по спине прошёл холодок. Аглая еле слышно произнесла:

— Да, — и опустила глаза.

Бородач оценивающе смотрел на незваных гостей, пытаясь решить, можно ли им доверять. Но, видимо, решив, что они действительно заблудились, произнес:

— Ладно, проходите. Но учтите: у нас тут свои порядки. Пока вы на нашей территории, должны им подчиняться, иначе вон за околицу! — сурово сказал он.

— Как скажешь, — миролюбиво отозвался Али.

Бородач отворил засов на воротах. Те, тяжело застонав, открылись, пропуская усталых путников к себе на ночлег.

«Надо было её предупредить о том, что придётся побыть в роли жены. Хотя так даже лучше — она подтвердила, теперь ей никто не поверит. Эти люди не будут вмешиваться в семейные разборки, посчитают, что она несёт бред», — думал Али, проходя во двор. Аглая испуганным взглядом обводила двор, пытаясь различить окружение.

— Я Нестор, — представился бородач, закрыв ворота, и, повернувшись к Али, спросил: — Вас как звать?

— Я Иван, жену Аней зовут, — соврал Али, не дав Аглае произнесли своего настоящего имени.

— Ну что ж, Иван, выделю вам дальний сруб, он сейчас пустует, там и переночуете. Утром решим, что с вами делать, — проходя вперёд по направлению к дальнему срубу, сказал Нестор.

— Мне бы с другом связаться, потерял нас, волнуется, — миролюбиво продолжил Али.

— Связаться — это можно, но утром. А сейчас проходите в дом, — с этими словами Нестор открыл тяжёлую дверь и шагнул в темноту, разгоняя её светом лампы.

Али посторонился, взглядом показывая, чтобы Аглая проходила первой.

Зайдя следом за Нестором, она увидела жилище, в котором застыло время. И если бы она не знала, какой сейчас год, можно было бы подумать, что она перенеслась на пару столетий назад. Это восхищало и пугало одновременно.

Небольшие сенцы с лавкой вдоль бревенчатой стены. На лавке — ведро, накрытое крышкой, на нём жестяная кружка и какие-то ветоши рядом. В углу стоят лопаты, вилы, мотыга, хомут… Рядом — железные тазы, ручная тёрка для белья и прочая подсобная хозяйственная утварь.

Нестор, перешагнув через порог, ведущий в комнату, повернулся к красному углу и перекрестился. Он прошёл к массивному столу у окна, зажёг такую же лампу, как была у него в руках, наполняя избу тусклым светом. Аглая нерешительно шагнула следом.

Жилая часть дома выглядела аскетично: правый угол комнаты подпирала своими белыми боками печка, за печью стояла массивная деревянная кровать. Напротив неё — окно и стол. По диагонали от печи, в восточном углу, на навесной полке — деревянная икона Николая Чудотворца, божница. На стене, граничащей с сенцами, — навешенные деревянные полки с занавесками.

Нестор неодобрительно посмотрел на Аглаю, сказав, глядя на входящего Али:

— Жинке твоей одеться бы в подобающее. У нас так не ходят.

Аглая, густо покраснев, потянула полы куртки вниз.

Али обвёл глазами силуэт Аглаи. В его куртке она казалась ещё более хрупкой и маленькой. Её оголённые ноги, видневшиеся из-под куртки, говорили о том, что одежды на ней практически нет. Али отогнал от себя эту смесь непрошеных чувств и извиняющимся голосом произнес:

— Я говорил ей, что в тайгу так не одеваются, но женщины — разве послушают? — пожал он плечами, тем самым показывая тщетность своих доводов.

— Я сейчас своей скажу, одежду принесёт и тебе заодно захватит, — неодобрительно покачав головой, сказал Нестор.

— Спасибо, мы очень тебе благодарны! — Али приложил руку к сердцу, делая вид, что признателен ему до глубины души.

Нестор одобрительно махнул головой и повернулся уходить. Но, задержавшись у порога, с сомнением в голосе спросил:

— Иван, я вот всё смотрю на вас и в толк не возьму: вы чьей нации будете? Вроде имена русские, но не сильно вы на русских похожи.

Аглая взволнованно смотрела на Али. «Может, сейчас самое время сказать этому мужчине правду? Но почему я не могу произнести ни слова? Почему я боюсь этого незнакомого человека больше, чем Али?»

Али сделал такое растерянное выражение лица, что даже Аглая поверила в его искренность.

— Нестор, да как же не похожи? Казаки мы, родом из Новочеркасска, — соврал Али так, будто сам в это верил.

— Казаки, значит… — Нестор обвёл их ещё раз внимательным взглядом и, махнув рукой, вышел из дома.

Али тяжёлыми шагами прошёл к столу. Сев на табурет, он подпёр подбородок рукой, задумчиво глядя на Аглаю. «Как я сразу не заметил этого в её внешности? Образ пери затмил всё земное!»

Аглая стояла белая как стена, продолжая нервно оттягивать полы куртки. Она беспокойно осматривала простое убранство комнаты. «Здесь одна кровать!» — пронеслась в голове мысль.

Али медленно водил взглядом по этой хрупкой девушке и никак не мог побороть в себе неясную нежность, вспыхивающую при взгляде на неё.

— Здесь одна кровать! — не глядя на Али, произнесла Аглая. — Зачем ты сказал, что я твоя жена?

Али посмотрел на кровать, потом перевёл взгляд на Аглаю. Но не успел ничего ответить, как Аглая взволнованно продолжила, переведя взгляд прямо на него:

— Я не стану спать с тобой в одной кровати! Ты за кого меня принимаешь? Я сейчас же пойду к этим людям и всё им расскажу! Ты просто…

Аглая не смогла закончить свою гневную тираду. Али рывком вскочил с табуретки, лицо его исказилось от ярости. Шагнув к Аглае, он схватил её двумя руками за плечи, резко швырнул на кровать, стоявшую позади неё. Наклонившись над лежащей девушкой, он, прижав её одной рукой к кровати, прорычал:

— Ты будешь делать то, что я скажу. Если надо — будешь спать со мной в одной кровати, если надо — будешь моей женой! А если попытаешься попросить помощи, то узнаешь, что такое настоящий джаханнам. Ясно?

Её лицо было настолько близко, что он практически касался его своими губами.

Внутри у него разгорался джахим[40]³⁹, но, глядя на это чистое и светлое лицо, огонь начинал терять свою силу, уступая место другому чувству, ещё более губительному, чем ненависть.

— Мне жаль тебя, — повернув лицо к его уху, спокойным голосом прошептала Аглая. — Ты жесток не со мной, а с собой. Чего ты на самом деле хочешь? Неизвестность — самое сложное. Я же не вещь! Я человек!

Али ожидал чего угодно, только не такой реакции. «Она должна была разрыдаться, умолять отпустить, давить на жалость, но не это…» Ему вдруг стало противно от самого себя. Он впервые в жизни осознал, что поступает так же, как и его отец, а в этой девушке впервые среди многих женщин он увидел смутный отблеск матери — этот спокойный, ровный голос, ни слёз, ни истерик… Он резко отпустил Аглаю и как ошпаренный выскочил из сруба.

Аглая медленно поднялась с кровати. Тело била мелкая дрожь. А в голове крутилась только одна мысль: «Он меня не отпустит, никогда!»

В срубе, из которого вышел к ним Нестор, шёл разговор о непрошеных гостях.

Нестор ходил по небольшой комнате, нервно поглаживая бороду.

— Настасья, не нравятся мне они. Чуйка, что что-то здесь не чисто.

Настасья — такая же худощавая, как и её муж, — сидела на лавке у стены. Она была уже одета для похода к гостям. На ней была длинная, грязно-синего цвета юбка и свободная кофта с длинным рукавом, по цвету когда-то, видимо, белая, но сейчас определить цвет было практически невозможно — настолько она обветшала. Волосы были спрятаны под платок, на лице — отпечаток строгости и ежедневного тяжёлого труда.

Она внимательно смотрела на мужа. Но мысли её были далеко. Ей было всё равно на этих людей, кто они и откуда. Её волновала судьба собственного сына, который сбежал от них в город. Муж категорически запретил поддерживать с ним какую-либо связь, и Настя очень страдала, но сказать об этом мужу не смела. В ней боролись материнская любовь и ревностное хранение отеческих преданий.

— Настасья, что сидишь, как будто в рот воды набрала? — недовольно окрикнул её Нестор.

— Прости, Нестор. Задумалась.

— И о чём это ты задумалась? — зная ответ и начиная закипать, вкрадчиво спросил он.

Настасья, опустив глаза в пол, тихо произнесла:

— О сыне нашем — Николае.

— Так я и знал! Сколько раз тебе повторять: нет у нас сына боле! Он отрёкся от нас, от веры! Подался к «поганым»[41]⁴⁰, решил стать одним из них!

— Нестор, — с отчаянной растерянностью перебила его гневную речь Анастасия, — но ты ведь сам пустил к нам на постой иноверцев, а сына родного вычеркнул из жизни.

— Не путай! Это милосердие! Я помог людям, не оставил их ночью в лесу! И хватит об этом! Не хочу больше ничего слышать о нём! Иди, отнеси им вещи! — раздраженно закончил он.

— Иду. — Тяжело вздохнув, Настасья встала с лавочки и, взяв приготовленную одежду, пошла к гостям.

Али стоял у входа, прислонившись к углу сруба, и смотрел на ворота.

«Что ты творишь, Али? Тебе просто нужно доставить эту девушку из пункта А в пункт В и забыть о ней, как и обо всех других своих заданиях. Зачем ты всё это ей говоришь? Почему не можешь быть спокойным? Она права: нужно сказать ей, что происходит, но только после разговора с центром. Да. Нужно дождаться подтверждения личности. Только вот ты не скажешь ей всю правду».

Он увидел нечёткий силуэт: кто-то вышел из избы Нестора и быстро приближался к нему. Настасья остановилась напротив Али и, окинув его беглым взглядом, безразлично произнесла:

— Я одежду принесла.

— Спасибо. Жена в доме, отдайте ей, — отозвался Али. При слове «жена» он почувствовал противную тянущую боль в груди.

Женщина, ничего не ответив, прошла к двери.

Зайдя в избу, она так же, как и Нестор, перекрестилась на икону и, повернувшись к Аглае, сказала:

— Я Анастасия. Вот одежда, постель. Нужна какая-то помощь? — Тон, которым она это произнесла, ясно давал понять, что помогать она вовсе не намерена.

Аглая с надеждой подумала, что, возможно, это её шанс рассказать правду.

Настасья внимательно смотрела на Аглаю, и чем больше она смотрела, тем сильнее внутри разгоралась ненависть. «Вот такая же девка затуманит голову моему сыну — и я больше никогда его не увижу! Если бы Нестор не начал брать его в город, может, так и жил бы сейчас с нами. Женили бы его на дочке Петра. А теперь что?» — всю свою боль и бессилие она решила переложить на Аглаю.

— Спасибо, Анастасия. Меня… Анна зовут, — чуть не выдав своего настоящего имени, отозвалась Аглая. Она хотела продолжить и сказать, что ей нужна её помощь, но Анастасия перебила её, грубо бросив:

— Мне совершенно всё равно, как тебя зовут! И помощь я предлагала, чтобы показать, как управляться в доме! Ты, поди, не знаешь, что такое жизнь без удобств.

— Не переживайте, я всё умею, бабушка меня всему научила, — с достоинством ответила Аглая, почувствовав, как призрачен её последний шанс на спасение. «Она мне не поможет, скорее наоборот».

— Хорошо. У нас не гостиница. Завтра, если не уйдёте, будешь помогать по хозяйству, — строго произнесла Анастасия и, резко повернувшись, вышла из дома.

Али слышал, как открылась дверь и из неё выскользнула женщина. Она прошла мимо, скрывшись в дверях сруба, из которого их встречал Нестор.

Али продолжал стоять, прислонившись к углу дома, и не мог заставить себя зайти внутрь.

Аглая спешно переодевалась в принесённую одежду. На ночь ей приготовили ночную рубашку из хлопка, она была ей велика, практически доставала до пола. Вырез был длинный, на пуговицах, Аглая никак не могла справиться с ними — пальцы не слушались, дрожали.

В этот самый момент в дом зашёл Али.

Аглая резко повернулась на звук, рубашка соскользнула, оголяя плечо, давая полёт фантазии.

Али оцепенело застыл на пороге.

Ему показалось, что это мираж и прекраснее этого он не видел ничего в своей жизни. На ум сразу пришли те давно забытые строчки Саади: «На красоту Лейли нужно взирать глазами Меджнуна, чтобы ты мог понять тайну блаженства, которое даёт её лицезрение!»

Аглая нервно поправила рубашку, повернувшись к Али спиной.

Он смутно представлял себе, сон это или явь. Медленно подойдя к девушке со спины, не узнавая своего голоса, хрипло произнес:

— Пери, ты хочешь свести меня с ума? — Эти слова звучали так, словно он страдал и не мог найти утешения.

Аглая медленно повернулась, как-то странно посмотрев на него, будто пыталась что-то вспомнить, затем сказала:

— Странно…

— Извини. — Он впервые произнес то, что думал, — ему действительно было жаль.

Аглая, пытаясь справиться с пуговицами, ответила:

— Не стоит, я бы хотела услышать ответ на свой вопрос.

Али поднёс руку к её рукам, которые нервно теребили пуговицы. Он осторожно убрал её руки и спокойными движениями начал застёгивать пуговицы, говоря:

— Мне нужно уладить формальности, и если ты действительно та, кто мне нужен, я расскажу.

А про себя подумал: «Я расскажу тебе не настоящую правду, а ту, которую ты должна знать».

С пуговицами было покончено, и он медленно опустил руки, добавив:

— Я не трону тебя, если сама не будешь провоцировать. Так что не бойся. Спать нам придётся вместе. Ложись к стене.

Аглая в нерешительности замерла на месте.

— Аглая, ложись, — уже в приказном порядке повторил Али.

— Почему я должна тебе верить? — дрогнувшим голосом спросила она.

— У тебя нет другого варианта. Можешь не верить, — устало произнес Али.

Аглая поспешно прошла к кровати и уже подняла ноги, чтобы лечь, но Али двумя быстрыми шагами оказался рядом с кроватью и, схватив правую ногу Аглаи чуть выше голени, сел на колено. От боли она вскрикнула. Нога посинела на лодыжке и выглядела припухшей.

Али приподнял подол рубашки, оголяя ногу по колено.

— Отпусти, — сквозь сжатые от боли зубы сказала Аглая.

— Ты что, всё это время терпела? — в замешательстве, глядя снизу вверх на Аглаю, спросил Али.

— Пройдёт. Отпусти, мне больно, — раздражённо выдохнула Аглая.

— Надо перевязать чем-то тугим, иначе завтра будет хуже, — не отпуская ноги, настаивал Али.

— Не надо ничего перевязывать, дай мне спокойно лечь! — с нарастающим раздражением резко ответила она.

Али выпустил её ногу из своих рук, встал и молча пошёл раздеваться, по дороге погасив лампу.

Морально и физически полностью опустошённая этой длинной ночью, Аглая сразу провалилась в крепкий сон.

Али прилёг на край кровати, но сон не шёл к нему. Не давала покоя хрупкая спина девушки, свернувшейся калачиком рядом. Он лежал и напряжённо думал. За всю свою жизнь он полностью разочаровался в женщинах. Он видел их алчными и жалкими, старающимися паразитировать на мужчине. Ему не удалось встретить ту самую, о которой говорила мама. Да и похожих на неё он не встречал. Вся его жизнь состояла из бесконечной работы и случайных связей, которые он сразу обрывал, никогда не называя своего настоящего имени. Работой он как будто отгораживал себя от внешнего мира, и это помогало ему полностью забыть себя настоящего и быть кем угодно, только не самим собой. Али закрылся от всего мира, и всю свою эмпатию и человеколюбие тоже постарался закрыть в потаённых уголках души.

Но эта девушка пробила брешь в многолетнем устое его души. «Как в этой хрупкой девушке сочетается такая детская незащищённость с такой силой воли? Было видно, что она устала, но совершенно не заметно, что ей больно, — она молча терпела. И эта её улыбка в лесу — она вдруг забыла, что её ждёт неизвестность. А восхищение на лице при виде этого обветшалого поселения? Она ведь действительно восхищалась им, такое невозможно подделать».

Мысли Али прервались. Аглая беспокойно зашевелилась, прошептав что-то неразборчивое, она положила голову ему на плечо, а руку на грудь, и, закинув свою маленькую ножку на него, умиротворённо замерла в этой позе.

Али шумно выдохнул и замер. Его сердце зашлось в дикой скачке, в висках застучала кровь. Мысли разом покинули голову. Он лежал не дыша, смотря невидящим взглядом на стену печки.

Он чувствовал ровное дыхание Аглаи. Тепло её тела, запах — что-то цветочно-древесное и немного мускуса, возможно, бергамот, фиалка, сандал…

Внутри впервые в жизни нарастало не животное чувство инстинкта, которое с любой другой женщиной он воплотил бы не задумываясь, а нечто иное, неведомое ему. Он просто хотел растянуть этот момент как можно дольше, чтобы ощущать её рядом.

В окно начали проступать неясные отблески рассвета, стали слышны голоса людей, рассеивая этот мифический мир, а вместе с ним и эту незримую связь между ними.

Али, очнувшись от чар, пошевелился, положил руку на спину Аглаи, прошептав:

— Аглая, проснись.

Она слегка пошевелилась в полудрёме и, ещё не очнувшись от сонной неги, прошептала:

— Так хорошо, ещё немного! — и сильнее прижалась к нему.

Али задохнулся, рука самопроизвольно соскользнула со спины на талию, но так и осталась там в нерешительности.

В этот момент Аглая очнулась. Она резко открыла глаза, подскочила на кровати, прижавшись спиной к стене. Испуганным взглядом она водила по дому, остановившись на Али:

— Что… Ты… Я… — никак не могла сформулировать она.

Али криво улыбнулся, отчего на сердце у Аглаи похолодело.

— Нет. Ты что, забыла вчерашнюю ночь? — Эти слова прозвучали как вызов.

— Я… нет. Сон. Я думала, что всё это приснилось… — Она скосила взгляд на плечо Али, на котором ещё минуту назад так сладко спала. — Прости, я не специально. — Она покраснела, нервно поправляя спутанные волосы.

Али неуклюже встал, надел футболку и, не глядя на Аглаю, произнес:

— Не выходи никуда, мне нужно позвонить. Вернусь — объясню тебе всё.

Он быстро вышел, не желая слышать её ответ.

Аглая спешно переодевалась в приготовленную Анастасией для неё одежду: юбка в пол и широкая кофта — всё было велико и кое-как держалось на её хрупком теле.

В голове роились мысли: «Мой отец — он же умер. Его друг мне об этом сказал. Не мог же он соврать. И он был начальником афганской национальной полиции в Кабуле, он боролся с преступностью, а не был её частью. Сейчас Али вернётся и подтвердит, что всё это ошибка. И я спокойно поеду в гостиницу и забуду об этом, как о страшном сне».

На улице Али увидел, что в этом уединённом месте бурно кипит жизнь. Женщины с бидонами шли к дальнему строению. Мужчины с инвентарём толпились у ворот, чего-то ожидая. Он глазами отыскал Нестора: тот стоял у своего сруба, наблюдая за своими кержаками[42]⁴¹. Али подошел к нему. Нестор перевел взгляд на Али:

— А, Иван, не думал, что мирские так рано встают, — с сарказмом произнёс Нестор.

— Да, тут как-то не до сна. Мне бы позвонить. — сделав озабоченное лицо, произнес Али.

— Это можно, у меня есть спутниковый телефон, сейчас вынесу. — Нестор скрылся в доме. Минуту спустя он вернулся, протянув Али «Иридиум[43]⁴²».

Али немного удивился при виде такого аппарата: «Не вяжется как-то стоимость этого телефона с жизнью этих людей. Нужно побыстрее отсюда убираться», — пронеслось у него в голове.

— Нестор, а как звонить? — Али сделал вид, будто впервые видит такой аппарат.

— Вот чудак, так же, как и по обычному, — удивлённо посмотрел на Али Нестор.

— Могу я отойти?

— Иди, кто тебе мешает, — с этими словами Нестор направился к кособокой постройке на другом конце поселения. — Принесёшь туда! — показывая на постройку, крикнул он на ходу.

Али вышел за пределы поселения, по тропинке спустился к речке, и, убедившись, что никого рядом нет, набрал номер. На другом конце трубки ему бодро ответили:

— Слушаю.

— Привет, братишка, ты нас потерял, наверное. Мы тут немного заблудились, нас бы забрать!

— Врор[44]⁴³? — напряжённо спросил голос на том конце телефонной трубки.

— Хо[45]⁴⁴.

Это была проверка, предусмотренная на случай операции на территории России: позывной Али был «брат».

— Ну ты, конечно, всех на уши поставил, — констатировал повеселевший голос.

— Друг, срочно. Аглая Романова, тридцать шесть. Всё. Контакт прямой. Нужно согласие на продолжение.

— Дай пятнадцать минут, вернусь.

— Жду.

Звонок прервался. Али стоял и смотрел на быстро бегущую речку. Чуть поодаль виднелся обветшалый помост. По воде то тут, то там разбегались круги. Над речкой, словно паутина, стоял лёгкий рассветный туман.

Телефон ожил, Али поспешно взял трубку.

— Подтверждаю. Важно догнать оставшуюся группу и успешно зайти в гости к папе. Ты желанный гость, ждут вестей.

Али тяжело вздохнул и кратко ответил:

— Принял.

— А ещё, — опомнился голос, — она его искала, но другой информации нет. Москва. — И на этих словах разъединил соединение.

Али нахмурился, чувствуя, как эта информация тяжким грузом ложится на его плечи.

Он выдохнул и набрал другой номер. В телефоне долго шли гудки, и наконец раздалось глухое приветствие:

— Салам алейкум.

— Ва алейкум салам.

Дальше разговор пошёл на пушту.

— Где девушка?

— Она со мной.

— Где вы?

— Поселение старообрядцев.

— Далеко… Жди, нам нужны сутки. Отправим наших, они машину оставят тебе. Встретимся в Узбекистане.

— Хорошо.

— Твоя самодеятельность не очень понравилась главному, повезло, что ты её нашел, — недовольно добавил голос и положил трубку.

Али раздраженно вздохнул. Всё подтвердилось.

Центр дал добро на продолжение операции. Шифр говорил: «Это его дочь, донесение подтвердилось. Ты должен доставить её до места и подтвердить личность отца».

Он вёл разведку уже несколько лет. Собирал информацию на территории Афганистана и Узбекистана, обзаводился нужными связями для возможности внедрения в группу, которая выполняла самые важные поручения ключевой фигуры операции — Амина Салеха, организатора масштабного нелегального коридора Афганистан — Узбекистан — Казахстан — Россия. В группе он быстро занял одну из ключевых ролей. Выполнял важные поручения, но никогда не видел в лицо заказчика. Да и никто из группы не видел. Но новость о том, что им поручено забрать его дочь и передать ему при личной встрече, стала отличной возможностью наконец-то приблизиться к основной цели. Однако всё осложнилось тем, что это поручили другому человеку. Сказали, что в России всё организуют, а Али должен был оставаться на базе. Он сам напросился поехать и проконтролировать задание. Надеялся перехватить её. У конторы не было никакой информации о наличии детей у Амина Салеха. Провал операции означал бы, что на территории России открылся бы канал, по которому могли доставлять любую контрабанду — начиная с обычных товаров, заканчивая торговлей людьми и наркотиками. Что, собственно, и подтверждало их первое задание: под предлогом помощи беженцам они должны были продать их в рабство.

Али следил за группой афганцев, которые должны были организовать похищение, в надежде понять, кто является дочерью Салеха. Как выглядит его дочь, знал только один человек, который и был в этой группе. Али ехал в отдалении, когда микроавтобус подрезала другая машина. Он не рассчитывал, что всё произойдёт именно сейчас. Выйдя из автомобиля, он подошёл к людям, которые тоже уже вышли из своих машин. Началась перепалка. Он не вникал в смысл их разговоров, только следил за людьми. Увидев, как одна из девушек побежала в лес, он бросился следом, полагаясь на свою интуицию. Она его не подвела.

Али напряжённо обдумывал дальнейшие шаги, когда на помосте появились три женщины с тазами, и одной из них была Аглая. Левой рукой она придерживала край таза, прислонённый к бедру. Подол юбки был завёрнут, как и у других двух женщин. Она присела на край помоста, достала кусок мыла и их одежду и начала стирать её на стиральной доске. То же самое проделывали и другие женщины.

Али в изумлении смотрел на эту картину. За густой растительностью его не было видно. Он даже забыл, что сказал Аглае оставаться в доме.

К женщинам подбежала пара ребятишек — они стали о чем-то просить женщин. Те сурово прикрикнули на них, и в этот момент Аглая, оторвавшись от стирки, повернулась к детям, ласково произнеся:

— Ребят, мамы немного заняты. Если будет возможность, я с вами поиграю, договорились?

Ребятишки, радостно кивая своими головками, побежали к поселению.

Аглая тем временем, закончив полоскать бельё, собрала его в таз и пошла вслед за детьми.

Али спешно последовал за ней. Он нагнал её у ворот в поселение.

— Откуда ты это умеешь? — кивая на таз с бельём, изумлённо спросил Али.

Аглая рассмеялась и сквозь смех произнесла:

— Стирать? Ты серьёзно? Какая женщина стирать не умеет?

— Я об этом способе, — с растерянностью уточнил Али.

— Так всё просто, моя бабушка меня всему научила, да и мне всегда всё было интересно, — продолжая улыбаться, произнесла Аглая.

— Зачем и мои вещи постирала? — сухо поинтересовался Али, а внутри от её улыбки таял лёд.

— Ну… я подумала: хоть он и Ажи-Дахака[46]⁴⁵, но пусть ходит в чистом.

Повернувшись, она прошла во двор к верёвкам и начала развешивать бельё.

Эта девушка всё больше выводила его из состояния равновесия. Али чувствовал, что восхищается ею. «В таком сложном положении она спокойно занимается делами и даже находит в себе силы улыбаться!»

— Нам надо поговорить, пошли внутрь, — нервно произнес Али и, развернувшись, пошёл к выделенному им дому, по пути занеся телефон Нестору.

В доме была аккуратно застелена кровать. «Будто эта ночь мне приснилась», — пространно подумал он. На столе стояли глиняный горшок и тарелка, накрытые полотенцем. Аглая присела на кровать. Али сел рядом и спросил:

— Ты действительно ничего не знаешь об отце? Он с тобой никогда не связывался? — Он всматривался в её лицо, пытаясь уловить малейший признак лжи.

Аглая посмотрела на Али глазами, полными боли, и ответила:

— Я его не знала, но искала всю свою жизнь. И я его нашла. Но оказалось, что слишком поздно! Он умер.

— Тогда объясни, откуда ты знаешь язык и почему ты побежала. — Али пытался разглядеть в её лице тень лукавства, но, к своему разочарованию, не находил.

— Язык я выучила уже во взрослом возрасте, а почему побежала — я уже говорила. — Аглая устало вздохнула.

— Допустим. — Он всё ещё не мог поверить в то, что она говорит правду.

— Ты мне не веришь? — с грустью в голосе спросила Аглая.

— Нет. Ты сказала: «Отец умер». Тогда зачем убегать? Как эти слова относились к тебе?