Читать книгу: «Призраки Вэнги»

Name: Призраки Вэнги
Author: Пол Ди Филиппо
ISBN: 978-5-04-241036-9

Пол Ди Филиппо

Шрифт:

Paul Di FilippoVangie’s Ghosts

Published by Blackstone Publishing

Перевод с английского Григория Крылова

Дизайн Елены Куликовой

* * *

Всем Деборам Ньютонс творения

Пролог

Мужчина и женщина разговаривали о маленькой девочке так, словно ее тут не было.

И по правде говоря, ее и в самом деле не было.

Она была повсюду и одновременно нигде.

Проржавевший, невзрачный автомобиль – неуклюжий «Электра Парк Авеню» 1980 года, уже лет на пятнадцать переживший свою показную славу, его прежняя бронзовая краска выцвела до отвратительного темно-серого цвета – слишком быстро мчался в ранних зимних сумерках. На унылой сельской дороге, вдоль которой стояли голые призрачные одинаковые деревья, появлялось мало заезжих машин. Недавно зашедшее солнце оставило на серой полосе платиновых туч расплывчатый темно-коричневый след.

Вел машину мужчина, жилистый и крепкого сложения. На его неприятном узком лице застыло какое-то побитое, но одновременно и вызывающее выражение, которое, казалось, говорило о том, что он может прибегнуть к насилию, если его загонят в угол. Женщина сидела на максимальном – насколько это позволяло сиденье – расстоянии от него, прижавшись к холодной пассажирской двери, несмотря на то, что обогреватель в машине почти не работал. Женщина была темноволосой, и на ее лице сохранились черты былой привлекательности, хотя и отягощенные жизненными трудностями.

По их мрачным лицам то и дело пробегали тени деревьев. Из приемника доносились приглушенные резкие музыкальные сетования: «Мир – это вампир…»

На заднем сиденье потертая переноска для младенцев, обклеенная отслаивающимися картинками со сказочными сюжетами, была закреплена таким образом, что находящийся в ней человечек сидел спиной к движению, уставившись безразличным взглядом в ткань спинки сиденья и сквозь сумрак, заполнивший заднее окно, в убегающие вдаль небеса.

Девочка в переноске имела средние размеры для детей ее возраста – около трех лет – и не была ни тщедушной, ни крупной. Ее дешевой одежки, грязного белого свитера под нейлоновой курточкой на молнии, застегнутой до половины, было недостаточно, чтобы согреть ее, и она, казалось, вся ушла в себя, где и искала тепло. Ее одеяние включало также розовые шерстяные рейтузы и маленькие кеды, украшенные изображением Волшебного школьного автобуса. Черты ее лица были простоватые и вялые, ничуть не напоминавшие живость или внимательность нормального ребенка ее возраста, напротив, они были словно размазаны до невнятности. Тусклые волосы соломенного цвета, торчавшие из-под чрезмерно тесной матерчатой шапочки, напоминали щетину зубной щетки.

Еще одна миля намоталась на колеса машины, прежде чем мужчина заговорил.

– Ненавижу эту долбаную девчонку. Она меня прикончит. Ты посмотри, сколько нам пришлось сегодня проехать, чтобы отвезти ее в клинику и обратно.

На лице женщины появилось резкое инстинктивное выражение протеста – для нее сетования такого рода были неприемлемы, но секунда-другая размышлений о возможных последствиях для нее, произнеси она несколько поспешных слов, заглушила все возражения. Еще несколько секунд раздумий, и она нашла подходящий ответ:

– Мы ее удочерили. Мы должны о ней заботиться. Теперь это наш долг. Наша обязанность.

Ее слова, казалось, имели целью убедить не только ее партнера, но и себя саму. Но в них не слышалось убежденности и силы, а только тихое отчаяние.

– Они специально подсунули нам идиотку.

– Стив, ты знаешь, что это неправда. Никто и понятия не имел, что Вэнга станет такой. Когда мы взяли ее, ей было всего шесть месяцев. Она казалась совершенно нормальной. По существу, совершенно счастливый ребенок. Мы оба захотели ее взять. Ты помнишь? Мы согласились сразу же. После стольких попыток обзавестись собственным ребенком… Никто не мог знать, во что она превратится. Аутизм проявляется, только когда они становятся старше. Это риск, на который идут все родители.

– Да черт побери, Бекки, это же полня херня, полная. Родители! Никакие мы не родители. Я тебя не обрюхатил, потому что ты не брюхатишься. Если бы все было по-другому, если бы она и в самом деле была наша плоть и кровь, тогда мы могли бы назвать себя родителями. А так мы… я даже не знаю, кто мы. Опекуны, содержатели зоопарка. Черт побери, они даже не могли нам сказать, откуда она родом, кто ее мать, про отца я и не говорю. Мы же про нее ничего не знали, а она, может быть, родилась от каких-то дебилов, вот у нее и проявляются гены родителей.

– Не будь таким жестоким, Стив. Пожалуйста.

– Да я всего лишь говорю правду. Время обеда в обезьяннике. Сунь ей банан в рот и выключи свет.

Бекки тихонько заплакала. Стив сильнее нажал педаль газа, и восьмицилиндровый движок «Бьюика» взревел.

Двадцать безмолвных минут спустя машина свернула с дороги на въезд в трейлерный парк, проехала мимо зафиксированных в открытом положении, просевших сеточных ворот. Слабо освещенные шелушащиеся пластмассовые буквы над въездом складывались в слова: «Стоянка жилых прицепов МНОГОДОМ» и «Трейлерный двор». Десятки закрепленных на своих местах обитаемых махин стояли вплотную друг к другу на обсыпанной гравием площади и напоминали собой стадо крупных спящих животных.

Стив остановил машину рядом с одним из трейлеров, стоящих внаклонку на фундаменте из шлакобетонных блоков, потом вывалился из машины и пьяноватой походкой поспешил в трейлер, оставив Бекки вынимать девочку. Женщина вышла, тяжело вздохнув, и открыла заднюю дверь. Наклонившись над задним сиденьем, она отстегнула ремни, удерживающие переноску с девочкой, и тихонько запела.

– Вэнга, Вэнга, моя маленькая Евангелина. Иди к мамочке.

Но когда выражение лица девочки Вэнги ничуть не изменилось, когда никакой эмоциональной реакции не последовало, голос Бекки исполнился горечи, изменилась его тональность и звучание.

– Господи боже, маленький выродок, ну прояви ты хоть немного эмоций.

Она поставила Вэнгу на ноги.

– Ну-ка, давай иди сама. Я тебя больше не буду носить.

Под руководством Бекки и держа ее руку, Вэнга на несгибающихся ногах и с довольно рассеянным видом поковыляла за матерью, поднялась по некрашеным скособоченным деревянным ступеням трейлера, над которыми висели несколько голых слабых лампочек, проливавших скупой свет.

У складной подложки с футоном на ней была поднята спинка, а вся конструкция придвинута к стене и могла служить креслом. Покрытый пятнами футон был частично укрыт акриловым афганским ковриком, разукрашенным вязаными цветными квадратиками. Овальный кофейный столик из искусственного дерева нес на себе ожоги от догоревших на нем сигарет. Внутри трейлера стоял густой запах дезинфектанта и вареных овощей.

Стив уже сидел в разодранном кресле перед орущим телевизором – гигантским «Магнавоксом» в фанерном корпусе, – в одной руке он держал бутылку водки «Смирнофф Айс», а в другой – бумажный стаканчик.

– Нет, профессор Артуро, – сказал молодой человек с мигающего экрана. – Это не другая планета. Это наш мир. Планета та же, только другое измерение!

Бекки закрыла и заперла дверь трейлера, сбросила с ног зимние ботинки.

– Ты же не собираешься пить на пустой желудок?

– Может быть. А может – и нет. Все зависит от того, сумеешь ли ты что-нибудь быстро сварганить. Замороженной пиццы у нас не осталось?

– Посмотрю. Дай мне минуту накормить девочку и уложить ее в постель.

– А чего заморачиваться? Жаловаться она не будет, да и разницы никакой не почувствует, если ей придется подождать. Да она не станет ныть, даже если ей ничего не дать до завтрака.

– Ты хочешь, чтобы она заболела и умерла?

Стив ничего не ответил.

Вэнга так и осталась на том же месте, куда ее усадила мать. Ее глаза, казалось, отслеживали полет роя невидимой мошки. Губы ее время от времени почти незаметно шевелились, словно пытались выговорить все те слова, которые она пока так и не произнесла.

– Стив, посмотри на нее. У нее опять один из этих ее приступов.

– И что? Она только что от доктора, который сказал, что организм у нее в полном порядке. Причина в ее башке. Плохая проводка. Мы с этим ничего не можем сделать.

– Пожалуй. Но меня это все еще пугает.

Бекки быстро раздела девочку до нижнего белья.

– Нужно бы тебя помыть, но не сегодня. Сегодня слишком поздно. Да и устала я.

Бекки подняла Вэнгу, обернув ее в хлопчатобумажную пижаму, которая больше подходила для лета, чем для влажного, холодного трейлера, и усадила на высокий стул, слишком тесный для ребенка ее возраста. Бекки положила перед ней ломтик белого хлеба с арахисовым маслом, поставила неполную чашку молока. Ее приходилось подталкивать к приему пищи – еду сунуть в руку, руку поднести ко рту, но потом Вэнга действовала сама, механически, словно робот.

– Слава богу, ты хоть это можешь, – сказала Бекки, не обращаясь ни к кому конкретно, а потом отправилась готовить еду для себя и для мужа. Она положила в миску соленую капусту как добавку к пицце и немного печенья «Орео» на десерт. Когда звякнула микроволновка, Стив поднялся и подошел к столу. Уровень водки в бутылке понизился на два дюйма. Телевизор продолжал показывать кино, несмотря на отсутствие зрителей.

Вэнга закончила есть, правда, она еще несколько раз подносила ко рту руку без еды и пустую кружку, но вскоре ее притупленное восприятие почувствовало отсутствие того и другого, и девочка прекратила свои утратившие смысл движения.

Стив, наблюдавший за этим бесплодным ритуалом, позволил отвращению исказить его лицо.

– Господи Иисусе, позорище-то какое! Убери ее отсюда немедленно!

Бекки грубо подняла девочку со стула. В ванной она небрежно провела мокрой тряпкой по грязному лицу девочки, потом раздраженно спустила ей трусики, усадила на горшок и вышла. Девочка явно пользовалась горшком, не отдавая себе в этом отчета, – с животным безразличием. Бекки вернулась, проверила содержимое горшка, взяла из пачки на полу одноразовый подгузник, натянула его на Вэнгу, потом надела на девочку пижамку, а затем поспешила с ней в крохотную комнатку в самом дальнем конце трейлера.

Здесь у Вэнги были кроватка, маленький стульчик, несколько мягких игрушек. В остальном комната была неприглядной и бесцветной.

Бекки уложила приемную дочь на спину, укрыла пушистым одеялом, подоткнула подушку под голову. Вэнга тем временем обшаривала взглядом пустой потолок.

Бекки наклонилась было, собираясь поцеловать девочку, но резко остановилась, выпрямилась со вздохом и вышла.

Дверь, хотя и закрывалась неплотно, погрузила комнату в темноту, пронзенную лучом света, смехом, доносящимся от телевизора, и голосами ее спорящих родителей, но ребенку было не до сна.

Ей еще оставалось столько всего увидеть.

* * *

Повсюду и постоянно роились призраки, они слетались со всех сторон, куда бы она ни посмотрела. Полноцветный театр альтернатив, кинозал бесконечно множащихся возможностей.

И все самые выдающиеся призраки, знаменитые актеры, фигуры первого плана были ею.

Другие знакомые фигуры и много незнакомых тоже находились в поле ее зрения, когда оказывались близ множества Вэнги, пока имели какое-то отношение к ее жизни.

К миллиардам жизней, которыми она одновременно жила.

Другие Вэнги-призраки – она знала собственное одутловатое лицо благодаря множеству зеркальных поверхностей, благодаря тестам на уровень когнитивности в кабинетах десятков врачей, психотерапевтов и клиницистов – не были ни прозрачными, ни материальными, как Стив и Бекки, как кровать, в которой она с трудом отдыхала. Они все демонстрировали разные степени жизнеподобной полихроматичной полупрозрачности. Некоторые казались почти осязаемыми, более значимыми и привилегированными; другие были почти прозрачными, лишь слабыми намеками на форму и силуэт. Они были затиснуты на второй план, впритык друг к другу, обитатели мириада плавающих окон или неосязаемых телевизионных экранов, расположенных под самыми разными углами относительно друг друга: бесконечный коридор миров, исчезающих в бесконечности, переплетающихся, перемежающихся, в каждом находящемся в вечном перемещении окне, в котором видны двигающиеся актеры, двигающиеся потому, что эти многочисленные Вэнги вмешались в их жизни.

Некоторые из жизней в этом нескончаемом воодушевлении – они почему-то и более «близкие» ей – были идентичны тому, что она переживала каждую минуту, насколько она могла определить это, имея разум, не отточенный на логике, или рациональности, или линейном мышлении, разум, едва ли способный к сочувствию, но тем не менее навостренный тремя с лишним годами чутких наблюдений, непрерывных чувственных пересечений с этими призраками, эмпатии к ним, осознания их существования. Ближайшие Вэнги точно подражали всему, что происходило с нею. Казалось, что существует бесконечное число призраков этого типа, каждый из которых бесцельно воспроизводит печальное существование Вэнги.

Кроме того, существовало не менее удивительное число призраков разных Вэнги в одном более удаленном метафизическом месте, и они могли отличаться от нее мельчайшими, самыми крохотными и почти незаметными особенностями: свитер, застегнутый на другую пуговицу; ноготь, обкусанный до кожи, тогда как у нее целехонький; одеяло, натянутое на подбородок чуть дальше, чем на самом деле, – на какие-то четверть дюйма.

И за пределами этих слегка расходящихся между собой Вэнг диапазон различий не заканчивался, он простирался в безграничное разнообразие, выходящее за пределы здравого смысла, или восприятия, или воображения. Чем дальше, тем меньше становилось число Вэнг, которые выглядели все менее и менее похожими на нее. Вэнги с другими родителями, живущие в других домах. Вэнги в мирах, где жили и плодились иные флора и фауна. Вэнги среди пейзажей разорения или в раю. Эти коренным образом отличающиеся друг от друга инкарнации были наиболее рассеянными по миру, увидеть их или добраться до них было труднее всего, в ряду других более распространенных инкарнаций они находились далеко на периферии. Впрочем, иногда их окна оказываются в первых рядах парада, словно какие-то обстоятельства жизни Вэнги на мгновение приблизили их. Кроме того, Вэнги, приложив колоссальные усилия для того, чтобы сосредоточиться и разглядеть их, могли силой своей воли притягивать этих более отдаленных призраков на несколько мгновений, прежде чем они снова отдаляться от нее.

Эта постоянно колеблющаяся визуальная какофония сопровождалась довольно громким ревом, хотя, слава богу, гораздо более низкого порядка, чем визуальная часть. Так или иначе, но звуковой хаос заполнял ее уши. Все звуки из каждого живого окна – шумы неизвестного происхождения, сознательная речь, естественные явления – доносились до нее почти на уровне порога восприятия. Но в сочетании с составной невнятицей они поднимались на уровень универсального фонового шума, нескончаемого прилива подвижных воздушных молекул. Однако стоило Вэнге напрячься, как ей удавалось идентифицировать в общем шуме отдельные звуки, и тогда она слышала разные голоса, звук грома, кошачье мяуканье, а также звуки прибоя, сирен и ветра из тысячи миров: нескончаемую, безграничную неструктурированную симфонию.

Этот вихревой круг альтернативной реальности – набор визуальных образов, действие и шум – в той или иной степени сопутствовал Вэнге с самого рождения, с момента, который она отчетливо помнила, словно его усилили с тысячи перспектив.

Вытолкнутая из материнского чрева (и какое лицо, какое имя, какая история были утрачены с потерей этой материнской фигуры?) Вэнга вошла в мир в одном строю с другими, равняясь на десятки других новорожденных призраков, невидимых для всех, кроме нее, толпу Вэнг-призраков, заполнивших объективную реальность. Но в эмоциональном и психологическом кризисе момента, в состоянии шока и потрясения эти выстроенные в ряд, параллельные и орбитальные Вэнги отступали в нечто подобное укромному присутствию, которое можно было легко игнорировать в условиях доминирования нового сверхъединоутробного мира неведомых прежде ощущений. Таким образом призраки остались, они создавали только фоновый шум, и продолжалось это около года, когда маленькая Вэнга должна была обрести ключевые способности, свойственные другим детям ее возраста.

Но неожиданно в шестимесячном возрасте, когда ее нянчила на руках ее новая мать Бекки, в нейронной архитектуре Вэнги случился квантовый скачок, когда новые межнейронные связи вышли на арену и принялись подыскивать себе пары, по мере того как просачивались и потрескивали свежие соки и искры. Она достигла точки невозврата, каскада. Стены обрушились. Ее уровень восприятия расширился, увеличился, ринулся наружу, словно для того, чтобы встретиться со всеми ее двойниками, познакомиться с ними. Словно стаю вампиров, которых прежде сдерживала древняя стража, пригласили войти, и они роем влетели в ее сферу сознания, чем ввели Вэнгу в нечто подобное ступору, хотя и довольно усталому.

Наступило состояние осажденного сознания, информационной и чувственной перегрузки, которые годы спустя она восприняла как норму, как нечто для нее обычное.

Ей пришлось научиться модулировать эти эффекты, сводить их к минимуму, уделять минимальное внимание ее реальным, непосредственным обстоятельствам, например, как в тех случаях, когда ее сажали на горшок. И она могла перемещать луч своего внимания с одной итерации себя на другую. Но собранная вместе стая Вэнг-призраков управляла ее жизнью, и в значительной степени это происходило благодаря ее взаимодействиям с континуумом места ее рождения.

Она потерялась в собственных «я», почти утонула в своих двойниках. Всю свою энергию она расходовала на то, чтобы не утратить реальность своего собственного уникального существования, не рассеяться и не раствориться во множестве возможностей. Она каким-то образом чувствовала, как легко принять такую судьбу, как часто многие другие, похожие на нее, идут этим путем. И тем не менее день за днем она находила способы оставаться в собственной реальности, противиться зову всех своих призраков. Но делала она это, не игнорируя свои альтернативные «я» – невозможная задача, – а внимательно приглядывая за ними.

Она же в свой черед отмечала на себе не менее внимательные взгляды ее призраков. Да что говорить, некоторые из ее наиболее отдаленных – более продвинутых, более зрелых Вэнг, – казалось, пытаются войти с ней в контакт, дотянуться до нее через преграды измерений, их разделявших.

Чтобы сказать что? Сделать что?

Не зная ответа, Вэнга медлила. И держалась на расстоянии.

Но необходимость все время быть настороже отнимала все ее силы, требовала ее полноценного участия.

Ни времени, ни сил на что-нибудь другое у нее не оставалось, как не находилось и пространства для чего-либо или кого-либо, кто был от нее на расстоянии протянутой руки.

Вэнга, лежа на спине в своей люльке, держала под контролем все свои «я». Когда во многих из этих параллельных миров сгущалась ночь (но не во всех из них; в некоторых в этот момент стоял день, был другой сезон, иной год), призраки тускнели из-за отсутствия параллельного освещения, когда в комнату Вэнги приходила темнота. А когда угомонялось все, что ее отвлекало, она чувствовала, как сон наплывает на нее.

Но все же она оставалась настороже до самого последнего мгновения бодрствования.

* * *

Стив и Бекки так и не добрались до своей комнаты. Они пристроились на диване, так и не раздевшись, и уснули в бессознательном, нечистом, корявом сплетении на футоне. Бутылка водки была пустой. В пепельнице лежали миниатюрные самокрутки с травкой. Из телевизора, несмотря на отсутствие зрителей, лились тихие звуки.

Шли часы.

Раздался звук сирены, поначалу негромкий, а потом усилившийся до громозвучных переливов. Это было не простое предостережение автомобилям, это в рамках каких-то административных действий надрывался аппарат, установленный на городской башне неподалеку.

Срочное сообщение прервало ночную телетрансляцию ток-шоу.

«Внимание! Смерч! Все граждане…»

Пара на футоне зашевелилась, но не смогла преодолеть воздействие водки и марихуаны, все еще циркулировавших в их крови и легких.

Ревущий, свистящий, ликующий катаклизм, редкая зимняя атмосферная воронка, несущая в себе всевозможные обломки, неслась по плоской равнине прямиком на «Стоянку жилых прицепов МНОГОДОМ и трейлерный двор».

И вскоре широкая, тяжелая ступня конуса-убийцы нашла трейлер, в котором спали Вэнга и ее родители, ударила по нему, лягнула его, приподняла, подбросила, словно снаряд, на соседние трейлеры, потом унесла за ряд деревьев и на суровые, холодные пастбища в четверти мили от стоянки.

* * *

Впервые в жизни Вэнги жестокая реальность взяла верх над виртуальной. На сей раз все еще присутствующие рядом призраки не могли соревноваться с тем, что происходило в реальности. Их мистическая привлекательность уменьшилась. Ее непосредственные обстоятельства перевешивали пышность призрачной среды обитания.

Ее слух заполнился ослабевающим стенанием вихря, напоминающим звук проходящего мимо поезда. Она лежала на спине среди разорения и видела звездное небо, частично затененное пеленой крови, попавшей ей на глаза. Снизу и со всех сторон на нее наступал холод. Она непроизвольно намочила подгузник. Обломки дерева и металл скрипели, запоминая свое новое месторасположение. Вода из разорванных труб стекала ей на ногу. Она шевельнулась и почувствовала, что у нее что-то сломано.

Она понятия не имела, как она оказалась там, где оказалась, да еще в таких условиях. (Впрочем… а не было ли некоего туманного предупреждения об этом, не оно ли мелькнуло в далеком окне, где что-то похожее происходило с другой Вэнгой в перемещенном вперед, несообразном со временем потоке?) Но она знала, что она в отчаянном положении, что страдает, что ей даже грозит неизбежная смерть, здесь и сейчас. Сердце ее билось, как сумасшедшее, и она попыталась пошевелиться, приподняться на своих слабых руках и ногах. Но что-то не позволяло ей сделать это.

Вэнга взвыла. Ее крики пробудили остальных. Раздались стоны и рыдания, знакомые голоса, мужской, женский, хотя произносили они что-то, лишенное смысла.

Бекки. Стив. Ее родители.

Вэнга постаралась выбраться из удерживающих ее тканей, но тщетно. Только боль усилилась.

В первом случае, потребовавшем от нее реального применения ее воли, и ее чувств, и ее конечностей, она испытала только разочарование. Ее физических способностей было недостаточно, чтобы исправить реальность.

Страх и волнение придали новую настойчивость ее усилиям… но и это не привело к каким-либо результатам, лишь добавило ей боли.

Словно почувствовав ее отчаяние и ограниченные возможности, ослаблявшие ее, призраки Вэнги собрались снова, опять сгрудились вокруг нее в тумане реальностей.

Пока ее родители продолжали издавать жалостливые звуки и выла сирена, предупреждающая об опасности, Вэнга целиком и полностью переключила свое внимание на призраков, перейдя к выработанной ею за жизнь привычке наблюдать, но на сей раз с невероятной целеустремленностью и концентрацией.

Она видела в этих призраках свое положение, словно наблюдала за собой со стороны: вот она, попавшая в поломанные остатки трейлера в холоде и темноте.

Направляя свое обостренное внимание, Вэнга начала перелистывать последовательные окна множества ее жизней, снова и снова вглядываясь в попавшее в ловушку собственное «я», отбрасывая все бесполезные образы на одну сторону, чтобы сфокусироваться на другой, находящейся в луче ее внимания.

Ей это представлялось чем-то… чем-то незнакомым.

Как бег – нечто такое, что она только видела, но никогда не делала.

Или все же делала?

Бегала по различным мирам мысленно.

После несметного числа быстрого переключения ее внимания и милей, преодоленных в физическом смысле, ландшафт стал меняться.

Одна из Вэнг лежала распростертая в искалеченном трейлере. Другая Вэнга располагалась чуть в стороне от эпицентра катастрофы. Была еще одна Вэнга, целиком находившаяся вне зоны разрушения, и лежала она на прикрытой зимним снежным пушком болотистой траве. Вэнга каким-то образом чувствовала – может быть, благодаря характерной для нее смиренности ее взглядов и проявлений, – что эта ее аватара не имеет никаких повреждений, если не считать нескольких царапин.

Всей силой своего разума потянулась она к этому более везучему ее проявлению. Она почувствовала некую связующую нить между ними, нить, которая предлагала возможность прохода через сужающееся препятствие. Она могла пойти этим путем. Она решила пойти этим путем.

Но тут же остановилась.

Ее родители. Где они находились в этом другом, более безопасном месте?

Вэнга инстинктивно направила свой аппарат восприятия на это новое убежище под другими углами видения, обозревая сцену с иных углов, которые она могла принять с учетом ее ограниченных возможностей, обусловленных вовлеченностью в ее жизнь этих других важных для нее людей.

В этом ином мире она увидела Стива и Бекки – они были мертвы в разбитом трейлере, из которого маленькую Вэнгу выкинуло каким-то чудесным образом.

Может быть, они еще живы в других оболочках? Возможно, даже наверняка. Не может ли она спасти всех их троих, воссоединить их как семью?

Но зачем? Что они были за семьей, что они могли предложить?

А холод и влага тем временем сейчас взялись за нее всерьез! Ее поврежденные места болели сейчас! Она хотела освободиться сейчас!

На продолжение поисков у нее не было времени, к тому же не было у нее ни мотивации, ни любви.

Действуя в отчаянии из последних сил, Вэнга протолкнула некоторую облачную, но важную часть себя в открытое пространство, которое тянулось через неизведанные измерения к другой ее форме.

Ее астральное тело подпрыгнуло и побежало, ее сознание, сумма ее «я» понеслось вместе с астральным телом.

Сухая обледеневшая болотная трава под ее спиной похрустывала, когда она перекатывала свое маленькое тело с одного бока на другой, наслаждаясь ощущением собственной целостности и свободы. В нескольких ярдах от нее с треском просели останки трейлера, ставшие гробом для ее родителей.

Призраки по-прежнему окружали ее. Но теперь они немного отступили, словно неожиданно успокоившись или удовлетворившись, довольные тем, что она совершила свое первое путешествие по их рядам.

Вэнга исследовала собственные мысли и воспоминания.

Она помнила, что пришла в себя на травяной подушке, уцелевшая, а вихрь тем временем уже улетел дальше.

И еще она помнила, что, придя в себя среди обломков трейлера, она умирала.

Ее разум из первичного потока лег внахлест на другой разум или слился с ним. Но та Вэнга, которая чуть не умерла, та, которая инициировала прыжок, была доминирующим разумом в этой смеси, потому что владела эмпирическими воспоминаниями о другом мире и о том, как она воспользовалась своими способностями, чтобы перенестись сюда.

Она спасла себя.

И с этим знанием обе Вэнги отключились.

Книга первая

Часть первая

1

Во время движения машина, купленная полгода назад, «Форд Фестива» модели 1998 года, вмещала в себя зловоние на целую вечность старше ее возраста и включавшее в себя запахи картошки фри из фастфуда, забытой здесь спортивной одежды в раскрытой сумке, расплесканного кофе и банана, вдавленного в коврик две недели назад и плохо выковырянного. Сидевшая за рулем молодая женщина использовала машину как кабинет на колесах – листы бумаги с напечатанным на них текстом торчали из картонных папок в исцарапанной пластмассовой лохани на пассажирском сиденье, – она проводила за рулем по несколько часов каждый день, переезжая от адреса к адресу по списку. Сегодня в четыре часа дня под жарким июльским солнцем в отсутствие кондиционера, что только усиливало запахи, атмосфера в салоне включала в себя еще и дух неряшливого отчаяния, безвы́ходной, бесконечной несвободы.

Как она дошла до жизни такой? Неужели всего три года прошло с окончания колледжа, с тех времен, когда глаза у нее горели желанием помочь менее удачливым, быть полезной для общества?

Предприняв попытку отделаться от очередного черного приступа отчаяния, женщина списала свое подавленное состояние на особо трудный день. Начала она в восемь утра и уже посетила десять клиентов, исколесив вереницу утомительных миль, начинавшихся в центре ее маленького города и уходящих в окраины, а до конца смены ей оставалось посетить еще две семьи. До урезания бюджета в 1997 году в Департаменте по делам детей и семей она вела гораздо меньше клиентов. А теперь ее рабочая нагрузка расцвела далеко за пределы здравого смысла. Тот факт, что ее коллеги тоже погрязли в этом море обязанностей, не приносил облегчения. Накопившиеся горести, проблемы и страдания ее клиентов, непреодолимые и всегда грозящие перерасти в кризисную ситуацию, – драки, финансовые потери, болезни, несчастные случаи, конфискация имущества, семейные дрязги, насильственные выселения, увольнения, аресты, пробелы в образовании – невыносимым грузом лежали на ее плечах, независимо от того, как часто она пыталась уйти от до обидного легко устранимых, но в то же время губительно-сложных ситуаций в семьях, за которые она отвечала, и этот груз уменьшался, лишь когда заканчивался ее рабочий день.

Ей пришлось остановиться перед красным светом. Она наскоро осмотрела себя в зеркале заднего вида. Ее темная челка ниспадала на светлый потный лоб. Голубые глаза терялись в складках пухлой темной кожи, цвет которой необъяснимым образом был одновременно красноватым и землистым. Портрет женщины, которую никто никогда не смог бы полюбить. Во рту у нее было кисло после выпитого на заправке кофе и сдобы из слоеного теста в фабричной упаковке, и она могла поклясться, что у нее на заднице отпечаталась ткань сиденья. В ее легком хлопчатобумажном черном топике с короткими рукавами, брюках цвета хаки и удобных, поношенных водонепроницаемых мокасинах (это было некая разновидность униформы, которую она выбрала, чтобы сгладить ее то угрожающий, то соблазнительный вид, что превращало ее в той или иной степени в офисную принадлежность вроде копировальной машины «Ксерокс» или персонального компьютера «Компак») она чувствовала себя невзрачной толстушкой, а весь ее мышечный тонус исчезал.

Нет, ей правда нужно попробовать вернуться в спортивный зал Голда до или после работы. Но каждое утро ей приходилось начинать так рано, чтобы успеть объездить всех клиентов, а к концу дня у нее не оставалось ни энергии, ни желания. Может быть, когда этот рабочий день наконец закончится, она сможет хотя бы поставить в видик кассету тай-бо…

Но тут она вспомнила. Сегодня пятница, а это означало, что она должна быть в Храме.

Вспоминая свое первое знакомство с Храмом и его харизматичным лидером Вардисом Солтхаусом, она с удивлением поняла, что вот уже полгода ходит туда каждую пятницу. А это делало ее одним из членов со стажем, частью преданного коллектива, тогда как любопытствующие новички всегда появлялись и уходили, никогда не оставались до обещанного вознаграждения, как ее подруга Келли, которая пошла с ней в Храм за компанию в первый раз смеха ради холодным январским вечером, когда они не нашли ни одного достойного их пятничного развлечения и только маленькое рекламное объявление в бесплатной еженедельной газетенке привлекло их внимание, когда они пытались вином залить воспоминания о тяготах прошедшего трудового дня.

ЧУВСТВОВАЛИ ЛИ ВЫ СЕБЯ КОГДА-НИБУДЬ ОПУСТЕВШИМ И НЕПРИКАЯННЫМ?
ЧУВСТВОВАЛИ ЛИ ВЫ КОГДА-НИБУДЬ, ЧТО ЖИВЕТЕ НЕ В ПОЛНУЮ СИЛУ СВОИХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ?
ЧУВСТВОВАЛИ ЛИ ВЫ КОГДА-НИБУДЬ, ЧТО ВАШЕ ЛУЧШЕЕ «Я» ЖДЕТ, КОГДА ЕМУ РОДИТЬСЯ?
ХРАМ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО ПОТЕНЦИАЛА ЗНАЕТ ЭТИ ЧУВСТВА И ИСТОЧНИКИ ВАШЕЙ НЕУДОВЛЕТВОРЕННОСТИ
И У НАС ЕСТЬ ОТВЕТЫ И РЕШЕНИЯ!!!
ПРИХОДИТЕ К НАМ И ВЫСЛУШАЙТЕ МУДРОСТЬ, КОТОРАЯ ПРИВЕДЕТ ВАС К ВАШЕМУ ЛУЧШЕМУ «Я»
КАЖДУЮ ПЯТНИЦУ В ВОСЕМЬ ВЕЧЕРА
310 ЧЭМПИОН-СТРИТ, ПЕРВЫЙ ЭТАЖ
ВАРДИС СОЛТХАУС
ПЕРВОКЛАССНЫЙ МАТЕРИАЛИЗАТОР МНОГИХ ЖИЗНЕЙ

И если бы после всех этих пятниц в Храме кто-либо взялся судить о ее продолжающемся ничтожном, ишачьем существовании (ни постоянного партнера, хотя в избытке куча разовых; упадок сил и подорванное здоровье; все еще не погашенные студенческие кредиты; утомительная работа, которая забирает все силы и постоянно заставляет вспоминать о ее прошлых днях, когда она была моложе и беспечнее), то сказал бы, что Храм принес ей мало пользы или вообще никакой. Но она чувствовала иначе, интуитивно ощущала, что в ней нарастают перемены, пусть даже и неочевидные и нескорые, что все солтхаусовское возвышенное красноречие, полный смысл, воздействие и спасительное значение которого продолжали искушающе мерцать на грани реализации, в очень скором времени приведут к переменам в ее жизни.

Но все эти размышления и желания, всегда бродившие где-то на периферии ее сознания, могли подождать – были вынуждены ждать – до сегодняшнего вечера. Сегодня ей еще нужно было посетить двух клиентов.

Ее предпоследний клиент был Баррис, проживающий в квартале в черте города, где обитали низы среднего класса, чьи небольшие дома все до одного были построены в период послевоенной активности; дома были дешевые и располагались катастрофически близко друг к другу. Сегодня они в своем большинстве имели вполне ухоженный вид, обросли за прошедшие годы пристройками и нередко безвкусными улучшениями.

Но дом Баррисов был исключением. Небольшой газон перед ним был истоптан и превращен в поросшую сорняками полянку, заваленную игрушками и запасными частями автомобилей. Вода в пластиковом бассейне напоминала скорее состав для грязевой ванны.

Она не стала заезжать на подъездную дорожку и припарковалась на улице, потому что так было проще дать деру. Она усвоила эту тактику в первый год работы. Иногда секунды, затрачиваемые на разворот, давали шанс раздраженному клиенту догнать ее, молотить руками по капоту, вырвать с корнем боковое зеркало или – хотя на самом деле такого с ней никогда не случалось, но, впрочем, все же могло произойти – разбить лобовое стекло.

Выйдя из машины, женщина поправила на топике официальный бейджик от ДДС¹ с ее фотографией трехлетней давности – какой счастливой, живой и уверенной в себе она казалась тогда! – и ее именем: Крис Трой.

У дверей Крис приветствовал мистер Баррис, в настоящее время безработный: тощий мужчина с постоянным выражением затравленности на лице. У него были редкие волосы и такая же тощая бородка. Он вышел к ней навстречу босиком, в джинсах и футболке с рекламой местной закусочной. Его сопровождали, цепляясь за его ноги, мальчик и девочка дошкольного возраста, дети от его нынешнего брака. (Миссис Баррис была добытчиком в семье – работала в местной мастерской по ремонту глушителей.) Но ни мальчик, ни девочка не были клиентами Крис.

– Добрый день, мистер Баррис. Надеюсь, Салли уже пришла из школы.

Баррис провел пятерней по жидким волосам. Он заговорил так, словно был занят массой важных дел.

– Да, мисс Трой, конечно. Она в своей комнате.

– Тогда я прямо к ней.

– Конечно, отлично, как вам угодно.

Постучав в дверь Салли, Крис получила недовольное разрешение войти. Ее клиентка-подросток лежала на кровати, поверх одеяла, уставившись в потолок. Красные ботинки-мартинсы, снять которые она не озаботилась, чистоты одеялу явно не добавляли.

Одетая словно точь-в-точь по указке какого-нибудь причудливого руководителя-гота, Салли Баррис, бледная, худая и, по существу, еще неразвитая, выглядела, по мнению Крис, безобидно глупой, напоминающей ребенка, выпрашивающего на Хеллоуин сладости у соседей и подражающего какой-то взрослой поп-звезде.

– Привет, Салли. Как прошел день? У тебя найдется минутка немного поговорить со мной?

– Пожалуй. Почему нет?

Крис села на край матраса и начала осторожно расспрашивать девочку о домашней работе, о друзьях, диете, занятиях вне школы, склонности к самокалечению и суицидальных наклонностях. Все это время она пыталась поймать и удержать взгляд Салли и не блуждать взглядом профессионала по многочисленным порезам девочки.

После беседы – которая, на взгляд Крис, прошла довольно неплохо – она села в машину и сделала записи, пока не забыла. Засунув лист бумаги с записями в пластиковую трубочку, Крис достала следующую и последнюю папку – семейство Эверетт.

Мать – Джинни Эверетт и пять приемных детей: Гэврил, Тоби, Дрю, Блейн и… Вэнга.

2

Крис остановила машину перед домом Эвереттов на Планк-стрит и минутку просидела без дела, не выключая двигатель. Иссушающее июльское солнце немного смягчилось, опускаясь к горизонту, но его летняя навязчивость все еще слепила ее глаза, а подмышки все также оставались влажными. На радио запустили ее новую любимую песню как раз в тот момент, когда она притормаживала у бортового камня, и ей захотелось дослушать ее до конца.

«Я хочу что-то еще, чтобы пройти по этой полуочарованной типа жизни, детка…»

Что-то еще, что-то неизвестное и, может быть, недостижимое. Ей всего-то требовалось, чтобы в ее застоялой полуочарованной типа жизни состоялся переворот. Но что?

Последние ноты песни сменились бормотанием диск-жокея, и тогда она заглушила двигатель, а вместе с ним и радиоприемник, вытащила ключи из замка зажигания, протянула было руку к папке с материалами семейства Эверетт, но остановилась на полпути. Она часами изучала все свои записи, обдумывала каждый факт. Что еще можно было узнать об очень тревожащей ее загадке в центре этого дома? Какие новые углы атаки позволит ей испытать дальнейшее изучение? Нет, в этом картонном рукаве она не найдет никакой помощи. Придется ей отложить бумаги в сторону и надеяться, что больше ей никогда не попадутся необъяснимые явления, которые выпадают за пределы всего, что она узнала на пути к своей степени.

Обветшалый дом Эверетт вместе с четырьмя другими располагался на краю квартала. Эта сторона улицы заканчивалась ржавой сеточной оградой с дырами внизу, прорезанными разными искателями коротких путей и нарушителями права владения, недалеко за оградой шумела автострада, которая с незапамятных времен делила этот старинный район пополам. Остальная часть старого района за автострадой выходила на приступившее к ней нефтехранилище. Район на этом заканчивался, а несколько последних домиков практически соседствовали с громадными емкостями. Но Планк-стрит с ее потрескавшимися тротуарами без единого деревца, с примыкающими к ним жилыми кварталами не могла считаться трущобным районом. Хотя все это пространство безусловно принадлежало к нижней ступени лестницы, где люди целиком зависели от властей и пожертвований и пробивались на самом минимальном прожиточном минимуме. Крис знала, что большинство местных жителей принадлежит к меньшинствам. Единственным исключением была белая женщина по имени Джинни Эверетт, которая поселилась в этом доме с чернокожим мужчиной по имени Уолтер, в настоящий момент скрывающимся от правосудия.

После бегства Уолтера Джинни Эверетт стала практически неспособной к трудовой деятельности вследствие совокупности ряда причин: ее неуживчивости, регулярных опозданий, упрямого отказа учиться, хотя в то же время она отчаянно нуждалась в деньгах для воспитания приемных детей. Штат выплачивал ей почти три сотни долларов в месяц на каждого ребенка. Невзирая на получение ею вдобавок к деньгам продовольственных талонов, медицинской страховки и бакалейных пожертвований от церкви, пять подопечных Джинни потребляли почти все, что она получала, и средств для поддержания дома в порядке у нее не хватало, но она как-то выкручивалась. Может быть, ее мотивы были не вполне благородными, а навыки – сомнительными, но штат нуждался в опекунах не менее отчаянно, чем она в деньгах, а потому эта сделка и была заключена.

У двойной входной двери серого, обитого асбестом двухквартирного дома, в левой части которого размещались Эверетты (противомоскитная дверь висела на одной петле, защитная сетка на ней порвалась), Крис предполагала услышать обычный шум: беготню четырех ребят, вернувшихся из школы и теперь приступивших к домашнему заданию, дополненную зычными криками Джинни Эверетт, чьи вечные поиски «хотя бы одной, черт побери, минуты тишины и покоя» были обречены на неудачу.

Вместо этого она услышала полную тишину. Даже без постоянной телевизионной какофонии.

Крис нажала кнопку, услышала звонок внутри, но дверь ей открыли, как всегда, спустя целую минуту.

На необычайно красивом бледном лице Гэврила – небольшой взрыв угрей в уголке рта (малиновые пятна на фоне ванильного мороженого) – блуждало выражение торжественной напряженности, словно его оторвали от проведения лабораторного эксперимента с применением мощной взрывчатки.

Гэврил, мальчик с соломенными волосами, родом был из одного из печально известных сиротских приютов в Румынии. Он попал в Штаты восемь лет назад, в 1990 году, вследствие скандала и волны сострадания, поднятой телевизионным репортажем в программе «20/20». Тогда ему было семь лет, и у него наблюдались все казавшиеся неисправимыми дурные последствия плохого питания и недостатка любви. Ему пророчили катастрофическое будущее. Но как это ни удивительно, в условиях более благоприятных Гэврил проявил живучесть дикой кошки.

Английский Гэврила все еще отличался своеобразием.

– Неужели я вижу мисс Крис Трой? Еще один официальный визит?

– Да, Гэврил. Скажи мне, мама Джинни дома?

Вид у Гэврила был растерянный, он в своих купленных в секонд-хенде найках переступал с ноги на ногу.

– Да, мэм, дома. Но она не бодрствует.

Крис нередко видела Джинни Эверетт в пьяном послеобеденном ступоре, а потому ничуть не удивилась. Слава богу за чувство долга Гэврила по отношению к его недосиблингам. После переезда в Штаты Гэврил благодаря быстрой ассимиляции с американской культурой и способности использовать каждую богатую сторону его новой национальной принадлежности обрел надлежащее физическое состояние, жизнерадостный характер, жизнелюбие и острый глаз. Пройдя через несколько опекунских семей – которых менял главным образом из-за неадекватности его опекунов, а не из-за собственных недостатков, – Гэврил, как чувствовала Крис, терпеливо выносил определенное законом время, в течение которого он должен находиться под опекой, и ждал достижения взрослого возраста. Крис не раз подолгу обсуждала с ним его будущее и удивилась, обнаружив, что он склоняется к поступлению на военную службу.

– Я должен отблагодарить эту прекрасную страну, – торжественно заявил он.

В свои пятнадцать лет он был старшим из пяти приемышей и отвечал за них, пока Джинни торчала в находящейся неподалеку «Таверне Берсвиль». О таком нарушении опекунских обязанностей Крис следовало сообщить своему начальству, но она так и не написала ни одного доноса. Таковы были на практике этические компромиссы, на которые приходилось идти всем полевым работникам. Она знала, что Гэврил умен, что он ответственный паренек и на деле, вероятно, родитель получше, чем Джинни. Сообщение о нарушении, скорее всего, могло привести к расторжению договора с Джинни и изъятию у нее всех пятерых детей, их распределению по новым приемным родителям, которые, возможно, будут ничем не лучше Джинни, а дети, прожив вместе более года, уже начинали вести себя почти как настоящие сиблинги.

За исключением, конечно, Вэнги.

Крис устала, ей хотелось, чтобы ее рабочий день поскорее закончился, но она сдерживала нарастающее раздражение, понимая, что мальчик ни в чем не виноват.

– Что ж, тогда мы ее разбудим. Попытайся привести ее в норму. Мне жаль, что это достается тебе, Гэврил. Впусти меня в дом, и мы посмотрим, что нам удастся сделать.

– Понимаете, мисс Трой, я с неохотой сообщаю вам об этом. Ее свалили вовсе не алкогольные градусы. Я думаю…

– Что случилось, Гэврил? Она нуждается в медицинской помощи? Позвонить девять-один-один?

Гэврил опустил глаза на безликий дверной коврик, на котором стояла Крис.

– Кажется, Вэнга с ней что-то сделала.

Мозг Крис поначалу никак не мог воспринять суть услышанного. Она никак не могла представить себе, чтобы шестилетняя девочка, пребывающая в полукататоническом состоянии, никогда не проявлявшая какой-либо склонности к насилию или агрессивному поведению, каким-то образом пришла в беспрецедентную ярость и лишила сознания взрослую женщину. Но с другой стороны, развитие ребенка проходит разные стадии. Девочка была вполне развитой в том, что касалось ее конечностей и мышц. В таком необычном случае, какой являла собой Вэнга, никто не мог знать, куда ее может привести физиологическое и психологическое созревание – как взросление может сказаться на ее характере и поведении.

Три года назад этот чудо-ребенок едва не погибла во время торнадо, убившего ее приемных родителей, злосчастную пару, не имевшую никаких родственников, которые могли бы взять девочку. Вэнга, ставшая на три дня журналистской сенсацией, не испытывала недостатка в предложениях немедленного взятия под опеку с перспективой последующего удочерения.

Но все эти предложения вскоре отзывались ввиду кризиса того или иного рода, или неудовлетворенности, или несовместимости между Вэнгой и ее опекунами.

Кормилец первой семьи по фамилии Ралстон неожиданно получил заманчивое предложение новой работы из другого штата, а Вэнга, конечно, не имела права выезжать за пределы штата.

Вторые опекуны, Бренты, отказались от опеки, когда выяснилось, что мисс Брент после десятилетий неудачных попыток неожиданно забеременела. А это означало возвращение Вэнги в сиротский приют.

С семьей Бэннерджи у Вэнги все шло хорошо, вот только их собака – пожилой чихуахуа, который никогда прежде не проявлял ни малейшей агрессии по отношению к людям, другим животным или неодушевленным предметам, – неожиданно напал на девочку. К счастью, размеры собачонки не позволили ей нанести какого-либо существенного ущерба Вэнге. Не желая расставаться с собакой, Бэннерджи предпочли отказаться от Вэнги.

Что же касается Хоппсов, последних перед Джинни Эверетт опекунов, то они души в девочке не чаяли, несмотря на ее молчаливый и апатичный нрав. Но все это закончилось в один день, когда у мистера Хоппса случился удар, а по выздоровлении он почему-то стал проявлять к девочке неприязнь.

И только этот последний случай оказался в пределах полномочий Крис, но она знала и обо всех остальных, а потому молилась всем сердцем о том, чтобы последнее опекунство в лице Джинни Эверетт поставит точку в череде неудач.

Но теперь она подумала, что ее молитвы не возымели должного действия.

– Похоже, это серьезно, Гэврил. Я должна посмотреть, – непререкаемо сказала Крис.

3

Крохотная, неудобная прихожая сразу же за дверью была засыпана всевозможным зимним хламом, который никогда надлежащим образом не убирался по окончании сезона: ботинки, пальто, шарфы, шапки, сломанная пластиковая лопата для уборки снега. Главными составляющими запаха, стоявшего в тесном пространстве прихожей, были шерсть и нафталин с более слабыми оттенками отсыревших штукатурки и дерева, а также конского волоса, торчавшего из неровной дыры в стене старого дома на две квартиры.

За прихожей располагалась кухня с высоким рабочим столом и множеством неубранных и немытых тарелок и приборов, по которым можно было определить меню по меньшей мере нескольких последних трапез: глубокие тарелки с некоторым количеством приправленного сахаром молока на донышке, открытая банка арахисового масла с торчащим из нее ножом, тарелка с крошками желтка, буханка белого хлеба и нарезанные ломтики, разбросанные, как кости домино, банка из-под варенья, на дне которой застыло два дюйма жира от бекона… Обеденный столик на алюминиевых ножках и стулья, обитые кожзаменителем, напомнили Крис о подобном комплекте двадцатилетней давности в доме ее тетушки, на кухне семидесятых годов.

Гэврил провел ее через этот позорный бедлам без видимого ощущения вины или неловкости, хотя он и оглядывался озабоченно через каждые несколько шагов, словно сомневаясь, как Крис воспримет зрелище, которое они увидят в том месте, куда направляются.

Гостиная являла собой такое же вместилище хаоса: на просиженном диване лежали раскрытые учебники, пустые банки из-под лимонада, каким-то чудесным образом установленные по три штуки одна над другой, и груда промокших мягких игрушек, похожих на павших бойцов какой-то кровопролитной войны животных. Плотные пыльные занавески из какой-то дешевой мешковины были затянуты, несмотря на светлое время дня, и блокировали жаркие солнечные лучи, насколько это им позволяло собственное убожество. В помещении гостиной доминировал громоздкий и далеко не новый телевизор «Сони Тринитрон», расположенный на низком столике, словно какое-то инопланетное божество на своем алтаре. Телевизор был включен, и с его экрана, хотя и на приглушенном звуке, с Южной лужайки перед Белым домом вещал президент Клинтон, за спиной которого стояли музыканты из корпуса морской пехоты, готовые начать играть, как только речь закончится.

Гэврил провел Крис прямиком к закрытой двери, за которой, как она знала, находится спальня Джинни. Мальчик помедлил секунду, держась за ручку двери, потом открыл ее.

Цветастые занавески, в хлипкой рамке из «Кеймарта» постер «Смертельного оружия – 4», с которого Мел Гибсон облучал своим обаянием сны спящего. На двойной кровати поверх покрывала лежала Джинни Эверетт, она была без сознания, полностью одетая в грязный тренировочный костюм розового цвета, и все это вместе мгновенно и спонтанно произвело на Крис впечатление, совершенно противоположное понятию Спящая красавица. Миниатюрная женщина с крашеными рыжими волосами, тощая, если не считать алкогольной пузатости, она обычно выглядела гораздо старше своих тридцати пяти лет благодаря пьянству и пристрастию к никотину. Но теперь Джинни, лежащая без сознания на своей кровати, приобрела более мягкую и менее задавленную стрессами внешность, чем обычно.

Крис отметила ровное дыхание Джинни, и ее страх и тревога немного поутихли.

И только теперь она увидела трех других детей, что тихонько сидели у кровати, словно собрание профессиональных плакальщиков или хирургов-практикантов перед еще не начинавшимся вскрытием.

Следующим по возрасту был двенадцатилетний Тоби, парнишка с воинственным лицом, напоминавшим бурундука, спрятанное за огромными очками, приобретенными в благотворительном секонд-хенде. Своими белыми руками он массировал обнаженные локти, словно для того, чтобы из-под кожи не вылезло что-то чужеродное.

Две девочки – Дрю и Блейн, близняшки пяти лет с темноватой кожей, хотя им произвольно дали английские имена; у них были густые черные волосы и ястребиные черты, они излучали нечто вроде восточной таинственности и торжественности, как беспризорницы с какого-нибудь не нанесенного на карту греческого острова. Их вскоре после их появления на свет нашли у пожарной части, а потому их происхождение осталось тайной. Может быть, они и вправду явились на свет из логова Цирцеи, нередко думала Крис.

Дети смотрели на социального работника без всякой детской егозливости или необузданности, какие они обычно напускали на себя во время прежних опросов. Словно кто-то заставил их замереть в почтительной тишине.

Крис страстно мечтала не вовлекать в это дело своего босса из опасения, что в конечном счете горы бесконечной работы потом лягут на ее плечи. Приобретя некоторое чутье за три года тяжелой полевой работы, она чувствовала, что в данной ситуации вполне безопасно не вызывать скорую, а для получения наилучших результатов продолжать медленно и со знанием дела (испытывая при этом отчаянную надежду добраться сегодня до Храма). С этими мыслями Крис нарушила молчание.

– Гэврил, Дрю, Тоби, Блейн… я хочу услышать от вас, что случилось с вашей мамой. Гэврил, ты говоришь, что Вэнга сделала что-то и от этого ваша мама потеряла сознание. Где она, кстати?

Гэврил ковырял прыщ у себя на щеке.

– Наша странная сестренка там, где всегда, когда она не ест, не в туалете и не занята какими-нибудь сопутствующими действиями. Она на своем стуле у себя в комнате.

– Я тогда пойду проверю ее. А вы четверо оставайтесь здесь.

В узком двухквартирном доме-дуплексе наверху имелось еще две комнаты. В идеальном случае мальчики спали бы в одной комнате, девочки в другой. Но всем четырем нормальным детям пришлось занять одну комнату и спать на двухъярусных кроватях, а Вэнга заняла другую комнату, потому что Дрю и Блейн и не пожелали делить с ней комнату. Они так и не смогли внятно объяснить, что их не устраивает, но уговорам не поддавались.

В комнате Вэнги не было ничего такого, что могло бы сказать о каких-то ее личностных особенностях, и если Крис и знала что-то о типовых остаточных элементах ее характера, то со слов ее сиблингов. Несколько игрушек, постер «Суперкрошек», ленточки для волос на исцарапанном туалетном столике. Конечно, никаких книг. Кроме кровати, в комнате было еще и взрослое раздвижное кресло, обитое черным кожзаменителем, дефекты на котором были заклеены липкой лентой. В раздвинутом положении кресло, казалось, было готово поглотить своего маленького сидельца.

«Господи боже, – подумала Крис, что она неизменно делала, оказываясь рядом с этой маленькой девочкой, – она самое непритязательное существо, каких я видела».

В свои шесть лет Вэнга имела средний рост, бросающийся в глаза аномально хороший мышечный тонус и здоровый цвет кожи, хотя отсутствие каких-либо физических нагрузок должно было затормозить развитие того и другого. А вот ее лицо вызывало тревогу какой-то своей аморфностью, неопределенностью черт, словно глину, предварительно размятую скульптором, уложили в долгий ящик. Ее мигающий взгляд, неизменное скачкообразное движение глаз, отслеживающих порхающее ничто, усиливали впечатление ничтожности. Девочка могла совершать определенные независимые действия, получив подсказку, передвигаться, есть, совершать естественные отправления. Но она по-прежнему осталась безголосой и лишенной какой-либо инициативы. Предполагалось составить для нее расписание ежедневной физической активности через некоторые интервалы, но Крис подозревала, что Джинни – и с нею «сиблинги» Вэнги – нередко предпочитали не трогать ее, пусть себе сидит в кресле, предоставленная самой себе.

Как могла эта масса совершить что-то такое, отчего Джинни впала в кому?

Крис подошла к креслу, передвинула стопор, позволила креслу сложиться в позицию для сидения. Обутые ноги Вэнги не дотянулись до пола.

– Вэнга, детка, пожалуйста, пройдись со мной. Нам нужно проверить маму Джинни и других детей, чтобы понять, что случилось и что делать дальше.

Подталкивая девочку ладонью в спину, Крис заставила ее встать, потом взяла за руку и осторожно вышла вместе с ней из комнаты. Наверху лестницы Вэнга остановилась. Крис знала, что девочка может спуститься и без посторонней помощи, только на это уйдет много трудов. Исполнившись вдруг недовольства из-за того, что ей приходится тратить столько времени в доме Эверетт, Крис подхватила Вэнгу и спустилась с ней на руках. От девочки пахло арахисовым маслом и пудреницей престарелой дамы.

Немая картина в спальне Джинни не изменилась. Появление Вэнги вызвало у остальных детей какую-то подсознательную дрожь. Крис усадила девочку в изножье кровати Джинни. Вэнга осталась в сидячем положении, словно в ожидании дальнейших команд или программирования.

Крис обвела остальных четверых взглядом, в котором, как она надеялась, было выражение сочувственного любопытства вперемешку с нешуточной властностью.

– Итак. Кто хочет первым сказать мне, что здесь случилось?

4

Гэврил всегда старался вернуться домой из школы раньше остальных детей, зная, что его присутствие может потребоваться в качестве опекуна и защитника, потому что мама Джинни часто отсутствовала или не уделяла им внимания. Это означало, что он не сделает многое из того, что хотел бы сделать, начиная от дуракаваляния с приятелями до занятий спортом. А может быть, и времяпрепровождения в компьютерной лаборатории. Но родительские обязанности не слишком ему досаждали. После ужаса первых лет его жизни ничто не казалось ему бременем. Он не считал свою жизнь несправедливой, а на домашние обязанности смотрел не как на повинность, а как на привилегию. Несмотря на непредсказуемое, или нелогичное, или эгоистичное, или импульсивное поведение мамы Джинни, этот дом был лучшим из тех, в которых он был приговорен выживать. Ни подзатыльников, ни бесконечных грубых окликов, ни недостатка в еде. Безопасное, сухое, теплое место, где можно выспаться. Ему позволялось ходить в школу и развлекаться дома, как его душа пожелает. Да, мама Джинни ничуть не делала вида, будто она взяла под опеку пятерых детей из чисто гуманных соображений: сделала она это исключительно ради денег. Но при этом случались моменты, когда она согревала их искренним теплом или любовью. Как-то раз на выигрыш в какой-то лотерее она, покупая всякую бакалею на площади, где находился еще и магазин игрушек КБ, купила всем детям – кроме Вэнги, конечно, – по игрушке. Нет, ее доброкачественное небрежение – Гэврил перенял эту фразу у мисс Трой – было гораздо лучше, чем активные оскорбления, с которыми он так часто сталкивался в других домах.

К тому же его приемные братья и сестры были хорошие ребята. Тоби был психованным балбесом и не смог бы нормально бросить футбольный мяч, даже если бы от этого зависела его жизнь, но ему нравились те же телешоу, что предпочитал и Гэврил: «Баффи», «Третья планета от Солнца», «Неразгаданные тайны»… И на него можно было положиться, если он стоял на атасе, когда Гэврилу, у которого не было ни цента, приспичивало украсть шоколадку «Кит Кат» в местном универмаге, в особенности еще и потому, что Гэврил всегда прихватывал и коробочку конфеток «Нердс» для Тоби.

А Дрю и Блейн совсем не доставляли ему хлопот. Они были беззаветно преданы друг другу и заняты сами собой, особых подсказок для того, чтобы сделать то, что нужно сделать, им не требовалось: от застилания кроватей до собирания грязного белья, чтобы доставить его в прачечную самообслуживания «Бабблз-н-Судз» на красной тележке от «Радио Флайер» с одним погнутым колесом. И в дождливый день, когда других развлечений не предвиделось, с ними даже можно было сыграть партию-другую настольных детских игр, таких как «Кэндилэнд» или «Извините!».

Сегодня, когда они добрались до дома, Гэврил не ожидал никаких дополнительных требований от его маленькой команды и фактически не мог думать ни о чем другом, кроме как о том, как может выглядеть его одноклассница Холли Тернер под очень обтягивающей ее грудь блузкой, в которой она сегодня пришла в школу.

Первым делом мальчик отправился на поиски мамы Джинни. Он облегченно вздохнул, когда нигде в доме не нашел ее. Без нее было легче управлять его командой. Он вспомнил, что сегодня они ждут визита мисс Трой, а их приемная мать, надо надеяться, объявится к приезду социального работника.

Что касается Вэнги, то за нее он не волновался. Да, теоретически мама Джинни не должна была оставлять девочку одну. Что, если в доме начнется пожар? Но кроме этой маловероятной катастрофы мало что могло случиться с совершенно неподвижным ребенком на ее кресле. В отсутствие каких-либо побуждений к тому, чтобы подняться и, скажем, съесть что-нибудь, она даже задохнуться и умереть не могла. Как не могла и утонуть в ванне. И у нее был отличный мочевой пузырь, да и прямой кишкой она хорошо управляла. А потому Гэврил даже не торопился подняться наверх и посмотреть, как она там поживает.

Он перелил треть литровой бутылки «Пепси», найденной в холодильнике, в кувшин, который тут же быстро опустошил. Гэврил хотел было выпить еще, но, оценив уровень жидкости в бутылке, решил остатки сохранить для сиблингов. Отодвинув в сторону объедки еды на кухонном столе, Гэврил приготовил четыре тарелки крекеров, намазав их арахисовым маслом. Он нашел чуть подвядшее яблоко в задней части контейнера для листьев салата и разделил его на четыре части. «Пепси» из холодильника он не стал разливать, пока не услышал, как подъехал школьный автобус, высадивший Тоби, Блейн и Дрю в полуквартале от дома.

Троих новоприбывших Гэврил приветствовал следующим сообщением:

– Мама Джинни числится среди без вести пропавших.

Они все прореагировали решительным вздохом облегчения и за считаные минуты умяли приготовленное.

– Окей, – сказал Гэврил, когда они закончили. – Прежде чем предаться развлечениям, мы должны выполнить свой долг. Проводите ее в туалет. Потом пройдитесь с ней немного по коридору, помассируйте ей руки, вы знаете, как это делается.

– В туалет пусть ее проводят близняшки. Нехорошо, если это делает мальчик, и я устал от этого.

Гэврил напрягся в ожидании возражений от Дрю и Блейн или их категорического отказа. Он знал, что девочки побаиваются Вэнгу, обычно они избегали контактов с нею и выполняли только те поручения, что давал им он. Но, к его удивлению, они сразу же согласились.

Девочки поспешно соскользнули со своих стульев. Одна из них – Дрю или Блейн, Гэврил нередко путал их, потому что они были похожими, как две горошины, – сказала:

– Все в порядке, мы все сделаем.

– Конечно, – сказала вторая, – мы рады помочь Вэнге. А вы, мальчики, развлекайтесь.

И они поспешили из кухни вверх по лестнице – Гэврил и Тоби даже не успели прореагировать.

– Они необычно сговорчивы, – задумчиво произнес Гэврил. – Есть для этого какие-то основания?

– Не знаю, – сказал Тоби. – Но они перешептывались про Вэнгу в автобусе на обратном пути. Я ничего не разобрал, только имя слышал. Может, дурочка им улыбнулась. Ты видел когда-нибудь, как она улыбается?

– Сестренка с застывшим лицом? Никогда.

– Я уверен, что хорошо бы, если все девчонки жили в одной комнате, а мы с тобой – в другой. Тогда могли бы на пару поболтать о чем-нибудь таком, о чем парни болтают.

Гэврил ткнул кулаком в ребра Тоби.

– О чем же? О сиськах?

Тоби вспыхнул и смущенно пробормотал:

– Не! Я имел в виду – о тачках, о боксе, всяких таких делах.

– Конечно, о чем же еще?!

– Иди ты в жопу!

С этим вызывающим оскорблением Тоби направился в гостиную включать телевизор. Гэврил положил тарелки и стаканы в раковину, но мыть не стал. В этой комнате царил настоящий кавардак, и ему давно уже было пора привести ее в порядок. Но не сейчас. Он присоединился к Тоби у «Тринитрона» – ожидался повторный показ «Чуда у Трэпперского ручья», специального фильма для внеклассного просмотра о ребятах неимущих родителей в лагере на дикой природе. Гэврил представил, как это было бы здорово. Он вообразил, как они с Тоби борются с лесным пожаром или спасают потерявшуюся туристку, похожую на его одноклассницу Холли Тернер. Она была бы так благодарна, что, может быть, даже сняла бы свою футболочку. Может быть, даже близняшки каким-либо образом смогли бы поучаствовать в этом сне наяву. Гэврил был щедр. Но не в отношении Вэнги. Нет, он не чувствовал себя подлецом, просто смотрел на это дело реалистично. Не имело значения, в каких условиях она живет, так чего же заморачиваться? Она была бы только обузой.

Когда кино закончилось, Гэврил вдруг понял, что Дрю и Блейн так и не присоединились к ним. Близняшки нередко играли вдвоем в своей спальне, но можно не сомневаться, что они никогда бы по доброй воле не пропустили эпизод для внеклассного просмотра. Тут взыграло чувство ответственности Гэврила. Может, с идиоткой что-то случилось, а девочки боятся спуститься и сообщить ему. Она могла упасть в ванной, разбить череп!

– Пойдем проверим, что там с Вэнгой и близняшками. Может, им нужна мужская помощь.

– Идем.

Дверь в личную спальню Вэнги была закрыта, и до Гэврила доносились какие-то шумы изнутри: но не голоса, и не смех, и не крики, а скорее что-то похожее на восклицания удивления и страха. Почувствовав некоторое облегчение, он открыл дверь. Тоби последовал за ним.

Июльская жара и закрытое окно поспособствовали созданию душной, спертой атмосферы. Девочки стояли по обе стороны кресла, на котором лежала Вэнга, вытянувшись на свой обычный бессмысленный манер. Блейн и Дрю держали в руках по одной из своих кукол Барби, купленных в магазине Армии спасения. Они продавались с единственным комплектом одежды из разных наборов, а сами куколки были замызганные, с поредевшими волосами и чернильными пятнами на конечностях, напоминавшими случайные татушки.

Вот только теперь куклы были вовсе не такими, какими их помнил Гэврил. Они сверкали как новенькие и идеальные, на каждой были одеяния и аксессуары по высокой моде. На кукле Блейн была шуба, а кукла Дрю была одета как Золушка на балу.

Но вдруг в мгновение ока куклы изменились.

Теперь одна была одета по женской ковбойской моде, а на другой было мини-платье и черные колготки на манер «Звездного пути»!

Гэврил невольно охнул от удивления, а Тоби воскликнул: «Вау!»

Близняшки отпрыгнули от кресла, и их куклы неожиданно вернулись в свою рванину, снова приобрели свой прежний жалкий вид.

Блейн начала шмыгать носом явно в преддверии полноценного плача, а Дрю закричала:

– Ну и что вы тут устроили?! Она испугалась и остановилась. А нам было так хорошо, так весело. И ничего плохого мы не делали! – В ее голос вдруг вторглась нотка неуверенности. – Мы делали что-то плохое? Я и не думала. Казалось, что все хорошо.

Гэврил подошел к девочкам, неловко обнял их и одобрительно похлопал по плечам.

– Сестренки, не вешайте носа! Не надо плакать, пожалуйста, все в порядке. Никто не сделал ничего плохого. Просто мы с Тоби были потрясены. Мы вошли и долго не могли понять, что происходит. А кстати, что это было? Неужели наша дорогая дурочка научила вас какому-то волшебству? Или вы где-то украли новых кукол и освоили хитрый способ это показать? Боюсь, любая такая кража – преступление гораздо более серьезное, чем шоколадки со скидкой!

– Нет, ничего подобного. Это все Вэнга сделала. Она каким-то образом умеет изменять вещи. Ты только попроси ее по-хорошему.

– Она понимает, что мы говорим?

– Да, понимает. Мы это узнали несколько дней назад. Мы устали надевать на нее носки и туфли, а потому сказали ей: «Вэнга, сделай это сама», и она сделала.

Гэврил несколько секунд разглядывал это бледнолицее существо, потом сказал:

– Вэнга, я прошу прощения за все прозвища, какие я для тебя выдумывал. Поверь, наша вера в то, что ты умственно отсталая, была навязана властями. Но теперь нам открылась истина. В тебе происходит что-то такое, что приносит тебе удовлетворение, несмотря на твои ограниченные обстоятельства. Может быть, это «что-то» получше того, что может предложить реальный мир. А может быть, ты не можешь быть иной – только такой, какую мы видим. Что бы это ни было, мы его принимаем.

Вэнга никак на это не прореагировала, но Гэврил каким-то образом ощутил, что его тирада была принята с чувством удовлетворения, с некоей королевской гордостью. Он повернулся к близняшкам.

– Прекрасно, значит, отмороженная сестренка понимает все, что мы говорим. Но как она умудряется изменять игрушки?

– Понимаешь, вчера мы играли с куклами, и я сказала: «Эх, хорошо бы наши Барби были поновее», и тут раз – так оно и стало! Мы знали, что это Вэнга как-то устроила, потому что ни я, ни Дрю ничего такого не делали, даже если бы и могли.

Гэврил посмотрел на свои изношенные старые «Найки».

– Может быть, Вэнга может достать мне кроссовки получше?

На его ногах вдруг образовалась великолепнейшая пара «Эйр Джорданов», какие он когда-либо видел. Но эти кроссовки немного отличались от тех, которые Гэврил знал досконально по многочисленным своим исследованиям, словно явленные из какого-то источника более диковинного, чем магазинчик на углу.

– Поразительно!

– Я следующий! – вскрикнул Тоби. – Я хочу очки получше, крутые, как у Уилла Смита. Ну ты знаешь – «Люди в черном»!

И мгновенно пухлое детское лицо Тоби засветилось любезностью в новых очках с темными стеклами.

– Точно как доктор прописал.

– Вэнга, пожалуйста, – сказала одна из близняшек, – ты можешь и нам вернуть наших хороших куколок?

Четверо детей продолжали восхищаться и удивляться, глядя на свои приобретения, – Вэнга тем временем продолжала лежать на спине в полном оцепенении, не демонстрируя никаких заметных внешних изменений, – но вдруг их веселье было прервано громким окриком, от которого они подпрыгнули.

– Ах вы дьяволята, – раздался голос мамы Джинни. – Гадкие маленькие уроды! Вы какую жуткую бесовщину тут творите?!

5

В жаркой и душной спальне Крис захотелось выпить стакан холодной воды. У этого дня, казалось, не будет конца. Гэврил закончил рассказ о том, что предшествовало кататонии мамы Джинни, не сводя с социального работника взгляда, каким нервный певец оценивает судей на конкурсе талантов, и Крис попыталась позволить своему разуму не противиться реальности, которую описал ей паренек. Вэнга воспринимает окружающую действительность, реагирует на нее, чувствует? Ладно, это она еще может принять. Но способность волшебным образом преображать вещи собственной волей и по просьбе? Сотворять обычные бытовые предметы из ничего, как это произошло с кроссовками, появившимися из ниоткуда? В этом есть некий обман зрения в лучшем случае, а в худшем – преднамеренный обман. Но Гэврил никогда прежде не был замечен в таких фантазиях. Что же касается его сестер-приемышей, то они, казалось, все были в одной лодке. Но если он и остальные каким-то образом ответственны за нынешнее состояние мамы Джинни, то у них есть основание для подобных выдумок…

Крис, не зная, какое решение ей принять, уточнила:

– Значит, мама Джинни стояла в дверях некоторое время, прежде чем вмешаться, смотрела и слушала все, что происходит?

Гэврил оживленно кивнул.

– Да. Ее слова о дьявольских кознях и злых деяниях основаны на том, что она видела, не замеченная нами.

– Так, а что случилось потом?

– Прежде всего, – продолжил Гэврил, – все наши обновки исчезли. Что я об этом думаю? Вэнга испугалась своего якобы ненадлежащего поведения и вернула все на свои места. Но такой поворот не остановил маму Джинни. Она продолжила кричать: «Вы все давно знали, что это существо способно на такие штуки, ведь знали?! И сколько времени вы скрывали это от меня? Все вы, маленькие ублюдки, вы как яд в моем сердце. Это дела сатанинские».

Крис знала, что у мамы Джинни случаются приступы религиозной лихорадки, и тогда она ходит в местную евангелическую церковь, пытается очиститься от собственных «грехов». На туалетном столике стояла ароматическая свеча с изображением Девы Марии Гваделупской в дополнение к изображению Мела Гибсона, сочетавшему в себе черты иконы и мирского портрета. Но такие религиозные приступы самосовершенствования продолжались недолго, и обычно набожность или суеверия были свойственны ей не в большей мере, чем любому среднестатистическому человеку. Но когда она возвращалась домой после долгого сидения в баре, алкоголь делал ее подверженной таким вспышкам.

– И вот теперь, – продолжил Гэврил, – девочки плачут, и я опасаюсь, как бы братишка Тоби не намочил штаны. Что же касается меня, то я пытаюсь сообразить, что бы такое сказать, чтобы успокоить маму Джинни. Но тут она все переиначивает. Мы внезапно перестаем быть дьяволами, мы просто недостаточно практичны! «Вы, дети, идиоты! Глупые младенцы. Просить дьявольское семя об игрушках! Она же может обогатить нас. Она может решить все наши проблемы! Просто мы должны вынудить ее подчиниться. Она беспомощна. Ей придется сделать то, что мы скажем, а то ей же хуже будет!» И тут мама Джинни бросается мимо нас к Вэнге, хватает ее с кресла и… – бах! Мама Джинни падает как камень, будто кто-то подкрался сзади и со всей силы шарахнул ее молотком по черепу. Я понимаю, это может показаться странным, но она была обречена, как только взяла Вэнгу на руки.

Тоби ежился, он, казалось, чувствовал, что должен подтвердить сказанное Гэврилом. Крис попыталась вообразить глуповатого мальчишку в очках, как у Уилла Смита, и этот образ вызвал у нее улыбку.

– Именно так все и было, – сказал Тоби. – Мама Джинни потеряла сознание, как только схватила Вэнгу, хорошо, что Вэнга упала на нее. Она даже не ушиблась.

Дрю и Блейн закивали, подтверждая сказанное.

– И тогда мы уложили Вэнгу назад в ее кресло, где вы ее и видели, а я понес маму Джинни на ее собственную кровать. – Гэврил, казалось, хотел согнуть руку и продемонстрировать Крис свой бицепс, но ввиду серьезности ситуации воздержался. – Это удивительно, но в ней веса даже меньше, чем во мне. В школе я все время побеждаю ребят крупнее, чем она. И мы как раз пытались сообразить, что нужно делать, и тут раздался ваш звонок в дверь.

Крис переварила все услышанное. Предположим, что события были именно такими, какими их подали ей. Но и в этом случае их вовсе не обязательно считать сверхъестественными. Каким бы невероятным все это ни казалось, возможно, случившемуся есть логическое объяснение. Во-первых, детская игра могла перейти в буйные фантазии, в некую разновидность общего самогипноза. А потом случилось нечто дезориентирующее, и оно сцементировало фантазии. Неожиданное появление жадной, злобной, пьяной женщины, которую тоже завлекла эта игровая шарада. Она явно накрутила себя до предела и потеряла сознание. Может быть, резкое падение кровяного давления? Но столько времени прошло – она наверняка уже должна была прийти в себя.

– А мама Джинни не ударилась головой, когда упала?

– Нет, мэм, она сложилась, словно в замедленной съемке, и легла.

Браня себя за то, что не сделала это раньше, Крис подошла к женщине, прощупала ее голову, нет ли шишек – ничего не обнаружила. Потом она померила пульс. Сильный и регулярный.

Стоя рядом с мамой Джинни, Крис чувствовала беззвучное, неприхотливое, но неуклонное присутствие Вэнги, похожее на тепло из духовки. Это лишенное всякого выражения тестообразное существо, просто держась прямо, как Крис первоначально посадила ее, казалось, доминирует в комнате. И другие дети сосредоточились скорее на этой девочке, чем на матери, пребывающей в коматозном состоянии.

Неужели Вэнга понимала, что говорят окружающие ее люди, уровень ее развития оставался неизвестным, поскольку протестировать его было невозможно. Какое могло быть понимание мироустройства у ребенка, который круглосуточно был прикован к креслу, у ребенка, знания которого о реальности формировались главным образом (исключительно?) тем непостижимым миром, что разворачивался в ее голове?

И все же, а что, если каким-то образом то, что рассказал ей Гэврил, было правдой? Проявления, вероятность того, что Вэнга, почувствовав грозящую ей опасность, каким-то образом невидимо взбунтовалась, что и привело Джинни в ее нынешнее состояние? Тогда только Вэнга могла изменить текущее положение.

Крис заговорила, словно размышляя вслух, строя предположения, изо всех сил пытаясь при этом говорить так, будто она отдает команду или даже высказывает пожелание.

– По правде говоря, я не знаю, что делать дальше. Если мама Джинни не проснется, то я буду вынуждена вызвать скорую, а вам всем придется ехать со мной в офис, где мы и обустроим вас на новом месте… временно, я надеюсь. И конечно, вас, скорее всего, разделят. Никто не возьмет вас всех пятерых. Пойми меня правильно, Гэврил, но все вы не сможете остаться здесь без присмотра взрослого.

Испуганные дети, признавая тяжелую реальность их ситуации, хранили молчание. Они начали нервничать, Гэврил безжалостно ковырялся в своих угрях, а трое детей помладше готовы были расплакаться. Вэнга, конечно, была исключением и сохраняла невозмутимость статуи с острова Пасхи.

И тут мама Джинни застонала и шевельнулась.

Дети сразу же проявили небывалую активность. Гэврил помог женщине сесть, подложил подушку ей под спину. Тоби побежал за стаканом воды, быстро вернулся, расплескав по дороге половину. Близняшки держали двумя руками каждая по руке женщины. Когда в результате всех этих действий матрас шевельнулся, Вэнга сохранила равновесие и не упала ни на спину, ни вперед с кровати на пол.

Крис дала Джинни Эверетт некоторое время, чтобы та полностью пришла в себя. Поведение приемной матери можно было выразить словами «озадаченное спокойствие». Если она и была пьяна всего час назад, то теперь следов интоксикации не осталось. Глядя на нее, трудно было сказать, что она совсем недавно проявляла вербальную агрессивность и была готова к насилию применительно к Вэнге. Да что говорить, мама Джинни смотрела на Вэнгу так, словно эта девочка была безобидным стулом или лампой.

– Как вы себя чувствуете, Джинни? – спросила Крис.

– Крис? Вы что здесь делаете? Уже что – время вашего визита? Не может быть – сейчас слишком поздно.

– Но тем не менее сегодня мое регулярное посещение. У вас было что-то вроде обморока. Что вы помните?

– Я… я говорю, я пришла домой… Но где я была перед этим? Наверное, в баре… Но выпила я совсем немного. Со мной что-то случилось, когда я вернулась домой?

Обычно Джинни Эверетт демонстрировала смесь напускной жалости к собственной персоне, жесткого сарказма, безжалостной беспощадности и презрительного цинизма, но теперь ничего этого не было. Такая перемена слегка насторожила Крис, хотя и была ей симпатична.

– У вас был обморок, вы потеряли сознание. Дети видели все это. Это было страшновато. Верно я говорю, ребята?

Гэврил, Тоби, Блейн и Дрю – все они произвели различные звуки подтверждения.

– А Вэнга? Она почему здесь?

– Мы просто не хотели оставлять ее одну наверху. В особенности еще и потому, что мы не знали, что нам делать, если вы в скором времени не придете в себя. Вы не хотите в больницу?

Джинни развернулась и скинула ноги с кровати. К ней начали возвращаться ее прежняя живость и привычное раздражение.

– Нет, черт подери! Такие медицинские счета мне не по карману. Я себя прекрасно чувствую.

– Заставить вас ехать в больницу я не могу, но вам следовало бы завтра посетить бесплатную клинику хотя бы для проверки.

– Да-да, хорошо, доктор Крис, позвольте мне ополоснуть лицо, и тогда мы отработаем ваш визит. Да, тут у нас кавардак, но вам уже пора к нему привыкнуть. Вы сделаете мне замечание за всякую обычную срань типа грязных тарелок, так?

– Джинни, вы знаете, что меня беспокоит благополучие детей, у них должен быть безопасный и заботливый дом.

– Да, конечно, у них все это есть. Гэврил! Пойди посмотри, какую еду ты нам можешь быстренько принести из холодильника. Я думаю, ты там найдешь несколько хот-догов. Фасоль в шкафу. Я с голода подыхаю! А вы все можете пойти помыться перед ужином.

– Я отнесу Вэнгу назад в ее кресло, – сказала Крис. – Это даст вам время, чтобы собраться.

Поднимаясь с неподвижной девочкой на руках по лестнице, Крис старалась преодолеть барьер безразличия и отчуждения Вэнги. Но моргающие глаза девочки не допускали никакого прорыва или общения. И все же что-то подобное зачаточному контакту между девочкой и социальным работником, казалось, имело место, какое-то чуть ли не подсознательное и бессловесное ощущение, оно было не похоже на передачу информации, а скорее напоминало вход в теплый океан.

Посадив девочку в кресло, Крис на мгновение испытала что-то вроде потери ориентации во времени, на какое-то мгновение она утратила знание о том, кто она и что делает здесь. Потом это чувство прошло, и она пошла вниз.

Крис провела стандартное собеседование, только в укороченной и поспешной редакции. Джинни Эверетт, казалось, в полной мере может отвечать за себя, и выглядела она вполне здоровой, так что еще один беспрецедентный обморок с ней казался таким же маловероятным, как и во всей ее предыдущей беспутной жизни. Никаких практических или этических мотивов для того, чтобы забрать у нее детей, не было. Крис чувствовала, что она не совершает предательства по отношению к департаменту или собственным стандартам.

Наконец Крис ушла, попрощавшись с детьми, покорно сидевшими за слегка приведенным в порядок кухонным столом. Гэврил посмотрел на нее заговорщицким взглядом, словно говоря: «Все эти странности еще покажут себя в полной мере!»

И только в своей далеко не благовонной машине под свирепыми лучами уходящего на запад солнца за нефтехранилищем Крис поняла, что совершенно выбилась из графика. Времени заехать домой и принять душ на скорую руку у нее уже не оставалось. Она должна была ехать прямо в Храм человеческого потенциала.

6

Как и обычно в пятничный вечер, Крис пришлось побороться за место на парковке с охочими до алкоголя клиентами «Барбекю у Брайса для шалунов». Она медленно, чтобы не задеть никого из пешеходов, заехала на парковку. Мужчины и женщины (детей здесь не было) вылезали из своих машин и, пренебрегая опасностью, не глядя, переходили дорогу, спеша насладиться вкусной едой, дешевым пивом и живой музыкой – и все эти удовольствия были доступны не в ресторанном зале с низкими потолками и стенами, отделанными фальшивым деревом, а в открытом патио, пронизываемом волшебными лучами в форме стручков перца чили, где уличные столы уже заполнялись заказами. В половине восьмого, когда уже смеркалось, оркестр все еще обосновывался в патио, и в воздухе беспорядочно возникали пристрельные звуки синтезатора, гитары и барабанов.

Вся эта сцена на мгновение показалась Крис бесконечно привлекательной. Заехать бы сюда с кем-нибудь – с ее подружкой Келли, с которой она теперь почти не виделась, потому как работа и Храм занимали все ее время – и насладиться кружкой ледяного пива и тарелкой сочных ребрышек, может быть, потанцевать немного, познакомиться с красивым сексопригодным незнакомцем. На мгновение ей это показалось сущим раем. Ну почему она лишила себя этих простых радостей? Чего она надеялась достичь своими переработками и преданностью Храму человеческого потенциала? Может быть, она попусту тратит лучшие годы своей жизни, вместо того чтобы извлекать из них максимум удовольствия?

Но размышляя над теми выборами, которые делала она и которые привели ее сюда, она вдруг вспомнила то странное чувство, что охватило ее, когда она несла Вэнгу в ее комнату, – чувство, в большей степени окрашенное чисто сверхъестественным потенциалом, безграничностью, чем любые смутные представления о ничем не осложненном счастье или мгновенном исполнении желаний, – и она вдруг ощутила какую-то связь между этим немым ребенком и учением Вардиса Солтхауса.

На стоянке, принадлежащей ресторану, для ее машины почти не осталось места, а у самого Храма парковки не было, если не считать места на три машины перед зданием, где неизменно стояли машины соседей Храма. Владелец «Барбекю у Брайса для шалунов» не возражал, когда приезжающие в Храм занимали несколько мест на парковке ресторана даже вечером в пятницу – день наплыва клиентов. Приезжающих в Храм было не так уж много, и Солтхаус явно договорился о парковке с владельцем ресторана. Еще одно доказательство владения проповедником искусством убеждать.

Проповедник или учитель, гуру или искатель, мессия или сумасшедший, грубиян или святой – Крис со дня знакомства с Вардисом Солтхаусом все никак не могла найти среди этих ярлыков наиболее подходящий для него, не могла выбрать наиболее точное определение его многогранной личности. В конечном счете она выбрала не выбирать, а просто принимать и оценивать то, что он может предложить, день за днем, слово за словом.

Она припарковалась, закрыла окна, вышла из машины, заперла ее. Оркестр начал довольно умело наигрывать старую мелодию группы «Стили Дэн» «Любой мир (в котором мне рады)». Великолепный запах жареного мяса и звуки праздничной радости – смех, позвякивание бокалов – манили (она вдруг поняла, что ничего не ела, кроме двух кусочков пиццы с лимонадом восемь часов назад), но все равно решительно пошла по парковке в дальний ее угол, где провисшая калитка в сеточной ограде выпустила ее на Чемпион-стрит. Даже в июле на парковке лежали остатки песка, которым посыпали дороги во время суровой зимы, весомое напоминание о днях минувших и днях грядущих.

В этом квартале Чемпион-стрит располагались как коммерческие, так и жилые здания, в основном построенные из знакомого и бросающегося в глаза местного желтоватого кирпича. Некоторые дома сочетали в себе обе функции: нижний этаж занимали магазины, а все, что выше, – квартиры. Храм человеческого потенциала занимал помещение в одном из таких гибридных домов.

Крис шла по тротуару, кивая полузнакомым, но безымянным лицам соседей, сидевших у себя на крылечках.

Разглядеть что-либо через грязное зеркальное стекло окон по обеим сторонам старых деревянных дверей, покрытых зеленой краской, было бы затруднительно, но такая возможность совершенно исключалась бежевыми занавесками с подтеками. На окнах были выцветшие коммерческие переводные картинки с изображением сигарет, мыльного порошка и конфет, напоминающие о прошлой жизни этого помещения в качестве маленького бакалейного магазина.

На уровне глаз на двери располагалась небольшая медная табличка, возрастом поменьше, чем переводные картинки, сообщавшая о существовании Храма и ни о чем другом. О плачевном финансовом положении организации свидетельствовала скромность ее внешних атрибутов.

Крис повернула исцарапанную ручку потускневшей полированной меди и вошла внутрь.

Обычно она приходила раньше и помогала накрывать на стол, но ей хватило одного беглого взгляда, чтобы увидеть, что кофе, лимонад, пышки и вазочка соленых крендельков уже выставлены на стол. Ее желудок заурчал, когда она увидела пышки, но пока она не хотела нарушать порядок на столе, а потому тихонько проскользнула на складной стул в заднем ряду и переключила все свое внимание на то, что происходило впереди.

Одно большое помещение – все прежние перегородки были снесены некоторое время спустя после выезда отсюда магазина – имело потертый дощатый пол, несколько выстроенных в ряд рубчатых металлических колонн промышленно-серого цвета удерживали на себе верхние этажи. Самая дальняя стена без окон вместо исчезнувших полок красовалась всевозможными причиндалами, приколоченными к ней гвоздями. Последний ряд из пяти стульев, в котором сидела Крис, был одним из восьми, а несколько сваленных в кучу более ветхих стульев пребывали в ожидании аншлага, которого никогда не случалось. Даже из сорока стульев была занята лишь половина.

Ряды были обращены лицом к небольшой передвижной сцене высотой в две короткие ступени, а ввиду отсутствия занавеса сидящим в зале было видно сложное механическое ходовое устройство для перемещения сцены. В качестве задника использовался переносной экран из красной материи, закрепленный на трубчатой арматуре.

Крис знала, что за этой ширмой в ожидании подходящего для его появления драматического момента скрывается Вардис Солтхаус.

Как и всегда, каждую неделю приходили несколько новеньких, привлеченных старой рекламой Храма в нескольких бесплатных газетах округа. Некоторые из новичков демонстрировали непочтительную жажду зрелищ. Такие обычно больше одного раза и не приходили. Остальные являли собой более трезвую и серьезную медитативную массу желающих выслушать обещанные откровения, мудрость самосовершенствования. Такие зрители могли появиться еще один или несколько раз. Кто-то мог стать постоянным слушателем, как это случилось и с Крис.

Из постоянных посетителей Крис знала нескольких. Такер Сторч, непоседливый старик с длинными седыми волосами и огромной бородой цвета грязной слоновой кости. Сторч писал «космические баллады», длинные бессвязные эпические поэмы с ужасными рифмами, в них фигурировали ангелы и другие сверхъестественные существа, которые странным образом перекликались с учениями Храма. Обычно его приглашали прочитать несколько новых строф по окончании каждой пятничной службы. Видела Крис и женщину, известную только как Андорра, тощую блондинку с безумным взглядом, без задницы и бедер, зато с огромными грудями-имплантами, сегодня она надела растягивающиеся черные треники и топ с изображением леопарда, туфли без каблука, но с рисунком, развивающим темы животных. Безукоризненно одетый в костюм из дорогой льняной ткани и поглаживающий свои рыжие усы Роджер Олдстейн владел довольно шикарным магазином старых вещей. Эмилио Элорца, адвокат, специализирующийся на вопросах эмиграции, всегда приходил прямо с работы в своей фирменной цветастой рубашке-гуаябера. Крис не помнила, чтобы Эмилио хотя бы два раза появился в рубашке одной и той же расцветки, и воображала себе огромную кладовку, заполненную бесконечным числом этих латиноамериканских рубашек. Лорен Лонг, простоватая на вид, с каштановыми волосами, активно участвовала в работе Родительско-учительской ассоциации. Крис присмотрелась к ней внимательнее, когда узнала, что эта женщина – первый помощник самого влиятельного сенатора в штате, а по слухам, к тому же и его любовница.

Внимание Крис привлекли и несколько других старожилов, они кивнули или улыбнулись ей. Некоторые из регулярных посетителей не появились сегодня. Крис задумалась: не говорит ли это о том, что привлекательность Солтхауса исчезает, его энергия слабеет.

Сегодняшнее представление станет опровержением всех подобных сплетен.

Час начала – восемь вечера – приближался. Появились несколько припозднившихся, включая и одного из преданных приверженцев – Берни Вэнсона, дородного мужчины, владельца небольшой компании-перевозчика мебели. Отказавшись от тыловой работы в офисе, Вэнсон выбрал передовую, на его рабочей одежде можно было видеть мокроту́ под мышками его рубашки из джинсовой ткани, а на ногах он носил исцарапанные рабочие ботинки «Герман Сурвайверс».

Та часть публики, что была незнакома с ритуалом презентации, начала беспокоиться, когда стрелка часов добралась до восьмерки и перевалила за нее. Шевельнувшаяся несколько секунд спустя красная занавеска вызвала ту самую запрограммированную возбужденную реакцию, реакцию удовлетворенности, когда Вардис Солтхаус наконец появился через незаметный разрез задника.

Крис всегда думала, что Солтхаус похож на мультяшного анархиста 1920-х годов: мускулистая фигура, копна буйных рыжеватых волос и агрессивная борода в цвет волосам, глаза под густыми путаными бровями напоминали два тлеющих уголька, а губы – насколько их можно было разглядеть за волосистым фасадом – были постоянно язвительно искривлены на полупрезрительный, полусочувственный, полуиздевательский манер (безусловно у такой исключительной фигуры позволительны три половины). В завершении его иконографии нужно сказать, что ему следовало бы носить мешковатый шерстяной костюм какого-нибудь балканского бомбометателя, а в придачу плащ-накидку и, возможно, огромную фетровую шляпу с широкими полями. Но вместо этого он даже в разгар зимы, словно его ничуть не волновали внешние неудобства, такие как холод, например, носил цветастые тропические рубашки – сегодня он надел рубашку с мозаичным рисунком китайских роз – и бриджи, которые позволяли демонстрировать его мускулистые волосатые бедра и икры. Ансамбль довершали плотные шерстяные носки и кожаные ботинки со шнурками.

После своего драматического появления и привлечения к себе всеобщего внимания, Солтхаус без всякой преамбулы приступал к смелому утверждению и обвинению.

– Друзья мои! Вы все можете жить лучше, чем живете. Вы все можете стать больше, чем вы есть. Но вы слишком слепы, чтобы увидеть, как это можно сделать!

Крис откинулась на спинку стула. Нет, никаких признаках увядания Солтхауса она не увидела. У нее словно груз с плеч упал, но еще она немного расстроилась.

Если бы она увидела, что он утратил часть своей силы, то она позволила бы себе прекратить эти поездки в Храм.

Но ей пришлось настраиваться на долгий вечер.

7

Полтора часа пролетели на крыльях Солтхаусова красноречия, свободного по форме, чуть ли не напоминающего поток сознания. Единственный ненадежно закрепленный в потолке и вдали от сцены вентилятор лишь немного рассеивал духоту в комнате, но Крис не чувствовала никакого дискомфорта, хотя пот пропитал ее рубашку на загривке, как и всю цветастую рубашку Солтхауса. Загерметизированная жара поднимала из древних половых досок старые продовольственные запахи – кофе, камфоры, огуречного рассола.

Попурри из лозунгов и максим, наставлений и обвинений, призывов и мольбы, и все это вокруг одной центральной темы – персонального и социального лифта с помощью магического мыслительно-сверхъестественного туннельного эффекта. Солтхаус исполнял свою роль со смаком, рвением и энергией, которую он черпал из неисчерпаемого, казалось, колодца. Восприимчивая аудитория (все сомневающиеся как минимум временно были разоружены напором и искренностью) отвечала исполнителю смесью восторженного внимания, мгновениями потрясений и в равной мере признательным смехом и торжественной тишиной. (Если они останутся под этим очарованием, когда уйдут, то наверняка еще вернутся в Храм.) Когда Солтхаус выдавал что-нибудь особенно выразительное, или произносил громкий девиз, или озвучивал какое-то наблюдение, вопрос или требование («Каждая секунда чревата бесконечными возможностями!»… «Ваша судьба движется параллельно движению вселенной!»… «Ничьи попытки возвыситься никогда не проваливались, если человек сбрасывал балласт с души!»… «Можете вы предъявить образ вашего „я“ в будущем? Если не можете, то этот привлекательный человек никогда не появится!»… «Верьте в то, чего вы хотите, или хотите того, во что верите!»), публика в возбуждении чуть ли не вскакивала со своих мест.

Но настоящее искусство мастера эстрады и электрические моменты происходили во время разговоров один на один.

В определенных местах его эксцентричного, мистического, перегруженного жаргоном представления Солтхаус выбирал кого-то из публики и приглашал его на сцену для «атманического² допроса и психологического консультирования».

Первым таким клиентом сегодня была полноватая женщина средних лет с четырехфутовой металлической посеребренной тростью. Одежда на ней была старушечья, на лице храбрая, но блеклая улыбка, словно она была готова преодолеть еще одно препятствие в жизни, и без того полной препятствий, и сделать это остатками былого своего веселого нрава, еще сохранившимися в ее арсенале. На то, чтобы сделать два маленьких шага к сцене, у нее ушло немало долгих секунд, мучительных для зрителей. Но Солтхаус не проявил ни малейшего нетерпения, он просто использовал это время, что убрать влажные пряди волос со лба.

Когда женщина встала лицом к лицу с проповедником, тот мгновенно ухватил ее запястья, и по ее телу прошла какая-то непроизвольная дрожь. Он закрыл глаза – и начался сеанс ясновидения.

– Ваши тяготы реальны, но они лежат поверх слоя органической силы, как плот плывущих водорослей поверх сверкающего цветастого кораллового рифа. Пусть цунами решимости смоет все осадки! Я вижу в вас определенное одиночество и отчаяние. Но они всего лишь нежелательные визитеры, которых вы сами и пригласили! Укажите им на дверь! Вышвырните их прочь! И тогда вы наконец встретите ангела, который ждет вас на пороге.

Солтхаус отпустил запястья женщины и сделал шаг назад, открыл глаза, которые сверкали сквозь заросли его бороды. Женщина после навязанного ей неудобного стояния ничуть не хотела сникать теперь, когда ее отпустили, возможно, она перешагнула за пределы своей нормальной стойкости и теперь, казалось, стала еще прямей и спустилась по ступенькам живее, чем недавно поднималась по ним.

По мере того как приближалась естественная, прочувствованная интуитивно кульминация речей Солтхауса – он бросил взгляд на Такера Сторча, словно говоря ему: «Будь готов со своей поэзией», – неожиданный импульс поднял Крис с ее стула.

Внешне ничуть не обеспокоенный незапланированным вмешательством зала, Солтхаус задумчиво замер.

– Да, мисс Трой, у вас есть вопрос или какое-то мнение, которым вы хотите поделиться?

– Со мной сегодня случилось нечто странное и беспрецедентное. Не могли бы вы провести со мной сеанс ясновидения?

– Конечно! Идите сюда!

Будучи отделена от Солтхауса всего лишь несколькими дюймами, Крис чувствовала густые мужские запахи, последствия затраченных им на увещевания сил и энергии, феромоны, которые, возможно, выделял Иисус, изгоняя менял из храма. Его пронзительные глаза встретились с ее, и она снова почувствовала некую уверенность в его ясновидческих способностях.

Быстро и решительно, поскольку на сей раз никакие трости не мешали ему, он ухватил не ее запястья, а пальцы обеих рук.

И пока Крис ощущала некоторые знакомые неестественные и необъяснимые спазмы ее мышц и нервов, некую разновидность эфирного тока, известного ей по прежним атманическим чтениям, в данном удивительном примере более сильный удар получила не она, а проповедник. Все его тело напряглось, словно некий кукловод дернул сразу за все нити этой марионетки. Слова, которые он произносил, звучали так, будто доносились из глубокого колодца.

– Вы сегодня столкнулись с Абсолютным материализатором. С силой, которая выходит за пределы человеческого знания. Теперь линии двух ваших судеб неразделимо переплелись. Вы должны познать, как собрать все это воедино.

Солтхаус открыл глаза и отпустил ее руки, и она непроизвольно сделала шаг назад, а он тоже, казалось, споткнулся, но не потерял равновесия, заставил себя вернуться к главенствующему своему образу уверенного в себе шоумена.

– Спасибо, мисс Трой, что поделились этим весьма нравоучительным откровением относительно огромного потенциала, какой все мы можем открыть для себя. А теперь если сюда поднимется мистер Сторч и прочтет нам свои неподражаемые и вдохновляющие стихотворные творения, то мы на этом завершим наше сегодняшнее путешествие в джунгли наших общих неразведанных характерологических владений.

Крис, вернувшись на свой стул, сидела, не слушая ломаных стихов Сторча. Она снова и снова возвращалась к словам Солтхауса, рассматривала их под разными углами, пыталась вычленить из них реалии, применимые к ее собственной жизни.

Наконец Сторч закончил чтение своих вычурных мистических сочинений, аудитория поднялась, словно орда голодных солдат, и направилась к столу с закусками. Мучительно голодной Крис удалось добыть глазированный пончик и стакан лимонада. Кофе в такой поздний час – почти десять вечера, превратил бы ее попытки уснуть в муку мученическую. (И куда только делась та прежняя Крис, готовая на пятничные вечеринки до утра? Не направиться ли ей отсюда прямо в бар Брайса?) Ей пришлось чуть ли не драться за пышку с упорным прыщавым подростком в футболке, которая прославляла «Ван Халлен III» и красовалась живописным черно-белым в стиле ретро изображением: цирковой артист в тяжелом весе с обнаженным торсом получал удар пушечного ядра, выпущенного с малого расстояния.

Крис, опоздав к процессу накрывания стола, осталась, чтобы его убрать. Она даже не поняла, что осталась в Храме одна с Солтхаусом.

Проповедник подошел к ней сзади и взял за локоть. Она развернулась и обнаружила, что в результате его действий чуть ли не оказалась в полукруге его рук. На этот раз ни один из них не почувствовал никаких сверхъестественных мурашек, побежавших по коже. Вместо этого Крис почувствовала накат сексуального желания.

– Мисс Трой… Крис… я хочу поблагодарить вас за все, что вы делаете в Храме. Вы одна из наших самых преданных и ответственных членов. Меня всегда радует, когда я среди множества голов вижу ваше внимательное и умное лицо. Вы с нами уже около полугода, кажется?..

Это неожиданное проявление внимания польстило Крис, но помимо этого она испытала и тревожное чувство. Не мог ли неожиданный интерес к ней Солтхауса проистекать исключительно из того, что ему удалось почувствовать те странности, что она испытала сегодня в доме Эверетт?

– Да, что-то около того…

– Тогда вы должны знать, что мы все должны быть готовы в любой момент ухватить руку, которую судьба, возможно, протягивает нам. Поэтому я хочу, чтобы вы в точности рассказали мне, что случилось с вами сегодня. Вы столкнулись с чем-то очень мощным.

Крис обнаружила, что не может отказать ему в этой просьбе.

– Да, так и есть.

Нарушая все правила о конфиденциальности сведений о клиенте, Крис пересказала странные события с участием Вэнги, мамы Джинни и остальных детей детей. Собственный пересказ прозвучал для нее совершенно невероятной выдумкой. Но Солтхаус, казалось, отнесся к услышанному иначе.

Он внимательно выслушал ее, потом глубокомысленно кивнул и произнес:

– Этот ребенок явно наделен какими-то чрезвычайными способностями. Я хочу, чтобы вы внимательно наблюдали за ней и сообщали мне обо всем, что с ней происходит, даже если вам что-то кажется незначительным. Возможно, она является центром к реализации всего, во что мы верим. Фактическим путем для всех наших устремлений к укреплению и максимизации наших душ.

Крис заколебалась. Солтхаус подался поближе к ней. Несмотря на более чем часовую речь, за которую он сделал лишь несколько глотков воды, его дыхание по-прежнему излучало приятный аромат, похожий на запах клевера или нарезанного зеленого перца.

– Крис, я прошу об этом только потому, что чувствую особую близость с вами. И я уверен, что то же самое вы испытываете по отношению ко мне. Нас объединило общее желание жить лучшими нашими жизнями. Все, что мы будет делать вместе, получится. Разве я ошибаюсь?

– Нет… вы не ошибаетесь.

Когда он поцеловал ее, оказалось, что его борода гораздо мягче, чем предполагала Крис, совсем не колючая, а его руки на ее талии гораздо сильнее, чем она думала. Она со страстью ответила на его поцелуй и положила руку ему на грудь. Он наконец отпустил ее локоть и освободившуюся руку перенес на ее ягодицу, а вскоре там оказалась и вторая его рука. Он приподнял ее, и она была вынуждена обхватить его ногами за талию. Он донес ее до края сцены, там положил ее на спину, и ее ноги согнулись в коленях, свесились вниз с невысокой сцены. От истоптанного ковра на сцене пахло плесенью.

У Крис мелькнула мысль: запер ли дверь последний уходивший служка?

Но в следующую минуту все мысли рассеялись, да и ей уже было все равно.

1.DCF (англ.) – Department оf Children and Families: Департамент по делам детей и семей.

2.Атман – (санскр. – «самость», «дух», «я») – одно из центральных понятий индийской философии и религии индуизма: вечная, неизменная духовная сущность, абсолют, осознающий собственное существование.

Бесплатный фрагмент закончился.