Читать книгу: «Плавучие гнезда»

Нам с тобой, разделенным Атлантикой

© Максимова П., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

Пролог
В море

София

– У кольских саамов есть одна легенда о сотворении мира. Когда-то у Бога было два начала – добро по имени Иммель и зло по имени Перкель. Когда Бог решил сотворить землю, Иммель хотел, чтобы во всех реках текло молоко, повсюду росли цветы и ягоды. Но Перкель настоял на том, чтобы мир выглядел по-другому, таким, каким мы и привыкли его видеть. Для этого ему пришлось сковать Иммеля железными цепями и похоронить его под большой горой, чтобы тот не мешал.

Лев посмотрел на меня. Он улыбнулся и прикрыл глаза, он любил мои истории. Мой муж был как ребенок.

Я продолжала:

– Пока Иммель лежал под горой, он накопил столько сил, что смог опрокинуть эту гору и разорвать сковавшие его цепи. Когда у Иммеля получилось освободиться, уже он заточил Перкеля под гору. Так началась борьба добра со злом. Во время этой великой битвы земля тряслась и переворачивалась, вода вышла из берегов рек и озер и затопила всю сушу. Люди погибли, но Иммелю удалось спасти двух детей – мальчика и девочку. Он отнес их на самую высокую гору, известную теперь у саамов как Божья гора. Когда беда отступила, добро победило зло, Иммель послал птиц, и они достали затопленную глубоко под водой землю, впиваясь в нее своими клювами. За это время мальчик и девочка выросли, и у них пошло собственное потомство. Так появились мы – люди, населяющие землю сегодня.

Лев открыл глаза и нахмурился. Он тихонько пихнул меня в бедро голой стопой. Я посмотрела на него и закатила глаза. Девушка, чуть помладше меня, ровесница Льва, всхлипнула и застонала. Ее голова лежала у меня на плече, и голой кожей я почувствовала, что из ее глаз полились слезы. Вода была повсюду, мы все состояли из воды, и я подумала, если эта девушка будет плакать весь наш путь до берега, то она сама вся вытечет и закончится. Такая же соленая, как слезы, она впадет в Белое море за нашим бортом и исчезнет. Ни костей, ни кожи, ни волос, ни крови – ничего от нее не останется. Только вода, которая смешается со всей этой водой вокруг.

Девушка и правда вся была мокрая, и мне захотелось отстраниться от нее, но я обещала ей утешение, обещала рассказать какую-нибудь интересную историю. Но в этот момент, как назло, я вспомнила только саамскую легенду о сотворении мира, которую перед сном мне когда-то читала мама. Ничего другого в голову не лезло. Это все из-за мамы, из-за ее любви к полуострову.

– Простите. Не умею я утешать.

– Ничего, продолжайте. Мне нравится ваша история. Вы красиво говорите, – прохрипел мужчина. Он лежал на полу, свернувшись в клубок, точно эмбрион. Думаю, он умирал. Он был весь в поту, его била дрожь. Наверное, он до конца оставался на затопленной части Кольского и заболел из-за сырости и холода, которые проникли в каждый дом на побережье. А может быть, он подхватил заразу от комаров или крыс, которые плодились на полуострове как сумасшедшие все последние месяцы.

В нашей каюте стоял запах рвоты. Мужчину часто тошнило, и в первые несколько раз я за ним убирала, но больше у меня не было сил. Врач дал ему какое-то лекарство, но я предполагаю, что оно сразу же вышло, не подействовав.

Так мы и сидели: я рядом с незнакомой девушкой на моей койке, Лев на койке напротив. Он вытянул ноги и поглаживал меня свой стопой. На полу между нами лежал мужчина, он просил его не трогать, и мы все делали вид, что это нормально – не помогать ему, позволять ему умирать в крошечной каюте на холодном полу. В иллюминаторе я видела, каким густым и плотным был туман, уши заложило от гула, который исходил от двигателя нашего судна, а возможно, это из самых недр до нас доносился печально-протяжный стон Земли. Мы были как ледокол, только рассекали бесконечную белую пелену.

– Спасибо вам. Но я как раз закончила.

Я прокашлялась. Мокрота клокотала в горле, будто я наглоталась тумана, который просочился в щели трюма. Еще чуть-чуть и я сама буду выдыхать белый туман, словно дым электронной сигареты.

– Потоп ведь не длился вечно. – Я все-таки попыталась успокоить девушку. – В конце концов, добро победило зло. Люди выжили и принесли новое потомство.

Я старалась говорить мягко, поглаживала девушку по завиткам ее влажных волос. Мелкие кудряшки пружинили под моими пальцами, и я не могла перестать их перебирать. Ее волосы напомнили мне волосы Льва, которых я давно уже так не касалась.

– Но они-то могли принести новое потомство, а мы с вами не можем, – прошептала девушка в мое плечо.

Ее горячее дыхание обожгло кожу, а слова забрались в пустоту моего живота, пустоту моей утробы.

Лев смотрел на меня, и я смотрела на него. Он улыбнулся одним уголком рта, я тоже попыталась, но не смогла себя заставить сделать это. Мои губы ползли вниз, их тянуло на дно.

– А откуда вы знаете легенду саамов? – вдруг подал голос мужчина. Он постепенно затихал, его дрожь отступала, и я думала, сознание тоже его покидает.

– Моя мама из Ловозера, ее предки были саамами.

– Ваша мама из Ловозера? Ее нет на судне?

– Нет.

– Она осталась там?

– Она пропала незадолго до затопления. И я не знаю, где она.

– Она могла уехать в безопасное место, не сказав вам? – это уже спросила девушка.

– Нет. Она слишком любила полуостров и говорила, что уйдет под воду вместе с ним.

Мужчина что-то прохрипел, но я не разобрала. Девушка зарыдала у меня на плече, возможно, она тоже потеряла кого-то из близких во время череды наводнений на Кольском. А может быть, кто-то у нее остался там, отказавшись переселяться в Архангельск вместе с нами, как и моя мама.

Скорее бы добраться до берега. Скорее бы Иммель послал за землей птиц.

Часть первая

Глава 1
Гавань

Гавань – место у морского берега, защищенное от ветра и волн.

Анна

Весь день моросило, и из-за тумана было не видно, что там вдалеке. Окна у нас выходили на реку, вернее, это уже будто и не река была вовсе, а бесконечное белое море.

Муж пошел на Морвокзал встречать судно с ними – беженцами с Кольского полуострова, где затопления уже начались. Я с самого утра занималась домом: пропылесосила, помыла полы, вытерла пыль, испекла фокаччу – оливки, маслины и консервированные томаты. Сегодня у нас будет вино, должно быть по крайней мере, муж обещал принести.

Каждый раз, проходя мимо окна, я останавливалась и вглядывалась в туманно-водную даль, пытаясь разглядеть, не появилась ли наконец на горизонте точка – судно с ними. Точка пока не появилась, но, может быть, она прячется за всей этой белой мутью, может быть, судно ближе, чем я думала.

Я ничего не ела со вчерашнего вечера, муж позавтракал консервами с тунцом в собственном соку и солеными огурцами, выпил кофе. Я любила, когда в квартире пахнет едой, это напоминало мне о маме и папе, о нашем доме. Свой собственный обустроить я так и не смогла.

Сегодня пропал наш кот. Зря Петя разрешал ему выходить на улицу, гулять самому по себе, это ведь все-таки домашний кот. Я была уверена, что однажды мы его потеряем. Но только бы не сегодня. День и так ожидался тяжелым, совершенно неподъемным.

Закутавшись в Петин флисовый джемпер, я вышла через балкон в наш маленький палисадник. И кто придумал строить дома с палисадниками в северных широтах? Я еще раз оглядела реку. На набережной толпились люди, наверное, тоже высматривали судно. У Морвокзала, скорее всего, уже поставили палатки, где волонтеры будут выдавать теплые вещи и сухпаек, уже подогнали автобусы для развозки беженцев в их новые дома.

Муж обещал разобраться, напомнила я себе, обещал, что к нам не подселят мужчину. Я бы хотела, чтобы это была одинокая пожилая женщина или в крайнем случае семейная пара, ведь мне придется подолгу оставаться наедине с нашими новыми жильцами.

Петя – моряк, второй помощник капитана на контейнеровозе, поэтому его не бывает дома по несколько месяцев. Ходят они по Северному морскому пути до самого Китая, везут продукты и лекарства в такие труднодоступные места, куда невозможно организовать никакую другую доставку. Обратно они возвращается с грузом из Азии и Владивостока. Часто оттуда Петя привозит что-нибудь интересное, чего у нас в магазинах уже давно нет. В прошлый раз ему удалось достать японский джин.

Где же этот чертов кот? Я все никак не могла привыкнуть к нему, забывала покормить. Хотела бы я сказать, что это все потому, что кот вечно где-то таскается, вечно не дома. На самом деле это я не следила за его миской, не замечала, когда та пустеет.

Но я ни в коем случае не должна была его потерять, иначе подведу Петю. Он так любит этого кота. Уж точно больше, чем я. По крайней мере он называет кота не просто котом, а по имени – Моби Диком. Петя сам придумал ему кличку.

Наверняка бедный кот сейчас бродит где-то голодный и добывает себе еду.

Я положила остатки тунца в миску и вышла в палисадник позвать его:

– Ко-о-от! Моби Дик!

И в самом деле кот явился из-за кустов, облизываясь и щурясь то на один желтый глаз, то на другой. Я поставила миску на влажную траву, кот принюхался, но есть не стал. Он пробежал мимо меня и пропал в темноте дома. Сегодня я не включала свет, чтобы лучше видеть реку.

Я направилась к кустам, откуда вышел Моби Дик. Присев на корточки, раздвинула ветви – на земле лежала разодранная птица. Ее грудка была вспорота и обглодана до кости. Вот чем пообедал Моби Дик. Я вздохнула и подумала о том, что делать с птицей, надо ли ее хоронить или просто оставить здесь, под кустом. Нет, птица приведет в палисадник других животных или чаек, ворон, от этой маленькой мертвой птички надо избавиться. Скажу о ней Пете, когда он вернется.

Встав, я вернулась к дому. У входа на балкон обернулась, чтобы еще раз взглянуть на реку. Туманная муть над водой расступилась, и на ее фоне приобретала четкость большая ржавая посудина. Росла она прямо на глазах, как в том фильме с Моникой Витти. В фильме «Красная пустыня».

Они прибывают.

Интересно, сколько судно шло от Кольского полуострова до Архангельска? Вряд ли слишком долго. Это не сравнится с тем, как надолго уходит в море мой муж. В последний раз он был в рейсе почти полгода. Не везде сейчас есть оборудованные порты, поэтому приходится разгружаться медленнее, чем обычно. Из-за этого они подолгу стоят в одном и том же населенном пункте. К тому же добираться до суши становится все сложнее. Да, льды на Северном морском пути тают, и казалось бы, проходимость должна стать лучше, но из-за прибывающей воды меняются моря и реки, и даже лоцманы уже не могут предусмотреть все опасные участки и не всегда знают, как их обойти.

Совсем скоро Петя снова уйдет в рейс, и неизвестно точно, сколько это продлится теперь.

Люди на набережной засуетились, стали махать проходящему судну. Мне было немного стыдно за то, что я не так приветлива, не присоединилась к остальным, не встречаю их вместе с Петей. Все-таки люди лишились своих домов. Вряд ли они когда-нибудь смогут вернуться на Кольский.

Я зашла на кухню через балкон, хотела посмотреть, точно ли все готово к их прибытию. Пахло свежим хлебом и розмарином, его веточками я украсила блюдо с фокаччей. Мама любила розмарин, она учила меня добавлять его везде – в баранину, в жареную картошку и даже в шампунь, чтобы волосы росли длинными и густыми. Я всегда следовала ее советам, моя мама была мудрой женщиной, всю свою жизнь она посвятила семье. Папу она по-настоящему боготворила, как и я, поэтому я очень переживала, когда знакомила маму с Петей. Мне так хотелось, чтобы она признала: Петя похож на моего отца. Мне так хотелось, чтобы она это заметила.

С Петей мы ходили в одну школу, но влюбились друг в друга после встречи в типографии. Я подрабатывала в ней, когда училась на педагогическом, но в итоге не захотела быть учительницей, поэтому осталась здесь и после выпуска. Хотя тратить свою жизнь на печать чужих курсовых я тоже не собиралась.

В нашем офисе в сыром темном подвале едва умещались четыре стола, заваленных стопками макулатуры. Кругом запах краски и нескончаемый шум принтеров. На самом деле наша компания владела не только типографией, но и небольшим издательством, мы даже выпускали собственные книги, но я не сильно в это вникала, потому что от меня требовалось только принимать заказы и распечатывать клиентам все, что они попросят. Подвал наш располагался между корпусами двух университетов сразу, и у нас были самые низкие цены, поэтому все студенты шли к нам. В течение года они просили меня распечатать доклады, рефераты, даже набранные мелким шрифтом тексты шпаргалок, ближе к лету – курсовые. А еще мы переплетали им дипломы и диссертации, у нас было больше двадцати вариантов расцветок и материалов – зеленый шелк, синий крокодил, бордовый крокодил, черный, алый, слоновая кость и так далее, и на каждом из них можно было сделать тиснение.

Однажды жарким летним днем, каких теперь в Архангельске не бывает, я выбралась на свет из нашего подвала за чем-нибудь освежающим. Кафе, где сотрудникам типографии делали скидку, находилось буквально за соседней дверью. Я скрылась за ней, как раз когда мимо проходил Петя. Он спустился к нам в подвал и уже расспрашивал по поводу переплета диплома моего коллегу, который сидел за соседним столом. Если бы в кафе была очередь, если бы в кофемашину надо было засыпать зерна, если бы у бариста не было сдачи и он побежал бы менять мои деньги в ларек через дорогу, потому что я дала наличку, чтобы иметь мелочь на проезд… Тогда я бы не встретила любовь всей своей жизни. Когда я думаю об этом, по коже бегут мурашки. Мне страшно представить, что мы с Петей могли не встретиться из-за какой-нибудь глупой случайности. Петя говорит, что мы бы этого не узнали и просто жили бы дальше. Но я уверена, что так муж дразнит меня. На самом деле его тоже страшат мысли о том, что мы могли бы так и не встретиться во взрослой жизни.

Но, к счастью, кофе мне приготовили быстро и сдачу отсчитали тоже. Я вернулась в типографию, увидела там Петю и сразу вспомнила, что он учился в моей школе на класс постарше. Я села за свой стол и стала тянуть кофе со льдом через пластиковую соломинку, демонстративно подслушивая разговор своего коллеги с Петей. На мне был сарафан в бело-розовую полоску и красная помада. Петя поглядывал на меня, а потом, когда речь зашла о цвете и материале переплета, он обратился ко мне за советом.

– А вы что думаете насчет переплета для диплома?

– Что у вас за профессия? – спросила я.

– Я моряк. Инженер-судоводитель.

Его синие глаза засияли, будто в морских волнах заиграли лучики солнца.

– Выбирайте синий шелк. К вашим глазам подойдет, – сказала я и улыбнулась.

Петя молча разглядывал меня, и я почувствовала себя как та девушка, которую моряк поцеловал на Таймс-сквер в день капитуляции Японии.

Через пару дней он вернулся в типографию забрать свой диплом и пригласил меня на свидание. Он сказал, что в этом месяце у него защита, а потом почти сразу он уйдет в рейс, поэтому не хочет терять время. Он сказал, что прекрасно помнит меня со школьных лет, поэтому я не поняла, о каком потерянном времени он говорит – может, обо всех этих годах, что мы были не вместе, хотя знали друг друга еще подростками? Я надеялась, что именно это он и имел в виду.

В итоге все оставшиеся до его рейса дни мы провели вместе, шли по ускоренной программе. Это было похоже на курортный роман, только я сразу понимала, что Петя хочет серьезных отношений, он хочет, чтобы я ждала его и после рейса встречала в аэропорту. Тогда его судно уходило не от нашего причала, тогда Петя летал в другие страны.

В первый день мы пошли есть шоколадно-банановые блины в маленькую кофейню в центре города. Кофейня эта открылась, когда я еще училась классе в пятом или шестом, и несколько следующих лет папа водил нас с мамой сюда завтракать по воскресеньям и праздникам. Я брала там только это блюдо. Два блинчика поливают растопленным шоколадом, рядом кладут разрезанную вдоль половинку банана и шарик мороженого. В школьные годы все это я запивала молочным коктейлем, а с Петей мы взяли два американо.

За кофе мы вспоминали нашу самую-самую первую встречу. Петя положил свою руку на мою и поглаживал мои пальцы, а я боялась шевельнуться и будто совсем перестала чувствовать свою кисть.

А познакомились мы с Петей, когда мне было лет одиннадцать. Он тогда жил в соседнем дворе, и от нас до школы было всего семь минут пешком. Позже Петя переехал и до школы уже добирался на автобусе, стоял в пробках на повороте у моста.

В те летние дни мне сначала не разрешали гулять во дворе, но я подружилась с девочкой, которая была мне и соседкой, и одноклассницей. Маме она очень нравилась – отличница из полной семьи, к тому же старший брат окончил школу с золотой медалью. С ней меня во двор пускали, только гуляли мы в итоге не вдвоем, а большой компанией самых разных девочек с самыми разными родителями и оценками. Но окна нашей квартиры выходили на другую сторону, поэтому мама представления не имела, с кем я вожусь.

Еще она не знала, что когда я только-только начала выходить гулять во двор, на нас открыли охоту мальчики из детдома неподалеку. Они бегали за нами и кидались камнями, а мы прятались по подъездам. Помню, как, прислушиваясь к их голосам на лестничной клетке, мы мчались все выше и выше по ступенькам, перепрыгивая через одну, до онемения в икрах. Родителям говорить не хотели, иначе не будут больше отпускать нас гулять. На помощь мы позвали компанию парней из соседнего двора. Одним из них был Петя, на которого я никакого внимания не обратила, и только осенью, когда увидела его на перемене, вспомнила, что летом он нас спас. Еще однажды, когда я была в девятом, а он в десятом, мы с ним поцеловались у кого-то дома на вечеринке. Тогда мы все сильно напивались и целовались с кем попало. В тот день мне попался Петя. Я не придала этому значения, как и он, скорее всего, тоже. Это теперь он говорит, что тот поцелуй ему запомнился, но в школе он ко мне ни разу после этого не подошел.

На нашем втором свидании мы отправились в кино, смотрели какой-то ужастик, потому что нам было все равно, что смотреть. Весь сеанс мы целовались, прямо как тогда на вечеринке, – жадно ели друг друга как подростки. Петя залез рукой мне под топик и, отодвинув чашку лифчика, гладил мой сосок большим пальцем, и мне хотелось стонать, и скорее всего, я стонала, но в этом не было ничего страшного, потому что в зале постоянно кто-то визжал на скримерах.

На третьем и четвертом свидании мы гуляли. Прошли всю набережную туда и обратно, а это почти весь наш город в длину.

Пятое свидание и все оставшееся время до Петиного рейса мы провели в постели. Занимались сексом, гладили друг друга, делали друг другу массаж. Ели бургеры и пиццу – калорий нам требовалось очень много. Мы засыпали поздно и просыпались рано. Петя массировал мне попу, и я чувствовала, как в нее начинает упираться его пенис. Так он будил меня по утрам. Мы смотрели кино, что-то великое: Феллини, Годара, Антониони, Ромера, но я совсем ничего не помню, хотя потом всем говорила, что смотрела эти фильмы, но на самом деле я смотрела на Петину голову у меня между ног.

А потом он улетел защищать диплом в другой город и оттуда сразу в рейс до самой осени.

С мамой я познакомила Петю сразу, как только он вернулся. Я встречала его в нашем крошечном аэропорту – лента для выдачи багажа там же, где ждут встречающие, рядом северные сувениры и сразу выход. Я стояла и смотрела вверх на лестницу, откуда должен был спуститься Петя, кусала губы и крутила бабушкино кольцо на пальце. Боялась посмотреть в сторону, боялась лишний раз моргнуть, чтобы не пропустить лицо Пети, когда он меня увидит. Он показался в толпе там, наверху, его отросшие волосы подпрыгивали, он широко шагал, и мне хотелось кинуться по лестнице ему навстречу, но я стояла и только стучала от нетерпения каблуком по отражающему лампы полу. Когда он оказался рядом, то обнял меня и поцеловал ровно как на той фотографии с Таймс-сквер, и я покраснела, потому что город у нас маленький, и кто-то из наших знакомых запросто мог быть в этот момент в аэропорту. Мы долго смеялись и рассматривали друг друга, целовались в губы, стукались зубами, лбами и носами. Я была счастлива – мы снова вместе.

Мы должны были заехать к Пете, закинуть его вещи и мчаться к маме. Для меня это было важно. Петя попросил меня встретить его в аэропорту, и я была единственной, кто его ждал, а значит, он считал меня самым близким человеком, первым человеком, которого он хотел увидеть после рейса. Теперь я должна была сделать шаг и показать, что он тоже мой самый близкий человек, а это значило привести его ко мне домой.

Мы добирались на такси. Говорили в основном о том, как Петя долетел, что ел, что пил, с кем сидел, хихикали, сплетали и расплетали пальцы, потому что не знали, куда деть руки и самих себя от счастья.

Еще утром мы с мамой приготовили борщ, запекли треску с картошкой, я сходила в пекарню и купила к чаю эклеры – шоколадный, ванильный и карамельный, потому что не знала, какие любит Петя. Мама поставила новый ершик в туалет, накинула новое покрывало мне на кровать, украсила какой-то вычурной икебаной и парочкой глянцевых изданий журнальный столик в коридоре, который, сколько я себя помню, всегда пустовал. Только когда Петя уже сидел у нас в гостях, я узнала, что специально для него мама купила еще и синюю кружку с якорем. Причем кружка была не просто из магазина, а из нашего морского музея.

Когда мама поставила дымящуюся кружку перед Петей, я доставала из холодильника эклеры. Из-за спины я услышала, как Петя хвалит кружку, и я тогда подумала: неужели мама дала Пете папину кружку? Я обернулась и увидела это чудо с якорем. Мне стало смешно, я хотела подколоть маму и Петю, ведь это было так банально – покупать моряку что-то с якорем. Но я себя одернула, потому что увидела, как мама была в тот момент одновременно уязвима и счастлива. Я поняла, что она не хотела давать другому мужчине то, что принадлежало ее мужу, при этом она специально сходила в морской музей, чтобы купить там в сувенирном новую кружку именно для Пети, а значит, она была готова принять его в нашу семью.

Когда мы покончили с чаем, мама предложила Пете у нас переночевать. Он вежливо отказался, и мы договорились, что завтра он зайдет за мной, и мы отправимся гулять по набережной, вдоль всего города, как в те летние дни. Мама обняла Петю на прощание и дала ему с собой контейнер с треской и картошкой.

Гулять на набережной мы не ходили, назавтра мы поехали к Пете и весь день до изнеможения занимались сексом, так оголодали, что нас не хватало уже даже не нежные поцелуи, и мы просто лежали до тех пор, пока курьер не принес нам еду. А если бы мы пошли в тот день гулять, мы бы заметили, какая странная река, как она волнуется, будто что-то поднимается из ее глубин. И за новостями бы стали следить сразу и узнали бы про первые наводнения на юге страны, которые теперь добрались и до севера. Но мы были влюблены, и в те месяцы подсчеты родинок друг у друга на телах были куда важнее того, что происходит в мире.

В следующее возвращение Пети из рейса мы съехались, через два рейса он сделал мне предложение, еще через два рейса мы поженились. Еще через несколько – стали пытаться завести ребенка. Но забеременеть я так до сих пор и не смогла. Я ушла из сырого подвала типографии и стала работать в детском саду воспитательницей. Я надеялась, что работа в месте, где пахнет типографской краской, а плесень расползается по стенам, не испортила мне здоровье и что близкое общение с чужими детьми поможет мне заиметь собственного малыша.

Я села за стол, на котором стояла фокачча, накрытая свежим льняным полотенцем. Моби Дик все-таки решил поесть тунца: кот чавкал, мурчал от удовольствия, как маленький лодочный моторчик. Или это в самом деле была лодка? Может, катер лоцмана направился к судну?

Моби Дик ушел куда-то в спальню, возле миски он оставил пару клочков шерсти. Я подняла их с пола и выбросила в пустое мусорное ведро, потом еще раз обошла нашу квартиру, заглянула в комнату, которую приготовила для них. Темно-синее постельное белье и полотенца, которых я на всякий случай положила по два – для тела и для лица – лежали на светло-сером раскладном диване. Напротив него стоял телевизор, который я умоляла Петю больше не включать. Сначала мы, как и все, не могли оторваться от новостей, потом я решила, что жуткие кадры с наводнениями, пострадавшими и беженцами только повышают уровень стресса, поэтому однажды я вырубила телевизор и сказала, что больше мы не будем его смотреть. В эту комнату с тех пор я тоже почти не заходила, только быстро прибиралась, протирала пыль с телевизора. Люстра здесь была слишком маленькая для площади комнаты, поэтому даже если включить весь свет, в ней по-прежнему будет темно, к тому же здесь я повесила шторы блэкаут и никогда их не раздвигала. И Моби Дик, кстати, тоже сюда никогда не заходил. Иногда останавливался рядом, водил носом, будто принюхивался, мог даже сесть и замереть, глядя в дверной проем, но так и не зайти. В этой комнате будто кто-то когда-то умер, еще до нас, но на самом деле до нас здесь никто не жил – это был новый ЖК, построенный у самой реки. Квартиры в нем стоили прилично, мы так и не погасили ипотеку.

Сейчас я думаю о том, что зря мы тогда купили эту большую квартиру. Петя хотел сразу двухкомнатную, а я хотела все, что хочет он, потому что муж тогда рисовал передо мной картины нашего будущего с домашним кинотеатром, со зваными ужинами, с палисадником, где будут расти пионы, где мы будем пить кофе по утрам и любоваться течением реки. Я все это видела отчетливо и в ярких зелено-голубых оттенках, прямо как на рекламных баннерах этого жилого комплекса.

Когда мы переезжали, мы заказывали целую грузовую машину, чтобы перевезти наши вещи из съемной квартиры Пети, потом еще кое-что я вывозила машиной поменьше из маминого дома. Книги, одежду, немного посуды, которая маме больше была не нужна, потому что она теперь жила одна. Грузчики заносили коробки как раз в эту самую комнату с телевизором, где телевизора на тот момент еще не было, даже и дивана не было. Эта комната вообще оставалась пустой очень долго. Нет, не пустой, а необжитой. О спальне и кухне мы позаботились заранее – заказали мебель вместе с техникой, и все самое необходимое у нас было сразу. А в этой комнате не было ничего кроме коробок. Мы постепенно разбирали вещи, не все сразу, мы с Петей решили, что никуда не спешим и будем обустраиваться по мере сил. И эта комната все оставалась каким-то перевалочным пунктом из прошлой жизни в новую, камерой хранения, складом. Поэтому я к ней так и не привыкла, так и не почувствовала ее частью нашего дома, будто я с самого начала знала, что сюда заселятся они.

А еще в этой комнате у нас с Петей никогда не было секса, несмотря на то, что сюда мы все-таки поставили диван и большой телевизор для наших киновечеров. Даже когда мы смотрели на этом телевизоре эротику, потом мы переходили в спальню или на кухню.

Мы не позаботились создать в этой комнате уют. Дополнительного интимного света мы не добавляли, диван поставили прямо посередине, под самой люстрой, что было ужасно неудобно: если лечь, то свет будет бить прямо в глаза. Сейчас мы передвинули диван к стене, чтобы его можно было расправить, и из-за этого в комнате стало совсем пусто, а на ковре остались вмятины от ножек. Я принесла сюда журнальный столик, убрала все из комода под телевизором, у противоположной от окна стены поставила рейл, чтобы не покупать шкаф, ведь это было бы глупо и расточительно. Мы же не знаем, сколько это все продлится, сколько они будут у нас жить.

Сейчас я думаю о том, что, если бы у нас с Петей квартира была бы где-нибудь в менее благополучном районе и всего с одной комнатой, к нам бы никого не подселили.

Они приехали. Они уже в доме.

Я готовила пасту с тунцом и нарезала фокаччу, пока Петя показывал им палисадник, рассказывал что-то про свою работу. В руках они держали по стакану, пока что воды с газом, потому что вино остывало в холодильнике – Пете его передали там, на Морвокзале.

Оба они уже сходили в наш душ.

Женщина оставила полотенце на голове, из-под махровой ткани выглядывали темные мокрые пряди, с которых вода стекала на голую шею. Но ей будто не было холодно, она хмурилась и смотрела на реку. Чуть ниже моего мужа и значительно ниже своего.

Мужчина присел на корточки и гладил нашего кота, а я даже и не заметила, как тот выбежал. Моби Дик терся о ноги мужчины, тыкался носом ему в руку, когда мужчина переставал гладить кота, отвлекаясь на слова Пети. Мужчина быстро кивал и смеялся над Петиной шуткой. Я поймала себя на том, что тоже улыбалась, хоть шутки не слышала. Просто от смеха Пети я начала расслабляться. Они выглядели как самая обычная пара, будто наши старые друзья пришли к нам на ужин. Мы все были примерно одного возраста.

Я достала вино из холодильника и разлила его в четыре бокала. Вдобавок к пасте и хлебу я открыла шпроты, потому что предполагала, что они голодные, ведь я не знала даже, ели они что-то в пути или нет, каким был их сухпаек, который выдали на берегу.

Дверь на балконе была открыта. Я выглянула в палисадник и позвала их к столу. Мужчина улыбнулся мне, взял кота на руки и встал. Женщина обернулась, она по-прежнему хмурилась, будто не расслышала, что я сказала, и Петя рукой пригласил их пройти в дом. Они направились к балкону, а я вернулась на кухню и встала рядом со столом, как гостеприимная хозяйка. Как собачка, выполнившая команду и ожидающая похвалы.

– Садитесь, пожалуйста. Вы, наверное, голодные, – сказала я, когда они вошли, и почувствовала себя своей мамой.

Мужчина опустил Моби Дика на пол и сел за стол первым. Женщина медлила, потом сказала, что сначала снимет полотенце.

– Фен в ванной, – сказала я. – Вы можете высушить голову.

Она молча кивнула и ушла. Мы с Петей тоже сели.

– Выглядит и пахнет невероятно! Это фокачча? Обожаю! И вино? Выпьем за знакомство? – сказал мужчина и поднял свой бокал.

Мы не стали ждать его жену, чокнулись и выпили холодного вина. До нас доносилось тихое жужжание фена.

– Как давно я не пил вина! А я ведь бармен. В прошлом. У нас бары уже давно были закрыты. У вас тоже? Но я мешаю неплохие коктейли. Поэтому, если у вас есть еще какой-нибудь алкоголь, я… Петр, у вас есть возможность доставать алкоголь? Джин, кампари?

Петя засмеялся. Конечно, у него такая возможность была. Он ведь моряк.

– Понятно, ваш смех говорит больше слов. Тогда я бы с удовольствием смешал для вас с Анной пару коктейлей. Можем устроить вечеринку. Что нам еще остается?

Мужчина откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. У него было много татуировок, они ползли по его предплечьям, забирались под футболку.

Наконец на кухню вернулась его жена, она была очень тихая и легкая, ходила будто на носочках. Я даже вздрогнула, когда она вдруг появилась в дверном проеме.

– Милая, садись. Знаешь как вкусно? Фокачча, представляешь?

Мужчина хлопнул по стулу рядом с собой, напротив меня. Я опустила глаза на свою фокаччу, почему-то мне было неловко под ее взглядом.

Женщина села, а я вскочила положить всем пасты – фузилли с маслом и тунцом. С молочкой были проблемы, поэтому сливки я добавить не могла.

– Это что, тунец? – спросила она.

Я посмотрела на нее – она морщилась.

– Да, вы не любите его?

– Мы не едим мясо, – сказал мужчина. – И рыбу. Но фокачча великолепная, правда. Поэтому ничего страшного.

– Простите, я не знала.

Руки оттягивала тяжелая кастрюля, полная макарон.

Я положила пасту нам с Петей, а мужчина – кусок фокаччи своей жене, но на ее тарелке пышная итальянская лепешка превратилась в обычный кусок хлеба. Женщина отщипнула маленький ломтик, положила его в рот и прожевала, почти не разжимая челюсти. Мужчина оперся локтем о спинку ее стула и погладил шею жены. Мне стало неловко, сама не знаю, почему. Я положила руку Пете на колено и поскребла его ногтями, почесала, будто кота. Петя накрыл своей рукой мою.

Прозвучал вопрос: «Нальете еще?»

Это сказала женщина. А я даже не заметила, что она выпила уже целый бокал.

Петя лежал на спине, подложив руки под голову, будто на пляже, и смотрел в потолок. Делал зарядку для глаз.

– А где Моби Дик? – спросила я.

– Не знаю, тут где-то бегает. А что?

– Я сегодня его потеряла. Это все потому, что ты разрешил ему гулять в палисаднике. Думала, он убежал или его сбила машина.

– Ну нашелся же?

– Он был в кустах. Обглодал там птицу, и я нашла ее труп. Надо бы убрать, вдруг еще кто-то придет доедать.

– Вороны уже все склевали. Завтра проверю.

– Хорошо. Но я пойду все же поищу кота сейчас.

– Давай, любимая. Я жду тебя, – сказал он и поцеловал меня в плечо.

Я вышла из нашей спальни и на цыпочках направилась в сторону кухни мимо комнаты с ними. Обычно, если я крадусь, чтобы, например, не разбудить Петю, кот может и на ноги наброситься откуда-то из темноты. Он был серый и имел суперспособность материализовываться из теней. Но сейчас из темноты внезапно появилась женщина. Я вздрогнула, у меня вырвался вскрик.

– Простите, я забыла… Вы меня испугали. Так неожиданно появились.

Она смотрела на меня как на дуру и молчала. Я ненавидела, когда молчат, это всегда срабатывало против меня. Вот и сейчас мне захотелось заполнить образовавшуюся между нами словесную пустоту.

– Простите еще раз, если тоже напугала вас. Я искала кота.

– Кота? Он у нас в комнате.

– У вас в комнате? Но кот в жизни туда не заходил.

– Теперь, значит, зашел, – сказала она. – Хотите, сами посмотрите.

Я направилась за ней в ту комнату. В их комнату.

Женщина нырнула в проем, оставив дверь открытой для меня. Я осторожно заглянула внутрь. Диван был разложен, наше синее белье расстелено. Поверх одеяла в одних спортивных штанах лежал мужчина, и я увидела на его голой груди еще несколько татуировок. Рядом с ним кверху пузом устроился кот.

– Добрый вечер, – сказал мужчина. – Смотрите, как Моби Дик балдеет.

– Да, удивительно.

– Что тут удивительного? – спросила женщина. – Это же кот. Они любят, когда их чешут.

Я посмотрела на нее. Женщина сняла свитер и осталась в одной черной майке на бретельках. Она легла рядом со своим мужем, между ними был только кот. Я перевела взгляд с кота на выпуклость ее сосков под майкой, а затем на ключицу, где была татуировка. Я не разглядела, что на ней изображено, и побоялась пялиться.

Мужчина сказал:

– У меня тоже есть свой Моби Дик.

Он ухмыльнулся. А я не поняла, о чем идет речь, и глупо разглядывала их. Тогда женщина засмеялась и объяснила, что ее муж имел в виду свою татуировку кита.

– Да, вот здесь.

Мужчина поднялся с дивана и задрал штанину – на его лодыжке горбатый кит выпрыгивал из воды. Спина кита выгибалась над поверхностью, а хвост оставался в море. Линия воды делила кита пополам, по форме он был похож на полумесяц. От его плавников в стороны разлетались брызги.

– Красиво, – сказала я.

– Благодарю, – ответил он и поклонился, будто только что выполнил какой-то фокус.

– Мы хотели лечь спать, – снова подала голос женщина.

– Да, конечно. Я уже ухожу. Спокойной ночи.

Я вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.

– Оставьте щель, чтобы кот мог выйти! – закричал мне вслед мужчина.

Я приоткрыла дверь и на секунду замерла. Только сейчас я поняла, что у них работал телевизор. Диктор зачитывал новости.

– Затопления продолжаются на Кольском полуострове со стороны Баренцева моря. Сегодня под водой оказался еще ряд сел и деревень, среди них Оленегорск, Ловозеро и Ревда. Судно с беженцами прибыло в Архангельск. Всего на борту…

На цыпочках я вернулась в собственную спальню.

Петя заснул, не выключив настольную лампу. Я сняла халат, легла рядом с ним в сорочке и стала думать о татуировке на плече женщины. На ней было изображено что-то странное. Может быть, это обозначение какой-то секты? Мы ведь совершенно ничего о них не знали. Информацию о беженцах не предоставляли, это было запрещено, мало ли что могла придумать принимающая сторона: меняться людьми, подкупать кого-то, чтобы, например, подселили не мужчину, а девушку.

Об их прибытии мне сообщили без Пети. Он тогда был в рейсе, а я проводила свой выходной одна дома. У меня было хорошее настроение, яркие блики танцевали на волнах, и я вышла в палисадник, чтобы солнечный свет разбрызгал на моем лице веснушки. Я вытащила стул с кухни и села, как мы с Петей и мечтали, пить кофе на собственном участке с наливающейся зеленью травой.

На звонок в дверь я откликнулась не сразу. Показалось, что пришли не к нам, а к соседям, я иногда слышала их домофон. Но звонили так настойчиво, что я решила проверить. Я вернулась в квартиру и вышла в коридор – кот сидел у двери, а за ней очевидно стоял незваный гость.

Обычно я никому не открываю, потому что никого не жду, но в глазок я увидела женщину, которая в руках держала папку с бумагами, и это внушило мне доверие. Она сказала, что она председатель ТСЖ нашего дома. Сказала, что наш дом попал в программу по расселению пострадавших от затоплений. Я знала про эту программу, к нам в Архангельск уже привозили беженцев с юга страны, где наводнения начались еще несколько лет назад. Их селили в санаториях, в общежитиях, я знала, что кого-то даже поселили в аварийных деревянных домах в центре города. Жилья не хватало.

– Теперь повезут пострадавших из Мурманской области. Их будут подселять к тем, у кого квартира большая и комната свободная имеется. У вас прописано два человека – Анна и Петр Лебедевы. Детей у вас нет, а квартира по планировке двухкомнатная. Значит, вношу вас в реестр.

Я только кивала, не могла ничего ей ответить вразумительного, думала, что надо поговорить с Петей, и он обязательно придумает, как нам избежать участия в программе.

– А от меня что сейчас требуется? – только спросила я.

– Согласовать время. Комиссия придет смотреть, какие условия вы можете предоставить пострадавшим.

– Хорошо.

– Так когда вам удобно? Надо сейчас решать.

– А нельзя, когда муж вернется?

– Надо сейчас решать, – повторила она. – Нет уже времени. Скоро привезут первую партию.

Первую партию.

– Тогда я могу через неделю в субботу, примерно в это же время. Наверное.

Женщина из ТСЖ что-то записала в своих бумагах, попрощалась и ушла. Я закрыла за ней дверь и вернулась в палисадник. На моем стуле уже спал кот, и я не стала его сгонять. Солнце заволокло тучами. Я села рядом со стулом на траву и зарыдала. Я думала, если бы Петя был здесь, то он бы решил это, не позволил бы никому жить вместе с нами. Но он был далеко. Я осталась на одном краю света, а он был на другом, как всегда, когда он очень нужен. Как тогда, когда умирала моя мама. Как тогда, когда я искала новую работу и очень боялась брать на себя ответственность за чужих детей в саду. Как тогда, когда я болела чем-то непонятным, меня тошнило, я видела кровь и желчь и боялась, что умираю. Как каждый раз, когда после его отъезда я опять понимала, что не забеременела.

Когда Петя вернулся, он попытался отказаться от беженцев, но единственным выходом было переехать в однокомнатную квартиру. И мы стали искать однокомнатную квартиру, но все они были заняты, жилья в городе действительно не хватало. Другого варианта мы не нашли и стали готовиться к их прибытию.

– Петя, ты спишь?

Он что-то пробормотал – значит, спал, и я его разбудила. Я почесала ему голову.

– Ты знаешь что-нибудь о них? Они успели тебе рассказать о себе, когда ты их встречал или когда вы были в палисаднике?

– Аня, спи, – прошептал муж.

– Не могу.

Петя вздохнул и подтянул подушку повыше, чтобы сбросить с себя сон.

– Он бармен. Ну это он при тебе уже говорил. Она искусствовед, работала в университете. Поженились пару лет назад, детей, как ты понимаешь, нет. Больше ничего особо не говорили. Но они вроде бы приятные.

– Да, приятные…

До их прибытия мы слишком часто обсуждали, какие они, и они, конечно, оказались совсем не такими.

– Ладно, не хочу о них думать.

– Ты как, в порядке?

– Не знаю. Так странно, что они за стенкой. Какие-то чужие нам люди.

– Обещаю тебе, что все будет хорошо. Тебя никто не обидит.

– Я все равно переживаю.

– Знаю. Завтра получше их обо всем расспросим. Сегодня и они, и мы устали.

– Надеюсь, они не убьют нас ночью.

– Аня, нет.

– Ладно-ладно.

– Я люблю тебя. Не думай сейчас об этом, хорошо?

– И я тебя люблю. Помоги мне расслабиться, пожалуйста.

– Хочешь, сделаю тебе массаж?

– Нет, не так.

Я села верхом на Петю, стянула с него футболку, с себя – сорочку. Муж крепко обнял меня и приподнял повыше, чтобы поцеловать мою грудь. Он гладил мою спину, талию, сжимал мои бедра. Я пыталась сосредоточиться на Пете, но не могла. Как только я закрывала глаза, я переставала видеть его перед собой, и в моей голове вырисовывалось что-то другое. Я снова смотрела на мужа, на то, как он двигается подо мной, как приоткрывает рот, как капелька пота стекает по его виску, и старалась больше не отвлекаться. Я положила его руки себе на ягодицы и стала менять наш темп, чтобы муж понял, что я хочу быстрее и жестче. Петя ускорился и через минуту издал стон. Во мне растеклась теплая сперма.

Я легла на Петю, уткнулась ему в горячую шею, поцеловала мокрую от пота кожу. Петя гладил меня по волосам, убирая прилипшие к лицу пряди. Я смотрела на то, как поднимается его грудь, но видела перед собой только горбатого кита в форме полумесяца, выныривающего из воды.

Лев

На секунду я решил, что мы в отпуске. Незнакомые стены, безликие обои и шторы блэкаут. Свежее постельное белье пахло стиральным порошком. Я повернулся к жене. Она лежала на животе, темные волосы растеклись по ее голой спине. Откинув одеяло, я положил руку на ее голый зад. Она не проснулась или делала вид, что продолжает спать. Так и будет молча лежать, пока я не встану и не уйду. Как обычно.

Даже не пытаясь издавать поменьше шума, я встал и надел трусы, потому что Соня была такая тихая, что сразу понятно, ни хрена она не спала. Я еще немного постоял у кровати, глядя на нее, вдруг она не выдержит, вдруг обернется и посмотрит, чего это я делаю. Но она крепкий орешек. Так и лежала, будто умерла. Только чуть приподнималась ее голая спина.

Плевать. Хочу, чтобы мне было плевать на нее.

Выйдя из комнаты, я закрыл за собой дверь. Пусть Соня вздохнет там от облегчения, свободно растянется на постели, может быть, еще и заснет. Сука.

Я пошел на кухню. На столе стояла кружка кофе со следом от помады на ободке. Я взял ее и сделал глоток. Кофе – горячий, но водянистый, совсем никакой.

– Доброе утро, – услышал я из-за спины.

В проеме между темным коридором и кухней стояла Анна. Проснулась она, видимо, давно. Ее светлые волосы были забраны в короткий низкий хвост, губы накрашены бордовой помадой. И одежда не домашняя – под коричневым кардиганом на ней был темно-зеленый сарафан.

– Кофе же для меня?

Я сделал еще один глоток из ее кружки. Секунду Анна помедлила, потом покачала головой.

– Простите, нет. Я себе приготовила, но с удовольствием сделаю и вам. Только вам, наверное, покрепче?

– Это вы простите, я не удержался и глотнул. Без кофе жить не могу. Может быть, я допью эту кружку, а вы сделаете себе новую, и мы посидим, поболтаем?

– Давайте я нам обоим сделаю по кофе и пойдем посидим в палисаднике. Ваша жена… Она еще спит?

Анна задала свой вопрос, не глядя на меня. Она наливала воду в электрический чайник, гремела дверцами, снимая с полки кружки, пока я хлебал ее горячую водичку и смотрел, как она насыпает растворимый кофе. Широкий кардиган соскользнул с ее плеча, обнажив кожу всю в веснушках. Я увидел лямку зеленого сарафана, а рядом бретельку черного лифчика. Анна подтянула кардиган. Голая кожа скрылась.

– Мне можно побольше. Ложки три-четыре. Если вам, конечно, не жаль. Дефицита кофе же нет?

– Растворимый пока продается.

Она тихо сказала что-то еще, но звук ее голоса поглотил открытый верхний шкаф. Я сказал, что не расслышал, и она повторила:

– Я спросила, удобно ли вам так или, может быть, вы оденетесь? На улице прохладно.

– Одеться. Конечно. Извините.

На мне были только трусы. Какой ужас.

Я вернулся в нашу с Соней комнату, тихо открыл дверь. Она все еще лежала лицом в подушку, одно плечо было будто вывихнуто – так неестественно повернута ее рука. Значит, и правда снова заснула. Я взял с рейла футболку, вельветовую рубашку, спортивные штаны и стал одеваться, глядя на Соню. Думал, если замечу хотя бы микродвижение, разбужу ее, попрошу пойти завтракать со мной. Я поискал тапки, которые вчера мне дала Анна, и влез в них. Снова недолго постоял над Соней. Лица ее я не видел, только руки. На пальце не было обручального кольца. Она всегда его снимала, когда ложилась спать, когда мыла посуду, когда шла в душ. Однажды она его потеряла, сказала, что забыла на умывальнике в ресторане, а может быть, где-то еще. Новое покупать она не захотела, а я не настоял. Думал, мне плевать на такие вещи.

В ту ночь, когда мы обнаружили, что Соня потеряла кольцо, она ходила на ужин со своими друзьями, преподавателями из университета. Меня она на эти встречи никогда не брала. Мы оба знали, что ее друзья меня не любят.

– Тебе не о чем с ними говорить, – повторяла она. – Они не такие, как ты. Их ничто не волнует, кроме себя и своих мелких проблемок.

Специально для этого ужина Соня купила новое платье, а под него новое белье. Помню, как она открыла шкаф и замерла перед ростовым зеркалом на дверце. Я лежал на кровати в наушниках и тоже смотрел на нее. Она поправила грудь в чашках с пушапом, и та стала казаться больше. Белье было черное, на лифчике спереди между ее грудей на бантике дергались белые жемчужинки, кружевной узор на трусах почти ничего не скрывал, и я заметил, что она сбрила волосы на лобке, чего давно уже не делала, и я не мог понять, по какому поводу было это бритье.

Я снял наушники и спросил, куда они с коллегами идут.

Соню будто выдернули из сна.

– В тот азиатский ресторан.

– Кто идет?

– Да как обычно.

Она копалась в шкафу, не смотрела мне в глаза, но в зеркале я видел ее лицо, и оно мне не нравилось. Она пыталась снять вешалку с платьем, но та за что-то цеплялась и не хотела покидать шкаф, будто была со мной заодно.

– Можно мне пойти с тобой? – внезапно спросил я, и мы оба удивились моему вопросу.

Соня обернулась, она не знала, что сказать, потому что причин отказывать мне у нее не было, кроме того, что мне не о чем разговаривать с ее друзьями. При этом мы оба знали, если бы я захотел, я бы пошел, я всегда мог пойти с ней, но не ходил. Я не хотел слушать их разговоры об искусстве и политике, снова спорить о том, что глобального потепления не существует и проблемы экологии раздуты левыми политиками, о том, что человеку нужно есть мясо, потому что мы хищники.

Я сказал Соне, что пошутил, что не хочу идти.

– Просто я буду скучать по тебе, – добавил я.

Соня усмехнулась.

– Прекрати. Ты прекрасно проведешь вечер один. Позалипаешь в ютубе. Не заметишь, как я уже вернусь.

– У нас будет секс, когда ты вернешься? Ты сегодня такая красивая в новом белье.

– Посмотрим. Я буду пьяная. Скорее всего, как приду, сразу лягу спать.

Она надела платье и ушла. Вернулась домой Соня около трех ночи и правда очень пьяной. Я снял с нее платье, она осталась в белье, и я заметил, что одна из жемчужинок на ее лифчике оторвалась, на бантике торчала голая нитка. Я снял с нее белье и уложил в кровать. Ей было плохо, она плакала и что-то бормотала, сказала, что ее вырвало на улице у подъезда, и она боится, что это видели соседи. Я лежал рядом и смотрел на ее лицо. Она не смыла макияж и даже не сняла серьги, крупные и неудобные, от которых у нее покраснела кожа в месте прокола. Я взял ее за руку и почувствовал, что на ее пальце нет кольца. А раз она не сняла даже серьги, то и кольцо вряд ли успела бы снять. Я спросил ее про него, и она испуганно посмотрела на свои руки, покрутила их перед лицом, будто впервые видела, и еще сильнее зарыдала.

– Прости, прости, прости, – повторяла она.

Я гладил ее по волосам, и она уснула вся в слезах, уткнувшись мне под мышку.

На следующий день она сказала, что, видимо, оставила кольцо у раковины в ресторане. Я не стал ничего у нее спрашивать, даже о том, почему бы не позвонить и не узнать про кольцо. Мы просто сделали вид, что той ночи не было.

Иногда я замечал, что она трет безымянный палец правой руки в том месте, где было кольцо. И каждый раз я гадал, о чем и о ком она думает. О каком-то другом мужчине или обо мне, сожалеет о той ночи с другим или о нашем браке.

Я вернулся к Анне на кухню и вынес стулья в палисадник. Вместе со мной на улицу выбежал Моби Дик и пропал где-то в кустах. Я последовал за котом. В кустах лежала мертвая птица, почти полностью обглоданная. Позади меня зашелестела трава – в палисадник вышла Анна с двумя кружками в руках. На ногах у нее были туфли без каблука с открытой пяткой.

– Это Моби Дик птицу загрыз, – сказала она.

– Хотите ее похоронить?

Анна задумчиво оглядела палисадник. Ветер выбил прядь из ее хвоста.

– Да, хочу. Только не здесь.

– Выпьем сначала кофе?

Анна кивнула, я подошел к ней и взял у нее одну кружку. Ее короткие ногти были накрашены малиновым лаком, освободившейся рукой она убрала за ухо выбившуюся прядь. На ее лице за тонким слоем косметики тоже виднелись веснушки. Она опустилась на один из стульев, и я сел вслед за ней. Мы пили кофе и смотрели на реку.

– Не могу поверить, что мы выбрались из этой сплошной пелены. Горизонта вообще не видно. Это всегда так?

– Да. Меня эта пелена тоже пугает. Она такая густая, и уже давно не видно тот берег.

Я кивнул.

– Кофе, кстати, вкусный. Спасибо.

Анна улыбнулась. Пелена поглотила наши мысли, и мы сидели так какое-то время, откинувшись на спинки стульев, с полными кружками в руках и пустыми взглядами. Пелена будто забрала на время наши души. Мы замерли, как две восковые фигуры, и даже не заметили, что просидели так примерно с полчаса, каждый в своих мыслях, на автомате поднося кружки к губам и глотая кофе.

Анна встала и сказала, что помоет посуду и можно будет идти хоронить птицу.

– Вы же, наверное, еще город хотите посмотреть?

Я сказал, что очень хотел бы.

– Ваша жена к нам присоединится?

– Не знаю, если она уже встала… А Петр?

– Он ушел по делам. Но вы проведайте вашу жену, может быть, она все-таки пойдет с нами.

Анна ушла в дом. Вязкий туман клубился у берега. Интересно, когда он подползет к самому дому и заберется в него через щель под дверью на балконе?

Вчера, когда мы ступили на берег, туман точно проник в нас. Он был влажный и лип к рукам. Вечером, когда я умывался, кожа была склизкая. И я видел, как Соня перед сном все трогала и трогала свое лицо, будто пыталась снять с него паутину, а потом уткнулась в подушку и зарылась в волосах.

Я вернулся в комнату. Соня уже не спала, она стояла у окна и тоже смотрела на реку. Отсюда был виден палисадник, значит, она могла наблюдать за нами с Анной. На Соне была великоватая для нее серая водолазка и черные широкие штаны до лодыжек. В последнее время она одевалась в темные свободные вещи, хотя раньше любила все яркое и обтягивающее.

– Доброе утро. Выспалась?

– Спасибо, да. Где ты был?

– А ты не видела? Пил кофе в палисаднике с хозяйкой дома.

– Ты, значит, у нее в фаворитах?

– Кто рано встает, тому первому наливают кофе.

Соня усмехнулась и потянулась.

– Что будешь сейчас делать? Мы с Анной хотим похоронить птицу, которую Моби Дик загрыз. Не пойдешь с нами?

– Как заманчиво. Может, потом мяч попинаем?

– Анна покажет город.

– Некогда нам гулять. Надо забрать выплату. Искать работу. Вещи, в конце концов, разбирать.

Она обвела комнату руками, будто все наши проблемы и дела валялись тут на полу, но комната была пуста, вещей мы взяли с собой минимум, потому что старались не привязываться ни к чему материальному. Я подошел к ней и взял ее разведенные руки в свои.

– Прошу тебя. Давай отдохнем хотя бы день? Меня все еще качает, как на пароме.

Я обнял ее за плечи, прижал к себе ее тело, и будто только тело, но не ее саму, потому что руки ее оставались опущенными, она не обнимала меня в ответ.

– Ладно. Можешь идти гулять. Но я останусь. Вещи наши все равно надо разобрать.

– Хорошо. Спасибо тебе.

Я поцеловал ее в щеку.

– Кто-то же должен это сделать, правильно? – сказала она.

Анна ждала меня в палисаднике. Она протянула мне коробку из-под обуви и перчатки для работы в саду. Анна раздвинула ветви куста, я надел перчатки и переложил останки птицы в коробку.

– Петя ушел по делам пешком, поэтому мы можем поехать на велосипедах куда-нибудь за город, – сказала Анна.

– Как скажете.

– У меня корзинка на велосипеде. Я повезу птицу. А вы просто следуйте за мной.

Мы вернулись в квартиру. Анна взяла у меня птицу и надела балетки. Я надел кроссовки. Мы вышли из подъезда к велопарковке, на одном из великов с лимонного цвета рамой действительно была корзинка. Анна аккуратно положила в нее коробку, перчатки и совок.

– Мы сначала поедем вдоль реки до моста, потом в конец города по проспекту, – сказала Анна, села на велосипед и покатилась вперед, я – за ней.

Сначала мы мчали по набережной, справа от нас, отражая пасмурное небо, рябила серая река. На улице было влажно, дороги полупустые. В основном все ходили пешком, но попадались и велосипедисты, как мы.

Мы свернули налево от реки. Конструкция разводного моста пересекала реку, а потом вдруг обрывалась – ее глотал ватный туман.

Анна распустила волосы, и ветер трепал их – короткие, светлые. Мне почему-то стало так хорошо, будто это было чем-то совсем иным: будто не было затоплений, будто я не лишился дома, будто я проводил время в отпуске, повстречав здесь красивую женщину.

Город растянулся вдоль реки, и от воды в нем некуда было деться. Мы двигались по проспекту, и справа от нас мельтешили волны. Мы проехали мимо пожарной станции с каланчой и стадиона, мимо еще одного моста, снова свернули вправо, вглубь суши. Город заканчивался, панельки сменились дачами – дома выглядели заброшенными, краска на них выцвела и облупилась, во дворах все заросло. Анна ехала гораздо медленнее, будто боялась разбудить оставшихся здесь после людей призраков. Я тоже следовал за ней осторожно, из-под колес летели мелкие камешки. В загородной тишине даже птицы не пели, словно знали, что мы везем в коробке труп их сородича.

Анна остановилась на краю дачного поселка, у самого леса. Дальше мы шли пешком, направляя велосипеды за руль.

Я спросил ее, почему она так аккуратно ступает. Она сказала, что в этих домах живут беженцы.

– Но в них жить нельзя. Это брошенные дома, без коммуникаций. Я даже не знаю, откуда они берут воду. Тут что-то вроде гетто, я думаю.

– Тогда почему мы пошли сюда?

Анна резко остановилась, повернулась ко мне и протянула коробку с птицей.

– Я больше не знаю таких мест. В городе нельзя хоронить. Может, закопаем прямо здесь?

Пока я рыл ямку в холодной влажной почве, Анна стояла рядом на коленях. Ее сарафан был весь в земле, она помогала мне голыми руками, грязь забилась ей под ногти, и лак начал скалываться, но Анна продолжала рыть землю, и я заметил, что она плачет, хоть и старалась делать это бесшумно.

– С вами все в порядке? Вам жаль птицу?

Она вытерла щеки тыльной стороной ладоней и посмотрела на меня. Ее нос покраснел, на щеках остались следы туши и земли.

– Нет, это из-за Пети. Не знаю, почему я не могу привыкнуть.

– К чему?

– К его работе. Ему скоро снова в рейс.

– Думаю, это хорошо, что вы не можете привыкнуть. Значит, вы любите его.

– Люблю, – серьезно сказала она.

Опустив руки в рыхлую почву, Анна стала ее перебирать. Из чернозема выныривали ее бледные пальцы с малиновыми кончиками ногтей. Я снял перчатки и тоже опустил в землю голые руки. Холодная мягкая почва облепила их. Доставать руки не хотелось, я закопался поглубже. Какое-то время мы просто сидели друг напротив друга с закопанными в землю руками. Потом Анна спросила:

– А вам жаль птицу?

– Мне – да.

– Вы с женой не едите мясо, верно?

– Да, я не ем мясо и рыбу уже… Где-то класса с десятого.

– Почему? Вам жаль животных?

– Вообще да. Мне жаль животных. Я учился на эколога и входил в одну экологическую организацию.

– Простите, сколько вам лет, Лев?

– Мне двадцать восемь, а вам?

– А мне тридцать два.

Я присмотрелся к ее лицу. Мне захотелось вытереть ее слезы и грязь, из-за которых перестали виднеться ее веснушки, но я не смог достать руки из почвы, в которой они будто пустили корни.

А потом мне внезапно захотелось сделать это, и я это сделал.

Под слоем холодной земли я нащупал руку Анны, вернее, самые кончики ее пальцев, и коснулся их. Анна замерла, буквально на пару секунд, не больше, затем почва между нами вздрогнула – она выдернула свои руки.

Она молча положила коробку с птицей в выкопанную ямку. Я не стал спрашивать, почему бы не вынуть оттуда птицу, и просто засыпал землей.

– Покойся с миром, – сказал я.

Анна стояла, сложив руки на груди и глядя в землю.

Обратно мы ехали быстро, Анна – далеко впереди меня. Она оторвала руки от руля и развела их в стороны, я поравнялся с ней и тоже отпустил руль. Анна засмеялась и вернулась в прежнее положение.

– Что бы вы хотели на ужин? – крикнула она сквозь встречный ветер.

– Не знаю! Что-то без мяса?

– Рис с овощами, пойдет?

– Да!

Анна кивнула и снова стала отрываться от меня – она мчалась по хорошо знакомой ей дороге. Я ехал неуверенно, но старался не отставать.

– Анна, погодите! Мне за вами не угнаться!

Мы долго не могли отдышаться, пристегивая велики на парковке у подъезда. Соню и Петра мы нашли в палисаднике – они сидели на стульях, как мы с утра с Анной, и пили красное вино.

– Уже пьете? Не рановато?

Это Анна спросила Петра, но Соня посмотрела на меня так, будто этот вопрос я задал ей.

– А вы где были так долго? София сказала, вы хороните какую-то птицу?

Анна подошла к Петру и села к нему на колени.

– Птицу, которую вчера убил Моби Дик. Я же тебе говорила. Просила убрать.

Петр посмотрел в сторону кустов, стал извиняться, сваливать все на забитую делами голову перед рейсом.

Я сел на траву рядом с Соней и взял у нее бокал. Я сделал два глотка – сладкое.

– Ты же не любишь сладкое?

– С чего ты взял?

Соня отняла у меня бокал и залпом допила его.

– На ужин мы договорились приготовить рис с овощами, – сообщила Анна. – Пока в душ схожу.

– Стой. У тебя все нормально? – тихо спросил Петр.

Она кивнула, поцеловала мужа в губы и ушла в дом. Я лег и закрыл глаза. Соня с Петром обсуждали оленину. Соня рассказывала ему, как ее мама готовила мясо оленей – жарила с луком и подавала с соусом из брусники и клюквы.

Я перестал их слушать. Шелестела вода, кричали чайки, вдалеке гудел мотор. Меня все еще качало как на волнах, но теперь это было даже приятно. Я не мог понять, зачем потянулся к руке Анны, ее пальцы были чуть теплее той земли, кожа нежная, ногти короткие, гладкие от лака.

– Лев!

Я услышал голос Сони будто из-под воды.

– Что? – спросил я, не открывая глаз.

– Петр спрашивает, налить ли тебе вина.

– А… Нет, спасибо. Я лучше тоже приму душ.

– Я пойду с тобой, дам полотенце и чистую одежду. Ты же не знаешь, где теперь все лежит, – сказала Соня.

– У нас всего один комод и рейл. Как-нибудь разберусь?

Соня все равно встала, подала Петру свой пустой бокал и прошла мимо меня, я кивнул Петру, а тот склонил голову мне в ответ. Я пошел за Соней в нашу новую спальню, где она молча вытащила из комода под телевизором мое полотенце, чистые трусы, домашние шорты и футболку.

– Спасибо тебе, жена, – усмехнулся я.

– Это настоящее издевательство, – зашептала она. – Вас так долго не было. Ты оставил меня с ним, хотя мы его совершенно не знаем!

– Вы же прекрасно сидели, вино пили! В чем дело?

– Не оставляй меня больше. Я не хочу быть тут одна.

Соня вся сжалась, стала еще меньше. Одежда на ней висела, от нее пахло влажной шерстью, а из-за вина – сладкой выпечкой. В уголках ее губ остались красные следы. Я хотел обнять ее, но был весь в земле.

– Я сейчас схожу в душ, вернусь и больше тебя не оставлю, – прошептал я.

Соня прижала к глазам натянутые на кулаки рукава своей водолазки, а когда она их убрала, на серой ткани остались темные мокрые следы слез.

– Эй, ну ты чего?

– Я хочу домой.

– Хочешь, мы полежим?

Соня молча кивнула и забралась в кровать. Я снял с себя грязную одежду, выключил свет, Соня всхлипнула. Я лег рядом с ней и стал гладить ее волосы, она придвинулась к моей голой груди. Сначала мне показалось, что она продолжает плакать, потом я поняла, что она целует меня. Я опустился пониже, к ее лицу, она поцеловала меня в губы.

– Я хочу тебя, – прошептала она и положила руку мне на пах.

Я помог ей раздеться, хотел поцеловать ее еще, но она отвернулась от меня и сказала, чтобы я входил в нее так. Она лежала на боку спиной ко мне, и я пристроился к ней сзади, обняв ее за живот одной рукой, а другой взяв ее за грудь. В рот попадали густые волосы Сони. Я попытался убрать их наверх, повернуть к себе ее лицо, но она не отзывалась на мои движения. Она накрыла своей рукой мою, ту, что сжимала ее грудь, и я вспомнил пальцы Анны.

Я быстро кончил, и Соня в этот момент тоже громко застонала, но я не поверил ее стону. Вряд ли ей было хорошо, но я надеялся, что хотя бы чуть менее одиноко.

Когда я выходил из комнаты, она оставалась лежать неподвижно в той же позе.

Я направился в ванную. Там все еще была Анна. Она только что высушила голову, и ее светлые волосы лежали ровным каре. На ненакрашенном лице веснушки стали ярче. На ней был кремовый короткий шелковый халат с белым пухом на рукавах. Не знаю, слышала ли нас Анна, но она избегала моего взгляда. Она сказала, что уже закончила здесь, и вышла. Аккуратно проскочила мимо меня, стараясь на задеть.

До этого дня у нас с Соней не было секса уже много месяцев. И в наш последний раз все было примерно так же – жестко и быстро.

Тогда на Кольском ожидалась первая волна наводнений. Пока не таких экстремальных, как на юге страны, где десяткам тысяч людей пришлось оставить свои разрушенные дома. В новостях показывали, как семьи с маленькими детьми и пожилыми родственниками шли по паводковым водам, потому что не хватало техники, чтобы вывезти всех с затопленных территорий. Кто-то отказывался уезжать – им было некуда идти, у них не было денег и сил начинать жизнь на новом месте, и они оставались в собственных домах, где вода была по щиколотку, а стены постепенно плесневели. Мы часто видели кадры, как к этим людям службы спасения доставляют лекарства и продукты питания, а старики и дети хрипят и кашляют мокрым кашлем.

Теперь штормовые нагоны пришли к нам на север, поэтому мы целыми днями смотрели новости. Соня на них подсела, причем на самые обычные новости по телевизору, не из интернета. Она включала круглосуточный новостной канал, когда вставала, и засыпала тоже под новости, поставив телевизор на таймер выключения.

Нам рекомендовали не выходить из дома. Сонин университет перевел всех на дистанционное обучение, мой бар закрылся навсегда.

Больных детей на тот момент показывать по телевизору уже перестали – их переселяли в первую очередь вместе с родителями. С Кольского тоже переселили все семьи с детьми еще до начала затопления. Нам обещали, что в ближайшее время вывезут и остальных. В новостях это называли управляемым отступлением, а не эвакуацией. Потому что слово эвакуация дико пугало всех, кто живет в зоне риска. Эвакуация – это слово с красно-синими мигалками, со звуком сирены, со знаками восклицания. Отступление – это слово, после которого можно сделать паузу, остановиться, выдохнуть и подумать. Это будто всего лишь шаг назад, а не бегство.

Мы накупили консервов и засели дома. Соня поглощала маслины и сладкую кукурузу банками. Она рыдала и заталкивала в себя черные тельца маслин, похожие на жуков. Она говорила, что это все, что влезает в нее из еды, аппетита у нее в те недели не было совсем. Почти все время Соня лежала в постели и ничего не делала. Только сканировала телевизор своими стеклянными глазами, ее выражение лица было пустым, нарисованным, как у куклы. А я караулил у окна, садился так, чтобы мне было одновременно видно и двор, и Соню в кровати. Я боялся, что увижу, как вода затекает к нам во двор, но больше я боялся, что Соня сделает что-нибудь с собой.

Потом она перестала есть вообще, я заталкивал в нее размороженный хлеб-нарезку и остатки засохших крекеров, варил ей кашу на воде. Поначалу ее от этого тошнило. Ее рвало прямо на простыни, потому что вставать она не хотела. Я старался застирывать их сразу, но не всегда это получалось, потому что у нас были перебои с водой. Да, как бы странно это ни звучало, но воду у нас иногда отключали, как и электричество. Однажды, когда воды не было слишком долго и простыней чистых тоже не осталось, мы спали прямо на голом матрасе. Он был весь в пятнах и пыли, но именно он вернул Соню к жизни. Она лежала и как всегда пялилась в телик, а потом вдруг привстала, с удивлением глядя на голый матрас под собой, который заметила будто только что. Наверное, Соня поняла, в каком хаосе мы оказались, как мы все засрали. На улице не пойми что, и в квартире – полный кошмар. И как бы я ни старался, у меня у самого не было желания и сил прибирать квартиру, особенно когда думаешь, что со дня на день ее придется оставить.

Соня встала и начала прибираться.

Воду еще не дали, поэтому ни постирать, ни помыть полы она не могла, только избавиться от бардака и пропылесосить. Но все равно она встала у стола и попыталась отскрести ногтями засохшую кашу.

– Я хочу, чтобы все снова стало хорошо и чисто. Чтобы между нами все было хорошо, а в квартире – чисто, – сказала она.

Я подошел к ней, прижал ее голову к себе и поцеловал в висок. Соня повернулась ко мне, обхватила руками мою шею и стала целовать меня взасос, кусать мой язык, втягивать его как можно глубже к себе в рот. Она положила мою руку к себе в трусы. Между ног у нее было мокро, и это меня возбудило. Я снял с нее трусы, развернул к себе спиной и вошел в нее. Соня легла лицом на грязный стол, и я смотрел на ее профиль, на ее темно-карий глаз. Я прикрыл рукой ее лицо, вдавливая ее голову в столешницу, чтобы не видеть ее пустой взгляд. После секса мне ужасно хотелось помыться, но в душ было не сходить. Соня все равно отправилась в ванную. Она сказала, что будет сидеть там и ждать, пока не дадут воду, а я вышел из дома, потому что мне было плевать на все, даже если меня смоет вода.

Когда я вышел из душа, Соня уже была на кухне, снова стояла с бокалом сладкого красного вина. Волосы она не расчесала, они лежали путаной копной у нее на груди, челка отросла и падала на глаза. Соня обсуждала с Анной работу в Архангельске.

– Я была искусствоведом. Университет закрыли, первыми переселили тех, кто занимается точными науками, знаете… Чем-то полезным. А мы остались. Понятное дело, сейчас не до искусства. Боже, как мне было плохо. Я ведь только начала разбираться в современных мурманских художниках. К нам приехали ребята из других регионов и помогли провести аукцион. Это было очень большое событие для города.

– Подбирать картины в спальни богачам? – спросил Петр.

– Не совсем. Я хотела поехать в Москву и Питер на ярмарки. Познакомиться с галеристами. Моей мечтой было продвинуть мурманских художников на артрынок. Хотя я вообще изначально с этим не связана. Я писала диссертацию про ритуальные танцы разных народов мира, в которых люди подражают птицам.

Я подошел к Соне и положил руку ей на талию. Хотел поцеловать ее в щеку, но она отстранилась и сунула мне под нос свой бокал. Я помотал головой. От Анны этот Сонин жест не ускользнул, потому что она сразу предложила мне другое вино – белое сухое.

– Я тоже его больше люблю, – поддержала меня она.

– А я люблю грузинское сладкое. Но это из Узбекистана, – сказал Петр и поднял свой бокал. Он сидел за столом и смотрел, как за окном на реку опускаются сумерки. Настоящий моряк, с густой бородой и мечтательным взглядом, покрытым загаром лицом и морщинками у глаз.

– Давайте уже садиться. У нас сегодня рис с овощами. София, вы же едите это, все хорошо?

– Да, конечно. Спасибо за заботу, Анна. Так что у вас в городе с работой?

– Даже не знаю. Я сама скоро ее потеряю. У нас в саду осталось всего пятеро детей. Наверняка и их скоро вывезут.

– Ну у вас Петр работает.

– Петя, может быть, Льва устроить к вам матросом?

– Льва – матросом? Не смешите меня, – закатила глаза Соня.

– А что такого? Работа очень простая.

– Это тяжелая работа, – сказал Петр. – К нам и так все рвутся, но судов теперь мало, поэтому вряд ли получится. Мне повезло, что я в офицерском составе, нам замену сложнее найти, чем матросу.

Анна погладила Петра по руке.

– Я просто не представляю, что нам делать. Оказалось, что у нас обоих бесполезные занятия, – покачала головой Соня и допила свой бокал.

Петр подлил ей еще.

– А правительство вам выплатит что-то? – спросил он.

– Да, на первое время должно хватить.

– Когда будете забирать выплату, спросите там у чиновников. Какая-то же политика для переселенцев у нас есть?

– Спрошу. Завтра как раз собираюсь сходить, – сказала Соня и сделала два больших глотка.

– Как ты можешь это пить? Сладкое вино, серьезно? – спросил я. – У тебя же из-за него голова болит.

Соня посмотрела на Петра и улыбнулась ему. На меня она даже внимания не обратила.

– Так значит, вы – бармен, – обратился ко мне Петр.

– Нет, он эколог, – поправила Анна.

– Правда?

– Да, но я отучился только пару курсов. Мы занимались в основном инженерной и экологической безопасностью на заводах, учили… Разные стандарты.

– Ему стало скучно, и он бросил, – сказала Соня в свой бокал.

– И вы занялись смешиванием коктейлей?

– Я слышала, у нас где-то есть подпольный бар. Петя, может быть, ты узнаешь об этом у своих моряков? Вдруг Лев сможет устроиться туда барменом.

– Кстати, да. Тоже об этом слышал. Завтра спрошу.

– Спасибо, любимый, – сказала Анна.

Соня, отвернувшись к окну, отпила еще вина. Я посмотрел на Анну – она смотрела на меня.

– Спасибо, – прошептал я ей. Мне понравилось, как она меня защищает.

На кухне стало совсем темно, и Анна встала включить свет.

– Может быть, лучше свечи зажжем? – предложил Петр.

– Если бы не эта экологическая шиза Льва, мы бы с ним и не познакомились! – вдруг засмеялась Соня. Говорила она громко, и я понял, что она напилась.

– Шиза? – переспросила Анна.

– Он был знаете кем… Мои друзья называли его эковандалом. Мои друзья – это преподаватели с факультета и ребята с курсов по арт-бизнесу. Мы со Львом познакомились как раз на том аукционе. Впервые в нашем городе проходило что-то подобное. Я пришла туда поучиться, посмотреть на художников и дилеров. Значит, во время фуршета мы стоим, спокойно общаемся, и вдруг я слышу какие-то возгласы, ахи, вздохи. Оборачиваюсь туда, куда направлены буквально все взгляды. Вижу, что одна из картин вся измазана чем-то красным, рядом с ней что-то выкрикивает один из официантов. Дальше его скручивают. Нет, ну не скручивают, конечно, охранник у нас в галерее – пожилой мужчина, так что официанта просто хлопают по плечу и уводят. Мне потом сказали, что он размазал по картине кетчуп из дой-пака, чтобы привлечь наше внимание к какой-то экологической проблеме. Как вы уже, наверное, догадались, этим официантом был Лев.

Соня расхохоталась, Петр смотрел на нее и улыбался, Анна хмурила брови и переводила взгляд с Сони на меня. Соня уже вся раскраснелась, но продолжала:

– Мне это почему-то так понравилось, показалось очень забавным. А еще забавнее было то, что об этом инциденте даже в новостях не написали. Про аукцион вышли репортажи – и ни слова про выходку Льва. Кстати, что ты тогда выкрикивал?

– Про китов. И мусор в океане, – тихо сказал я. Из уст Сони история звучала ужасно. Я впервые слушал об этом со стороны.

– Верно! У него же татуировка с китом! Вы, Анна, видели ее вчера, да? Он меня повел в тату-салон на одном из первых свиданий. Как вам такое? Ему набили как раз этого кита, а я за компанию набила себе на ключицу силуэт нашего озера, откуда я родом. Это было невероятно долго и сложно, но я хотела этого. Хотела набить себе это долбаное озеро.

– Покажете? – спросил Петр.

Я посмотрел на Соню и прикрыл ее руку своей, чтобы она сидела, но она все равно встала из-за стола, стянула свою водолазку и осталась в одном лифчике – голубом кружевном, с белым бантиком спереди. Соня всегда любила цветное нижнее белье.

Петр, видимо, не ожидал такого поворота, как и Анна. Краем глаза я заметил, что они переглянулись, но ничего не сказали, я тоже решил, пусть все идет, как идет. Все-таки за окном у нас конец света.

Тем временем жена демонстрировала свое озеро на голой ключице.

– Вот оно как. А я вчера гадала, что у вас за татуировка, – сказала Анна.

Соня простонала, что ей жарко и хочется подышать свежим воздухом.

– Только сначала оденься, – вставил я.

– Я пойду с вами, хочу покурить.

Петр встал из-за стола, взял с подоконника сигареты и вышел на балкон, пропуская Соню в темный палисадник. Дверь за ними закрылась, но меня все еще обдавало холодом то ли с улицы, то ли от Сони.

Анна принялась убирать со стола. Я помог ей отнести посуду в раковину. Она включила воду, а я взял полотенце.

– Меня, кстати, посадили на пятнадцать суток за мелкое хулиганство. Так что на свидание мы пошли не сразу, – пошутил я.

– Лев, это не смешно. Это глупо, – покачала головой Анна и передала мне тарелку. Руки у нее были теплые от воды.

– Знаю. Я был дураком.

– Вы и правда думали, что это что-то изменит?

– Если честно, то да. Это было крупное мероприятие. И я видел, как ребята делали это во Франции и в Англии. Я имею в виду, привлекали внимание к экологии через искусство. Нашей организации нужны были деньги. Мы делали реальные вещи. Выезжали на Баренцево море, очищали берег от мусора. У нас были моторные лодки, но мы хотели перейти на парус, чтобы снизить шумовое загрязнение, не беспокоить китов и дельфинов. Наши поездки всегда спонсировали, но в тот год денег нам не дали. Мы открыли сбор, но… Волонтеров мы всегда хорошо набирали, а вот денег никто не давал. Надо было что-то делать. На этой выставке собрались люди обеспеченные, способные купить картину. Я хотел, чтобы они дали денег нам на лодку. Вот и все.

Анна молча подала мне еще одну тарелку.

– Вы поменяли свое мнение обо мне? – спросил я.

– А что вы думаете о том, что происходит сейчас? О затоплениях.

– Знаете, я ведь хотел спасти планету. Но теперь, когда происходит реальная экологическая катастрофа, все, чем я занят – это спасением самого себя.

– В этом нет ничего плохого. Планета все равно останется, никуда она не денется. Умрут только люди.

– И мы сами будем в этом виноваты.

– Вчера ваша жена была молчаливой, сегодня она явно чувствует себя лучше. Вы хорошо спали ночью?

– Думаю, она просто напилась.

– С кем не бывает, – пожала плечами Анна. – Может быть, позовете их в дом? Пока поставлю чайник.

Я положил полотенце на столешницу и пошел на балкон. Лампа на кухне тускло освещала часть палисадника, но Соня с Петром стояли там, куда ее свет не добирался. Я различил их силуэты и два огонька от сигарет, значит, Соня тоже курила. А еще она все смеялась и смеялась, Петр, видимо, был хорошим шутником, раз моя жена так хохотала с ним.

– Эй! – крикнул я им. – Анна зовет вас в дом. Сейчас чайник вскипит.

Я вытирал посуду, пока Анна доставала кружки, чайные пакетики, печенье. Петр с Соней уже вернулись, сидели за столом и продолжали болтать. Когда мы сели за чай, Соня уже успокоилась, щеки ее больше не горели, от нее веяло прохладой туманного вечера и запахом сигаретного дыма.

– Кстати, – сказала она. – В тот же вечер, почти сразу, кетчуп отмыли. Картина была под стеклом. Зато ее удалось продать чуть подороже. Вот это повезло художнику, правда же?

Глава 2
Волнение

Волнение – колыхание воды из-за ветра.

Анна

На следующий день после похорон птицы Петя расспросил у знакомых про подпольный бар и повел туда Льва поговорить с владельцем. Профессиональные бармены им не требовались, потому что смешивать коктейли особенно не из чего, выбор алкоголя совсем скудный. Но Пете пообещали замолвить словечко за нашего гостя, и я даже не знаю, как моему мужу это удалось.

А я должна была сходить с Софией в муниципалитет забрать их выплату и узнать про работу. Мы договорились встретиться в середине дня – обычно в районе обеда всех детей из садика уже забирали.

В то утро привели всего четверых детей, и мы с ними вышли погулять на детской площадке. Две малышки крутили скакалку, через которую никто не прыгал. Еще одна девочка рисовала на асфальте, мальчик у нас тоже был спокойный – сидел в песочнице и строил замок. Вместе с ним в песке копалась вторая воспитательница – Ника. Она была беременна и надеялась, что скоро их с мужем переселят. А я надеялась, что ее беременность как вирус передастся мне, поэтому старалась держаться поближе к ней.

Ника была рыжая, ее тонкие волосы до груди мотало ветром. Она постоянно убирала их за уши, но ветер упрямо вытаскивал пряди, чтобы снова с ними поиграть.

Ника – счастливая женщина. Такая мелочь как ветер не испортит ей прогулку и ее игру с ребенком, потому что у нее самой скоро будет ребенок, потому что ее уже поставили в приоритет, записали в очередь на переселение в самые безопасные районы – подальше от прибрежных. Возможно, их переселят в Москву, Казань или Екатеринбург. Туда переселяют самых счастливых.

Мы с Петей, как бездетная пара, должны были дождаться, когда вывезут всех тех, кто с детьми. И если я не забеременею как можно скорее, то мы с Петей будем как Лев и София эвакуироваться в последнюю очередь, возможно, уже после первых наводнений. И переселят нас скорее всего недалеко от Архангельска, куда-нибудь, где вода тоже не так далеко, но прожить пару лет еще можно. Мы будем ютиться в квартире чужих для нас людей из тех, кто выделит нам комнату, а может быть, в аварийном деревянном доме или в спортивном зале школы. Спортивные залы называют временными пунктами размещения, но в нашем городе никого оттуда пока не расселили, поэтому эти пункты можно назвать постоянными.

Ника подняла на меня глаза и поджала губы. Она опустила взгляд, скользнув им по моему плоскому животу и слегка его поцарапав своим сочувствием. От этого мне стало больно, но я молча стерпела. Ника никогда не хвасталась своей беременностью, никогда не говорила о том, куда и когда их переселят. Ника добрая, тактичная и еще несколько месяцев назад была на моем месте. Я тоже тактичная и не спрашивала Нику, как она собирается жить дальше с человеком, который постоянно ее оскорбляет и однажды даже ударил. Потому что семья сейчас – самое важное.

Ника окунает руки в холодный чуть влажный песок, и я вспоминаю, как копалась в земле, когда Лев нашел мои пальцы своими и коснулся их. Я не сразу поняла, что это. Но когда я почувствовала тепло кожи, я убрала свои руки, потому что это, конечно, было недопустимо.

Я уже тосковала по Пете, хотя он еще не уехал. Теперь я не могла с ним даже нормально попрощаться, потому что рядом все время были они. На завтраках, обедах и ужинах. Я сталкивалась с ними в ванной, на кухне, в палисаднике. Остаться одной или с Петей я могла только в нашей спальне. Это место стало для меня сакральным, я решила, что никогда никто из них не зайдет в нашу с Петей комнату.

Ника села на скамейку рядом со мной. Она взяла меня за руку, и я подавила слезы.

София ждала меня на главной площади города у памятника Ленину. От влажного воздуха ее длинные волосы еще сильнее закудрявились. На ней были широкие длинные брюки, широкий длинный плащ, свитер с высоким горлом и кепка. Темная одежда делала ее саму похожей на памятник – высокой, широкоплечей, выточенной из камня. Я подошла к ней – она нырнула под мой зонт. София взяла меня под руку, и мы направились к зданию муниципалитета.

– У меня голова болит после вчерашнего, – сказала она.

– Вы выпили таблетку? Надо было показать вам, где у нас хранятся лекарства.

– Спасибо, у меня была своя. Я пью только те, что от мигрени. Обычный обезбол не помогает.

Я с силой потянула за огромную ручку на высокой деревянной двери. София проскользнула в узкую щель, я – за ней.

Шум дождя поглотил гул голосов внутри здания. Холл был заполнен людьми, нас прижало к выходу и вперед было не протиснуться. Я огляделась. Справа от металлодетектора стоял охранник. Он сливался со стеной, а может быть, и совсем к ней прирос. Он будто делал все, чтобы его не заметили. Я обратилась к нему, стараясь перекричать толпу:

– Здравствуйте, мы пришли за выплатой!

– Я приехала из Мурманска на днях, – громко сказала София из-за моей спины.

– Тут все из Мурманска. И все за выплатой. – Охранник на нас даже не взглянул.

София вздохнула и крикнула в толпу:

– Кто последний?

Никто не ответил, пара человек обернулись на нас и пожали плечами.

– Ну отлично, – прошептала София. – Мы тут весь день проведем. Вернее, я. Вы можете идти, Анна, не стоит меня ждать.

– Я останусь. Все в порядке.

София сняла плащ и стала осматривать толпу.

– Слушайте. Я хочу пройтись немного. Вдруг встречу своих знакомых. Поэтому вы в самом деле можете идти.

– Куда вы пойдете? А вдруг люди решат, что вы хотите пролезть без очереди и разозлятся? Может начаться давка… Уже лучше стойте здесь.

София подумала немного и кивнула, затем уткнулась в телефон, листая новости.

Минут через десять – пятнадцать наверху лестницы показалась женщина с папкой, толпа смолкла. Все будто перестали дышать в ожидании того, что она скажет. Женщина открыла папку и зачитала несколько фамилий. Люди стали подниматься по лестнице. Женщина повела их выше. В холле снова зашумели.

– Вы слышали? Тут по алфавиту вызывают. Ждать не так уж и долго. Смотря сколько времени там проводят люди.

– А у вас какая фамилия? – уточнила я.

– Исаева.

Я устала быть весь день на ногах и встала рядом с охранником, облокотившись о стенку. София подошла ко мне, взяла под руку и положила голову мне на плечо.

– Может быть, вам снять кепку? – спросила я. – Она не давит на голову?

– С козырьком хотя бы свет в глаза не бьет. Не могу находиться в таких ярко освещенных помещениях.

Когда вызвали Исаеву, София стала грубо расталкивать толпу. Она быстро пропала из виду, и затем я увидела ее уже на лестнице. Она бесшумно ступала по ярко-алому ковру, будто по языку огромного чудовища шла прямо к нему в пасть. Я стояла и ждала Софию, с которой неожиданно для себя решила подружиться.

У меня никогда не было настоящих подруг. С девочками в школе нас объединяли алкоголь и сигареты. И еще музыка. Мы все слушали одну и ту же музыку, а тогда это было очень важно – какую музыку ты слушаешь. Я в ней не разбиралась, только изучала, что любят другие, и повторяла за ними. Однажды моя одноклассница Карина спросила меня, что я слушаю, и я назвала ее любимую группу, потому что знала, что это была ее любимая группа, а потом я и правда стала это слушать, а Карина стала со мной дружить. Наша дружба заключалась в том, чтобы встречаться после уроков и идти курить за кирху, затем гулять по набережной и обсуждать Карининых парней. За кирхой она протягивала мне тонкую яблочную сигарету, я нажимала на кнопочку, чтобы появился вкус, подкуривала у Карины и затягивалась. Карина научила меня курить правильно – вдохнуть, сказать аптека, выдохнуть. Это взатяг, иначе будет рак губы, говорила она. Я затягивалась, шептала аптека, выдыхала дым в сторону, пока Карина рассказывала мне истории про свой секс с разными парнями.

Я ни с кем еще не спала, только целовалась на наших пьяных вечеринках, поэтому слушала Карину с открытым ртом. Но через пару лет я узнала, что почти все ее истории были выдумкой, потому что когда Карина в самом деле потеряла девственность, она впервые рассказала мне правду. Просто не смогла не поделиться, ведь наконец-то ее правда была почти такая же интересная, как ее ложь.

– Погоди, а как же секс на Новый год с тем чуваком из соседнего подъезда? И еще был парень из твоего садика, который нашел тебя в аське?

– Ой, до секса тогда так и не дошло, – отмахнулась она, выкинула окурок и пошла в сторону набережной.

Мне было вообще-то все равно, врет она или говорит правду, поэтому я не обиделась. Просто всегда помнила, что сближаться с Кариной не стоит, как и доверять ей свои секреты. Поэтому про мой первый секс Карина так и не узнала.

Это был парень из моей музыкальной школы, с которым мы вместе ходили на сольфеджио. Он играл на электрогитаре и на ударных, а тогда круче этого ничего нельзя было представить. Я играла, конечно же, на фортепиано, а вторым инструментом выбрала флейту. Точнее, выбрала ее моя мама. С музыкой у меня все было очень плохо. Я помню, что часто ревела из-за того, что у меня ничего не получается, но это оставалось за закрытыми дверями нашей гостиной, где я репетировала по часу в день – полчаса на одном инструменте, полчаса на другом. Больше вынести я не могла. Сольфеджио мне тоже совершенно не давалось, но на нем было весело. Уроки у нас вела пухлая приятная блондинка, которая половину времени рассказывала о том, что происходит в сериале, который она смотрит. А мы все старались ее заболтать, чтобы подольше не писать музыкальный диктант.

Однажды, пока она еще не пришла в кабинет, мы перевели часы на стене, чтобы нас отпустили пораньше. И нас отпустили – блондинка ничего не заподозрила. Все разбежались кто куда, а мы с гитаристом, которого звали Женя, стояли во дворе музыкалки и обсуждали, как нам так ловко удалось все провернуть. Идею подала я, часы перевел он, и это нас дико сблизило. Он был примерно моего роста, немного шепелявил, но кожа у него была точно фарфоровая, волосы черные, плечи – очень широкие. Он сказал, что живет недалеко и может показать, как он играет на гитаре. Я согласилась, и мы пошли к нему. Квартира – двушка с евроремонтом. В его комнате было чисто, кровать заправлена, две гитары висели на стене – акустическая и электро. Он взял акустику, стал играть и петь песни, которые мы с Кариной как раз тогда слушали. Его голос срывался с самой вершины и катился прямо вниз, и, помню, это было так невероятно, что я сама стянула с себя футболку, на которой были нарисованы две целующиеся обезьяны, и осталась в простом тканевом лифчике без всяких пушапов. Женя доиграл свою песню и только потом потрогал мою грудь.

В его жестах и словах было одно самолюбование, но я думала, что если лишаться девственности, то только с парнем, который так поет. Человек, который хорошо чувствует ноты, не может плохо чувствовать женское тело. Но я ошиблась.

Женина гитара лежала на кровати вместе с нами, и я пару раз задела ее ногой, брякнув струнами. Женя сказал, чтобы я не трогала его акустику, а я хотела сказать, чтобы он не трогал меня, потому что я была сухая и не могла расслабиться, но и отступить я не могла тоже, даже в тот момент, когда он вскочил убрать свою гитару. В семнадцать лет сложно сказать «нет», когда ты уже голая. К тому же я сама сняла с себя футболку. Пальцы у Жени были в мозолях от струн, и гитару он гладил нежнее, чем прикасался ко мне. Мне было безумно больно, я кричала, но Женя сказал, что это окей. Сказал, что кричать можно, потому что у них звукоизоляция.

Карине про это я ничего не говорила. Даже не представляю, как бы она прокомментировала мою историю с Женей. Может быть, сказала бы, что я шлюха или что я дура. Она бы не пережила, если бы узнала, что я еще большая оторва, чем она. Она бы не пережила, что у меня был секс с парнем, который играет на двух гитарах, потому что ее лишил девственности будущий бухгалтер.

С Кариной мы перестали общаться сразу после выпуска из школы, хоть и учились в одном университете. С девочками со двора я тоже тогда раздружилась. Весь первый год учебы в университете я просидела дома с мамой и папой, ходила с ними в кафе, в кино на семейные фильмы и по магазинам. Папа сидел на скамейке или на диване с нашими покупками, а мы с мамой тратили его деньги под его молчаливое одобрение. Папа любил, когда мы с мамой наряжались. Наверное, родители были единственными моими друзьями.

И вот теперь я думала, как бы мне подружиться с Софией. Казалось бы, зачем мне подруга сейчас, когда я уже стала взрослой самодостаточной женщиной. Но все просто. Я была очень одинока.

Раньше, когда Петя уходил в море, каждые выходные я проводила с мамой, теперь я сижу дома одна. Целыми днями я сижу дома одна и не знаю, куда себя деть и чем себя занять. Мне скучно от самой себя, я сама от себя устаю. На неделе я работаю, но выходные… Я сплю до обеда, потом медленно завтракаю, чтобы скоротать время. И вот уже два часа дня. Начинаю прибираться, но в доме и так чисто, поэтому уборку я могу растянуть максимум до пяти вечера с перерывом на перекус. Затем я принимаю ванну, готовлю, ужинаю. Остается еще несколько часов до сна. Я слоняюсь по дому, выхожу в палисадник и смотрю на реку. И в эти моменты мне хочется кричать. Потом я мучаюсь бессонницей, потому что днем, по сути, ничего не делала, а назавтра все по новой – еще один выходной, который я провожу в ожидании понедельника.

После каждого Петиного рейса нам дается всего несколько месяцев, чтобы побыть вместе, а затем неизбежно следует новое расставание. И каждое такое расставание ощущается как маленький конец света. Мой личный конец света, потому что после Петиного отъезда мне надо начинать заново привыкать жить в одиночестве.

Когда мама была жива, она говорила, что мне нужен ребенок.

– Представляешь, за тобой по дому будет бегать маленькая копия Пети, – убеждала меня мама.

Но тогда я не хотела заводить ребенка. Даже когда я лежала одна на полу нашей большой квартиры, я не хотела заводить ребенка. Я боялась этого до ужаса. Я боялась умереть при родах, боялась убить ребенка, надавить ему на родничок, уронить, уснуть с ним в набранной ванне, задавить в кровати, покончить с собой из-за послеродовой депрессии или из-за нее же выкинуть ребенка в окно. Я говорила себе: столько людей это делают, столько женщин рожает, растит детей, а ты умная, у тебя любящий муж, у вас есть деньги, квартира – созданы все условия. Но как же я боялась этого. Я пила противозачаточные и паниковала, когда забывала про таблетку. А иногда мы с Петей, даже несмотря на эти таблетки, использовали еще и презерватив.

В день, когда мы хоронили птицу, я лежала в постели и смотрела, как Петя, покачиваясь, пытался снять с себя носки. Я не выдержала и сказала:

– Присядь уже, наконец.

Петя сел на кровать, стянул носки и тяжело упал рядом со мной.

Я лежала, не двигаясь, а Петя повернулся ко мне, положил руку мне на живот, залез ею под сорочку и стал трогать мою грудь. Но я сказала, что сегодня не хочу, убрала его руку из-под своей сорочки и отвернулась.

– Все хорошо?

– Все плохо. Ты уходишь в море, я снова остаюсь одна. Сколько продлится этот твой рейс? Полгода? А вдруг начнется затопление, вдруг меня эвакуируют неизвестно куда, вдруг ты не сможешь вернуться в Архангельск и никогда меня не найдешь?

Я повернулась к нему, муж широко раскрыл свои руки, приглашая меня к себе в объятия. Я придвинулась к нему, и он сгреб меня в охапку. От него пахло сладкими ягодами, дымом от сигарет и мятной пастой. Борода колола мне шею, но я прижалась еще ближе.

– Не переживай. Я найду тебя, где бы ты ни была. У нас же есть телефоны.

– А ты не хотел бы завязать с морем? – вырвалось у меня.

– Завязать с морем? Мне это даже в голову не приходило.

Он стал целовать меня в лоб и в висок и между поцелуями говорил:

– Я думаю, что тебе надо попробовать подружиться с Софией. Кажется, у них с мужем что-то не ладится, к тому же ей пришлось оставить свой дом, работу. Скорее всего, ей очень плохо, и она чувствует себя одинокой. Поговори с ней. Может быть, вам обеим станет лучше?

Я так и не сдвинулась с места, когда увидела, как София спускается вниз. Свой плащ она держала в руках, волоча его по ковру. Толпа снова смолкла в ожидании женщины с папкой.

– Ну, как прошло? – спросила я Софию уже на улице, где гудящую тишину полного людей холла снова сменило уютное шуршание дождя.

– Дали деньги. По работе – пока глухо. Та тетка сказала, что мои дурацкие навыки никому не требуются. Сказала подумать, может быть, я еще смогу научиться чему-нибудь полезному. Вот сучка. Сама-то она что умеет, кроме как сидеть и бесполезные советы раздавать?

– У нас в детском саду вместе со мной работает беременная девушка. Может быть, вы сможете ее заменить?

– Беременную будут переселять вместе с семьями с детьми. Так что, когда она уедет, никакого детского сада уже не будет.

– Верно, я не подумала. Не верится, что это произойдет в ближайшие месяцы. Я давала нашему городу годы.

– Вы – оптимистка. Я просилась даже уборщицей, но все занято.

– А денег мало дали?

– На первое время хватит. Тем более если Лев устроится в бар. Но я вам все отдам. За воду, электричество, продукты.

– Ничего не нужно. Мы с Петей… Нам тоже выплатили за ваше проживание.

Сумма была ничтожно мала, но говорить об этом гордой Софии я не собиралась.

– Ну тогда все не так плохо. Вам, наверное, надо возвращаться на работу? Я хочу немного по городу погулять.

– Без зонта?

– Он мне не нужен. Всего хорошего, – сказала она, накинула капюшон плаща и пошла через площадь в сторону музея изобразительного искусства.

На работу возвращаться мне не надо было, но София ясно дала понять, что не хочет проводить со мной время, и я направилась в противоположную сторону – домой.

Дождь стучал по нейлоновому зонтику, я ступала по лужам, вода заливалась в балетки, мочила голые стопы. Дожди теперь только такие – ливневые, долгие и щедрые.

Дойдя до набережной, я двинулась мимо арт-объекта Окно в Арктику – небольшого деревянного домика с рядом наличников из разных районов области, через которые можно было посмотреть на арктический пейзаж. Теперь смотреть на него совсем не хотелось, ведь это растаявшие льды вызвали затопления.

Я добралась до Красной пристани. У парапета стоял он. Он смотрел на реку, туда, где кружили голодные чайки. Наверное, у рыбаков сегодня хороший улов – давно такого не бывало.

Я подошла к нему и коснулась его плеча. Он обернулся и нырнул под мой зонт, как ранее это сделала его жена. Он встал совсем близко ко мне.

– Не ожидал вас увидеть, – сказал Лев.

– Город маленький. А вы что здесь делаете?

– Смотрю на чаек. Они носятся как ненормальные.

– Может, сегодня в реке много рыбы?

– Может быть. Но никогда я не видел их такими агрессивными. Одна чайка напала на рыбака, клюнула его в голову. Вон, видите, сидит? Они ждут скорую.

Лев забрал у меня зонт, я взяла его под руку. Мы направились в сторону дома.

– Так как вы здесь оказались? Где Петя? – спросила я, перепрыгивая через лужу.

– Думаю, он уже вернулся домой. Я сказал, что хочу прогуляться.

– Вы прямо как ваша жена. София тоже пошла гулять, но я, честно говоря, даже не знаю, куда. Как дела с работой?

– Меня берут посуду мыть. Лучше, чем ничего.

– Конечно. София очень обрадуется. Ей ничего пока не смогли предложить.

– Кстати. Я хотел бы отблагодарить вас с Петром. Он когда уезжает?

– На этой неделе. Его судно вот-вот прибудет в город. Если, конечно, ничего не случится в пути. Но пока вроде бы все по расписанию.

– Я хочу приготовить для вас ужин. Но не в вечер перед отъездом, а заранее. В вечер перед отъездом, я думаю, вы хотели бы побыть с Петром вдвоем, поэтому мы с Соней уйдем куда-нибудь.

– Куда это вы уйдете? У нас ничего не работает.

– Может быть, есть какой-то отель?

– Нет, не смешите меня, все в порядке. Оставайтесь и живите спокойно, чувствуйте себя как дома.

– Спасибо большое, Анна.

Свободной рукой Лев накрыл мою руку, лежащую у него на предплечье. Я посмотрела на него и улыбнулась. Я подумала, что, может быть, мы могли бы подружиться со Львом, а не с Софией. Мне хотелось задать ему этот вопрос, но я боялась, потому что не знала точно, что значили его прикосновения.

И все же внутри меня пустила корни какая-то необъяснимая холодная влажная тревога. Такая же, как вчерашняя земля, в которой мы хоронили птицу. А может быть, внутри меня поселилась эта самая мертвая птица.

Моби Дика снова нигде не было видно, наверное, он гулял, а теперь прятался от дождя. Я стояла на балконе, кутаясь в Петину куртку, на улице Лев искал кота, Петя собирал чемодан в нашей спальне. Я не могла на это смотреть. Хотелось свернуться в комочек размером с Моби Дика, чтобы муж положил меня между своих свитеров и увез с собой. Кот обычно так и делает – залезает в чемодан и сидит там, пока вокруг него выстраивается изгородь из Петиных вещей. Но не сегодня, и от этого мне еще хуже, потому что мне нравится, когда все идет как обычно, а сейчас все совершенно по-другому. Я смотрела на Петину пачку сигарет, и мне хотелось курить, но я не курила с университета и больше не собиралась.

Вдруг из темноты показался Лев с нашим котом на руках. Лев чесал Моби Дику шею, и тот даже не вырывался, хотя у меня он не сидел совсем. И ласка моя ему тоже быстро надоедала, он мог цапнуть за руку и зашипеть.

– Где вы его нашли?

Я потрепала Моби Дика по голове, его шерсть потемнела от влаги.

– Сидел под скамейкой на заднем дворе.

– Надо его покормить. Надеюсь, больше никаких мертвых птиц?

– Никаких мертвых птиц. Можно мне насыпать ему корма?

– Конечно, он в шкафу рядом с плитой, в контейнере.

Лев поставил Моби Дика на пол и пошел доставать корм. Кот в это время терся о его ноги и урчал. Лев разговаривал с ним, обещал его вкусно накормить, а Моби Дик будто понимал его и не орал, как это бывало у меня. Они были так нежны друг с другом, а меня изнутри снова холодило то странное чувство. Я хотела отнести кота в нашу с Петей спальню, чтобы Моби Дик лег в чемодан, и мы бы вместе наблюдали за сборами. Но вместо этого мы со Львом стояли и смотрели, как Моби Дик хрустит сухим кормом. Когда он закончил, мы вдвоем вышли в коридор, и я позвала кота за собой.

Кот не шел.

Лев пожелал мне спокойной ночи и направился в их с Софией комнату. Я попрощалась с ним и еще раз, без какой-либо надежды вернуть все на свои места, поманила кота. Тот последовал за Львом. Мы со Львом засмеялись, будто нас обоих умилило то, что наш с мужем кот выбрал не нас, а наших гостей, которые живут тут всего пару дней. На секунду я услышала бубнеж телевизора, по полу скользнула полоска света. Лев и Моби Дик вместе пропали за дверью, где их ждала София. А я пошла дальше одна – в спальню к своему мужу, который наверняка уже собрал чемодан и снова не взял с собой самое главное – меня.

Помимо Жени, до Пети у меня был еще один парень, в университете. Мы познакомились с ним на стадионе, на «Буревестнике». Преподавательница по физкультуре поставила меня перед выбором – за каждую пропущенную пару мне надо было либо пробежать восемь кругов по стадиону, либо четыре раза обежать сам стадион. Мне показалось, что при таком раскладе четыре лучше, чем восемь, и я побежала. Июнь только начался, но уже стояла жара, и бегать было лень. Каждый раз, когда я пропадала из поля зрения преподавательницы, скрываясь за гаражами, которые прижимались впритык к стадиону, я переходила на шаг и даже не старалась сделать вид, что бегу. Бегала я не одна – нас таких было несколько студентов с разных факультетов.

Он учился на журфаке и хотел стать кинокритиком.

Так он ко мне и подкатил – догнал меня за гаражами, подстроился под мой темп и сказал:

– Александр. Алекс. Кинокритик. Учусь на журфаке.

На нем были прямоугольные очки в тонкой металлической оправе. Волосы – чуть вьющиеся, каштановые, у лба большие залысины.

После нашей отработки он поймал меня у выхода из раздевалки, которая была в подвале, прямо как моя типография. Я назвала его сталкером и попросила, чтобы он отстал. А он протянул мне флаер и сказал, что будет ждать меня там. Там – это на просмотре артхаусного фильма в нашем музее изобразительного искусства. Сначала я думала не идти, но родители уехали на дачу к друзьям, и заняться в субботу вечером мне оказалось нечем. На улице было светло как днем, и я чувствовала себя неприкаянной, неуместной, слишком нарядной. Я чувствовала, что совершаю ошибку, что никто меня на самом деле не ждет на этом кинопоказе.

Он хотел, чтобы все звали его Алексом как в «Заводном апельсине», но я упрямо звала его Сашей. В тот вечер он в самом деле меня не ждал. Стоял и курил с другом у входа, и когда я стукнула его по плечу, он обернулся, поперхнулся и закашлялся, выталкивая дым прямо мне в лицо. Я глотала этот дым и жалела, что пришла, но Саша тут же спровадил друга и весь вечер не отходил от меня ни на шаг.

Сначала мы бродили по залу и рассматривали выставку. Он держал свою руку на моей голой спине, между юбкой и топом, и легко меня поглаживал – слишком по-свойски, будто я была ему женой. Потом мы смотрели какой-то европейский фильм, где главный герой в конце съел свою любовницу. Все это время нам подавали бесплатное вино: Саша напился и не смог меня проводить до дома. Я усадила его в такси, а потом поплелась одна на каблучищах по белой ночи.

Секс с Сашей у меня всегда был по пьяни и не всегда хорошим. Часто у него не стоял, и я просто лежала и смотрела в потолок, пока он сжимал мою грудь и пытался поднять свой пенис. Самой мне делать ничего не хотелось. Когда у Саши получалось, он накидывался на меня, а когда не получалось – он раздражался, вскакивал с постели и бежал за бутылкой.

Он пытался показать мне все те фильмы, которые я потом смотрела с Петей, но я отказывалась Саше назло. Соглашалась только на американские комедии и говорила, что меня совершенно не интересует кино. Правда, в кинотеатры он меня все же таскал, но там шли только новые мейнстримные релизы, никакого авторского кино.

С Сашей я была тем летом исключительно потому, что тогда умирал мой папа. И я так боялась его смерти, боялась проводить время дома и смотреть, как он угасает и как страдает мама, что сбегала к парню, который был полной противоположностью моего отца. Это было единственным, что мне нравилось в Саше.

Во время нашего первого свидания с Сашей у папы случился инсульт. Когда я вернулась из музея, дома никого не было. Я подумала, что родители остались ночевать у друзей, и легла спать. Вскоре позвонила мама, сказала, что она в нашей областной больнице. Я рыдала всю ночь, а наутро поехала к родителям. Папа был в реанимации, у него парализовало правую ногу и правую кисть. Мы с мамой сидели в приемном покое и плакали, я пила кофе и безумно хотела курить. Через несколько часов мы смогли навестить папу и поговорить с ним. Потом мама сказала, что останется, а меня отправила домой отдыхать. Но я позвонила Саше.

– Мне нужен кто-то прямо сейчас, – сказала я.

Он дал мне свой адрес.

Саша вышел встретить меня, и мы немного прогулялись. Он купил мне мороженое и держал меня за руку, рассказывал про смерть своего дедушки.

С Сашей мы провели одно печальное лето и расстались второго сентября. В тот день папа умер от повторного инсульта.

Саша проходил практику в информационном агентстве, я свое отработала в школе еще весной, поэтому была свободна. Саша сидел в редакции до шести вечера, писал местные новости, после чего я встречала его на набережной, и мы спускались на пляж немного посидеть на песке. Он говорил, что после всего этого информационного шума ему хочется просто посмотреть на реку. Пока Саша рассказывал мне про свой рабочий день, я думала только о папе.

Больше всего в жизни на тот момент Саша хотел пропихнуть на сайт агентства свои рецензии на фильмы, поэтому по выходным мы ходили в кино. Я хотела целоваться, но Саша сидел и делал заметки в телефоне по ходу просмотра.

Когда его практика закончилась, мы стали тусоваться у него дома и много пить. Саша пил, потому что думал, что он бездарный, а я напивалась из-за папы. А еще мы много спали. Просто спали. Нам было плохо по отдельности и плохо друг с другом, поэтому мы, наверное, и проводили столько времени в каких-то пограничных состояниях – в кино, во сне или накачанные алкоголем.

Возможно, для меня было бы лучше провести то лето без Саши в виде шаткого костыля. Может быть, он сам рухнул уже давно и только тянул меня за собой. Но все равно я благодарна ему за то, что он был рядом. Я сама сделала этот выбор, сама к нему приходила снова и снова, и мне это казалось каким-то выходом. Я делала вид, что продолжаю жить и никак не завишу от папы с мамой и их жизней. Я думала, что не имею права горевать по папе, думала, его теряет мама, а не я, ведь он – ее муж. Рядом с ними я часто чувствовала себя третьей лишней. Я оставила папу маме, не мешала им в их последние месяцы вместе, потому что столько раз они просили меня им не мешать.

После того как мы с Сашей расстались, он стал меня преследовать, поджидал у корпуса и просил меня сходить с ним в кино.

– Не могу писать рецензии, не услышав твое мнение о фильме. Прошу тебя, пойдем со мной. Я буду целовать тебя, где хочешь. В темном зале на последнем ряду.

Я игнорировала его, молча шла на свой автобус.

Еще однажды он пришел к нам с мамой домой. Мама странно посмотрела на меня и оставила нас одних. Я стала выгонять Сашу, а он свернул золотую фольгу из-под конфеты в колечко и надел его мне на безымянный палец. Я расхохоталась, и он больно сжал мою руку. Перед уходом в коридоре он пнул пуфик, и ножка оцарапала мне голень. Больше Сашу я не видела.

Когда умирала мама, все было по-другому. Мне негде было скрыться от этого. И если мне казалось, что папу теряет мама, то маму теряла уже я сама. Петя ушел в море, мне его безумно не хватало. Я проводила время с умирающей мамой и на этот раз пила свое горе большими глотками без возможности передышки. Я захлебывалась в своем горе и в своих слезах, проливая их одновременно по папе и по маме, потому что на этот раз они оба меня оставляли.

После смерти папы мама стала угасать – худеть и стареть слишком быстро, будто ее заколдовали, будто в ее квартире время текло по-другому, как в космосе, как в кино, когда на черном фоне появляется строчка – прошло десять лет… Каждая минута без мужа для мамы ощущалась как эти самые десять лет.

Мама умирала от хронической обструктивной болезни легких, а мне казалось, что от разбитого сердца. Папа нещадно дымил, а мама никогда не отходила от него. Даже удивительно, что папа умер не от рака легких, а от инсульта, но вот мама… Мама и в самом деле умерла от того, что слишком сильно его любила. Она всю жизнь была пассивным курильщиком, но никогда не просила его выйти из квартиры, покурить в коридоре, она никогда не просила его бросить.

Когда маму положили в больницу, я на время переехала к ней домой. Хотела, чтобы мне было как можно больнее. В квартире все еще пахло папой – запах от его сигарет въелся в обивку дивана и в шторы, в их с мамой одежду. Я открывала шкаф в спальне родителей и делала глубокий вдох. Я лежала в их кровати и утешала себя тем, что, наверное, мама слишком сильно хочет быть рядом с мужем, надоело ей оставаться тут одной. Я была рада, что мама не застанет конец света, что ей не надо смотреть на то, как затопляет наш город, потому что она очень любила жизнь. Но отца она любила больше жизни.

Я помню, что в тот период все думала о Пете, потому что смерть и любовь – две стороны одной медали. И несмотря на то что в самые плохие моменты мне хотелось обвинить его в том, что он бросил меня одну в такой тяжелый период, я поняла, что люблю его так же, как мама любила папу, и тоже умру, если с ним что-то случится. Я рыдала и рыдала – и не только из-за мамы, но и из-за того, как я люблю Петю.

Мама в свою квартиру так и не вернулась, и я прожила там до приезда Пети. Я долго разбирала вещи родителей, не хотела это откладывать, хотела настрадаться и перестрадать сразу, прямо здесь и сейчас. А потом с моря пришел Петя и забрал меня. Я сидела, окруженная мамиными платьями и шарфиками, папиными книгами и старыми выпусками газет, журналов, кроссвордов, я открывала книги и читала по строчке, решала, буду ли я их оставлять или нет, примеряла все мамины платья, блузки и юбки. Тогда я не дожидалась Петю в аэропорту как обычно, это он приехал ко мне, поднял с пола и поцеловал. Он сказал, что сам со всем разберется. Я попросила его оставить мамину одежду и украшения, он сказал, что это самой собой, но папины газеты надо выкинуть.

В газетах папа всегда изучал программу и подчеркивал то, что будет смотреть по телевизору, сказала я и после этого долго плакала, пока муж снимал с меня мамино платье и надевал мое собственное, чтобы увезти меня к нам домой.

Ведь у меня теперь был свой дом и своя семья.

Я сидела на краешке кровати, и Петя спросил меня, о чем я думаю. Я сказала, что о папе с мамой.

Он захлопнул половинки чемодана и сел рядом со мной. Петя взял мою руку и погладил тыльную сторону ладони. Мне стало стыдно, что эту же руку несколько часов назад гладил другой мужчина, пусть и в знак, как я надеялась, дружбы.

– Сегодня чайки вели себя странно. На человека напали, – сказала я.

– Ну, у них это бывает. Они сейчас голодные. Мужики говорят, что с рыбой проблема. Океан поглотил углекислый газ, и вода стала более кислой, рыба умирает. Не хочешь прилечь со мной?

Я кивнула, и мы легли поверх одеяла прямо в одежде. Мы смотрели друг другу в глаза.

– Опять ты меня оставляешь, – зачем-то я снова это сказала, но мне хотелось немного поссориться с мужем – так я делала всегда, когда он уезжал. Специально отдалялась, злилась на него, чтобы было не так грустно в очередной раз расставаться.

– Помнишь, что я тебе говорил? Я всегда с тобой. Ты же знаешь, как я тебя люблю и как чувствую тебя. Ты не чувствуешь, что я всегда рядом с тобой?

– Чувствую. И все равно так хочется, чтобы ты всегда был рядом со мной так, как сейчас. Чтобы я всегда могла тебя потрогать. Знаешь, как иногда хочется поднять руки вверх, чтобы обнять твои плечи? Хочется твоей близости. Иногда мое тело будто повисает в воздухе, ему просто необходимо притянуться к твоему, но тебя нет рядом.

– Знаю. Я люблю тебя.

Петя в ту ночь был особенно нежен и внимателен, как всегда перед своим отъездом. Он понимал, что мои попытки поссориться и задеть его – это моя защита от тревоги и уныния. Он целовал мое тело, начиная с пальцев ног. Его борода щекотала мне подъем стопы, а я хотела, чтобы он скорее накрыл меня всем своим телом. И когда он наконец сделал это, я впилась зубами ему в плечо, сжала его ногами и руками и сказала, что никуда его не отпущу. Пусть его работа, потоп и весь этот конец света катятся к черту.

Лев

На днях уезжает Петр, и Анна сама не своя. Хотя откуда мне знать, какая она обычно?

Сегодня седьмой вечер, как я работаю в подпольном баре, и десятый день, как мы прибыли в Архангельск. Всего лишь десять дней, а столько всего произошло. Соня работу пока не нашла, но после новостей о том, что Ловозеро затопило, она часто выходит из дома. Не знаю, чем она занимается, возможно, просто гуляет по городу.

Петр тоже постоянно где-то пропадает, мотается по своим моряцким делам.

Дни наши протекают одинаково. Мы с Соней спим почти до обеда, иногда я просыпаюсь около семи утра и слышу, что Анна с Петром уже встали и разговаривают на кухне. Затем Анна уходит на работу в детский сад, Петр еще остается, идет в палисадник и, видимо, сидит там, смотрит на реку и курит. Я не понимаю, как можно так долго смотреть на реку, к тому же когда следующие несколько месяцев тебя будет окружать одна бесконечная вода. Мне кажется, Петр слишком поверхностный и простой для Анны.

Когда я встаю, Петра уже нет. Я пью кофе один на кухне, часто со мной в это время сидит Моби Дик. А пока я ем тосты, Соня хлопает дверями – сначала в нашу комнату, затем в ванную и из ванной. Она приходит на кухню и просит приготовить ей все то же, что ем и пью я. Каждый день ее просьба повторяется, но я никогда не начинаю готовить ей завтрак заранее, потому что хочу, чтобы она хоть что-то сказала мне за утро.

После перекуса Соня собирается и тоже уходит, а я смотрю новости до возвращения Анны. Как только ключ в дверях поворачивается, я выключаю телевизор, потому что Анна однажды сказала, что не может смотреть новости – они ее расстраивают.

Всю вторую половину дня мы с Анной проводим вдвоем. Она включает джаз на проигрывателе – у них с Петром небольшая коллекция пластинок – и садится вязать. Иногда в кухне, иногда в палисаднике, если погода теплая. Анна открывает двери на балкон, выносит стул, и за ней выходит Моби Дик, ложится рядом и лениво играет с клубком шерсти. А я, как и ее кот, провожу все эти часы рядом с Анной. Рядом с Анной я всегда читаю.

Однажды она посмотрела на меня, улыбнулась и сказала, что ее папа тоже много читал. А когда я выбрал «Свободу» Джонатана Франзена, сказала, что это ее любимая книга.

Вечером я ухожу на работу в бар. В помещении умещается всего четыре столика. Посетителям разливают вино и пиво, крепкого алкоголя пока нет в наличии. В качестве закуски подают соломку с крупной морской солью. Я мою бокалы и стаканчики из-под этой соломки. После закрытия бара я мою еще и полы. Народ здесь всегда ведет себя тихо, музыка не играет, чтобы не привлекать лишнего внимания, потому что бар работает в подвале жилого дома. Пару раз к нам заглядывал Петр, но не сидел, а только проверял, как я тут устроился. Говорил о чем-то с человеком, который взял меня сюда, и уходил.

Сегодня, на седьмой мой рабочий вечер, Петр снова пришел и как обычно сначала заглянул ко мне на кухню. Но на этот раз он сказал, что привел и Анну – ей стало интересно, что это за бар.

Я кивнул Петру, пожелал им приятного вечера и, когда он скрылся в зале, выглянул из кухни, чтобы осмотреть крохотное помещение. Они сидели за самым уединенным столиком, держались за руки. Петр потянулся через столик, чтобы поцеловать Анну, и тут Анна заметила меня. Я не стал прятаться и кивнул ей. Она только моргнула, не отрывая губ от мужа.

Когда мне в мойку принесли бокалы, на одном из них остался размазанный след от помады Анны. Я надеялся, что она пришла сюда из-за меня.

Когда до нас дошли новости о том, что судно Петра нигде не задержалось и уже идет в порт Архангельска, его отъезд впервые показался всем нам реальным, он буквально замаячил на горизонте. Поэтому в свой выходной день я, как и обещал, объявил, что приготовлю ужин в знак благодарности.

В баре я узнал, где можно купить продукты. Зарплату я еще не получил и попросил деньги у Сони, но она отправилась в магазин вместе со мной. На полках, в холодильниках и в морозильниках было много пустых пространств. Мы нашли дешевые макароны и кое-какие дряблые овощи. Я решил приготовить пасту с кабачками и вместо сливочного соуса заправить ее жидким пюре из тех же кабачков. Этому рецепту меня научила сестра. Она была единственной из всей семьи, кто уважал мой выбор не есть мясо. Соне понравилась моя идея, она немного повеселела. Хорошая еда всегда поднимала ей настроение.

На обратном пути она даже заговорила со мной, спросила, как мне работается в баре. Пока я рассказывал, Соня смотрела себе под ноги, а на меня глаза не поднимала. Я хотел, чтобы ей стало легче, но не знал, чем ей помочь, потому что она не позволяла.

– Как ты? – спросил я.

– Как я?

– Да, как ты? Мы почти не разговариваем.

Вдруг Соня остановилась и начала на меня кричать:

– Лев, почему ты такой? Почему ты ведешь себя так, будто мы приехали в отпуск погостить у друзей? Почему ты флиртуешь с Анной и готовишь для них с мужем пасту? Почему ты делаешь вид, будто ничего не происходит? Будто мы не оставили наш дом навсегда? Будто твои родители и сестра тебя не кинули, будто моя мама жива? Почему ты не орешь на всех вокруг, что мы всё просрали? Мы всё просрали, Лев! Ты был прав во всем! Все вы и ваша экошиза – вы во всем были правы! Так почему сейчас тебе на это плевать? Посмотри на реку, мы буквально на краю света – дальше все потоплено, ледники растаяли, там везде сплошь вода. Моя квартира, моя научная степень, дом моей семьи – всего этого больше нет! У нас нет ничего, а ты покупаешь гребаные макароны и мечтаешь трахнуть Анну! Ты нормальный? Ты нормальный, я тебя спрашиваю? Я ненавижу это все, я ненавижу тебя, их, этот дом, это город! Скорее бы все утонуло к чертовой матери!

Честно говоря, ответа для нее у меня не было. Потому что Соня не знала, что я был не искренен в своем желании спасти планету.

У меня было целых две причины войти в экологическую организацию, и обе они не были связаны с охраной природы. Первой причиной была девушка, второй – родители. Я очень долго искал, чем бы их разозлить. Но на этом история с родителями и заканчивается, а вот история про девушку требует подробностей.

Ее звали Вера, она была подругой сестры.

С сестрой мы были погодками и очень близки. Во время учебы в школе она брала меня на свои тусовки, а я с ее разрешения приводил пару ребят, чтобы не чувствовать себя глупо и одиноко, а еще чтобы показать своим, что я тусуюсь со старшеклассниками.

На этих вечеринках народу собиралась туча, и плюс-минус пара человек не делали погоды, но иногда я слышал что-то типа «кто привел сюда малышню?» – имели в виду нас. Мы с ребятами всегда были мелкими, носились по школе и ржали как кони, плевались в одноклассниц, стоя наверху лестницы, срывали уроки, однажды разбили окно в коридоре. Но, как это обычно бывает, мы вымахали всего за одно лето, и тогда нас впервые стали замечать. Причем девушки из параллели моей сестры.

У Веры были длинные рыжие волосы, она носила юбки ниже колена, корсеты, черные, бордовые и темно-зеленые блузки, длинные серебряные серьги. Она фанатела от Nightwish, постоянно жгла свечи и читала фэнтези. На руках у нее было много браслетов. Мы познакомились, когда я подсел к ней и сказал, что она похожа на ведьму.

– В хорошем смысле, – добавил я.

Это было именно то, что Вера хотела услышать.

– Скажешь дату своего рождения? – спросила она. – Тогда я скажу тебе твой камень-талисман.

Я засмеялся и спросил, серьезно ли она. Она расширила глаза, мол, как я могу сомневаться, и я назвал ей дату.

– Окей. Значит, ты Рыбы. Твой камень – лунный. Его еще называют беломоритом, ты знал? Его добывают на Белом море.

– Не знал.

– Вот, держи, – сказала она, снимая со своей руки браслет из голубовато-перламутровых бусин и протягивая его мне.

– Ого, красиво. Спасибо.

– Не за что. Ты классный.

После этого начались наши с Верой странные отношения. Мы не встречались, но на всех вечеринках всегда тусовались вместе. Если я видел ее, то подходил к ней, если она видела меня, то садилась рядом, а иногда и ко мне на колени. Мы все время болтали о том, как круто было бы, если бы мы были парой, но парой мы не были. А еще мы часто обсуждали глобальное потепление и конец света. Вера говорила, что она феминистка, и над ней тогда все посмеивались, но по-доброму, ее вообще-то в компании любили, потому что она была веселой и все время драматизировала.

От сестры я узнал, что Вера входит в городскую экологическую организацию, и я тоже в нее вступил.

Когда я пришел на первое собрание, Вера сделала вид, что не знает меня. Когда я представился, она, как и все, сказала: приятно познакомиться. Я ей подыграл, хоть мне это и не понравилось. А потом на нашей школьной вечеринке, снова сидя у меня на коленях, она сказала, что так будет лучше, потому что не все поймут нашу дружбу. Тогда мы впервые поцеловались. Когда ее лицо со светлыми ненакрашенными ресницами приблизилось к моему, у меня закружилась голова, и я отключился на пару секунд. Очнулся я, когда язык Веры уже был у меня во рту.

В нашей экологической организации у Веры был парень. Он ходил в свитере на молнии с высоким горлом, у него были грязные волосы и тонкие усики.

Я стал допытываться у сестры, почему Вера встречается с тем уродом и почему не водит его на наши вечеринки, а целуется со мной? Сестра ничего не рассказывала, только говорила, чтобы я не лез к Вере.

Так и продолжалось, пока однажды Вера не позвала меня уединиться с ней в ванной. Она поцеловала меня и сказала, что ее парень готовит масштабную экологическую акцию.

– Лев, все, что делает наша организация, – это полная ерунда. Она ничего не меняет, и нас это достало. Поэтому Кирилл хочет провести собственную акцию и набирает волонтеров.

– Что за акция?

– Я пока не могу тебе сказать, потому что если что-то вдруг куда-то просочится, то все может сорваться. А эта акция очень важна. Она из тех, о которых пишут в СМИ. Будет такая шумиха – я дождаться не могу! Лев, это будет самое невероятное, что ты сделаешь в своей жизни. Понимаешь?

К моменту проведения акции мне было известно только место сбора.

Когда я пришел около часа ночи к зданию нашего главного университета, Кирилл раздал нам черные балаклавы и сказал, что мы будем грабить лабораторию биологического факультета. Он планировал выпустить на волю подопытных животных – один его знакомый сказал, что там есть вороны, кролики и крысы, и Кирилл решил, что мы должны им помочь. Вера смотрела на него с открытым ртом, глотая каждое его слово. Я решил, что это какая-то дичь, сказал, что не буду в этом участвовать и лучше пойду домой спать.

– Если ты уйдешь, я тебя сдам, – спокойно, даже с улыбкой сказал Кирилл. – Твои родители не смогут доказать, что ты был дома, потому что ты и не дома. Ты здесь с нами, а значит, уже повязан.

– Лев, поздно отступать. Мы уже начинаем, – сказала Вера.

– Мне плевать, – ответил я, потому что для меня все это было слишком. Я вступил в этот экологический клуб, чтобы понравиться Вере, если бы я знал, что они настолько безумны, я бы сидел дома. Честно говоря, я думал, мы просто нарисуем граффити где-нибудь под мостом.

Я кинул балаклаву Кириллу в ноги и пошел, но один из активистов догнал меня, развернул и дал мне в лицо. Я пошатнулся и упал, губу саднило. Ко мне подошел Кирилл. Он наклонился и проговорил медленно, все с той же улыбочкой:

– Ты никуда не пойдешь, будешь на шухере, иначе к тебе завтра придет полиция, мы все свалим на тебя.

Теперь я понимаю, что никто бы не смог доказать, что там был только я и что я действовал один, но тогда я испугался и остался сидеть на парапете у университета, в который через пару лет думал поступать. Кирилл показался мне полным психом. Лучше бы он тоже дал мне в лицо, и тогда он стал бы для меня понятным и предсказуемым, но он был до жути спокойным.

Я увидел, как на четвертом этаже открываются окна и из них вылетают вороны. Мне стало смешно, и ссадина на губе разошлась, я почувствовал вкус крови.

Примерно через сорок минут ребята выбежали оттуда, разгоряченные, счастливые, с трепещущими мешками, полными живых крыс и кроликов. Они раскрыли мешки и стали вытряхивать оттуда грызунов. Некоторые из них шатались, были явно дезориентированы, напуганы. Я немного посмотрел, как они медленно расползаются в разные стороны, и, наконец, пошел домой.