Читать книгу: «Fallout: Unity. Часть 1»

ЧАСТЬ 1. КОНЕЦ

«Я умираю.

Постараюсь записывать всё

пока боль меня не отключит.»

Ричард Грей

Аудиодневник ==0000 — 0004==

ИНТРО 1. ВЕСЬ ЭТОТ ДЖАЗ

Вот старик. С него и начнём.

Старику хорошо за сорок. Среднего роста, даже чуть ниже, высохший, жилистый, в шрамах. Многолетний загар его въелся в обветренную будто дубленую кожу. Выглядит старик плохо, всякого повидал, но живой ещё. Хоть и подводят глаза, а сознание путается.

Воспоминания старика как рухнувший дом: обломки одного, осколки другого, обрывки третьего. Перемешано, взболтано, да и вывалено как попало — полной картины уже не собрать.

Вот он прилаживает провода к малому энергоблоку и нервно оглядывается. На левом запястье неудобное и громоздкое устройство-браслет с экраном, треснутым перекрестьем, и затёртыми надписями. Этой рукой старик прижимает медные жилы к полюсам батарейки красного цвета, правой трёхпалой лепит поверх серую изоленту. Уверен, что ничего не получится, но старается всё равно. И в этот раз получается.

Внутри проигрывателя из голубого плексигласа, покрытого пустошной пылью, с шипением оживает мотор, вспыхивает подсветка на четырёх клавишах управления из пяти, а пошарпанная пыльная же пластинка приходит в движение.

Старик тупо глядит на чёрный крутящийся диск, будто глазам не верит. Сколько проходит времени — непонятно. Наконец он дует на неровную шероховатую плоскость винила, струя воздуха сбрасывает с чёрной тверди песок. Он бросает тонарм на поверхность пластинки свободной рукой. Динамик взрывается оглушительным треском. А старик втягивает голову в плечи, нервно сглатывает и чешет линялую бороду.

Потом происходит то, чего он как будто совсем не ждёт: треск затихает, и дрожащие звуки гитары проникают из динамика в комнату. Присоединяется пианино, а следом вступает высокий мужской голос.

Адреса нет, не осталось следа твоего,

Всё бы отдал, чтоб увидеть твоё лицо.

Что за дурак я, что не был рядом с тобой всегда.

Ах если б я знал, что однажды ты просто уйдёшь…

Старик медленно пятится будто видит что-то противоестественное, спотыкается и плюхается задом в покрытое дырами древнее кресло. Музыка обрывается. Он тут же вскакивает и вертит смешно головой с непонимающим видом как обезьяна, которой только что показали фокус. Но проблема проста: соскочила грязная изолента с энергоблока в руке, и провод отстал. Старик чертыхается скомканным голосом, кашляет и, недовольно сощурившись, поправляет контакты.

Мотор аппарата вновь набирает скорость, и въезжает обратно в мир музыка. Старик не дыша кладёт малый энергоблок в изоленте на ореховый столик рядом с голубым плексигласом проигрывателя. Опускается в кресло и слушает, что есть сил, будто боится, что сейчас он проснётся и навсегда потеряет чудесный сон.

Адреса нет, ох каким же я был слепцом,

Думая, что найти тебя будет легко.

От родных мест твоих и до края земли

Я искал, но лишь нашёл, но лишь нашёл, что адреса нет.

Чуть повыше проигрывателя висит ореховая полка со старыми фотографиями. На снимке слева мужчина в авиационной форме у кабины тёмного вертибёрда, справа портрет женщины — блондинка, вылитая Ким Новак — даже смотрит так же чуть мимо кадра. Посередине фото, где оба вместе. Полку и стол обрамляют тёмно-зелёные обои с цветами. Бархатистые звуки музыки обволакивают старика, и на секунду вдруг кажется, что прежний мир наконец вернулся, как будто и не было с ним ничего.

Как будто слева всего в трёх футах от проигрывателя окно не выбито взрывом, а входная дверь не валяется на полу среди осколков стёкол и битой посуды. Будто журналы и книги еще не истлели, а кресло под стариком не сгнило. Как будто мебель вокруг не сломали и не растащили немногочисленные уцелевшие, которые и сами скорее всего давно уже умерли от радиации или голода. Или от рук других выживших.

И будто бы сам этот дом не стоит посреди городка-призрака. А вокруг него не безжизненная серо-жёлтая Пустошь, полноправно проникшая внутрь строений слоями песка и пыли, словно траурный жнец, уже возложивший костлявую длань на плечо умирающего и ожидающий терпеливо. Он знает: агония миновала, конец неотвратим и скор.

Городок называется Уэнсли. Старик находил это имя на картах когда-то, но не знает, что сейчас оказался в нём. А сказать ему некому. Городок-новодел, наскоро выстроенный до войны на земле, откушенной у заповедника. В Калифорнии их немало. Как большинство остальных населённых пунктов Уэнсли пуст и давно разграблен. Пустой город глядит как пустая глазница. Всегда ждёшь опасности из-за угла.

Как выжил здесь уголок довоенного мира?

В этот угол старик и пялится будто в нём привидение, что в сущности не так далеко от правды. Надевает, снимает очки, что висят на тесёмке. Щурится близоруко и делает над собой усилия. Хочет взять и по волшебству провалиться в беззаботную прошлую жизнь. Только в Пустоши нет волшебства.

Хочет вспомнить название группы, что играет сейчас. Поднимает с пола конверт от пластинки: вытертый, выцветший, выгоревший, неоднократно промокший, покрытый пятнами. Буквы стерлись — ни имён, ни названия не разобрать. Лишь размытые пятна чернил типографской печати смотрят на старика с потрепанного картона.

Он вытягивает руку и аккуратно переставляет иглу на другую дорожку. Снова звуки гитары, снова подыгрывает пианино, а следом вступает голос. Песня другая, а вступление то же — визитная карточка группы, чтобы слушатель узнавал. Во времена этих парней чёрных не объявляли по радио. По крайней мере старику кажется, что он где-то слышал об этом ещё до войны. Но их это не останавливало, и даже сейчас они поют и играют из прошлого (позапрошлого, поправляет себя старик) двадцатого века.

Сами конечно умерли. А старик жив себе и сидит по-хозяйски в чужой гостиной на первом этаже, слушает чьи-то пластинки. Будто бы сам он не мародёр и не был им никогда. А сейчас не первое десятилетие двадцать второго века, а лет хотя бы на пятьдесят раньше. Будто бы нет вокруг Пустоши, которая слышит всё!

СЛЫШИТ!

Морок тут же сошёл. С ужасом и отвращением старик скинул тонарм с пластинки. Музыка затормозила словно машина и врезалась в стену. Тишина сперва оглушила, а потом старик понял, что сердце его дико колотится, а в голове шумит кровь.

Шум крови сменился на заунывный шум ветра снаружи — обвалившиеся стены и разбитые окна пустых домов превратили весь город в исполинскую безголосую флейту. Потрескивал счётчик Гейгера, тихо шипел проигрыватель под напряжением. Вот она — твоя музыка!

Старик откинулся в кресле и попробовал отдышаться. Пульс успокаивался, но встать пока не было сил. Не хватало ещё тут инфаркта. По привычке проверил в устройстве на левой руке Счётчик Гейгера — вроде сносно.

ПУСТОШЬ СЛЫШАЛА!

О чём только думал он? Музыка… Старик поёжился, опёрся на ручки кресла и встал-таки на ноги, стараясь по возможности не шуметь. Прижался к стене у окна, оглядел одну сторону улицы — пусто. Пробрался под подоконником и проверил другую — и там никого. Допустим. Что его беспокоит?

Он аккуратно вылез в окно и беззвучно спустил ступни на песок. Неслышно прокрался к углу и выглянул. Прямо у двери дома стоял мужчина и разглядывал содержимое одноколёсной тачки.

ПРИПЁРСЯ КОПАТЬСЯ ТУТ!

Это злило. Чужак был в зеленоватом жилете браминовой кожи и таких же штанах. Хорошая же защита… Старик позавидовал. Под жилетом синие дырявые рукава с жёлтыми истёртыми оторочками. Незваный гость потерял пока интерес к содержимому тачки и медленно подошёл к двум бетонным ступенькам, служившим крыльцом.

Ногу поставил сразу на верхнюю и стал заглядывать внутрь. Развернулся. Синие были не только его рукава, но и у горла синело что-то. Комбинезон Убежища? Думать некогда. Футов десять сейчас до него. Лица не видать, и не видно левую руку, но в ней будто бы что-то есть. Кровь снова хлынула к голове, сердце бешено заколотилось.

Старик напряг сразу все мышцы, чтобы остаться в сознании, и прильнул к стене. Снова выглянул. Мужчина заглядывал в дверь, но никак не решался войти, хоть и не видел внутри никого. Похоже гадал, где хозяин тележки. Сам прижался к тёмно-серой стене плечом и ждал — прислушивался, собирался с духом.

НЕРВНИЧАЕШЬ, СУКИН СЫН?

Может просто понаблюдать, что он будет делать? Может он не опасен? С другой стороны, весит он фунтов двести и дюймов на десять выше старика… И что у него в руке? Чужак вдруг с силой выкинул воздух из лёгких и двинулся внутрь. Пора, десять футов!

Мысли неслись в голове незамеченными, а старик уже крался к крыльцу быстрым шагом. Мужчина поднялся уже на вторую ступень и шагнул было в дверь, но в последний момент, видно, заметил движение в периферическом поле. Неуклюже затормозил и на долю секунды замешкался, разворачиваясь и метя в ступеньку ногой. Хватило как раз.

Каштановая спутанная борода, рот раскрыт, нитка слюны меж зубами, глаза синего цвета распахиваются широко, в глазах страх, а в шее нож старика. Грохот выстрела. Фонтан бьёт из шеи. Незнакомец захлёбывается. В левой руке его серебристый большой револьвер, но ему теперь не до него. Он медленно оседает, зажимая правой рукой извергающуюся кровью брешь и пытается заглотнуть воздух, но гортань затапливает беспощадно. На руке его точно такой же громоздкий браслет, как и у старика, но буквы свежее — «Pip-boy 2000» — и экран ещё цел, хоть и покрыт уже кровью.

Прицелиться он не успел, рука зацепилась в дверной коробке, и палец спустил курок, когда нож вошёл ему в горло. Револьвер выстрелил в дом. От грохота звон в ушах. Кровь незнакомца на старике: на правой руке, на груди, на лице и даже во рту сладковатый привкус с оттенком металла. Мужчина уже на земле и пытается что-то сказать, но только булькает и не может откашляться, замедляется, затихает. Песок вокруг его головы набрал кровь и становится всё темней. А старик уже тащит тележку в дом по бетонным ступенькам, а та выскальзывает из окровавленных рук. Он дёргано отирает ладони об и так перепачканную холщовую куртку и пробует снова.

ВЫСТРЕЛ ПУСТОШЬ СЛЫШАЛА ТОЧНО!

Затащил и вернулся и вытащил револьвер из руки незнакомца. Тот был против, в глазах еще теплилась жизнь, но противостоять больше не мог. Сердце у старика колотилось в грудную клетку, кровь шумела в ушах, и всё валилось из никак не отчищающихся липких и скользких рук. Расстегнул поясную сумку пришельца, сорвав пуговицы, нашел два патрона и мелкое барахло. Надо потом обыскать, когда всё точно утихнет. Снял бы броню, да в крови она будет гнить и вонять. Отмыть нечем и некогда.

Вот старик уже в доме и думает, что ему делать со входом. В конце концов приставляет саму дверь к проёму и креслом придавливает изнутри. Так себе баррикада, но может выиграть пару секунд, чтобы прицелиться.

Почти полегчало. Ничего не забыть! Подобрал обрез у проигрывателя и случайно увидел себя в осколке зеркала на полу: клокастая бесцветная борода, выцветшие глаза прежде карие, потемневшее обветренное лицо, и не морщины на нём, а борозды с застрявшей в них почерневшей от пота и времени грязью. На лице и на всей лицевой растительности кровь злополучного незнакомца.

Шатаясь, взошёл кое-как на второй этаж. Распахнул двери в комнаты. В одной снова хлам. Во второй на полу в беспорядке пара скелетов в истлевших одеждах. Видно, хозяева наглотались таблеток ещё перед ядерным взрывом и уснули здесь навсегда. Он такое уже встречал. Иногда они оставляли записки. Кому?

По иронии судьбы дом их выстоял, тела сохранились, хотя разложились со временем до костей. Потом кто-то скинул их на пол, а кровати забрал — скорее всего на дрова. Несмотря на лютый жар днём, ночью в Пустоши холод пронизывает насквозь.

Он улегся на пол за внутренней балюстрадой так, что видны были оба окна и дверь. Ну, а если вдруг кто-то войдет через кухню и выскочит из-под балкона, старик встретит на лестнице. Вопрос в том, кто придёт.

ИЛИ ЧТО!

Будто в ответ его мыслям утробное рокочущее дыхание невидимого исполина послышалось с улицы. Совсем близко! Издалека к нему примешались тяжелая поступь и неразборчивый механический шум. Старик затаил дыхание. Может мимо пройдут? Не пойдёт никто внутрь? До того, как невиданное им прежде оружие очередями располосует весь дом и обрушит его, оставались минуты тихого, почти панического ожидания. Но огромным стрелкам не был нужен старик. Они встретились с тем, кого он боялся.

ИНТРО 2. ВЫДЕРЖКА ИЗ МОНОГРАФИИ

«The Nuclear state of America»

В редакции 2071 года

«Война… Война никогда не меняется!»

По-прежнему встречаются те, кто держится за это абсурдное утверждение. Наверняка у каждого из наших читателей найдётся знакомый, разделяющий эту устаревшую точку зрения. Однако наш авторский коллектив в результате проведённого обширнейшего исследования вынужден не согласиться.

Меняются времена, неизбежно меняются технологии — военные, информационные. И сегодня полномасштабные военные действия, которые прежде действительно могли создавать определенные гуманитарные неудобства, наконец уступили место точечным военным операциям. Они проводятся в соответствии с жесткими требованиями ООН и практически никогда не затрагивают мирное население. И мы уж не говорим о том, что потери среди личного состава теперь минимальны, а процент успеха стремится к максимуму.

Война обретает новое — приемлемое и человечное — лицо, к которому обществу адаптироваться гораздо легче. Более она не затрагивает чувства и быт рядовых обывателей. Сводятся к минимуму все негативные последствия, а значит снимается с чаши весов груз поверхностной сердобольности, что облегчает принятие решений лицам, на которых народ демократическим способом возлагает такую, давайте признаем, весьма непростую ответственность.

Последние годы наша страна крайне успешно демонстрирует подобную практику ведения специальных операций в самых разных частях света, чем, казалось бы, создаёт положительный прецедент для всего человечества. Но к сожалению, некоторые другие государства отвергают вышеописанные позитивные изменения. Выражают активное несогласие, обесценивают безусловную пользу от наших действий для мирового сообщества. Но самое неэтичное то, что они безответственно позволяют себе размахивать ядерной шашкой на всю планету, будто это каким-либо образом придаёт вес их позициям.

По счастью, человек в развитом обществе, подобном нашему, гибок, и как мы уже сказали, легко адаптируется, особенно когда смотрит на жизнь здраво. Вспомните постепенный и повсеместный отказ от электроники и возврат к аналоговой технике. Что это, если не адаптация нашего общества к ядерной угрозе, то и дело исходящей от коммунистического блока?

Причины просты. Как известно электромагнитный импульс (ЭМИ), излучаемый при ядерном взрыве, перегружает слаботочные микросхемы электронных приборов, выводя их из строя. Аналоговая техника проявляет себя гораздо устойчивее в подобных условиях.

Но если применение её вышло столь далеко за пределы военных нужд, что вновь оказалось в моде у мирного населения, то это один из самых очевидных признаков того, что мир изменил своё отношение к военным действиям.

Да, размеры привычных стационарных устройств снова выросли, а портативные — стали редки и очень дорогостоящи, но они существуют, во многом благодаря элементам питания на контролируемом ядерном распаде. Но главное: мы перестроились и пошли дальше, потому что жизнь всегда продолжается, несмотря ни на что, и находит пути для развития, даже если некоторые со своей левой повесткой продолжают бороться с неизбежным прогрессом.

К счастью, спор этот не является объектом нашего сегодняшнего исследования. Нас интересуют подробности и детали влияния ставшей теперь постоянной (если не сказать обыденной) ядерной угрозы на наше мирное общество, то есть на рядовых жителей США.

Мы постарались не упустить ничего и затронуть все основные аспекты, чтобы помочь вам увидеть сегодняшний мир с куда более позитивного и, смеем сказать, зрелого ракурса.

Так что хватит уже наконец показной добродетельности! Теперь можно с лёгкостью оставить в прошлом, где ему самое место, закоснелый и старомодный тезис, что звучит всегда так многозначительно, с придыханием и драматической паузой, якобы:

«Война… Война никогда не меняется!»

А теперь перейдём непосредственно к теме исследования.

ИНТРО 3. ХАННА

— Джеймс! — она открыла глаза и позвала его. Голос был слабым.

В хижине на поверхности он разделывал огромного таракана, выковыривал мясо и не услышал зов. Чёртова тварь, когда в Пустоши он вынимал её из капкана, сумела вырваться и пройтись по нему агонизирующим обезглавленным телом. Он чуть не сблевал прямо там.

— Джеймс! — повторила она, но тщетно.

Он спустился зачем-то из домика в бункер минут через десять и только тогда расслышал её слабый голос. Бросился в спальню:

— Ханна! Давно зовёшь?

— Да уж давненько…

Он аккуратно присел с краю нижнего этажа её койки. Душно и пахнет болезненным потом. Вентиляция тянет все хуже и хуже.

— Господи, извини, я там по уши в тараканьих кишках, — он мотнул головой, указывая наверх. — Снова приступ?

— Я умираю…

— Не умираешь. Тебя нужно к врачу.

— И на скорую, и в больницу… — согласилась она. — Лучше с мигалкой.

Он не ответил, лишь опустил взгляд.

— Извини, я пытаюсь бодриться, — сказала она. — Мне кажется, тебе нужно идти одному.

Он помог ей подняться и медленно повёл к автодоку. Тот уж почти ни на что не годился, мог лишь погрузить её в сон, в котором не было боли. И то ненадолго.

— И одну тебя тут оставить?

— Да, твой план с телегой ужасен, прости… — она ковыляла, держась за него. Совсем невесомая.

— Ханна…

— Не спорь. Ты весь дух из меня на ней вытрясешь. А так я запрусь в бункере, ты оставишь припасы. Месяц-два я уж как-нибудь протяну. Если не будет приступов, поднимусь и проверю ловушки…

Нежно он усадил её в капсулу автодока и нажал клавишу перевода в лежачее положение.

— С тобой или без тебя от них всё равно помогает лишь эта штука, — взглядом она указала на верхнюю крышку прибора.

Он молчал и жевал губу. Она смотрела на него снизу вверх и с трудом говорила:

— Помнишь? Город Убежище, Доктор Моро, о котором нам говорил торговец. Он вылечил многих. Может он сможет помочь и мне… Тебе нужно найти его и как-нибудь привести, чтобы он осмотрел меня.

— Ну, а если он не захочет сюда идти? Или не сможет?

— Ну, а я-то сама точно добраться до него не смогу… Надо хоть попытаться…

Он сомневался и смотрел в сторону.

— Джеймс! Послушай меня! Это возможно единственный шанс мне помочь. Каждый приступ становится хуже. Сделай это, прошу! Хотя бы попробуй. Найди доктора Моро!

Он погладил её по плечу и глядя в сторону аккуратно закрыл автодок. Через стекло проследил, как она закрывает глаза и с облегчением засыпает. Индикатор лекарств устройства был предательски близок к нулю.

Тяжелой поступью вышел в холл бункера и оперся руками на старый верстак. Над столешницей на голубой металлической стенке была заботливо установлена пластиковая панель со слесарными инструментами. Посреди на скобе пришпилена стопка листов с текстом, набранным на печатной машинке.

Сверху на скрепке выцветшее под лампами дневного света, но довольно удачное фото мужчины с широким мягким лицом. Чёрные редеющие волосы зачёсаны на угадывающуюся лысину. Чёрные же глаза вглядываются в объектив, в них читается беспокойство. Он будто следит за каждым, кто минует верстак. Позади него белые стены дома, в котором раскрытый гараж, внутри атомный минивен винного цвета. В углу кадра ветвь сикомора в расфокусе — прежде зелёная, ныне от времени поголубевшая.

После долгих лет в бункере Джеймс старается избегать взгляда мужчины. Если не удаётся, грустно вздыхает. Фото матери у него нет. А у Ханны совсем ничего от родных не осталось. Он обернулся в отсек автодока. Мученическое выражение на её спящем лице.

Вновь поглядел на стопку бумаги и в который раз перечитал надпись на верхнем листе чёрной ручкой. Ему помогало от спутанных мыслей.

Мистер Харбор,

я заранее хочу извиниться за то, что вы встретите в материале. Я о пометках редактора — тех, что красной ручкой на полях, в пробелах абзацев и даже поверх текста статьи. Но вы человек умный. Может быть самый умный из всех, кого мне довелось встречать в своей жизни, и безусловно отдаёте себе отчёт в том, что думают о вас люди, так скажем, несведующие, а потому не принимаете их опрометчивые суждения на свой счёт.

В любом случае, вот первый вариант материала только для ваших глаз. Не считая пометок, он ровно в том виде, в каком вышел из барабана моей печатной машинки. В публикацию его не взяли. Вместо него вышла известная вам маленькая заметка на 1/8 полосы под названием «Местный механик против Красной угрозы».

Да, она не содержит ничего компрометирующего вас. После небольшой битвы в редакции мне пришлось всё свести до крайне сухого описания технических деталей вашей работы. Но очевидно, что ради выхода материала пришлось безжалостно кастрировать саму суть нашей беседы, из-за чего потерялся масштаб замысла и, что печальнее, масштаб вашей личности, которые бесконечно меня восхищают. Считаю это несправедливым.

Добавлю ещё, что довольно давно пишу в «Футхилл Гроув Ньюз». И должен признаться, что общение с вами стало вероятно любимым эпизодом за все прошедшие годы моей работы. В качестве благодарности за то, что вы вообще согласились участвовать в интервью, я и хочу вручить вам исходный вариант статьи — какой я видел её изначально, пусть она и полна шероховатостей первого черновика и удушающих, а порой даже и оскорбительных пометок редактора.

И за первое, и за второе прошу покорно меня простить.

С уважением, Джаспер Гладуэлл

21 июня 2077 года

НОЕВ КОВЧЕГ ОТПРАВЛЯЕТСЯ С ЛИНКОЛЬН-СТРИТ

Машина нашей редакции прибывает на Линкольн-стрит. Сегодня мы встречаемся с мистером Ноа Харбором, чтобы лично поговорить о его подготовке к возможному ядерному удару.

(пометка редактора: окей, Джаспер, я бесконечно ценю твоё стремление к честной журналистике, но у нас утренняя газета, так что умерь алармизм. Попробуй избегать таких фраз как «ядерный удар» и перестрой повествование в позитивном ключе)

У крыльца аккуратного двухэтажного дома, выкрашенного белой краской, нас встречают нежно-лиловые маргаритки на продолговатых клумбах — чувствуется заботливая рука хозяев. Лето в самом разгаре, солнце палит нещадно, и мистер Харбор, отирая лоб носовым платком, с радостной улыбкой шагает от гаража к нам навстречу, протягивая руку.

Рукопожатие — роскошь после эпидемий. У мистера Харбора оно дружеское и очень крепкое. На нем льняной брючный костюм бежевого цвета, коричневые летние туфли и красный галстук, который он с облегчением стягивает с себя вместе с пиджаком как только Майк, наш фотограф, делает портретные снимки.

(пометка редактора: про «эпидемии» убери. И начало уже слишком размазанное, это не лонгрид для Таймз)

Если коротко, то сегодня мы здесь, потому что мистер Ноа Харбор кажется вкопал на заднем дворе целую подводную лодку, на которой он подобно его библейскому тёзке собирается в случае чего спасти всю свою семью и может быть ещё пару каких-нибудь везучих тварей.

— Нет, это не подводная лодка, — поправляет меня наш сегодняшний герой, услышав мои слова в диктофон. Говоря, он смеётся и жуёт зубочистку. — Но внешний вид схож, тут вы правы… Юность на флоте, — добавляет он помолчав. — Да и практические соображения. Я строил из того, что удавалось достать. Как вы понимаете, это недёшево, а я не Рокфеллер.

Вряд ли мистера Харбора можно отнести к миллионерам, хоть он и владелец мастерской «Харбор чинит» — возможно самого известного городского ремонта атомной и другой техники. Так что если у нас в Футхилл Гроув вам доводилось обслуживать атомокар, чинить мистера Хенди, или что-то попроще вроде микроволновки или телевизора, то вы скорее всего бывали у мистера Харбора. А может быть даже общались с ним лично. Потому что несмотря на то, что на него работает с дюжину мастеров, мистер Харбор не только не гнушается сам принимать заказы, но и лично их исполнять наравне с обычными работягами.

(пометка редактора: сократить, мы не делаем бесплатную рекламу)

— Да я и есть простой работяга, — подтверждает мне Мистер Харбор, и его большое рябое лицо озаряет широченная почти что мальчишеская озорная улыбка. Огоньки в чёрных глазах вспыхивают. — В том, чтобы приводить вещи в порядок, есть что-то… не знаю… правильное. Я это люблю и делаю с удовольствием. Когда-то весь штат моей мастерской только из одного меня и состоял. Да и название «Харбор чинит» невыдуманное — так говорили заказчики обо мне.

В зелени Линкольн-стрит белые стены дома с бордовой крышей из полимерной черепицы выглядят уютно и опрятно. Почтовый ящик с красным язычком исправен. Гаражная дверь открыта, и оттуда блестящими фарами глядит на нас чистенький Атомик Мьюл бордового же цвета с хромированными деталями. В тени гаража на боковине фургона угадываются белые и оранжевые буквы рекламы мастерской Харбора. Ноа примчался с работы прямо к началу нашего интервью.

(пометка редактора: ты всё-таки решил сделать лонгрид? Сокращай!)

— Да, это не Корвега. Говорю же, я не Рокфеллер, — смеётся он. Автоматические ворота гаража медленно ползут вниз со звуком хорошо отлаженного механизма. — Да и в работе нужнее мне минивен. Вот в таком же, кстати, гараже я и начинал свою мастерскую. Корпел с утра до ночи над соседскими тостерами и радиоприемниками.

Мистер Харбор хоть и любит поговорить, но очевидно не любит терять время, а потому мы сразу же огибаем дом и оказываемся на заднем дворе прямо возле дверей его бункера, выстроенного собственноручно. Но у задней двери нас перехватывает его жена Мардж с ароматнейшим пирогом в руках и ведёт нас дальше.

Мы замедляем шаг, минуем небольшой отрезок идеального газона по мощеной дорожке и оказываемся посреди цветника в беседке, которая главенствует на заднем дворе, скрытом от взоров соседей живой изгородью из воскового мирта и благородного лавра.

Миссис Харбор торжественно ставит пирог на стол:

— Последи, чтобы белки не влезли, милый.

Лицо мистера Харбора выражает немой протест, но она добавляет с лёгким укором:

— И прояви уже гостеприимство, пожалуйста! — на что он послушно кивает, хотя и не без вздоха. — Он всегда сразу к делу, — говорит она уже мне, и непонятно, извиняется она или хвастается.

Миссис Харбор миниатюрная леди в гипюровом платье цвета морской волны и мягких домашних туфлях с аккуратно уложенными рыжими кудрями. Она производит приятное впечатление уверенной в себе женщины, которая знает, что делает. С ней мы и договаривались о встрече с мистером Харбором.

Я смотрю на газон с восхищением, она перехватывает мой взгляд:

— Ноа сам о траве заботится. Как и обо всем остальном в доме.

— Не доверяет мистеру Хенди?

— Хах! Наш мистер Хенди в ремонте в его мастерской уже месяцев восемь. Можете себе представить? Как говорится, ребёнок сапожника босиком ходит, — смеётся она.

— Мардж, пожалуйста… — мистер Харбор очевидно смущён и краснеет уже не от калифорнийской жары.

— Милый, не обижайся. Я лишь хотела сказать, что работу по дому ты делаешь за двоих, — произносит она смеясь и скрывается в доме, за ней хлопает сетчатая дверь.

Мистеру Харбору под пятьдесят, и надо сказать, что гигант он каких поискать. Шесть футов семь дюймов роста и больше двухсот фунтов веса. Сам он слегка неуклюж, но руки его — большие под стать хозяину — двигаются с виду небрежно, но очень точно.