Читать книгу: «Жаркий день в Гороховке»

Name: Жаркий день в Гороховке
Author: Ольга Толмачева

Шрифт:

– Подожди! Ещё минутку! – Антонина с мольбой посмотрела.

Уже битый час стояли мы на старом деревенском кладбище среди высоких берёз у могилы, заросшей земляникой. С фотографии на деревянном кресте на нас, улыбаясь, смотрел белозубый мужчина. Среди покосившихся крестов и полинялых венков, исхлёстанных непогодой, он – весёлый, чуть полноватый, полный жизненных сил – выглядел странным, неправдоподобно живым.

Склонив голову, Антонина беззвучно шептала молитву. Она держала в руке свечку, прикрывая огонек ладонью. Маленький язычок пламени бился на ветру. Вспыхнув, затухал. Трясущимися пальцами Антонина доставала из кармана спички, суетливо, неудобно чиркала о стёсанный коробок, вновь разжигала свечу.

Бледное лицо, под глазами тени. Тихая скорбь во взгляде…

Я не посмела её торопить, отошла в сторону. Села на землю в тень черёмухи. Мягкая трава по колено легко приняла меня, расстелившись.

На сизом листке клевера я увидела божью коровку, которая упорно карабкалась вверх по стебельку, перебирая мохнатыми лапками. Я подставила палец, и она доверчиво переползла на ладонь. Раскрыв крылышки, приготовилась к полету. «Божья коровка, улети на небо, там твои детки, кушают конфетки…» – вспомнилось из детства.

С ветки земляники свисала спелая ягода. Мне захотелось её сорвать, но я не решилась – отдёрнула руку.

Мы не сразу отыскали деревню, кладбище и эту могилу. Сначала долго пришлось ехать по дороге в жёлтых подсолнухах мимо вольготно раскинувшихся деревушек, по прогнившему мостику через высохший ручей, по широкому полю, на котором мирно паслось стадо. Повернув головы, коровы задумчиво смотрели нам вслед, провожая взглядом.

Наконец, мы прибыли. Я заглушила мотор.

О том, что когда-то здесь жили люди, мы догадались, увидев в заросших травой и кустами насыпях одиноко торчащие печки-свечки, которые встали друг за другом в ряд, в прежде широкую улицу.

Мы вышли на воздух. В лицо пахнул сытный горячий зной. Солнце пекло от души. Я сразу почувствовала на открытой спине его безжалостное дыхание и пожалела, что не захватила что-то из одежды прикрыть плечи.

С трудом продираясь сквозь острые заросли сирени, мы попали на узкую, почти затерянную в лопухах тропинку. Молча постояли, глядя по сторонам. Тишина оглушила. Ни души…

В запущенных палисадниках, заполонённых бурьяном, на деревьях бесполезно качались яблоки. Ветки тянулись к нам, маня налитыми плодами.

«Город-призрак», – внезапно пришло на ум.

Казалось, прошло сражение. Жители бегством покинули насиженные места, спасаясь от разорения. Земляные холмики – прежде здесь красовались избы – напоминали братскую могилу.

Меня больно обожгло крапивой.

– Вот здесь были качели…

Антонина подошла к высокой сосне и подняла голову к небу. Её печальное лицо вдруг просветлело.

– Качели взлетали… – Она вскинула руки. – Высоко-высоко, до небес! – звонко рассмеялась.

В гнетущей тишине её смех прозвучал неестественно громко.

– А это был клуб.

Мы подошли к высокой насыпи, заросшей чертополохом.

– Смотри! И сцена осталась!

По трухлявым ступенькам в крапиве она ловко взобралась на подмостки.

– Здесь я пела…

Антонина восторженно огляделась вокруг. Мне показалось, внезапно помолодела. Ее тёмные волосы оттеняли румянец щёк. Посмотрев вдаль, Антонина обхватила руками себя за плечи, полной грудью вдохнула и зажмурилась. Чуть запрокинув голову, затянула дрожащим, срывающимся голосом: «Ой, то не вечер – то не вечер… Мне малым-мало спало-о-сь…»

Заламывая полные руки, она не пела – голосила. Голос – сильный, чуть хрипловатый, ещё способный творить чудеса, – скорбя, летел в звенящей тишине, пробирая морозом. В жаркий день я поёжилась, словно от холода.

Все та же узкая тропинка вывела нас на край посёлка. Под палящим солнцем мы направились к кладбищу. Цветастое от ромашек, лютиков и васильков, оно раскинулось в середине пшеничного поля.

Подойдя, я увидела покосившуюся ограду, сломанные ворота, обглоданные березки… Поняла, что сюда нечасто приходят. Скорее всего, через несколько лет землю вспашут, и здесь одинаково пышно заколосится пшеница.

– Вот он – Коля! – Антонина тихонько вскрикнула.

И тогда я увидела весёлого мужчину на фотографии.

– Я звала его «солнечный зайчик» – такой он был… – Антонина пожала плечами, – светлый, лёгкий… Все ему нипочём! Встретишь в поле, на речке, – и так радостно на душе!

– Любила?

– Да какая любовь! Дети!

– Что ж, и не целовались? – захихикала я.

– Что ты! – Она замахала на меня рукой, внезапно застеснявшись.

Мы сидели под старой берёзой. Мелкие листочки, похожие на монетки, слабо трепетали на ветру.

– А чувствуешь – воздух! Жаркий, сладкий! Дышишь – словно пьёшь! – Антонина глубоко вдохнула.

Я медленно повела носом и почувствовала лёгкий аромат цветущего шиповника.

– В столице воздух тугой, влажный. Чтобы его прокачать, грудь напрягаешь. А в наших краях сухой, невесомый. Не замечаешь – дышишь.

– А петь где лучше? – спросила я.

– Здесь, конечно! Я и пела! Ох, как я пела!!! – Антонина мечтательно закрыла глаза. – Из соседних деревень приезжали. Знали, концерт будет.

– Наверное, аплодисменты, поклонники…

– Какие поклонники! Тогда и слова-то такого не знали. Чувствовала – радость от меня людям. Аплодисментов особых не помню. Помню, сидят рядком зрители, скупо хлопают негнущимися ладонями, сдержаны. Весь их восторг – в глазах. Скромные люди, красивые…

– А в хоре Пятницкого?

– Там – конечно! И блеск, и овации. И поклонники… Ты знаешь, – Антонина повернулась ко мне. – Где потом я только не выступала: и в Москве, и на гастролях по странам, а все равно эти вечера вспоминаю, деревенские…

– И за границей пела?

– А как же! Хор Пятницкого – сама понимаешь… Только отсюда весь запал. – Тонкими пальцами она прикоснулась к шершавой коре берёзы. – Я до сих пор надежный тыл чувствую, словно стоит кто-то за спиной, меня прикрывает. Столько лет прошло… Многих уже нет в живых… – Она посмотрела на крест.

– Но подожди – а Коля? Он тебя слушал? Ему нравилось, как ты поешь?

– Думаю, нравилось… Но он скромный был, стеснялся сказать. И в любви не решился признаться. А может, и не умел… Чувствовал он, не быть нам вместе – я на сцену рвалась.

– Но как ты поняла, что он любит?

Я сорвала с берёзы серёжку, собрала в ладонь семена и подбросила их лететь по ветру.

– А так и поняла: покойно и радостно, когда были вместе. Счастьем накрывало с головы до ног – как объяснишь? Говоришь без остановки, идёшь, куда глаза глядят, не считая часов…

– А потом? Почему вы расстались?

– Я учиться уехала. Коля постеснялся меня беспокоить. Говорю – скромный. Понимаешь, я была для него… – Антонина задумалась. – Вроде иконы… Шли рядом, а он не решался взять за руку.

– Может, боялся обжечься? А ты?

– А я бы все отдала, чтобы вместе быть!

– Но почему ты сама не сказала о любви? – Я возмущённо стряхнула с руки букашку. – Если Коля стеснялся, почему ты – то молчала?

– Я была гордая, не могла прогнуться. А уехала, меня сразу замуж позвали, – ответила горестно, тихо.

– Ты девушка видная, – Я залюбовалась тонким профилем нежного, чуть увядающего лица ещё красивой Антонины, её пухлыми губами, даже горестной морщинкой на лбу. – И сейчас ничего.

Из чёрных глаз-вишен, в пол-лица, на меня изливался тихий благостный свет. От жары Антонина раскраснелась.

– Сидела как-то у открытого окна, к экзамену готовилась, распевалась. Солдатик по улице проходил, услышал мой голос. Он приехал служить в наши края из Москвы. Отец его важным человеком был, в Кремле работал.

– О! Номенклатурная семейка? – воскликнула я удивленно.

Антонина кивнула.

– Так, подожди. Получалось, в прежние годы дети чиновников служили в армии? И их в тьмутаракань отправляли?

Я хорошо знала эту историю, но мне очень хотелось, чтобы у могилы улыбающегося Коли она ещё раз прозвучала. Пусть расскажет не мне, а ему.

– Ухаживал красиво столичный щёголь, слова горячие говорил. Я пела, он стонал от восторга. Коля так не умел.

Антонина задумалась. Сдула с руки берёзовую пыльцу. Прислонилась головой к дереву.

– Коля – тот не стонал… Молча стоял в сторонке. – На лицо Антонины легла тень.

Я увидела, как над нами высоко в небе медленно кружил коршун – маленькой точкой. Высматривал на земле жертву.

– И что же? А Коля? – спросила я.

– Коля сдал позиции, не задав вопроса, – глухо прозвучал голос Антонины. – Безоговорочно капитулировал, сразу же признав поражение. Вот, подарил колечко… – Певица полезла в сумку. – Храню до сих пор, – показала на ладони. – Протянул мне, стесняясь, когда прощались. А больше я его и не видела.

– Как, и ты ничего о нем не знала?

Мне до слез стало жалко весёлого паренька и Антонину, которые никогда больше не встречались.

– Ты знаешь, жила я все эти годы… неплохо жила, счастливо… О Коле почти не вспоминала. Лишь иногда думала, – украдкой, когда взгрустнётся. Знала, что здесь он, в нашей деревне. Значит, не одна я на земле, есть у меня защита. А теперь… Как узнала, что Коля умер… – Её голос дрогнул. – Словно озоновая дыра над головой…

– Но…

– Приехала я из деревни в валенках в блестящее столичное общество… – сказала она вдруг жёстко. – Свекровь перину увидела, ахнула. Шок. Не спасло даже то, что меня в хор Пятницкого приняли с одного прослушивания. – Антонина встала с травы, отряхнулась. Подошла снова к кресту. – Прощай, Коля! – перекрестилась и поклонилась до земли другу.

Той же тропинкой сквозь пшеничное поле мы вернулись в деревню-призрак. Неужели здесь протекала жизнь?

– Сидели благочинно старички на лавочках – все как один набожные, просветлённые… С длинными–предлинными бородами. Это наша совесть. Мимо них и пробежать-то стыдились. Остановишься неподалеку, завидев их. Тихонько пройдёшь, склонив голову…

– А куда же люди разъехались? – Я в недоумении посмотрела вокруг.

– По городам и разъехались. Там легче жить…

Мы подошли к зажаренному автомобилю. Машина стояла, завалившись на бок.

– Вот, приключение… – Я запаниковала, увидев спущенное колесо.

Несмотря на солидный водительский стаж, мне ни разу не приходилось ставить запаску. Это и понятно – в Москве на каждом углу шиномонтаж. Отправляясь в дальнее путешествие, я неосмотрительно не подумала о такой мелочи, как проколотое колесо. И вот…

Было жарко. Руки и плечи горели. Очень хотелось пить.

– Не смогу поставить исправное, не буду и пробовать. – Я виновато посмотрела. – Не умею. Да и сил не хватит.

– Надо кого-то звать на подмогу.

Мы огляделись. Нам в лицо, усмехнувшись, дохнула зловещая тишина.

Вдруг стало жутко. Казалось, теперь и мы приговорены остаться в медвежьем краю среди уснувших братских могил. Я вгляделась во встревоженное лицо Антонины. По-моему, она прочитала мои мысли – ее глаза потемнели.

– Коля не отпускает, – сказала едва слышно.

Я ощутила неприятный холод в груди.

– Пойдём по дороге, как приехали. Может, встретим кого по пути…

Мы торопливо направились к мостику.

Казалось, нас кто-то преследует. Невидящим взором колет спины. Мы ускорили шаг, почти побежали.

– Пой, гони духов! – приказала я.

Антонина завела развесёлую песню про молодца, который ночью во дворе ждал свою залетку на свидание, а она все не приходила – больно строгий был батюшка. Пела громко, красиво, легко. Сильный голос – с грустинкой – летел над дорогой, рвался ввысь, рассказывая о страданиях влюблённого юноши.

Я шла торопливо, бежала и смеялась над незатейливым деревенским пареньком, а сама все время, страшась, оборачивалась назад. Смотрела то на Антонину, любуясь её статью и грацией, то на пустую деревню, оставшуюся за спиной. А перед глазами неотступно стоял смеющийся Коля, так безоговорочно сдавший позиции. Хотелось плакать от вселенской тоски.

Страх отпустил, как только мы вышли на пригорок. Сверху я увидела, как перед нами, обнявшись с сияющим небом, безбрежно раскинулось зелёное поле. Переворачиваясь белёсым боком, пшеница на ветру колосилась. Казалось, на нас надвигалась волна.

Подойдя к мостику, мы с радостью обнаружили, что под его сводами ещё сохранилась вода.

Я сняла пыльные туфли и ступила в тёплую лужицу, окружённую кустами осоки. Вспугивая сверкающих стрекоз, пошла по направлению тока воды. Лед ключевой воды сковал ноги. У склонившейся ивы маленький ручеек внезапно окреп. Я влезла в лужу, не раздумывая. Перебирая руками по дну, цепляясь за выступающие коряги, поползла на животе, едва помещаясь в прохладном корыте.

Вода остудила мои опалённые плечи.

– Идём купаться! – крикнула я Антонине.

Пробираясь следом за мной берегом, моя попутчица обнаружила в зарослях родник. Маленькая струйка чистейшей воды стекала по канаве в каменный желобок. Я подставила ладони, и ледяная вода наполнила мне руки. Жадно проглотила водичку, ощутив, как приятно живот обожгло влагой.

– Смотри, телега! – Антонина с мостика увидела в поле точку. – Кто-то едет, сено везёт.

Я взобралась к ней повыше. Рукой от солнца прикрыла глаза.

– Беги!

Раскинув руки, я легко припустилась с пригорка. Бежала, подпрыгивая, вытягивая в полете руки, выпрямляя коленки, носочки, отталкиваясь от тёплой земли. И, правда, воздух – пьёшь… Ветер дул в подол, рукава, щекотал ноздри, ласкал лицо, легко касался волос. Я кружилась в его теплом порыве.

На телеге оказался загорелый юноша лет двадцати. Он сидел на высоком возу, полном душистого сена. Увидев меня, потянул на себя вожжи. Телега остановилась. Незнакомец слушал музыку, в ушах у него торчали провода от СD.

Задыхаясь, я сбивчиво принялась объяснять пареньку, в какую неприятную ситуацию мы попали и что нам не к кому обратиться за помощью – развела руками, охватывая пустынное до горизонта поле.

– Есть инструменты? – спросил юноша по-деловому и выдернул из ушей провода.

Я обрадовано закивала: полно, целый багажник!

– Я бы мог… Но куда с телегой? – Спаситель задумчиво посмотрел по сторонам, ища выход.

– А может, распряжём лошадку? Там ручеёк, напоить можно, – предложила.

Юноша согласился. Он слез с воза, ослабил на телеге ремни, опустил оглобли – и вот уже рыжая, немного исхудалая кляча, переваливаясь, вместе с нами шагает к мостку.

Юноша был коренастый, крепкий и неразговорчивый. Обветрены губы. Руки в мышцах-буграх. Одет он был в короткие тёмные брюки. В ворот рубахи виднелась могучая жилистая шея. Суровый крестьянский облик и ясный, застенчивый взгляд ярко-голубых глаз, окруженных пушистыми, выгоревшими на солнце, ресницами. Чёрные волосы были выкрашены в льняной цвет. Юноша-блондин – дань моде, подумала я и улыбнулась: цивилизация проникла и в этот нетронутый уголок.

Говорил паренек неспешно, немного распевно, сбивчиво. Я поняла, что юношу смущают моя радость, взгляд и вопросы – смотрел украдкой, не глядя в глаза.

– Как зовут тебя?

– Пётр, – сурово выдавил.

– Учишься, работаешь, Петя?

– На тракториста учусь, в техникуме. А сейчас каникулы. Матери по хозяйству помогаю.

Мы подошли к мостку.

– Вот Петруша – наш спаситель, – представила я юношу Антонине.

Она стояла в тени ивы, обдуваясь лопухом, как веером.

– Зажарилась? А я совсем сгорела, спине больно. – Я осторожно дотронулась до плеча и скрутившись, попыталась, заглянуть назад. – Посмотри, уже облезаю? – повернулась к Антонине.

– На-те рубаху, – Петруша стал расстёгивать пуговицы. – Я к солнцу привычный, мне оно нипочем.

Я завернулась в ситцевую ткань, обрадовалась. Закатала до локтей рукава Петрушиной рубашки. Длинные концы узлом завязала под грудью.

– Спасибо, Петруша.

Загорелые щеки юноши запылали от непривычного для него слова «Петруша».

– Где у вас тут… Что делать? – хмуро спросил паренек, сдвинув брови.

Мы отправились к духам, в вымершую деревню.

Выверенными движениями Петруша распаковал инструменты, приподнял машину, открутил болты, переставил колесо. Дело спорилось в его ловких руках.

– Вот, принимайте работу, – смахнул пот с лица.

– Как быстро управился, – спасибочки, – просияла я.

Паренек снова отвёл взгляд:

– Так что тут… Я привычный… А вам не следовало бы по ухабам… – Он с уважением посмотрел на автомобиль «Ауди». – Одним нельзя – хулиганы… А сами откуда вы? Не секрет?

– Из Москвы. В отпуск приехали.

– Ой! Из самой Москвы? – не поверил Петруша.

– На кладбище приезжали. К Николаю Журавлёву. Знали такого?

От вежливого «вы» юноша вновь смутился.

– Дядя Коля? Знал, конечно. Он в прошлом году помер. Хороший мужик ушел, жалко очень. А кем ему будете? – Юноша осторожно заглянул в лицо. – Родственники?

– Да-а… – протянула я неуверенно. – Конечно, родственники, – уверенно тряхнула головой. – Кто же ещё? А не знаете, где его семья? Есть ли жена, дети?

– Дети в городе. А тётка Прасковья – жена его то есть – в деревне живёт, недалеко от моей мамки. В Гороховке.

– В Гороховке?

– Деревня так называется. Да вы проезжали мимо.

– Что, и Николай там жил?

– А где же ещё? Там и жил. В колхозе работал.

Мы подъехали к мостику. Антонина вышла из тени. Радуясь дневной передышке в работе, неожиданному приключению, на лугу мирно паслась лошадь.

Я полезла в сумку достать Пете деньги.

Увидев смятую бумажку, паренек возмутился:

– Что вы! Я… Я ж не… – Он быстро-быстро заморгал. Мне показалось, сейчас заплачет.

Я одернула руку. Протянула Петруше рубашку, снова подставив спину солнцу. Мы тепло попрощались с пареньком – почти, как родственники.

По дороге в жёлтых подсолнухах мы снова поехали вдаль. Облака-мячики, похожие на крупный белый горох, двинулись следом.

На указателе «Гороховка» я притормозила. Подумав, решительно повернула в деревню.

Переехав лужок и овраг, мы очутились на центральной улице. Деревянные домики в кружевных ставнях построились перед нами в ряд, прикасаясь друг к другу палисадниками, где полыхали мальвы. Около каждого находилась лавочка.

От жары на улице было безлюдно.

Мы медленно ехали по Гороховке, оставляя за собой густой столб пыли-пудры. Перед нами, шлёпая лапами, не спеша, вразвалочку, шагали гуси. Тревожась, гусыни-мамочки пронзительно вскрикивали и длинными плоскими носами теребили-поторапливали пушистых гусят – невнимательных, нерасторопных.

Мы не хотели пугать птиц и пристроились следом, медленно плетясь за гусиной процессией. Дойдя до перекрёстка, гуси повернули к пруду и освободили нам путь.

Вдруг я увидела на улице босоногого подростка на велосипеде и махнула ему рукой: подожди, мальчик!

– Не знаешь, миленький, Прасковья Журавлева где живёт? – спросила.

– А вон, большой дом у дуба, – показал мальчуган.

– Что? – заговорщически улыбаясь, спросила я и повернулась к Антонине. – Заглянем в гости к Прасковье Журавлёвой?

Она сидела в машине, не издав звука. Казалось, ее совсем не интересует, куда мы направляемся. Главным было движение. Она смотрела по сторонам, любуясь проскальзывающими картинами, о чем-то думала, что-то шептала. Только теперь Антонина поняла, что я задумала.

– Ты хочешь… – Она заволновалась.

– А ты?

– Но что мы скажем? Кто мы такие? Что нам нужно? Не стану же я рассказывать, что умерший муж Прасковьи сто лет назад – в детстве! – подарил мне колечко! – Она возмущённо откинулась на сиденье.

Я не знала, на что мне решиться. Потёрла ладонями руль. Посмотрела на себя в зеркальце. От солнца мое лицо полыхало.

– Мне б только в избе постоять, чтобы воздух вдохнуть… Посмотреть, где спал… Что в окно видел… – казалось, Антонина уговаривала себя. – Может, фотография висит на стене – у меня ни одной нет…

Я уже не раздумывала:

– Все, пойдём! Что-нибудь придумаем. Все, как надо, ляжет. Образуется. Может, и нет Колиной жены дома.

Я припарковалась в тени дерева и вышла из машины.

Снова дохнуло жарой.

– С пустыми руками неудобно, – постояв, нерешительно сказала Антонина.

– Магазин есть в деревне? – крикнула я мальчугану с велосипедом, который стоял неподалеку от нас и с любопытством разглядывал Ауди.

– Там, – указал он на крепкое здание.

Толстая продавщица в ситцевом фартуке отвесила нам из большой коробки конфет.

– Может, сахар возьмём? Сварит Прасковья варенье. Вишня поспела – я в палисаднике видела, – предложила Антонина.

– Берите. Последний мешок остался.

Продавщица подтащила к весам тюк. Её крупная грудь от напряжения дрожала.

– Водитель ушёл в запой. Теперь недели две, считай, подъедать остатки будем.

– А что лучше всего принести в дом? В гостинец? – спросила я.

– Водку возьмите! Самое главное угощенье! В деревне без водки-злодейки нельзя!

Продавщица показала на витрину сверкающих бутылок. Под ними россыпью лежали сникерсы, чипсы и прочая заграничная мишура в пакетиках. А совсем рядом, на соседней полке, покоились гвозди, молотки, инструменты.

– В хорошем доме жил твой Коля!

Я с восторгом смотрела на высокую избу. Мы стояли у ворот крепко слаженного дома.

– И окон как много! Посмотри, и шторки кружевные… Наверное, светло в доме, приятно.

– Работящий Коля был, хозяйственный, – согласилась Антонина.

– Будь что будет! С Богом!

Я взобралась на крыльцо и громко постучала в окно.

В глубине двора лениво подала голос собака.

– Собака во дворе… Раньше в любой дом зайдёшь – ни собак, ни замков… – заметила Антонина.

К нам долго не выходили.

– Наверное, нет никого. Пойдём! – Антонина потянула меня к машине. Мне показалось, малодушно обрадовалась.

– Нет, подождём! – настырно стояла я на своем. – В жару где быть Прасковье? Может, в погреб отошла или на огород.

Я снова настойчиво постучала в раму и увидела, что шторка на окне дёрнулась.

– Дома!

Мы приготовились к встрече.

– Значит так, не забудь, мы с тобой из газеты, – Я стала инструктировать внезапно побледневшую Антонину. – Корреспонденты. Изучаем историю родного края. Хотим написать очерк о Николае Журавлёве. Все запомнила? – Я сурово смотрела. – Ничего не перепутаешь?

Антонина кивнула. От волнения по её лицу поползли красные пятна.

– Не переживай ты так! А то слова забудешь!

– Попробуй не волноваться! Если б в Кремль приехать или в Гранд-опера, а тут – к Прасковье Журавлёвой, в Гороховку! – Из последних сил отшутилась певица.

В сенцах раздались шаги.

– А корреспонденты к своим героям с водкой приезжают? – вдруг прозрела певица и посмотрела на тяжёлую сумку с гостинцами.

Я на секунду задумалась. Уже стукнула входная дверь.

– Это смотря к кому приезжают. А мы-то к самому Журавлёву в гости! Он же не простой колхозник – герой тыла! – сочиняла я на ходу, прислушиваясь к приближающимся к воротам шагам.

– А может, никакой он и не герой. Жил себе и жил, как все живут. Я же ничего о нем не знаю! – запаниковала Антонина.

– Как это не герой! Я фотографию на кресте видела – улыбался. Тебе колечко подарил. Про любовь, ты говорила, молчал – значит, скромный был, сдержанный. Паренёк на телеге Петруша сказал: хороший мужик был дядя Коля. Этого мало? И дом – смотри-ка! Красавец! – Я стукнула рукой по завалинке. – Такие ставни выпилить – из негнущегося дерева! Крючком так не свяжешь. Тебе мало? Про кого ещё писать-то?

– Авантюристка! – прошипела Антонина и широко, радостно улыбнулась в открытые ворота.

В калитке стояла заспанная женщина в ситцевом платье с короткими рукавами. Недоумевая, она смотрела на нас, вытирая скрюченными пальцами опухшие глазки. Платье на ней задралось с боку и едва вмещало пухлые бедра. Неприбранные волосы перепутались. Женщина была босой.

«Чудо в перьях», – подумала я и посмотрела на одухотворённую Антонину, которая во все глаза, волнуясь, смотрела на «чудо».

– Добрый день! Прасковья Журавлева здесь живёт? – спросила я, чеканя слова, вежливо.

– Я Прасковья, – Женщина проснулась.

Возникло замешательство. Мы с любопытством изучали друг друга.

– Разрешите представиться: к вам приехали по заданию редакции, – Я взяла инициативу в свои руки. – Пишем очерк про интересных людей нашего края.

Прасковья не сразу поняла, что я ей сказала.

– Вы жена Николая Журавлёва?

Я уткнулась в её круглое лицо и обнаружила на нем нос-картофелину.

Прасковья кивнула.

– Мы собираем о нем материал.

– Муж-то мой Коля год как помер, – наконец, хриплым голосом выдавила хозяйка и поправила платье.

– Примите наши соболезнования! Разрешите задать вам несколько вопросов о колхознике Журавлеве. Не помешаем?

– В дом-то пустите? – подсказала Антонина.

– Ох, конечно! Входите! Милости просим, – встрепенулась Прасковья. – Только я Бориску привяжу, а то вас покусает.

Немного косолапя, женщина кинулась к собачьей будке.

– Про корреспондентов – это ж только предлог, чтоб Прасковья нас не выставила, а в дом пригласила, – шёпотом сказала я Антонине, продолжая прерванный разговор у калитки. – А как вскроем бутылочку, все и забудется: кто приехал, из какой газеты, с чем, по какому поводу…

Мы вошли в комнату.

На подоконниках буйно кустилась герань, источая чуть резковатый запах. В углу царила беленая печь. Заслышав наши шаги, с неё на пол спрыгнула кошка. Потянулась, выгнула спину и, журча, потёрлась о ноги.

– Брысь, Милка! Не мешай! – шикнула хозяйка.

– Проходите. Садитесь, – Прасковья показала на лавку. – Или лучше в переднюю комнату – там понарядней. А я приоденусь.

Она скрылась за дверью.

Мы осмотрелись.

Вкусно пахло пирогами. Я почувствовала, что проголодалась.

Комнаты у Прасковьи были небольшие, но уютные, без лишних вещей. На крашеном полу она расстелила самотканые цветные дорожки. Покрытый ажурной скатертью, приковывал взгляд стол. Над диваном протянулся ковёр, а у стены напротив стоял телевизор. В углу комнаты висели икона с тихо тлеющей лампадкой. Сквозь прикрытые ставни солнце лизало пол. Чистота и покой. Умиротворение.

Я подошла к окну и выглянула во двор. В будке изнывал от жары лохматый Бориска.

Антонина печально ходила по дому, трогала скатерть, прикасалась к стенам. Прижала пальцами листик герани, потёрла. Поднесла ладонь к лицу и вдохнула с руки запах. Прислонилась головой к косяку двери – на мгновение застыла. Казалось, все в доме она хочет запомнить. Увезти с собой в воспоминаниях.

Я выгрузила на стол конфеты, поставила рядком бутылки.

– Не пойму я что-то: вы что ж, из газеты?

Прасковья вышла из спальни, поправляя на боках складки.

Она нарядилась в тёмное платье с белым воротником до пят, утихомирила волосы – подсобралась, постройнела.

– Не обессудьте – я картошку полола. На жаре умаялась и прилегла отдохнуть. Свалилась в сон замёртво и не сразу ваш стук услышала. Это что же – гостинцы? – увидела она на столе бутылки.

– И сахар в мешке. Варенье готовите? – спросила Антонина.

– Варю. Но теперь уж мало. Коля мой вишнёвое больно любил. А мне одной-то – много ли надо?

– А дети?

– В городе. Снохи сами хозяйки. Два сынка у меня. В магазинах сласть берут. Сейчас не больно-то своё нужно. А за сахар спасибочки. Ой, что же я столбом стою, вырядилась! Надо стол накрывать! У меня и пироги припасены – будто чуяла, что гости нагрянут.

Она кинулась к печке.

– А что же Коля-то умер? Болел что ли? – поинтересовалась я.

– Не болел – сердце. А так сильный был, крепкий… Никогда на здоровье не жаловался, – Голос Прасковьи дрогнул.

– А фотографий нет Николая?

– Как это нет! Полный альбом в шкафу. Возьми-ка, листай, – сказала она Антонине, показывая на полку. – И дети снимали, и внуки. А ты куски-то покрупней нарезай, а то начинка повылетает, – подсказала мне.

Антонина вынула из шкафа пухлую папку с фотографиями.

– О-о-й, детонька, а спина-то твоя? – вдруг охнула Прасковья, заметив, что я повожу плечами, стараясь унять боль. – Никак ты обгорела? – Она посмотрела на мою обожжённую спину.

– Есть немного, – Я откусила от пирога. – По солнцу много ходили. И проголодалась! Вкуснотища! – похвалила. – С капустой и грибами?

– Бери, ешь! Там с луком и яйцами, и сладкие. Все нарезай, не жалей. Вот что, милая, бросай-ка ты эту затею, – вдруг сказала Прасковья и забрала у меня нож. – В погреб айда, подсобишь мне. Чую я, намаешься ты со своей болячкой.

Мы вышли во двор. Увидев меня, Бориска заворочался в будке. Лениво подал осипший голос.

– Ты не бойся его, – сказала Прасковья. – Пес добрый. В будке сидит для острастки. И мне в компанию. Нынче в деревне хулиганничают, – Она серьёзно посмотрела. – Раньше, бывало, на целый день уходили – на сенокос или в поле, дверь от негодного человека и не думали запирать. Щеколду цепляли – от ветра и чтоб куры в дом не зашли. И собак во дворах не держали. А нынче к тем, у кого хозяйство покрепче, лодыри и бездельники наведываются, огородом промышляют. А я что же – одна… Ночью без мужика страшно…

– А что за тунеядцы? Местные? – не поняла я.

– И местных полно, и из городов шатаются. Пьёт население-то, – Прасковья вздохнула. – В деревне всегда есть чем поживиться.

Мы прошли по прибранному двору в пристройку.

– Там у меня огород, – махнула вдаль хозяйка.

Я увидела ухоженные грядки.

– Морковка есть? – спросила.

– И морковка, и лук, и чеснок… Всего понемногу. Хочешь морковку? Пойдём! – Прасковья потянула меня в огород. Мы прошли мимо курятника к грядкам. – Цепляй! Земля пушистая, мягкая. Ищи покрупнее. Тащи!

Я легко вытянула за хвост «девицу в темнице» – большую сочную морковку.

– Вымой в кадушке. Вода дождевая, свежая.

Я вымыла и захрустела:

– У-у-у! Вкусно!

– А что же не вкусно – солнцем пригрето. Земля-то какая у нас – пух! Там у меня баня, – показала хозяйка на утопающую в мальвах пристройку. – Хорошая у меня банька, справная. Вам бы попариться! Может, поночуете? Баню затеем? Славная баня – истинно, я не хвалюсь. Колюша старался, строил. Лавки широкие и каменка новая. Оставайтесь в ночь, у меня и веничек приготовлен.

– Навряд ли мне удастся попариться, – Я повела плечами.

– Правда, спина у тебя… Непорядок, – спохватилась Прасковья. – Но мы это быстро поправим.

Она открыла погреб. На нас дохнуло холодом.

Заткнув под пояс подол нарядного, будто концертного, платья, хозяйка ловко нырнула в морозное чрево.

– Компот какой любишь? Вишнёвый? Клубничный? – крикнула мне из глубины.

Банки с вареньем, соленьями и маринадами мы внесли в дом и составили рядком у порога.

– От меня гостинец, с собой возьмёте, – Прасковья махнула рукой на цветную шеренгу.

Я запротестовала.

– А как же! Без угощения нельзя, – не согласилась хозяйка. – У нас без этого не положено.

Из кастрюли, которую мы вытянули из погреба, Прасковья налила сметану и большой ложкой стала мешать её в миске.

– А теперь скидывай платье, – скомандовала.

– Что? – растерялась я.

– Снимай платьишко-то, не стесняйся! А то запачкаю. Спину твою опаленную стану лечить. Хорошая сметана, жирная – не сумлевайся! Из- под Дуняши – коровушки, – Прасковья с аппетитом облизала ложку.

Мне было трудно сопротивляться. Я находилась в поле её притяжения. От душевного обаяния незатейливой бабы-крестьянки стала безвольной, как морковка.

Прасковья двигалась не спеша, а говорила, словно баюкала. Из ее глаз на меня проливался тёплый живительный свет, который окутывал и успокаивал. Может, это и есть тыл, защита, о которых сокрушалась Антонина? Я уже не видела её узловатых пальцев, скованных непомерным трудом, загорелого, печеного цвета щёк, глубоких морщин по лицу от солнца. И даже неуместный концертный балахон очень мне нравился. Хотелось слушаться и подчиняться. Плыть по течению. Потому что знала – все на пользу. Вот скажи сейчас Прасковья: «Айда корову доить!» – в закоулках сознания память разыщет и этот древний инстинкт.

Я, не раздумывая, сняла своё маленькое платье и осталась в трусиках. Присела на корточки. Забрала волосы на макушку, чтоб не испачкать.

Прасковья налила мне на пылающую спину белую тягучую жидкость и корявой ладонью принялась осторожно размазывать холод по лопаткам и шее. Сметана была приятной, мгновенно тушила жар солнца.

– О! – Я осторожно повела плечами. – О-оо! Не больно! – двинула сильнее. – Вы, Прасковья, волшебница!

Она засмеялась:

– Больно худенькая ты, девонька, будто не кормлена.

Я услышала в ее голосе сочувствие. Подняв голову, увидела, как пристально, жалостливо она меня разглядывает.

– Мои-то снохи посправней будут, помясистей. А ты… кожа да кости!

К нам в комнату заглянула Антонина. Я сидела в белых молочных ручьях на полу, скрючившись, склонив голову к коленям.

– Что, и мужик твой не протестует? – продолжила пытать хозяйка.

– В смысле?

– Против тощих боков? – Она больно ткнула пальцем.

– Нет, ему нравится – талия, – ответила я.

– Таа-алия! – Прасковья фыркнула. – Вот и моя сноха Настёна все на диетах сидит. Щеки, видите ли, ее не устраивают – больно сдобные! Она у нас как булка – румяная, ладная, – произнесла с гордостью. – Утром натрескается блинов с мёдом, а потом на диету. Аж до вечера.

Откинув голову, Прасковья весело рассмеялась, обнажив крепкий белозубый рот.

– Хорошая девка! Работящая! А это что же, – Она поддела резинку на моих трусиках, – мода что ли такая? Материи что ли сшить не достало? Правда, сказывают по радио, кризис.

Она совсем развеселилась и расхулиганилась. Подставив ладонь под ложку, чтобы сметана не капала на пол, понесла посуду к умывальнику.

– На-ка, прикройся, – кинула мне простыню. – А ты не обгорела? Давай и тебя намажу, – предложила Антонине.

– Нет, я в тени стояла. – Антонина прислонилась к печке. – Хороший у вас дом, Прасковья. Коля строил?

– А кто же – он. Сам и строил. Сыновья помогали. На все руки был мастер мой Колюшка. Как я теперь без него? – воскликнула вдруг хозяйка. – Год прошёл, а я все никак от горя не отойду. Проснусь ночью, руками вокруг шарю, а нет рядом моего Коленьки… Так в груди печет… – Она заплакала, как ребенок, не стесняясь слез.

Я почувствовала в горле ком. Посмотрела на Антонину – и у нее в глазах влага.

– А давайте помянем Колю! – предложила я.

Мы сели к столу.

– Хорошо вы жили? Не ругались? – спросила Антонина, закусывая огурцом.

– Как без этого? Всякое было, – Прасковья вздохнула. Последнее время закладывать стал Коля маленько. Я к водочке терпеливая, отношусь спокойно. Должно ж в жизни что-то приятное быть, окромя работы. К примеру, компания, угощение. Только он все в одиночку закладывал – не по нутру это мне было. Сосед наш, обычно, выпьет и отправляется спать до утра – на сеновал или на печку. Проспится, очухается и снова в их доме ладно, справно. А Колюша мой совсем другим был. Пропустит, бывало, рюмашку и рассуждать начнет – политикой увлекался. Правители ему, видите ли, не нравились, и губернатор. Очень расстраивался: и пенсия у стариков маленькая, и колхоз загибается. – Ой, – Прасковья вдруг испугалась. – Что же, вы и про это в газету напишете?

– Не напишем! – пообещала я, перейдя на шепот. – Это между нами…

– Между нами говоря, Коля меня порой и поколачивал, – Прасковья придвинулась близко ко мне и заговорщически посмотрела. – Раз или два было.

– Да ну… – не поверила я.

– Было. А так ничего жили, не жалуюсь. Счастливо. Всем бы так… А давайте споём! – вдруг предложила хозяйка, и ее глаза засияли. – Про вечер. Больно уж Коле эта песня по душе была. Слова знаешь? – спросила она Антонину.

Певица кивнула.

«Ой, то не вечер – то не вечер… Мне малым-мало спало-о-сь…», – заголосили бабы в два голоса. Пели-выли. Навзрыд, взахлест – словно от нестерпимой боли. Их сильные голоса дрожали и перекрывались, верхние ноты не слушались. От нахлынувших чувств они захлёбывались. Казалось, им не хватало воздуха. Каждая скулила о горьком своём – выстраданном и наболевшем. О личном, но об одном и том же. Песня освобождала от сердечного груза, выплёскивала скорбь и печаль по любимому человеку. Слезы катились из глаз – от тоски ли, от выпитой водки…

– Хорошо поешь ты, справно, – похвалила Прасковья Антонину и фартуком вытерла с лица влагу. – Мне понравилось.

От неожиданной похвалы Антонина ярко зарделась.

– Только в одном месте ты сфальшивила.

– Не может быть! – возмутилась гостья.

– Я слыхала. У меня ухо острое! – стояла на своем хозяйка.

– Эту песню я, знаешь, сколько раз пела! – воскликнула Антонина.

От моего сурового взгляда певица остыла.

– А это что такое? – Я поспешила перевести разговор в другом направлении. Показала в фотоальбоме пожелтевшие от времени газетные вырезки. – Какие-то заметки…

– Это? Коля собирал. Очень ему хор Пятницкого нравился. Он искал а газетах статью или фото. Оттуда я эту песню про вечер услышала. Хорошо поют, красиво.

– Любил муж народные песни?

Листая, я увидела в газете фотографию юной Антонины в русском кокошнике.

– Очень любил. В Москву специально ездили, чтобы на концерте побывать.

– Когда? – встрепенулась Антонина. – В каком году?

– Не помню уж год-то. Давно дело было. Славик наш школу окончил – это значит… – Прасковья прикидывала в уме. – А по правде сказать, сдаётся мне, что неспроста он все эти вырезки в альбом складывал. – Она сделала паузу и выразительно на нас посмотрела. В ее глазах плясали веселые огоньки. – Его знакомая в хоре пела.

– Да ну? И кто же? – деланно удивившись, вскрикнула я.

– Рассказывал мне как-то по пьяни. Любил, говорил, а она в Москву укатила.

– Не ревновали? – спросила я и осторожно посмотрела на Антонину.

Бледная, притихшая, певица сидела, как мышка, стараясь не выдать себя, превратившись в слух.

– А что ревновать-то? К телевизору? – Прасковья прыснула в кулак.

Мы засмеялись.

– А мне-то что, жалко ли? Мне хорошо! Колюня концерт посмотрит, расчувствуется. Ко мне на перину взбирается – пылкий, жаркий, до меня охочий. Плохо ли? И ему хорошо, и мне польза. – Она озорно засмеялась. – Коля у меня огненный был.

От воспоминаний Прасковья раскраснелась.

– На него в нашей деревне бабы охотились. К Люське из города как-то сестра приезжала. – Хозяйка захмелела и стала еще разговорчивей. – Злодейка на моего мужика глаз положила. Проходу Колюне не давала, бесстыдница, глаза мозолила. А он бригадиром в колхозе, ему то в поле надобно наведаться, то на ферму – везде мужик на виду. А беспутница всюду за ним шастала! Стыдоба, бабоньки… – Прасковья сокрушённо покачала головой.

– И что? – спросила я нетерпеливо, требуя продолжения.

– С Люськой поговорила… И с сестрой её … – Она показала нам кулак. – Я тоже женщина горячая… Представляете?

Мы представили и захохотали.

До вечера просидели мы в гостях у Прасковьи. Она все говорила и говорила – то смеясь, то плача – о себе, о Коле. Как вставали рано, на самой заре, и отправлялись работать в поле, как собирали деньги для дома и бани. Растили сыновей, а потом провожали их в армию. А потом не находили себе места от страха за старшего сына, потому как служить он в Чечню угодил. Но, к счастью, все благополучно разрешилось.

А теперь их сыновья женаты. Жены у них городские, справные. Только вот, сокрушалась Прасковья, не больно-то снохи душевные. И сыновья, чудится ей, будто сторонятся, стесняются мать. Внуков на каникулы не отдают – все больше в лагерь детский. А какое в лагере может быть воспитание – кругом все казённое.

А в Гороховке раздолье, речка, земля.

Пчелиный улей она в огороде поставила – чтобы и мед был свой.

И прежде, и сейчас, на старости лет, нет ей покоя…

И сарай надобно укрепить – крыша совсем прохудилась…

А может, неплохо это, говорила она, – а хорошо, что нет ни дня передышки, и с болью каждая копейка даётся … Придет она с поля, очумелая от тяжёлой работы, упадёт до утра замертво. А иначе свихнулась бы она от тоски. Иначе все думки – про Колю…

Мы кипятили чайник, заваривали на чёрной смородине чай, разливали в большие чашки. Глядишь, а чайник становился порожним, и я снова бежала за водой мимо скучающего Бориски. Пёс во дворе меня признавал и не возмущался лаем. Лениво махая хвостом, приветствовал.

На улице подали голос коровы. Прасковья встрепенулась:

– Ой, девоньки, кормилица Дуня пришла.

В село возвращалось стадо.

Она бросилась со всех ног во двор открывать ворота.

Мы тоже поднялись из-за стола.

На пороге я оглянулась. Посмотрела на печку, на иконы в углу. Подумала… Постояла…

Вынула из сумки деньги – несколько хрустящих бумажек. Для Прасковьи эти купюры – целое состояние. Но я помнила: Петруша на телеге деньги не взял – чуть не расплакался. Чувствовала, и Прасковья обидится.

Я подошла к столу и сунула деньги под скатерть. Будет хозяйка стол убирать, увидит.

Ночью мне не спалось. Пекло спину. Я ворочалась на кровати, силясь уснуть. Перед глазами всплывали недавние картины: небо в крупный горох, тощая кляча. Петруша-блондин на высоком стогу, палисадник, утопающий в мальвах.

Я встала к столу и зажгла лампу.

Всю ночь я писала: про кладбище и жаркое лето, маленький ручеёк у прогнившего мостика, про воздух и погреб морозный. И про Прасковью в длинном концертном платье.

Утром отправилась в местную газету.

Прочитав статью, редактор откинулся в кресле. Посмотрел на меня внимательно, изучая. Печально вздохнул.

– Мы не можем это опубликовать… – сказал, наконец.

– Почему?

– Не наш формат.

– А какой у вас формат?

– Мы пишем о достойных людях, которые реально прославили родной край. Передовики производства, труженики тыла. Ветераны. А здесь? Что сделал в глобальном, так сказать, общечеловеческом масштабе этот ваш герой, как его…

Редактор искал фамилию в тексте.

– Колхозник Журавлёв…? Дом построил? Погреб вырыл? А его жена Прасковья? Сыновей вырастила? Пироги печёт? Таких «героев», по всей матушке-России пруд пруди. В каждом доме! Что же, про всех писать?

Вот так! Надежда рухнула! Получается, я Прасковью обманула? Нет в газете места – даже маленькой колонки – для этих простых людей, живущих по-крестьянски тихо, неприметно. Потому что неформат? Я не могла с этим смириться!

– Но эти люди… неужели вы не видите их красоту? – Я заметила презрительный взгляд редактора. – Да вся их жизнь – подвиг! На таких Россия держится! – воскликнула от отчаянья громко и пафосно.

Редактор усмехнулся.

– Что ж, совсем статья не годится? – спросила я тихо, опустив голову.

– Написано ярко, внятно. И язык образный. Про Бориску понравилось – у меня тоже собака, – Взгляд редактора потеплел. – Но говорю же, не наш формат.

– А если за деньги?

– Что?

– Есть же у вас отдел рекламы. – Я приободрилась, нащупав выход. – Давайте проведём эту статью по коммерческим расценкам.

Редактор задумался. Достал калькулятор, стал набивать цифры.

– Только чтобы ничего не вырезать! И про огород, про морковку… – Я уже диктовала условия.

Редактор набрал телефонный номер. Через минуту в кабинет вошёл сотрудник.

– Сергей Петрович! Что у нас в ближайшем номере?

– Выступление губернатора области – приветственное послание делегатам съезда, сводки с мест…

Редактор поморщился.