Читать книгу: «Шепот русалки»

Иллюстрация на обложке Levanta

© Раудина О., 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

В романе упоминаются славянские руны, которые на самом деле никогда не существовали. В тексте вы встретите много мифов, а также реальных праздников, обычаев и символов, переиначенных в угоду авторскому замыслу.

Помните, что это всё – сказка.

Глава 1

Бабушка приподняла подол бордовой юбки, чуть наклонившись вперед. Из пучка, в который она множеством шпилек с красными бусинами убирала длинные седые волосы, выпало несколько прядей у шеи. Они спрятались под кружевным воротом кремовой блузки, слишком плотной и закрытой для жаркого летнего утра.

Бабушка шагнула в воду.

Злата хотела закричать, но голос пропал. Из открытого рта не вырвалось ни единого звука. Звуков вообще не было. Не пели птицы, не шелестели листья, не свистел теплый ветер, который Злата чувствовала кожей. Звучала только река. Звучала слабым течением, далеким перестуком камушков на дне и русалочьим смехом.

Бордовая юбка медленно намокала. Темные пятна расползались по ткани, двигаясь выше, к коленям. Подол терялся в черноте реки, сливался со стихией – чужой, сильной, но гостеприимной.

Бабушка шла дальше.

Злата хотела бежать. Хотела спасти, выдернуть на сушу, отвести домой – подальше от опасного берега. Но не могла. Тело сковал знакомый, уже привычный страх. Он холодной водой втекал внутрь, наполнял изнутри, делал ноги свинцовыми.

Бабушка остановилась. Изящно подняла руку, раскрыла ладонь с короткими, но тонкими пальцами. В центре затрещало длинными язычками золотистое пламя. Оно плавилось под солнечными лучами и напитывалось их силой.

Рука дрогнула. Плавно заскользила вниз.

Через секунду вода и пламя соприкоснутся.

Вода взметнется вверх прозрачным шипящим паром.

Огонь опалит прячущееся в блестящей черноте реки белое девичье тело.

Бабушка улыбнется, наблюдая, как скользят зеленые волосы в мутной воде.

Через секунду.

Злата рывком поднялась, свесила ноги с кровати и зажмурилась. В темноте прикрытых век таял образ бабушки в бордовой юбке с трескучим огнем в руке и красными бусинами в седых волосах. Головки алыми каплями пульсировали перед глазами, отказываясь исчезать.

Злата вскочила, машинально одергивая вниз короткую сорочку, и бросилась к зеркалу. Столик рядом с ним занимала деревянная резная шкатулка. По ее бокам вились руны Агни, сплетаясь в причудливые, чуть угловатые из-за неопытности мастера узоры. На крышке расправило лучи солнце. Оно улыбалось – кривовато для весеннего божества – и смотрело на хозяйку миндалевидными раскосыми глазами. Шкатулку подарил Саша четыре года назад. Злата в тот же вечер поставила ее на столик и почти никогда не открывала.

В шкатулке лежала пара бабушкиных шпилек. Она, уезжая, забыла их на крыльце. Забрала одежду, фотографии, даже вышитые полотенца, которые шила в приданое. Шила и приговаривала: «Если у меня, конечно, когда-нибудь будет внучка». Внучка родилась, а бабушка уехала, чтобы больше не появиться в жизни сына и его семьи. Так Злате рассказывал папа.

Бабушку Злата не знала. Не знала, как звучал ее голос. Не знала, как ощущается ее сила, – а все вокруг говорили, что бабушка была талантливой колдуньей. Не знала даже, как она выглядит, но была уверена, что женщина, которая каждый год снится ей летом, – она. Всегда разная, расплывчатая, то высокая и изящная, то приземистая и широкоплечая, как Златин отец, но всегда прямая, как палка, с длинной седой косой и красными бусинами на шпильках.

Дверь бесшумно приоткрылась.

– Ты уже проснулась? Я ухожу, завтракай без меня.

Злата кивнула, продолжая смотреть на кривое солнце. Отца она слышала через слово.

– Боюсь, приду поздно. К ужину тоже не жди. Все хорошо? Глаза у тебя какие-то бешеные.

– Мне бабушка снилась.

Злата закрыла глаза. Она все еще видела алые пятнышки, а внутри клокотало беспокойное желание бежать. Куда – непонятно.

– Что на этот раз? – отец усадил ее на кровать. – Водила по лесу, собирала вещи, учила уму-разуму?

– Русалок жарила.

Отец заботливо провел рукой по голове дочери, по мягким волосам, обнял. Кожа оказалась холодной.

* * *

Мягкий полумрак под плотной крышей листьев, непрерывное шуршание насекомых и переклички диких зверей и птиц; близость леса – вот что любила Злата в Зеленом круге. Старое название, которое не нравилось никому, передалось по наследству вместе с поваленными стволами деревьев вместо лавочек и гитарой, у которой ежегодно рвалось по струне, хотя на ней почти не играли.

Зеленый круг – поляна, затерянная в предлесье, – был единственным местом, где Злата чувствовала себя абсолютно свободной.

Сойти с протоптанной дорожки. Мимо куста с розовыми ветками направо. Четыре шага в сторону зарослей шиповника. И если знаешь, в каком месте войти, Круг откроется перед тобой.

Злата знала.

Она перешагнула невидимую границу и тут же услышала голос Олега. Он пел о снах и лете. Пел очень громко, намного громче гитары. Голос у Олега был низкий и звучный. Очень взрослый голос, к которому Злата долго не могла привыкнуть в восьмом классе и который никак не мог существовать в таком худом, почти еще мальчишечьем теле. Олег был высокий, узкоплечий и казался младше своих семнадцати.

Второй голос пел тихо, а иногда вовсе терялся за густым басом Олега. Голос звучал мягче, бархатнее и вкрадчивее. Он околдовывал, пробирался внутрь, заставлял трепетать и слушать. Он рассказывал сказки и пел баллады. Чаще, конечно, старый русский рок, но сказки и баллады, по мнению Златы, получались лучше.

Саша выглядел под стать своему голосу: с точеными чертами, прямым носом, кареглазый, со светлыми, чуть вьющимися волосами. Он привлекал внимание всегда. А когда пел, оторвать от него взгляд было невозможно.

Злата стояла в кустах шиповника и слушала. Отголоски утреннего волнения засыпали, повинуясь спокойной, убаюкивающей мелодии.

Только на мгновение Злата оторвала взгляд и посмотрела в сторону – туда, где стоял Ярослав. Она кивнула ему. Он тоже кивнул. Злата подумала, что так можно было бы общаться и дальше – без слов, неловких пауз и стеснения. За полтора года, что Ярослав жил здесь, в Серебряных огнях, Злата к нему так и не привыкла.

Мелодию оборвали глухой звук и разочарованное шипение.

– Вторая за неделю, – констатировал Саша, откладывая свою гитару. – Ты как-нибудь аккуратнее, что ли.

Олег бросил на него прожигающий взгляд. Потом положил старенький инструмент в расщелину между выпирающими корнями ели, растущей рядом, и вернулся на поваленный ствол, на котором теперь сидела Злата.

– Привет, какие новости?

Карие глаза горели любопытством. За попыткой узнать обо всех новостях Саша прятал конкретный вопрос. Злата на него ответить не могла, но разочаровывать друга ей не хотелось.

– Вы знали, что в поселке новая колдунья? Наша ровесница, дочка Белозеровой? – спросила она.

– Та самая, которая чуть ли не с рождения в Дубовнике живет? – уточнил Олег.

Вопрос прозвучал обыденно. Олег будто совсем не удивился. Подкинул пару сухих веток в кострище, раскинувшееся между упавшими стволами. Огонь разжигали редко, темными летними ночами или холодными осенними вечерами, но чаще ради обрядов.

– Да. Она вчера приехала. Наверное, чтобы получить второй круг. Папа сказал, что она останется здесь до Купалы.

– До Купалы, значит? – уточнил Саша и, щурясь, посмотрел на Ярослава. – Кажется, у тебя появился конкурент.

– Да пожалуйста. Я не горю желанием проводить обряд третий раз.

Ярослав пожал плечами, оттолкнулся спиной от ствола дерева, у которого стоял, и сел на корточки перед кострищем. Провел над ним рукой – плавные движения водных колдунов всегда казались ленивыми и раздражали огненных. Поэтому Злата скрестила руки на груди, а Саша закатил глаза – по их венам текло беспокойное пламя.

– Кто бы тебе еще предложил проводить его в третий раз, – буркнул он.

Ярослав улыбнулся. К подушечкам пальцев от ветки, которую минуту назад кинул в кострище Олег, потянулась тонкая золотистая струйка смолы.

– Второй же раз предложили.

Струйка собралась в шар, и Ярослав поднялся.

– Просто больше не было колдунов нужного возраста.

– Может быть. Мне повезло, что я не огненный, – Ярослав усмехнулся.

– Подожди секунду, – Олег принялся шарить по карманам рюкзака.

Ярослав кивнул и осторожным плавным движением кисти отправил золотистый сгусток в колбу, которую протянул ему Олег.

– Спасибо, у меня как раз заканчивается смола.

Ярослав вернулся на свое место, под дерево. Вид у него был слишком равнодушный, и Злата даже разозлилась. В Серебряные огни редко приезжали новые колдуны, тем более молодые. Когда в поселке узнали, что к Василисе Александровне приедет внук, Ярослав, это стало настоящим событием. Злата неделю гадала, как он выглядит, какое у него колдовство. Водное, конечно, это у них семейное, но какое именно, как ощущается? Саша эту неделю строил теории: сможет ли новый колдун стать для него конкурентом за право проводить обряд или за сердце Златы – вещи, абсолютно равнозначные по своей важности. Олег делал вид, что ему все равно, но в обсуждениях активно участвовал.

Вот и сейчас новость о приезде новой водной колдуньи затмила все остальные. Заняла всех, кроме Ярослава.

– Я слышал, что она никогда еще не приезжала в Огни, – сказал Олег.

– А как тогда она получала знаки? – удивился Саша.

Олег пожал плечами.

– Может, Белозерова сама к ней ездила? – предположила Злата. – Там и ставила их.

– Нет, Белозеровой сил не хватит, чтобы далеко от Огней знаки ставить, – Олег покачал головой и поправил указательным пальцем очки. – Может, у ее дочери вообще знаков нет. Такое же тоже бывает.

– Тогда ей не дадут проводить обряд, – вмешался Ярослав.

– Или сначала поставят первый знак, а потом, после обряда, второй.

– Тоже может быть, – не стал спорить тот, скрестив руки на груди. Злата успела заметить знаки самого Ярослава – один-единственный круг, руна Леля.

– Спорим, Белозерова теперь будет водить ее на все занятия и показывать, как зверюшку в зоопарке? «Вот, посмотрите, чему научилась моя доченька в знаменитой лесной школе», – передразнил Саша манерный выговор. – Бедняга, мне уже жалко эту девчонку.

– Если она такая же, как ее мать, жалеть там нечего, – фыркнула Злата.

Олег неодобрительно покачал головой, но уголок губ все же пополз вверх. Ему заносчивая старейшина водной общины нравилась ненамного больше.

– Кстати, а что решили по обрядам? Кто будет проводить их в этом году? С водным ясно, что ничего пока не ясно. А остальные?

Саша пытливо смотрел на сидящую напротив Злату. Она поежилась, отвела взгляд. Отец, возглавлявший огненную общину, конечно, рассказывал ей, что обсуждают на советах. Она знала, что еще ничего не решено окончательно. И знала, что Саши среди тех, кто может руководить обрядом, нет.

– Ничего не решили, – ответила она быстро. – Ни в одной из общин. Не знаю почему. Может, Белозерова отняла все время рассказами о том, какая у нее замечательная дочка…

Саша ударил по струнам. Раздался глухой хлопок – струна лопнула.

* * *

«Тихо!» – крик так и срывался с губ. Он решил бы все проблемы. Он вывел бы из забытья Сухоперышкина, который последние пятнадцать минут неподвижно смотрел в одну точку. Он отрезвил бы Северного, который мило болтал с Сандрой битый час явно не об обрядах. Он заткнул бы наконец Белозерову. Она с пеной у рта доказывала, что никто, кроме ее дочери, не сможет провести Купалу в этом году. Никто. Ни Наташа Зайцева, младшая из всех претендентов, но очень внимательная и точная в своих действиях. Ни Антон Белошвеев с его умением поднимать в воздух небольшие озера. Ни уж тем более Ярослав Королек, с детства укрощавший неспокойные морские волны. На его счету уже было два удачно проведенных обряда – за всю историю водного колдовства в этих местах не встречали настолько покорную воду. Но куда ему до Мариночки?

Никите Михайловичу нестерпимо хотелось крикнуть. Но он сдержался. Осторожно ударил по столу несколько раз концом карандаша, потом зачастил дробью. Только тогда гул в зале совета затих, но не прекратился совсем.

– О чем мы спорим? У Марины нет знаков, мы не можем…

– Мы поставим, – тут же перебила Белозерова. Если бы у нее был более высокий голос или она, например, четче выговаривала все звуки, то сошла бы за назойливую торговку. Но она говорила твердо и уверенно, будто одно ее слово решало все. Это раздражало так же, как ее элегантные платья, строгие костюмы, крупные серьги и всегда горделиво приподнятый подбородок.

– Вы прекрасно понимаете, что после метки ее колдовство может выйти из-под контроля. Кто знает, сколько Марине понадобится времени, чтобы прийти в себя?

– Не больше трех дней. Она успеет оправиться, подготовится и проведет обряд. Вы, – Белозерова скользнула взглядом по присутствующим, – можете не сомневаться в моей дочери.

Никита Михайлович колебался. Он видел девочку мельком: бледная, худая, с пышной копной каштановых волос. Она отличалась от местных девушек, ее красота казалась ломаной и контрастной. Но в ее колдовстве ничего примечательного не было. Прохладный дождик, накрапывающий в жаркий летний день, – вот и все, что таилось в ней.

– Я не против, – сказал Северный, усаживаясь на край круглого стола. – В конце концов, у нас всегда есть запасной вариант в лице Королька.

На мгновение лицо Белозеровой исказила презрительная ухмылка, но она быстро взяла себя в руки. Никита Михайлович успел заметить, как она посмотрела на Северного – искоса, хмурясь, но в то же время с каким-то разочарованием. Может, ждала поддержки от бывшего любовника. Хотя было бы странно, учитывая их громкое некрасивое расставание, которое Белозерова тщательно скрывала и о котором каждый в Серебряных огнях узнал на следующий же день.

– Замечательный выход! – улыбнулась Лида, старейшина земляных колдунов. – Если Ярослав будет подстраховывать Марину, мы ничем не рискуем. Он парень отзывчивый, я думаю, согласится.

В ответ закивали, но Белозерова никак не могла успокоиться.

– Марине не нужна подстраховка, – раздражение уже невозможно было скрывать. – Она талантливая девушка и справится со всем сама. Ваши заботы только оскорбят ее.

– Или тебя, – усмехнулся Северный тихо, но так, чтобы услышали все.

Веселые шепотки пробежали по зале. Белозерова выглядела каменной статуей, абсолютно лишенной эмоций. Гнев бурлил лишь в ее колдовстве, в трещинах толстых льдин, покрытых снежной крошкой. Лед раскололся пополам, когда Северный добавил:

– Мы уже поняли, что твоя дочь особенная. Не нужно привлекать столько внимания.

– Марина…

– Проголосуем, – перебил Никита Михайлович, – кто за то, чтобы обряд проводила Марина Белозерова? Единогласно. Прекрасно. Давайте пойдем дальше? – и он посмотрел на Лиду. Жукова с готовностью кивнула.

– Мы решили в прошлый раз, что от земляных будет Олег Опенкин. Но вас… – она прервалась, вспоминая имя. Все в поселке называли Сухоперышкина по фамилии, – Святослав Никитич, не было. Что вы, как наставник Олега, думаете?

– Полностью поддерживаю.

Слова прозвучали торопливо. После Сухоперышкин принялся что-то записывать в старый потрепанный блокнот.

– Замечательно… А что у вас, Никита?

Никита Михайлович вздохнул, поднял глаза на огненных колдунов, присутствующих на совете, – Егора и Катю. Втроем они специально встретились накануне, чтобы обсудить своего претендента, до этого еще неделю мусолили эту тему. К единому мнению прийти так и не смогли. Катя и Егор в один голос называли Злату, на худой конец предлагали Варю Чешуеву. Никита Михайлович противился, но не мог понять почему. Злата обрекала обряд на успех. Варя способная и ответственная; в том, что к Купале она сможет подготовиться и прийти в идеальную форму, никто не сомневался.

Никита Михайлович думал о Саше Гвоздикине. Думал, что парню не хватает чуткости к природе, которая необходима для обряда. Думал, что неизученная Сашина болезнь, из-за которой он не чувствует чужое колдовство, может ему помешать. Думал, что доверие и подаренный шанс могут помочь ему, но в то же время ставят обряд под угрозу.

– Завтра утром, – наконец сказал он, предвкушая очередную бессонную ночь. – Завтра утром мы примем окончательное решение.

– В пользу твоей дочери, конечно, – фыркнула Белозерова.

Крик рвался с губ. Больше сдерживаться Никита Михайлович не мог.

* * *

Небо начало наливаться сливовым, и Злата засобиралась домой.

– Напишу вам, если узнаю что-то об обрядах, – пообещала она.

Саша вскочил, сунул свою гитару в руки оказавшегося рядом Ярослава и сделал пару шагов к Злате. Дежурная фраза «давай провожу» вырвалась у него раньше, чем он успел о ней подумать. Саша часто порывался проводить ее до дома. Ему, впитавшему сюжеты мелодрам, которые мама смотрела по вечерам, этот бытовой ритуал казался испытанием. Если он пройдет его, если получит разрешение дойти вместе со Златой до кирпичного дома с синей крышей, то что-то обязательно изменится.

Злата покачала головой. Золотистые волосы волнами упали вперед, на грудь, и Саша едва сдержал вздох.

– До завтра, – она ушла, оставив после себя шелест кустов шиповника и легкий флер огненного колдовства в воздухе.

Ее мягкое солнце тут же затопила вязкая раскаленная лава.

Саша выдернул из рук Ярослава гитару. Усевшись на ствол, принялся перебирать струны. С каждой минутой движения его становились все резче, лицо хмурилось все сильнее.

– Слушай… – начал было Олег, но Саша тут же его перебил:

– Ненавижу! Как это понимать? Это была моя сто тридцать четвертая попытка!

– Сто тридцать пятая, – поправил Олег.

– Да хоть сто пятидесятая!

– Может, пора привыкнуть, что твоя пламенная любовь не взаимна?

Голос Ярослава был спокойным, без тени иронии или издевки. Но Сашу это только сильнее взбесило. Он и сам знал, что между ним и Златой возможна только дружба. Крепкая, надежная дружба: и в огонь, и в воду. Но когда эта мысль приходила в голову, на Сашу накатывала безысходность. Он чувствовал себя одиноким и беспомощным. Перед глазами мелькали отблески золота в Златиных волосах. Они ослепляли, и Саша растворялся в серой матовой пустоте.

* * *

Злата не хотела проводить обряд.

Пусть главным назначат кого угодно, пусть даже раздражающую, везде сующую свой нос Чешуеву – только не ее, не Злату. Пусть она постоит где-нибудь в стороне, в самом дальнем ряду. Ей все равно хватит сил дотянуться до солнца. Зато река не сможет дотянуться до нее.

В прошлом году Злата провела обряд идеально. Ее движения были точными и свободными, она безошибочно угадывала время, когда следовало переходить к следующему этапу. Даже в конце, когда обряды сливались в один, когда пришли земляные, сделала все правильно. Не было заминок. Не было осечек.

Но внутри била такая крупная дрожь, что, казалось, органы вот-вот рухнут вниз, сделай она одно резкое движение. Мысли ее путались и, сколько она ни пыталась сосредоточиться на обряде, возвращались к реке.

Река была близко. Слишком близко. Настолько близко, что Злата задыхалась и тонула в силе и влажном запахе.

Сразу после обряда, пока разгорался большой костер, ее успокаивал отец. Вдали ото всех, спрятавшись за тонкими ветками речных кустарников, они стояли молча и неподвижно. Злата больше не могла сдерживать слезы. Папа крепко прижимал ее к себе.

Когда они вернулись, развеселившиеся колдуны подумали, что красный Златин нос и мокро блестящие щеки – следствие перенапряжения. Такое событие для юной девушки: провести обряд, получить второй круг! Тут же начали голосить, чтобы метку поставили немедленно. Северный начал пить настойки рюмка за рюмкой, Саша с Олегом потащили Злату к костру. Постепенно напряжение спало.

Только в конце, когда расцветало утреннее солнце и колдуны разбредались по домам, Лида с теплой улыбкой сказала: «Какая ты умничка, мое золотко. Видит Ярило, тебе и в следующем году обряд проводить». Полупьяные колдуны заголосили в знак согласия.

Дома отец смог убедить, что об этом предложении забудут через месяц. Злата поверила.

* * *

Олег пришел на Поляну первым. После вечернего дождя земля была мягкой и скользкой. Она пахла. В причудливом аромате смешались плотная черноземная терпкость и свежесть омытой чистой водой травы. Олег даже прикрыл глаза, чтобы вдохнуть поглубже и почувствовать, как собственная сила распускается, расцветает в каждой клеточке тела.

О том, что он будет проводить обряд своей общины, Олегу сообщили еще полторы недели назад. Вчера Лида позвонила и сказала: теперь все точно, даже Сухоперышкин дал согласие. Она, конечно, не знала, что наставник начал готовить Олега намного раньше, чем собрали первый совет по Купале. Олег выпросил у учителя редкий рецепт «зелья удачи». Он хотел провести обряд идеально. Необходимо исключить даже минимальные риски.

Олег собирал ингредиенты. У сложного зелья был сложный состав. Олег каждый день зачеркивал в списке пункт за пунктом, и это его успокаивало. Он все рассчитал, до обряда должен успеть.

Когда на Поляне появилась Злата, Олег сидел на корточках чуть поодаль от кострища.

– Привет. – Злата осторожно подошла ближе и заглянула за его плечо. Олег ссыпал с ладони семена, похожие на мелкую желтую гречку. – Я опоздала, ты начал без меня?

– Нет, готовился к твоему приходу.

С ладони соскользнуло последнее зернышко, и Олег отряхнул руки. Поднялся, отошел к двум елкам, под которыми были свалены пеньки, и принес один из них Злате.

– Спасибо, – она кивнула и села, поставив локти на колени. – Мне нужно просто на них посветить, правильно?

Олег кивнул. Злата медлила.

– У меня с травами не так хорошо, как у тебя, конечно, – сказала она, – но даже я знаю, что искусственно выращенные растения не обладают колдовскими свойствами.

– Вообще-то обладают. – Олег вдавил очки в переносицу. – Просто не такими яркими.

– Зачем тебе еле-еле колдовской клевер? Он же в зелье просто потеряется.

– Злат, я все делаю по рецепту. Не хочешь помогать?

– Ты чего, я ж не из-за этого!.. Но ты уверен в рецепте? Это не может быть уловкой Сухоперышкина?

Олег вздохнул – Злата попала в цель, – потом присел на корточки и немигающим взглядом уставился в землю. Снова поправил очки. Злата ждала ответа, но быстро поняла, что его, похоже, не знал сам Олег. Тогда она пригнулась, вытянула руку перед собой и раскрыла ладонь.

– Правильно? – уточнила она, когда мокрая земля заблестела под ее мягким, почти прозрачным светом.

– Да. Продолжай.

Олег заметил, что между бровями Златы пролегла короткая вертикальная морщинка. Светло-рыжие волосы упали вперед, и теперь их закругленные кончики золотил льющийся на землю свет. Когда Злата бегала, волосы развевались за спиной. Когда вертела головой, они скользили по плечам и груди, но, стоило ей замереть, ложились волнами, обрамляя лицо. Все ее черты были мягкие, все еще почти детские и округлые. Бледные мелкие веснушки меркли на фоне ярко-синих глаз. Иногда, если Злата задумывалась о чем-то, глаза становились почти черными. Это случалось редко. И пугало. Но именно в такие мгновения Олег понимал Сашу с его странной влюбленностью.

Свет дрогнул. Злата зевнула, не шевеля ладонью.

– Прости, пришлось рано встать, – сказал Олег.

– Ничего, я понимаю. Потом набегут остальные. Но почему, кстати, ты не захотел выращивать клевер дома? У вас большой огород, там бы нашлось местечко.

– Не хочу, чтобы мама знала.

– Почему?

– Скажет, нечего обряд проводить «с допингом». Она… не понимает. Ей кажется, что все можно перебороть, стоит проявить немножечко воли.

Злата кивнула.

– Ты продолжай в том же духе, – голос Олега стал увереннее. – Теперь я им помогу. Главное, чтобы мы с тобой не смешались.

– Да, поняла.

Олег положил руку на пригретую, но все еще влажную землю. Мокрый чернозем с глухим хлюпаньем проступил между пальцами. От силы, которой земля охотно делилась, закололо под ногтями.

Олег улыбнулся. Рядом с ладонью проклюнулись первые ростки.

* * *

«Ты просишь за Сашу, потому что хочешь помочь ему или себе?» – слова отца все еще звучали в голове, хотя разговор состоялся утром. Злата не смогла найти ответ на вопрос, и теперь непонимание портило радостное предвкушение. Она уже видела Сашино удивленное лицо, его округлившиеся глаза, чувствовала плечами его руки, когда он кинется ее обнимать. Но горечь сомнений заставляла ее то и дело замедлять шаг.

Злата почувствовала сильное водное колдовство и поняла, что приближается к повороту к Серебрянке. Помедлив, она шагнула на протоптанную дорожку одной ногой. Потом осторожно поставила вторую рядом. Река радушно звала ее к себе.

Злата сделала несколько шагов вперед. Колени отказывались сгибаться. Внутри забрезжил крошечный едкий страх.

Злата упрямо шла вперед, мысленно подгоняя и ругая себя.

И вдруг перед ней появилась девушка. Каштановые волосы в двух низких хвостах, легкое платье в цветочек. Она показалась бы лесной феей, если бы не четкое ощущение ее водного, совсем человеческого колдовства.

Злата уже хотела заговорить с ней, как вдруг услышала шаги за спиной. В следующую секунду ее схватили за запястье.

– Хорошо, что я встретил тебя. Пошли! Есть разговор.

Злата не успела опомниться, как Ярослав утянул ее за собой в сторону Зеленого круга.

Глава 2

Полы коричневого плаща-мантии то и дело цеплялись за ветки и голые, но еще не сухие кусты. Плащ, пестривший заплатками оранжевого и охристого цветов, был на удивление крепким. Правда, изрядно изодранный книзу, он лоскутами летел за обладателем, если тот запахивался или отбрасывал его назад широким жестом.

Осенью Сухоперышкин почти сливался с лесом. Худой, но широкоплечий и потому нескладный, он походил на кривое дерево. В непослушных каштановых волосах, как в лиственной кроне, путались то перья, то цветочки, то другая лесная мелочь. Густые брови наваливались на часто полуприкрытые, будто у засыпающего филина, глаза.

Сухоперышкину было около двадцати семи лет, он приехал в поселок издалека, и это все, что о нем знали местные.

Роса еще не сошла. В воздухе висела та особенная свежесть, которую нельзя почувствовать даже после дождя. Сухоперышкин остановился, поправил плащ и закрыл глаза. Замелькали картинки прошлой жизни, другой страны, другого мира, и по венам потекла почти забытая сила. Ничто, кроме постепенно пробуждающегося леса, не могло разбудить в нем колдовство. Ничто не могло причинить такую острую радость и подарить такую сладостную боль.

Сила раскрывалась, раня изнутри.

И вдруг в поток этой силы ворвалось что-то чужеродное и почти мертвое. Ощущения повели в глубь леса, и Сухоперышкин, доверившись, слепо подчинился. Сила земляного колдуна помогала огибать деревья, обходить ямы и муравейники. И все-таки он едва не споткнулся, когда нога уперлась во что-то мягкое.

Догадка поразила раньше, чем Сухоперышкин открыл глаза. В раздвоенном стволе березы сидел юноша лет семнадцати. Лохматый, грязный, в помятой одежде, с разводами на щеках и мелкими царапинами на открытых участках кожи, он откинулся на спину и смотрел вверх не моргая.

– Эй, парень, – Сухоперышкин тронул его за плечо, но реакции не последовало. – Все в порядке?

Юноша не двигался и не отвечал. Но грудная клетка мерно вздымалась, губы и щеки розовели, и сомнений в том, что он был жив, не оставалось. Он будто спал с открытыми глазами.

– Не хочется тащить тебя на себе, – вздохнул Сухоперышкин и потянул юношу за руку. Тот неожиданно повиновался. – Уже хорошо.

Сухоперышкин, не отнимая руки, сделал несколько шагов. Юноша покорно пошел за ним.

– Мы, конечно, тебя еще осмотрим. Но я уверен, что тебя усыпили, дружок.

Они торопливо пробирались через проснувшийся лес – меньше всего Сухоперышкину хотелось, чтобы кто-то их заметил.

– А может, это приворотное, а? Хотя нет, тогда тебя бы заткнуть было сложно, а ты молчишь… Интересная ты находка. Из наших такие фокусы никто не умеет делать.

Сухоперышкин шел, тихо переговариваясь с безмолвным юношей. Так колдун успокаивал себя, одна из немногих сохранившихся из прошлой жизни привычек.

* * *

– Неизвестное колдовство перед Купалой – плохой знак, – заметил Олег, поправляя очки.

Ярослав, только окончивший рассказ о том, как встретил Сухоперышкина в лесу, задумчиво кивнул. Парня, который шел с травником, он не знал. От него не исходило ни магии, ни той многозначной, характерной для обычных людей пустоты. Энергетически он был абсолютно пустым местом. К тому же слишком покорно и безвольно шел за Сухоперышкиным, странным даже для магического общества.

– Напоит зельем, парень все забудет. И дело с концом, – буркнул Саша. – Сухоперышкин же сможет понять, кто его заколдовал?

– Нет, – возразил Олег. – Если Ярослав правильно понял, следов колдовства на том парне нет.

– Может, заклинание сложное?

– След есть в любом случае.

– Может, Яру не хватило способностей его рассмотреть?

Ярослав скрестил руки на груди и закатил глаза:

– Я уверен в том, что почувствовал.

Саша отвернулся и ничего не ответил. День не задался с утра: его разбудил истошный плач младшей сестры, он забыл о каше на плите и оставил всех без завтрака – мама, правда, спасла ненавистной в семье Гвоздикиных яичницей. Теперь на поляну вбежал дурак Королек, раздувает из мухи слона, еще и Злату под ручку притащил.

– Кто мог это сделать? – спросила удивительно тихая Злата. Она сидела на большом пне под елкой рядом с ямой, где лежали гитары, – вдали ото всех, обняв себя за плечи, точно замерзла. – На чье заклинание похоже? Точно не огонь. Мы не можем влиять ни на тело, ни на сознание.

– И не воздух. Некоторые из них могут управлять дыханием, но таких мастеров мало, – заметил Ярослав и добавил: – Вода, возможно.

– И земля тоже, – кивнул Олег. – А вообще, может любой, если это дар или зелье. Перебирать стихии бесполезно.

– Приворотное? – тут же нашелся Саша.

Злата не смогла сдержать улыбку. Ярослав прикрыл ладонью губы. Даже он знал о «проклятье» Гвоздикина, который дважды попадал под действие приворотного зелья.

– Не думаю, – усмехнулся Олег. – Эксперт по приворотным зельям у нас, конечно, ты, но непохоже, чтобы найденыш Сухоперышкина был кем-то одержим. Да и не стал бы он так волноваться из-за приворотного: снять его – пара пустяков.

– Тебе ли не знать, – хмыкнул Ярослав, искоса глядя на Сашу.

– Не завидуй, – буркнул тот и снова обратился к Олегу: – Вдруг это было сильное приворотное? Или не рассчитали порцию? Перед Купалой все травы становятся сильнее.

– И девушка отправила своего заколдованного возлюбленного в лес. Одного, – продолжал Ярослав. – Я понимаю, если бы она пошла с ним…

В воздухе разлилась раскаленная лава, и по Сашиным щекам тоже. Он покраснел до кончиков ушей, проскрежетал что-то сквозь зубы, насупился и замолчал.

– И все-таки, кому это нужно накануне Купалы? – снова подала голос Злата. Она уже не улыбалась, но остатки смеха еще прятались в ее голосе. – Вряд ли это сможет сорвать обряд, но…

– Не сможет, – сказал Олег. – Сухоперышкин напоит того парня зельем забвения, и люди ничего не узнают. Мы спокойно проведем обряд. Как обычно.

– Мне больше интересно, – подал голос все еще обиженный Саша, – кто из наших умудрился сотворить такое накануне праздника. Это угроза.

– Не драматизируй, – Ярослав поморщился. – Это один человек. Один случай.

Саша поморщился. Вечно Королек делал вид, будто самый умный, будто не удивляется ничему, что удивительно для них, проживших всю жизнь в Серебряных огнях. Вечно делает вид, будто за шестнадцать лет уже видел всё и пережил всё.

Он был чужаком здесь. Был и останется. Даже Злата смотрит на него с таким холодом и опаской, на которые, казалось, вообще не была способна.

– Наверное, ты прав, – проговорила она и отвела взгляд. – До Купалы мы сами сто раз забудем об этом. Нам лучше сосредоточиться на подготовке к обряду, меньше недели осталось.

– Я согласен!

Саша по-прежнему сидел, отвернувшись от друзей, но голос его стал теплее. Он положил руки на колени, голову – на руки. Изредка бросал взгляды из-под ресниц на Злату. Вид того, как переливались ее волосы под редкими в лесу солнечными лучами, его успокаивал.

– У меня сегодня занятие с Сухоперышкиным, – подытожил Олег. – Я постараюсь расспросить его, чтобы мы все точно были спокойны.

На занятие Олег пошел уже через полчаса. За ним ушел и Ярослав, сославшись на какие-то свои дела. Саша тоже поднялся на ноги, вздохнул, предвкушая день дома с младшей сестрой, которая сегодня явно была не в духе. Но вдруг за ним увязалась Злата. Она спросила, могут ли они пойти вместе – все равно в одну сторону, – и, не дожидаясь ответа, пошла прочь с поляны.

Они шли мимо школы, когда Злата заговорила об обряде огненных колдунов.

– Кстати, ты знаешь, что вчера они все-таки определились?

– Нет, – осторожно отозвался Саша. Он правда ничего не знал, но думал об обряде постоянно. Его не так заботили найденыш Сухоперышкина и угроза празднику, как то, кто будет проводить главную его часть.

– А они определились. И я порасспрашивала папу. Не то чтобы он сильно что-то скрывал, просто…

Злата сознательно тянула время, и Саша, поняв это, остановился. Он ждал. Вдыхал глубоко и долго не выдыхал, пытаясь успокоить клокочущую в животе преждевременную радость. Саше казалось, что он уже слышит свою фамилию, видит, как шевелятся губы Златы, когда она ее произносит.

Вокруг разливались лавовые волны, хотя самого Сашу вдруг бросило в дрожь. Он побледнел. Смотрел на Злату так нетерпеливо и так жадно, будто от одного ее слова зависит вся его жизнь. Ждал и почти не дышал.

– Ты! Ну конечно ты! Ты будешь проводить обряд!

Злата приготовилась, протянула руки, ждала, что ее тут же сгребут в охапку и заобнимают до смерти. Но Саша не шелохнулся.

– Я?

– Ты.

Злата испугалась, опустила руки, сделала шаг назад.

– Ты, ты, ты! Что такое? Ты же так этого хотел. Теперь…

И в следующую секунду Саша прижал Злату к себе. Он обнимал ее, гладил по мягким волосам и ничего не говорил. Она улыбалась, обвив руками его талию, и слушала, как гулко и часто стучит его сердце.

* * *

Воды Серебрянки приветливо поблескивали на солнце, и Ярослав, сидя на песке, жмурясь, наслаждался переливами и силой, в которой его щедро купала река. Она понравилась ему сразу, стоило прийти однажды утром, когда солнце едва-едва поднялось над горизонтом. Текла серым металлом с белыми отблесками, спокойная, тихая, не сравнимая с бушующим опасным морем на его родине. Море было ближе Ярославу. Он вырос рядом с бесконечной водной гладью и штормами. Но эта река… Река, у которой росла его бабушка, где долгие годы жила после свадьбы с дедом, где узнала, что у нее родится ребенок – его отец. Когда приехал Ярослав, Серебрянка словно приняла его в свою семью. Здесь он чувствовал, будто вернулся в старый дом, который столетиями принадлежал его семье. Чувствовал родство с этой рекой, с поселком, с людьми, которые здесь жили. Даже если эти люди не признавали в нем своего.

Плеск воды. Ярослав рывком поднялся и быстрым шагом поспешил к части пляжа, укрывшейся под ветками древней, разросшейся ивы. За ней начинался маленький островок с чистым песком, окруженный камышами и высокой травой. Там стоял большой камень. К нему Ярослав, опустившись на корточки, прислонился спиной. Прогретая солнцем твердая неровная поверхность приятно грела кожу.

Из воды показалась сначала макушка, потом длинные черные волосы с запутавшейся в них ряской, потом, когда волосы были откинуты в сторону, лицо. Молодое, но слишком уж бледное лицо, шея с голубыми следами чьих-то пальцев, часть груди, выглядывающая из воды. Белая кожа собирала все оттенки окружающего мира – серо-зеленая вода, салатовая трава и кувшинки, желтая ряска, прибившаяся к берегу. Девушка казалась искусственной куклой, фарфоровой фигурой, зачем-то погруженной в воду на поселковом пляже. И только глаза, неестественно яркие, но живые, медовые, даже ласковые глаза отличали ее от игрушки. Глаза, встречи с которыми Ярослав старательно избегал.

– Прости, я опоздала, – ее голос звучал слишком просто и приземленно для такой внешности.

– Я сам недавно пришел.

Он смотрел на мерзко дрожащую из-за волн трясину, на влажный край берега в том месте, где песок соприкасался с водой, но взгляд сам то и дело скользил по тонким девичьим рукам, по узким плечам, по бледным губам. В Ярославе зарождалось странное, неясное для него самого чувство. Это был не страх. Скорее, то же, что он чувствовал рядом с Серебрянкой, но извращенное, вывернутое наизнанку.

– Ты что-то узнала? – спросил Ярослав, в очередной раз прикрывая глаза, чтобы избавиться от навязчивого образа.

– Да. Я никогда, никогда так часто не ходила в гости! – Девушка кокетливо поправила черные волосы, оголяя правое плечо. Она приподнялась на локтях, стараясь подобраться ближе. Ярослав, понаблюдав за ее стараниями пару секунд, снисходительно наклонился к ней. Она заговорила тихо-тихо, разделяя слова и едва задевая его ухо губами: – Ни одна. Русалка. Не знает. Что случилось.

Ярослав резко выпрямился. Девушка расхохоталась и, оттолкнувшись от берега, окунулась в воду спиной. Вскоре она снова выплыла. На ее губах играла довольная улыбка.

– Есть другие варианты? Узнать у кого-то еще? – спросил Ярослав.

– Не-а, – девушка покачала головой, – я проплыла всю Серебрянку, поспрашивала у всех, даже у Евы. Никто ничего не слышал. Может быть, тебе лучше поговорить с наземной нечистью?

– Да, может быть, – кивнул Ярослав и поднялся на ноги.

– Уже уходишь? – в голосе слышалось разочарование. – Ты и так приходишь слишком редко, посиди со мной еще немного.

– Мне пора, – отозвался Ярослав, замер, подумав, и присел на корточки у самой кромки воды. – Спасибо тебе за помощь.

Он обворожительно улыбнулся, прекрасно зная, как его улыбка на нее подействует, и нежно заправил мокрые длинные волосы за ее ухо. Пальцы задели кожу. На них осталась липкая влага и холод неживого тела.

Потом он резко поднялся, заметив присутствие чужого колдовства. Последнее, что услышал, выбираясь из своего укрытия, – плеск воды, сомкнувшейся над девичьей макушкой.

Едва Ярослав выбрался из кустов, как встретился взглядом с незнакомой девушкой. Она смотрела так, будто понимала, с кем он встречался, о чем говорил и какие «запрещенные приемы» использовал. Понимала и не боялась.

– Я никому не скажу, не беспокойся, – поспешила заверить она.

– О чем не скажешь?

Девушка усмехнулась.

– О том, что ты встречался с русалкой, конечно.

У нее был мягкий звенящий голос, сияющие светло-зеленые глаза, совсем детский и в то же время пробирающий до мурашек, проницательный взгляд.

– Спасибо, – кивнул Ярослав и подумал, что именно таким голосом должна обладать русалка, с которой он только что встречался. – А ты с кем тут разговариваешь?

– Ни с кем. Изучаю реку, часто сюда прихожу.

– Я здесь бываю каждый день и ни разу тебя не видел.

– А я тебя видела. Утром ты убежал с девочкой с золотистыми волосами, огневичкой. Я прихожу сюда последние пару дней, недавно приехала.

– Ты, наверное, дочка Белозеровой?

Девушка кивнула.

– А ты, наверное, Ярослав Королек, который так легко подчиняет любую воду. Много о тебе слышала. Я Марина, – она протянула руку, и Ярослав пожал ее.

Глава 3

Окна Белозеровых выходили на маленькую площадь с крохотным круглым фонтаном и четырьмя лавочками. Ее пронзала неширокая асфальтированная тропинка, вдоль которой были высажены кустарники и уже цветущие бархатцы. Дальше начинался ряд магазинов и жилых домов, ютились в одном здании банк и швейная мастерская – все, что казалось слишком бытовым и простым. Когда Марина стояла на балконе на четвертом этаже, площадь с фонтаном выглядела зеленой жилкой, пульсирующей в такт большому сердцу поселка. Даже на высоте она чувствовала воду, струями бьющую из ржавых труб, и ей постоянно хотелось схватиться за краешек из брызг и потянуть вверх. Особенно вечером, когда включались фонари и теплые оранжевые отблески впитывались в прозрачные капли. Потянуть вверх. Свернуть в фигуру, тут же перестроить в другую. Ощущать через воздух приятную влагу и текучесть. Потом сделать легкое, но точное движение – рассыпать капельки по воздуху, заставить замереть – и…

– Привет! – голос матери тихим эхом влетел в балконную дверь.

Марина столкнулась с ней в прихожей, прошла в кухню и начала разбирать пакет с продуктами.

– Вот насколько я люблю обряды, настолько же не люблю советы перед ними, – сказала мама, устало опустившись на стул. – Решали сегодня, когда и где проводить подготовку, чтобы нас не заметили.

– А где вы проводили ее раньше?

– На том берегу Серебрянки. Теперь там все застраивают коттеджами, и не сунешься. Жалко, красивое место было. Маринчик, налей, пожалуйста, чаю – очень пить хочется.

Марина щелкнула кнопкой чайника, и через три секунды он начал тихо гудеть.

– Решили, что, кроме нашего берега, идти больше некуда. В других местах или к реке не пройдешь, или местность слишком открытая, а ставить заслон, чертить руны… сама представляешь.

– Это долго? – уточнила Марина. Она еще не сталкивалась с рунами и защитным кругом, потому что в Дубовнике никто не скрывался – там жили только колдуны.

– Да, и сил отнимает много. Ну ничего, не думаю, что тебе на обряде помешает след после тренировок.

Щелкнула кнопка бурлящего чайника. Из носика повалил пар. Марина провела в воздухе линию плавным движением кисти, и тонкая струйка воды с миллионом маленьких пузырьков перелетела в кружку с желто-зеленой заваркой на дне.

– Ты ж моя умница. Спасибо, – мама поднесла чашку к губам, но не сделала глоток. – Чем сегодня занималась?

– Была у реки, как обычно, – Марина пожала плечами, села напротив. – А еще познакомилась с Ярославом Корольком. Ты о нем рассказывала.

– А, да, внук Василисы Александровны, – пальцы крепче сжали чашку. – И как он тебе?

Марина нахмурилась, не понимая, какой смысл мать закладывает в этот вопрос. Ей тут же вспомнилась русалка, с которой так спокойно, без страха и защитных заклинаний, наедине говорил Ярослав. Марина пришла на берег в тот момент, когда раздался громкий плеск, будто в воду что-то уронили. Любопытство, смешанное с желанием помочь, если потребуется, заставили ее пойти к скрытому растениями уголку. Она уже протянула руки, чтобы отодвинуть в сторону густые ивовые ветки, как услышала девичий смех. Он показался неприятным и глуховатым, но вполне обычным.

За ивами могли скрываться девочки, только-только осваивающие стихию, или влюбленная пара, ищущая уединения. Но тут Марина почувствовала, что рядом с уже знакомой ей силой мятных морей появилось еще что-то, совершенно новое, непривычное и неясное. Что-то из другого мира.

Когда Марина осторожно выглянула из-за веток, то увидела Ярослава и наполовину лежавшую в воде девушку. По ее бледной коже, по длинным волосам с зеленым отливом, по жадному хитрому взгляду и слабой, холодной и юркой силе Марина узнала русалку. Она впервые видела нечисть так близко. Много читала, часами рассматривала картинки, но никогда не встречала вживую. Она слишком хорошо знала способности и природу нечисти, чтобы бояться, но слишком слабо сопротивлялась предрассудкам колдовского мира. В ней появилось отвращение к мертвому телу, которое так беззастенчиво заигрывало с Ярославом.

Марина отпустила ветки и отошла к воде. Вглядываясь в зеленоватую поверхность, подумала, сколько таких же девушек, неживых, скользких, пропитанных холодной влагой и тиной, живет в реке, и попыталась успокоить нахлынувшие эмоции, заменить отвращение на сострадание и понимание. Это у нее получилось быстро.

В тыльную сторону ладони что-то ткнулось. Марина попыталась схватить назойливую траву или веточку, но уперлась в гладкое и твердое. Кухонный шкафчик с отвалившейся с краю лентой из мягкого пластика. Марина вдавила ленту в край, но обратно она не приклеилась.

– Этот паршивец чуть не занял твое место в обряде, – заговорила мама с плохо скрываемым презрением. – Никто бы с ним так не носился, если бы не Солнцев и Василиса Александровна. Бабушкин внучок!

– Ты говорила, он сильный колдун.

– Ты не слабее его. Посмотрела бы я на него, не будь у него такой бабушки. У нее в общине особое место, ее все уважают. Ее слово сильнее моего слова. Представляешь? Я не отрицаю, что она великая и очень опытная колдунья, но кто из нас старейшина, в конце концов?

Мама сделала большой глоток, но тут же почти уронила кружку на стол. На выпученные глаза накатились слезы.

Марина налила стакан воды.

– Не надо, – мама несколько раз махнула на стакан. – Обожглась, вот и все.

– Осторожно!.. Мы поговорили с Ярославом немного, пока шли до дома, – он показался нормальным.

– Знаешь уже, какие слухи о нем ходят?

Марина неопределенно покачала головой.

– Он нечисть, Маринчик, – мама на секунду выгнула брови дугами: «да, вот так вот». – Нечисть. А ты думаешь, откуда у него такая сила?

– Сильные колдуны не редкость, – Марина пожала плечами, быстро забрала у мамы пустую кружку и отвернулась к раковине. – Ты тоже сильная колдунья, хотя человек.

– Сильный колдун сильному колдуну рознь. Так что мой тебе совет: не связывайся с Корольком. Лучше занимайся, готовься к обряду. Я думаю, тебе нужно добавить еще вечерние уроки. Давай сегодня пойдем к Серебрянке вместе, покажу пару уловок.

– Но я уже занималась сегодня.

– И что? – в голосе звучало искреннее недоумение. – Это же твой первый обряд. Все должно быть идеально. Это важное событие в жизни каждого колдуна, да?

– Да. Но я уверена в своих силах. Я точно сделаю все правильно.

– Да что ты говоришь? А не рано нос задрала?

– Нет…

– Когда люди так говорят, в итоге у них ничего не получается.

– Мам…

– Нет, я тебя не заставляю. Просто даю совет, как более опытная колдунья.

– Это значит: «Даю совет, к которому ты обязана прислушаться»? – уточнила Марина. Мнимо предоставленный выбор злил больше, чем уверенность матери в беспомощности дочери. Марина чувствовала, как собственное колдовство закипает внутри, как хочет вырваться наружу неуправляемым потоком, совсем как пар из чайника десять минут назад. Но она сдерживалась.

– Ой, да делай ты что хочешь, – мать махнула рукой и поднялась. Уже стоя в дверях гостиной, она крикнула: – Не забудь, завтра вечером мы ставим знаки и несколько занятий у тебя пропадут.

Заголосил музыкальный канал. Марина уронила вымытую кружку в раковину. Злость кипела и кипела. Хотелось плакать, кричать и почему-то спать. В горле стоял ком, но слезы не появлялись. Слезы – последнее, что может позволить себе дочка старейшины. Крик, живой и колючий, тоже остался в горле – пришлось прокашляться. Резкие звуки, всколыхнув разложенные по полкам чувства, отдались в голове звоном. Снова накатила волна. Куда деться от злости и стыда из-за собственной слабости, Марина не знала.

В телевизоре пели о том, что выхода нет, и стало совсем невыносимо.

Марина поставила чашку на полку, быстро пробежала мимо гостиной в коридор и надела босоножки. Застыла, пытаясь успокоиться, – иначе в голосе будет слышно слезы, – и крикнула:

– Я ушла на тренировку!

Не дожидаясь ответа, Марина выскользнула за дверь. Она слетела вниз по ступенькам и побежала к реке, чтобы не дать себе шанса развернуться.

* * *

Сухоперышкин спал, закутавшись в плащ и уронив голову на стол. Он не шелохнулся, когда в замке провернулся ключ и дверь с тихим скрипом отворилась. Не шелохнулся, когда кто-то сквозь зубы чертыхнулся и тяжелыми шагами прошел по коридору. Не шелохнулся, даже когда неизвестный уронил стопку книг, которая стояла прямо на пороге кухни. Книги посыпались, задели непонятно откуда взявшуюся на полу десятилитровую кастрюлю. Крышка с оглушительным грохотом съехала на тарелки. Раздался хруст.

– Почему вы ставите тарелки на пол? – спросил в полный голос Олег. Он тут же опустился на корточки посмотреть, уцелело ли хоть что-то из посуды: все тарелки раскололись на большие неровные части.

– У меня был занят стол, – пробурчал куда-то в свои руки Сухоперышкин, так и не поменяв положения. – Да и вообще не до тарелок.

Олег вернулся из ванной комнаты с веником и совком, отодвинул кастрюлю и принялся убирать осколки.

– Извини, что не открыл.

Олег мысленно усмехнулся. В самом начале их занятий он торчал под дверью учителя часами: на звонки – и телефонные, и дверные – Сухоперышкин не отвечал. Чаще он просто крепко спал. На оправдания Олега в свой адрес – «да ничего страшного, я понимаю, у вас много дел» – Сухоперышкин начинал злиться и говорил о том, как бесценно время. А однажды просто отдал запасной ключ от своей квартиры и разрешил приходить днем в любое время.

– Да ничего, – по привычке ответил Олег. – Работали всю ночь?

Сухоперышкин неопределенно хмыкнул. Только теперь Олег заметил, что весь кухонный стол завален книгами, свитками и талмудами, к обложкам которых прикреплены замочки и цепи. Откуда у поселкового колдуна настолько старые книги, он не знал, но был уверен: добыли их не совсем честным путем.

– Ого, – Олег быстро ссыпал в мусорную корзину осколки и начал жадно разглядывать книги. – Все про травы? Вот эту я у вас вообще никогда не видел.

– Да, про травы. Не видел, потому что не время, – Сухоперышкин пожал плечами и зевнул. Потом принялся убирать книги. Делал он это небрежно, будто выбрасывал брошюрки из соседнего магазина. Но прикасаться кому-то еще, даже Олегу, запрещал. Сухоперышкин лично перенес книги стопками по десять штук в дальнюю комнату. Надрывался, но упрямо отказывался от помощи. Олегу оставалось лишь слушать, как захлопывается дверь, и гадать, чудится ли ему шуршание ключа, который проворачивается в скважине. Но ведь замка на двери не было.

Сухоперышкин унес последние книги и долго не появлялся на кухне. Олег успел вымыть пол и теперь сидел за столом на привычном месте – в углу, спиной к коридору, который заканчивается поворотом в прихожую.

– Что обсуждаем сегодня? – спросил Сухоперышкин.

Он разлил золотистый чай из круглого заварочного чайника в два больших бокала. По кухне растекся запах зверобоя и мяты. Олег расслабился. Плечи опустились, он перестал поправлять очки и прислонился, чуть сгорбившись, к стене.

– По плану у нас были женские травы. Еще я про рецепт хотел спросить, который вы дали в прошлый раз.

– Рецепт? – Сухоперышкин почесал затылок. Ни о каком рецепте он не помнил.

– Да, к обряду, – осторожно уточнил Олег, оттолкнувшись от стены. – С пустым клевером, помните?

– А! – воскликнул Сухоперышкин вместе со свистком закипевшего чайника. – Да, точно. На удачу. Я помню. Ох, прости меня, Опенкин, бессонная ночь.

– Что-то случилось?

Сухоперышкин слегка повернул голову и, разливая кипяток, искоса посмотрел на Олега. Тот перехватил его взгляд.

– Нет, – соврал Сухоперышкин, поставил кружки на стол, достал с полки блюдце с клубничным вареньем и сушки. – Начал собирать ингредиенты?

– Да, – кивнул Олег, засуетился и вытащил из кармана сложенный вчетверо листок. – У меня есть клевер. Но я внимательнее почитал состав и не совсем понимаю. Не понимаю, как оно работает. Зачем здесь пустой клевер? Он же вообще нигде не используется.

– Во-первых, используется: против головных болей или, например, для очищения крови, – терпеливо и серьезно перечислял Сухоперышкин, задумчиво глядя мимо кружки. – Во-вторых, это мы называем выращенные с помощью колдовства растения пустыми. В них есть крупицы силы. Другие компоненты зелья усилят их, и вот тебе, пожалуйста, рабочий клевер.

– Но… – пробормотал Олег и перечитал рецепт. Там была сушеная лунная мята, которая усиливала почти все растения. Может, о ней и говорил Сухоперышкин. – Ладно, хорошо. Но роса? Ее ничем нельзя заменить? Для основы подходит и отстоявшаяся вода, и полынная вода…

Сухоперышкин резко выдернул из рук Олега рецепт, что-то черкнул на нем выуженным из кармана плаща карандашом и вернул. На листке появилась объединяющая все ингредиенты скобка и приписка большими буквами с маленькими петельками: «замен нет».

– Понял, – вздохнул Олег и сделал несколько глотков уже остывшего чая.

– Вздыхаешь так, будто я отправляю тебя за кровью Змея, – по-доброму усмехнулся Сухоперышкин. – Вот проблема: росу собрать!

– Для земляного колдуна?

– В твоей компании есть самый сильный водный! Попроси Королька, мне кажется, он не откажет.

Олег спрятался за большой, уже пустой кружкой, делая вид, что пьет. Просить о помощи он не хотел. Просить о помощи – признаться в своей слабости, в волнении перед обрядом, в том, что он не может справиться сам. Он никому не позволял сомневаться в своих силах.

Поставив кружку, Олег заметил улыбку на лице Сухоперышкина.

– Клевер же ты как-то вырастил, – заметил тот. – Тоже пришлось просить.

– Мне помогла Злата.

– Уверен, Королек ничуть не хуже Солнцевой!

Олег не ответил. Сухоперышкин безразлично допивал чай и думал о чем-то своем. На долгие мучительные минуты повисло молчание.

– Хочу заметить, что Королек – мастер именно по таким тонким штучкам, – сказал вдруг Сухоперышкин, будто разговор не прерывался. – Хотя по нему и не скажешь. Но я ж не настаиваю, проси кого хочешь. Ну или не проси, тогда останешься без зелья. Еще раз, кстати, напоминаю тебе, Опенкин, что оно тебе не так уж и нужно. Я уверен, ты хорошо справишься с обрядом сам.

«А я не так в этом уверен», – подумал Олег.

– Давай девичьи травы отложим до… ну, скажем, недели после Купалы? Не против?

– Нет.

– Ну и прекрасненько, – Сухоперышкин встал, с грохотом поставил пустые кружки в раковину. – А теперь, если ты позволишь, я бы хотел продолжить свою работу. У тебя много дел: тебе нужно поймать Королька.

– Да, спасибо. – Олег кивнул, засобирался и уже в коридоре заметил, будто ни в чем не бывало: – Кстати, а что за парень шел с вами сегодня из леса?

Сухоперышкин засмеялся. Он оставил уборку, вышел в прихожую – Олег надевал кроссовки – и скрестил руки на груди.

– Ты серьезно решил спросить так вот прямо? Сидел весь вечер, терпел и решил спросить прямо?

– Ну… да. Ярослав вас видел. В том парне вообще не было ничего – ни колдовского, ни человеческого. А Ярослав же мастер в таких тонких вещах, правда?

– Ой, Опенкин, вы со своими друзьями сведете меня в могилу, – устало вздохнул Сухоперышкин, прислонившись к косяку одним плечом.

– Говорите, как глубокий старик.

– Я и есть глубокий старик. Того парня погрузили в полусон. Обыкновенный полусон, полное подчинение и безмолвие, только непонятно, кто или что этому виной.

– Это же простейшее заклинание, – Олег удивился и даже замер на корточках. – Оно оставляет очень четкие следы. Ярослав точно почувствовал бы его.

– Вот именно. Поэтому случай странный, и я пытаюсь в нем разобраться. И буду очень признателен, если ни ты, ни твои друзья не будете лезть в это дело.

Олег пожал плечами.

– Мы вроде и не собирались. Нет, за помощью вы обращайтесь, конечно.

– Обязательно.

Олег вышел из подъезда хмурый и озадаченный. Он, казалось, получил ответы на все свои вопросы, но что-то его беспокоило. Обряду ничто не угрожало, странный состав зелья объяснялся простыми взаимодействиями ингредиентов. Он снова и снова прокручивал в голове разговор с учителем, вспоминая мельчайшие детали.

Только когда Олег миновал поворот к Серебрянке, его озарила внезапная догадка. Книги, которые читал Сухоперышкин в кухне, были не про травы. Все они, даже талмуд с цепью на обложке, были посвящены нечисти.

* * *

«Ты же не расстроился?» – появилось на белом экране, и Ярослав улыбнулся.

«Конечно, нет», – быстро напечатал он ответ. Потом подумал и тут же отправил второе сообщение: «Мне и двух обрядов хватило. Я вообще не понимаю, почему они так важны».

Почти сразу ему прилетели смеющиеся до слез смайлики. Улыбка Ярослава стала еще шире. Он смотрел на желтые рожицы, а в памяти сама собой появлялась мамина улыбка – настоящая, живая, искренняя, такая сейчас далекая.

«А как же почет, престиж, популярность у противоположного пола?»

Ярослав даже опешил от такого вопроса. Подумав немного, написал: «Ну не знаю…» Он и правда не знал. Прошлогодняя Купала понравилась. Понравилось, что собрались все колдуны, что они веселились, пели, танцевали вокруг костра. Понравилось, что воздух был пропитан магией, причудливо перемешанными стихиями. От этого кололо в венах и собственная сила радостно клокотала внутри. Но не из-за обряда.

За водоворотом смеха и магии Ярослав не чувствовал земли. Это был закрытый, подвешенный в воздухе мир, оторванный от природы. Это был праздник, такой же, как все человеческие.

«У моря более суровые законы. Там, откуда родом я, Купала тоже была веселым праздником. И многие другие тоже. А ты просто к веселью не привык».

«Может быть».

На экране отобразились светло-серые буквы: «Алиса печатает…» Справа появился еще один диалог: «Олег Опенкин».

* * *

Злата думала, что если обряд будет проводить Саша, то все ее проблемы тут же решатся. Но ошиблась. Она выбралась из его объятий, зашла домой и рассказала отцу о Сашиной радости, потом долго лежала на кровати и разглядывала колдовские знаки на правой руке – что бы она ни делала, избавиться от беспокойства не удавалось. Оно сверлило меж ребер. Оно рисовало прошлогодние картинки, когда Злата едва не испортила обряд из-за собственного страха.

Злата, полная решимости, быстрым шагом направлялась к Серебрянке. Нужно смотреть страху в лицо – так всегда говорил папа. Настало время это сделать. При мысли о воде все еще потряхивало, но она заставляла себя подавить внутреннюю дрожь.

Злата шла так быстро, что не заметила, как из-за угла вынырнул человек. Они столкнулись.

– Извини, – пробормотала Злата, делая два шага назад. – О, это ты. Привет.

Перед Златой стояла Варя Чешуева, и это был последний человек, которого хотелось видеть перед борьбой со своими страхами. Они не понравились друг другу с первой секунды знакомства. Красавица Варя с подружками-огневичками держалась в стороне, изредка проходила мимо с высоко поднятой головой и тихо усмехалась, когда на уроках Злата и ее компания веселились вместо того, чтобы спокойно учиться и поскорее разойтись по домам.

Злата не любила Варю из-за ее холодности. Это было то, чего она не понимала в людях, не принимала и не могла себе объяснить. А еще Варя была чуточку заносчивой и всегда хотела казаться лучше, чем была на самом деле.

– Привет. Я тебя тоже не заметила.

Красные губы Вари растянулись в вежливой улыбке. Злата посмотрела на нее с подозрением и попыталась обойти.

– Я спросить хотела, – сказала Варя, – ты же знаешь, кто будет проводить обряд в этом году?

– Да, – аккуратно ответила Злата. – Об этом же объявили на общем совете. Еще вчера, по-моему.

– Мои родители не ходили.

– Понятно, – растерянно ответила Злата.

Старшие Чешуевы вообще казались ей странными. Они не закончили обучение, не получили два последних колдовских знака и то ли из зависти, то ли из вредности вообще перестали доверять колдовству и общинам. Они не ходили на советы, присутствовали, но не участвовали в обрядах, и предпочитали платить за простейшие заклинания, но не творить их самим.

– Его будет проводить Саша Гвоздикин.

Лицо Вари на мгновение просветлело. Улыбка даже стала чуть более искренней, обнажив белые зубы.

– Понятно. Рада за него.

Злата кивнула. Она знала о долгой невзаимной влюбленности Вари, и теперь ей даже стало неловко.

– Я ему передам, – зачем-то сказала Злата.

– Ты торопишься? Не буду тебя больше задерживать.

– Да, я… Ладно, извини еще раз.

Девушки разошлись, а мысли Златы полностью захватила странная встреча. Хотя они с Варей никогда не враждовали, даже уважали друг друга – Злата Варю за идеальную школьную успеваемость, Варя Злату за колдовские умения, – почти никогда не пересекались и не разговаривали. Этот диалог стал первым за несколько месяцев. Злата не понимала, почему Варя задала вопрос про обряд именно ей, почему не могла написать или позвонить, если ей было настолько интересно.

Злата свернула к реке. Протоптанная тенистая тропинка вела прямо, а потом широкой дугой уводила вправо. У дуги понимаешь, что река ближе, чем асфальтированная аллея и люди.

Злата почувствовала знакомое волнение. В такие моменты все внутри груди и живота начинало дрожать. Так зарождался страх.

Когда показался поворот, сердце перестало дрожать. Оно забилось с такой скоростью, что Злате стало больно и оглушительно громко. И все же сквозь ритмичную гулкость в ушах она услышала журчание реки, мирное и мерное. Голос Серебрянки первый раз в жизни не испугал, а успокоил.

Злата продолжила идти, хотя шаги ее стали короче. Она вслушивалась в окружающие звуки, стараясь не обращать внимания на боль в груди и слабость в ногах.

«Я не боюсь. Я не боюсь. Я не боюсь».

На берег Злата вышла со спокойной осторожностью. Страх не исчез, а замер, застыл, затаился. Он милостиво поддавался контролю, из-под которого мог вырваться в любой момент. Злата старалась об этом не думать.

Река звала к себе блестящей водной гладью и мягким журчанием. Дышать рядом с ней становилось легче. Когда Злата подошла ближе к кромке берега, тень деревьев соскользнула с плеч, отпуская ее во власть солнца. Злата любила объятья горячих лучей. Она куталась в них, точно в плед, подставляла им щеки. Солнце казалось родным – самым родным существом, роднее отца, которого Злата бесконечно сильно любила, роднее матери, которую никогда не видела, но чей неясный след чувствовала в себе.

«Помоги мне, Ярило».

Злата увидела отражение солнца в воде. Оно сияло так ярко, что пришлось зажмуриться. Единение огня и воды показалось странным: под полыхающей звездой вода не пенилась и не бурлила – Злата вспомнила недавний сон. Она стояла на берегу совсем как бабушка. Если снять босоножки и сделать один шаг, мокрый песок коснется ступней.

Злата сняла босоножки.

Сердце снова забилось быстрее, словно напоминая о таившемся внутри страхе. Злата тут же отогнала от себя волнение, радуясь, что она стоит у реки. Она стоит так близко. Она одна. Она спокойна. Она поборола себя и свой страх.

Сейчас она войдет в воду – и…

Сила. На одну-единственную секунду Злата почувствовала силу. Это была смесь воды и огня. Нереальная. Ненастоящая. Переполняющая изнутри, до краев, заставляющая чувствовать легкость. Злате казалось, она взлетит. Казалось, она сможет нарушить любой закон, перейти любую границу. Ей дозволено все, потому что внутри две противоположности – и обе в ее власти.

Злате казалось, что все это правильно. Правильно, что сила разрывает. Правильно, что вместо боли сила дарит радость и легкость. Правильно, что сила принадлежит именно ей.

Сумрак. Солнце скрылось за облаком. Наваждение исчезло. Все вернулось: страх, боль в груди, дрожащие колени. Злата выбежала из воды и судорожно огляделась. Ее окружала тьма. Неприветливо тусклый мир, холодный и бесцветный, подбирался к ней со всех сторон. Черные деревья. Серый песок. Потемневшие воды Серебрянки.

И Злата побежала.

Побежала, не разбирая дороги, спотыкаясь, почти на ощупь. Качая головой, пыталась избавиться от воспоминаний.

Синеватая кожа. Злые глаза. Чешуя на шее.

Злата задыхается.

Слишком много воды. Во рту. В носу. Повсюду.

Страшно.

Глава 4

Злата хотела уснуть. Оказаться в отцовских объятьях и уснуть. Может быть, до вечера. Может быть, до утра. Может быть, навсегда. Ей было все равно, только бы больше не видеть реку, не приближаться к ней, не бояться.

Злата хотела к отцу, хотела почувствовать его тепло, такое ласковое и похожее на ее собственное. Родное пламя.

Но вместо отцовских объятий она оказалась в объятьях Ярослава.

Злата дрожала и беззвучно плакала, а он, тоже напуганный и растерянный, прижимал ее к себе.

– Все хорошо, все хорошо, – повторял Ярослав тихо.

Злата не помнила, как Ярослав оказался рядом, но сейчас, вдыхая море, она приходила в себя. Из памяти исчезали черные воды Серебрянки, уступая место водной глади, соленой, искрящейся на солнце, не имеющей конца.

– Успокоилась?

– Да.

Злата не подняла голову, не высвободилась из объятий. Ей хотелось чувствовать его плечо под щекой чуть дольше. Чуть дольше прятаться в безопасных морских волнах, разливающихся в воздухе.

Магия Ярослава заполняла собой все вокруг – он сам это чувствовал. Он судорожно искал Златино солнце, ее теплое нежное пламя, и не мог найти. Он смотрел на рыжую макушку, и даже волосы казались ему потухшими. Касался мягкой, всегда горячей кожи, но ощущал только холод предплечий.

Когда-то Ярослав мечтал, чтобы огонь в огненных магах погас хотя бы ненадолго. Находиться рядом с ними было слишком сложно. Но теперь, когда Златино пламя исчезло, вода Ярослава тоже застыла. Перед глазами плыли айсберги – их холодные льды трещали в венах.

– Спасибо, – сказала Злата.

Она вдруг подумала, что сидит слишком близко к Ярославу, что он слишком долго ее обнимает и ей слишком спокойно рядом с ним, таким на самом деле чужим и далеким. Она осторожно оттолкнула его. Потерла щеку. Пальцы нащупали тонкую сеточку следов, повторяющих складку на футболке Ярослава и пряди его длинных волос. Он не был похож на участливого и надежного Олега, на восхищенно-влюбленного Сашу – это пугало и интересовало одновременно. Внутренне Злата все еще тянулась к нему, все еще хотела ощутить, как он крепко, не рассчитав силы, прижимает ее к себе. Но стоило посмотреть в холодные голубые глаза, неестественно яркие, как это желание быстро пропало.

– Все в порядке, – снова сказала Злата и себе, и Ярославу. Она все еще вдыхала море, чувствовала кожей соленые волны, но это больше не успокаивало. Равновесия не было. Пламя внутри разгоралось, и море грозилось его затопить.

Злата отодвинулась, разрывая все касания.

– Ты уверена? Ты так быстро бежала. Что-то случилось? Я никогда не видел тебя такой испуганной.

– Все хорошо.

Ярослав смотрел на асфальт, следил взглядом за желто-рыжими отблесками заходящего солнца. Лицо его было сосредоточенным, будто он пытался принять какое-то решение.

– Если тебе нужна помощь, я…

– Нет, – поспешила перебить Злата. – Все в порядке, правда. Все хорошо. Ты уже очень помог, – она резко встала, торопливо поправила юбку. – Мне теперь, наверное, пора. Поздно.

Она засуетилась, нервно отбросила на спину волосы, заправляя пряди то за одно ухо, то за другое. Ей показалось, что он хочет ее проводить. Слишком внезапное желание, так подходившее открытому Саше, но совсем не вязавшееся с образом отстраненного, холодного Ярослава.

– Спасибо еще раз, – улыбнулась Злата. Уголки ее губ дрожали.

Она развернулась и быстрым шагом пошла прочь. Хотелось поскорее убежать от глупых мыслей. Конечно, ему не до прогулок до дома! Он занят изучением колдовства, занят рекой и какими-то своими делами, о которых никому ничего не известно. Злата и так случайно попалась ему по пути, и так отвлекла.

Уголки губ дрогнули последний раз, и когда уже хотели предательски поползти вниз, щеки коснулся теплый сияющий луч. Злата подняла голову, подставляя ему лицо, жмурясь и не думая о том, что может упасть. Пусть солнце снова оберегает ее. Пусть оно, надежное и родное, провожает до дома сегодня.

* * *

Солнце только-только осветило землю, но темнота уже растаяла и по Зеленому кругу растеклась утренняя серость. Стволы деревьев тонули в легком молочно-бесцветном тумане. Ярослав провел рукой в воздухе, и на ладони появились капельки. Даже в них, крошечных шариках из воды, таилась магия. Капельки отдавали ее, впитываясь в кожу. Они делились магией с Ярославом, а Ярослав – с ними.

Капелек вокруг было много. Они висели в воздухе, дрожали, плыли меж воздушных потоков – слабых, а потому незаметных. Все вокруг было пропитано чистой водной магией. Ярослав чувствовал почти каждую каплю, каждый сгусток энергии. Ему не нужно было прикладывать много сил: природа сама открывалась перед ним.

Ярослав уловил волны чужой тягуче-плотной энергии и вздохнул. Равновесие между водным колдуном и водным миром разрушилось.

– Ого, ты уже здесь, – из-за шиповника появился Олег. – Спасибо, что согласился помочь. Не каждый встанет в такую рань.

– Я всегда встаю рано, – пожал плечами Ярослав. – Начнем? Скоро туман растает.

Олег кивнул и пошел за Ярославом, туда, где не было тропинок, но росла высокая, почти по пояс, трава. Эту землю уже не защищали руны. В любой момент мог появиться человек и помешать колдовству. Олег был готов морочить любого, водить кругами по лесу, подобно Лешему, только бы получить заветный ингредиент.

– Тебе нужна помощь? – спросил он, когда Ярослав остановился. Они ушли достаточно далеко от Зеленого круга и теперь их окружали только черные стволы деревьев в белом тумане.

– Нет, я сам. Пара пустяков.

Ярослав закатал рукава рубашки. Многочисленные шнурки с подвесками звякнули. На запястье правой руки чернели знаки водного колдуна. Олег увидел только один круг и удивленно выгнул брови:

– Я думал, у тебя должно быть минимум два.

– Что?

– Два знака. Ты же проводил обряд в прошлом году, после него дают второй. Если честно, я думал, ты уже вот-вот и третий получишь.

– Нет, – голос Ярослава был холодным. – Я не ездил домой, чтобы получить второй.

– Я не знал… – Олег смутился и думал, не стоит ли извиниться. Не решился. – Ты часто пропадал тем летом, вот мы и думали…

В то лето Ярослав не выходил из дома две недели. Страхи, от которых он бежал, настигли его и накрыли с головой. Он боялся циничных поздравлений старейшин, вопросов любопытных приятелей и даже собственной магии. Но больше боялся снова почувствовать власть, которую ощутил во время обряда. Боялся и больше всего хотел ощутить ее снова.

– Да нет, – с натянутой улыбкой сказал Ярослав и прошел чуть-чуть дальше в туман. – Дома я не появлялся и не знаю, когда появлюсь.

Олег смотрел, как он снимает обувь, и видел абсолютного чужака. Понять Ярослава было сложно. Понять, откуда в нем, сверстнике, столько силы. Понять, почему он бросил семью у моря, где водным колдунам проще и приятнее жить, и приехал сюда. Понять, почему он становится таким напряженным и даже злым, если речь заходила о чем-то, что связано с его прошлым.

Ярослав закатал джинсы до колен. Влажная трава касалась щиколоток. Туман гладил по рукам, шее и щекам. Ярослав глубоко вдохнул, закрыл глаза – так было проще. Почувствовал каждую блестящую каплю, воду, скрывавшуюся везде: в воздухе, на растениях, под землей. Но прохлады на пальцах не было.

Ярослав подумал о солнце, чьи лучи еще не могли пробиться через туманный экран, но тепло уже проникало в раннее серое утро едва уловимой пылью. Солнце ласково обнимало сзади, сбоку, защищало.

Кончики пальцев похолодели. Ярослав дотянулся до упругих дрожащих шариков росы, рассыпанных по поляне. Получилось!..

Он плавно поднял руки перед собой – роса взлетела в воздух. Расслабил кисти – роса оторвалась от пальцев и тут же прилипла к ним снова.

Ярослав улыбнулся. Магия, подвластная только водным колдунам, – возможность касаться воды. Под пальцами земляных роса лопалась, огненных – испарялась, воздушных – рассыпалась на тысячи осколков. И только Ярослав с соплеменниками могли удерживать хрупкую форму воды. Осознание приятно кололо в груди и разгоняло по венам силу.

Еще одно неуловимое, ясное только посвященным движение – и капли направились друг к другу, собираясь в один большой шар. Самое сложное осталось позади. Управлять шаром было в разы легче, чем миллионом маленьких капелек, рассыпанных по чужим стихиям.

Олег потрясенно смотрел на происходящее. Стоило Ярославу поднять руки, как туман рассеялся – тот даже этого не заметил. И уже через несколько секунд капли начали соединяться. Ярославу не потребовалось время на концентрацию, на подготовку. Олег не понимал этого – не понимал ни Ярослава, ни его магию.

С землей все было совсем по-другому. Она требовала прямого контакта, уверенности, жесткости и контроля. Ты должен стать тверже земли. Ты должен точно знать, что и зачем делаешь. Земля – упрямая стихия. Зато постоянная. У нее есть четкие требования, поэтому работать с ней проще.

Вода же всегда менялась – и это было ее единственное постоянное свойство. Она принимала любую форму и температуру. Ею нужно было управлять – и в то же время она отрицала полный контроль. Противоречивая сама по себе, вода требовала от колдуна такой же гибкости и изменчивости.

Ярослав очень рано понял своенравность родной стихии. Она оставляла ему шрамы, чтобы он помнил об ошибках. Она заставляла плакать каждую ночь после своих трудных, порой жестоких тренировок, проклинать отца, дом и море. И все же возненавидеть ее саму Ярослав не смог.

«Слава Яриле», – подумал он, когда шар из водных капель стек по стеклянным стенкам в маленькую бутылочку. Олег тут же закрыл ее.

– Спасибо. Я в долгу. И знаешь… это выглядело очень мощно. Даже на обряде я такого не видел.

– Ну, обряд все же не то мероприятие, где можно показать всю свою силу, – усмехнулся Ярослав. – Так ты говоришь, роса нужна тебе для зелья? Не знаю, что именно ты варишь, но состав у него странноватый.

– Ты прямо как Злата. Нет, я доверяю Сухоперышкину. Если он говорит, что зелье поможет, значит, поможет.

– Кстати, о ней. Почему Злата так боится реки?

– Лучше спроси у нее, – холодно отозвался Олег, поправляя очки. Ему тема реки тоже не нравилась. Это была единственная тайна, которую Злата ему не открыла.

– Вряд ли она ответит.

Олег пожал плечами. Секундное молчание. Ярослав заговорил, стараясь не выдавать внезапно охватившее его волнение:

– Я столкнулся с ней вчера вечером. Шел к Серебрянке. Когда проходил поворот, Злата вдруг выскочила на меня, плакала. Я не уверен, что она сразу меня узнала.

Олег промолчал.

– У нее была истерика, – добавил Ярослав. – Жуткая. Я никогда не видел, чтобы человека так трясло.

Олег снова промолчал, только лицо сделалось вдруг печальным.

– Спасибо, – сказал он наконец, когда они уже миновали Зеленый круг. – Правда, спасибо! Ты очень помог ей. Я не могу объяснить тебе, что происходит, – сам не знаю. Но ты был рядом в очень, очень тяжелую для нее минуту.

* * *

Ноги ломило. Вода, облизывающая лодыжки, была ледяной. Холод поднимался вверх по ногам к животу, расправлялся в груди и замораживал легкие. Но на плечи тек солнечный свет. Он согревал, оберегал, и Злата стояла неподвижно.

Она только чуть наклонилась вперед, чтобы посмотреть, не намочила ли край юбки. По темно-красному подолу в стороны и вверх к коленям растекались бордовые пятна. Ткань неприятно липла к ногам. Злата раздраженно провела по ней рукой. И подол вспыхнул. Ярко. Внезапно. Очень горячо.

Злата дернулась, испуганно попятилась. Песок под ступнями поехал – она рухнула вниз.

Дно выскользнуло из-под ног, и вода полностью ее поглотила. Ледяной купол сомкнулся над головой, лишил света и воздуха. Злата открыла рот, хотела закричать, но не смогла. Звуки таяли, едва появляясь в горле. Она хаотично двигала ногами и руками, искала, за что зацепиться. Пыталась вспомнить, как плыть. Но в мыслях были лишь холод и страх. Злата застыла в ледяной невесомости. Глаза щипало из-за зеленоватой воды и невидимых слез.

Она зажмурилась. Ее вдруг подхватила пара рук. Потом еще одна, слева. И еще, сзади. Нежные и тонкие, как лианы, они обвили талию и лодыжки. Но вместо того чтобы вытащить на сушу, потянули вниз.

Злата распахнула глаза. Увидела белую, почти просвечивающую кожу с зеленоватым оттенком. Две девушки и еще одна за спиной.

«Ярило! Помоги мне, Ярило!»

Три русалки тянули на дно, приветливо улыбались и шевелили губами. Шепот превращался в тихое шипение. Злата не могла разобрать слов. Она почти не слышала их обманчиво нежных голосов, растрачивая силы на бессмысленное барахтанье в цепких объятьях нечисти. Руки Златы путались в длинных русалочьих волосах – и волосы истлевали, растворялись под огненными прикосновениями.

Тело все падало, падало, падало вниз.

Злату рывком потянули вверх. Ее трясло то ли от страха, то ли от кашля, разрывающего легкие. Ей потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя. Казалось, она всё еще там, в ледяном пространстве, которому нет ни конца, ни края.

По спине стекала холодная вода, и Злата принялась выжимать волосы в надежде согреться. Тут она заметила Ярослава. Он сидел рядом, обеспокоенный и растерянный.

Злата отметила, что одежда на нем была сухая, но тут же забыла об этом. Чувство безопасности помогло осознать: она только что едва не утонула. Злата заплакала и бессильно прижалась к Ярославу.

Рубашка на нем вспыхнула.

Одежда быстро разваливалась на черные лоскуты. Кожа покрывалась пузырящимися алыми пятнами. В синих глазах полыхал пожар, но Ярослав не двигался. Даже когда пламя перекинулось на длинные волосы, не двигался.

Злата попыталась схватить его – схватила холодную простыню.

Только тогда она поняла, что проснулась. На щеках теплилось ощущение пламени, похлопала по лицу ладонями – ничего. В комнате уже было светло. Злата забыла закрыть шторы на ночь, и утреннее солнце оставило свои следы на ее лице. Поэтому горели щеки. Поэтому снились пожары.

Но Злату еще трясло. Она не могла унять дрожь в руках и животе и куталась в простыню, которая совсем не давала тепла. Подтянула к груди колени, стараясь согреться и поспать хотя бы еще немного. Стоило закрыть глаза, как возвращалась река. Проваливаясь в сон, Злата проваливалась в бездну, наполненную зеленоватой мутной водой.

* * *

Кисточка скользнула мимо носа по верхней губе, и снова захотелось чихнуть. Саша изо всех сил сжал челюсти: когда он не сдержался в прошлый раз, весь рисунок пришлось переделывать – полчаса жизни к черту. Тут же вспомнились слова матери. Она постоянно ругалась, если Саша чертыхался: не зови черта, придет же!

Представилось, как маленькое хромое существо на изогнутых ножках с копытами вместо ступней хихикает из-за кровати – видно только пятачок. Саша уже видел чертей и знал, что у них есть нос: маленький, острый, часто с большой бородавкой на кончике, но все-таки нос. Хотя мысленно по-прежнему представлял маленькое и черное, будто измазанное сажей, существо из детских книжек.

– Подними голову, – попросила сестра.

– Зачем?

– Я шею тебе покрашу.

– Сонь, ну может, не надо?

– Надо! А то непохоже будет! Где ты видел дракона с белой шеей?

Саша покорно вздернул подбородок и принялся рассматривать двухскатный деревянный потолок, который знал наизусть: изучал его, когда не мог уснуть. Теперь он сидел на полу по-турецки, рядом стояли банка с водой, пенал с кисточками и перепачканные краски. В нос забивался запах химии, и хотелось скорее проветрить комнату.

– Саш! – голос мамы прозвучал отдаленно и глухо.

– Подожди секунду, – сказал Саша, мягко останавливая руку сестры с кисточкой. – Я только узнаю, зачем мама зовет.

Он быстро поднялся, вышел в коридор и, перегнувшись через перила, крикнул:

– Что?

– Сходи в магазин, хлеб закончился.

– Ладно.

Мысленно Саша возликовал: наконец есть предлог смыть с лица краску, воняющую клеем и стягивающую лицо.

– Не смывай! – приказала Соня, стоило Саше вернуться в комнату.

– Да я ж всех людей распугаю.

– Не распугаешь! Я же старалась. Мне что, опять все рисовать заново?

Саша улыбнулся, чувствуя, какой неестественной выходит улыбка: больше этой пытки он не выдержит. Сестра дулась: свела тонкие брови к переносице, сморщила носик, смотрела испытующе, не моргая. Когда она скрестила на груди руки, в голову пришло решение.

– Ладно, давай быстро сфотографируем, что получилось, на память, а потом смою.

На фотографии ушло долгих десять минут. Соня обошла его со всех сторон, сделала снимки со всех ракурсов и только потом успокоилась: ушла к себе, чтобы на всякий случай зарисовать шедевр. На то, чтобы смыть его с лица, ушло еще минут семь. И только спустя почти полчаса Саша спустился по лестнице – с красноватым лицом, зато в хорошем расположении духа.

Тетю Иру он услышал издалека. У нее был громкий голос, иногда по непонятным причинам срывающийся на скрип. Саша долгие годы пытался выяснить, что влияет на метаморфозу: она скрипела то ли когда злилась, то ли когда пыталась говорить шепотом. Он уже видел, как войдет в кухню, поприветствует тетю Иру, выслушает, какой он «хороший парень», и наконец получит свободу.

Недавно вместе с папой Саша отремонтировал деревянные ступени. Теперь ходить по лестнице можно было совсем бесшумно и незаметно для других членов семьи. Особенно если эти члены семьи разговаривали в кухне с громогласной подругой и думали, что сын уже ушел в магазин. Саша не хотел подслушивать, но деться от слов тети Иры было некуда:

– Он же так хотел проводить обряд. Ты будешь его отговаривать?

– Я… Я не знаю. Мне так страшно. Это такая ответственность. Саша – хороший мальчик, очень надежный, но… – мама понизила голос, будто говорила о смертельном диагнозе, – …как он будет со своей особенностью?

Саша сжал перила. Они впились в пальцы – приложил еще больше усилий. Боль должна была отвлечь от раздражения. В груди бурлила лава. Еще чуть-чуть, и она выплеснется неудержимым пламенем, звериным рычанием, вырванными с корнем перилами.

– Хороший парень, – вздохнула тетя Ира. – Если он колдовства не чувствует, так это не проблема. Голова на месте, и не нужно ничего больше.

– На месте. Поэтому он поймет меня и сам откажется. Пусть проведет Злата. Ей он легко уступит…

Саша захлопнул массивную деревянную дверь и вывалился на улицу, споткнувшись о порог. Он со злостью ударил носком кроссовки по ведру, стоявшему на пути. Кусок голубого пластика отлетел в сад. Расколотое ведро завалилось на бок, и из него потекла буро-зеленая жижа с редкими прозрачными пузырями – мама с утра мыла полы. На выложенную серой плиткой дорожку вывалился край половой тряпки.

Саша поморщился, протянул руку к калитке.

Серая жижа укоризненно сливалась за край дорожки, прямо в землю под кустом пионов.

Саша взялся за ручку. Он видел, как голубеет среди зеленых кустов с большими малиновыми цветами кусочек пластика, врезается в землю острыми сколотыми краями. Видел, как мама находит его и разочарованно думает о сыне: испортил вещь, не сдержал гнев, не справился. И с обрядом не справится.

Саша вздрогнул. Подхватил ведро вместе с тряпкой, ополоснул ледяной прозрачной водой из шланга – жижа никак не хотела растворяться. Потом полез в пионы, осторожно, на носочках, пробираясь через разросшуюся зелень. Нашел осколок. На нем остались грязные землистые разводы.

Такие же буро-зеленые подтеки струились по костям, капали с ребер, смешивались с кровью. Стоило потоку замедлиться, в голове начали звучать слова матери: «Это такая ответственность». И из истока с новой силой бился грязный болотный ручей.

«Как он будет со своей особенностью?» – он живет с ней уже шестнадцать лет. Жив. Здоров. Идет по улице, смотрит на черные от земли кроссовки и до боли сжимает челюсти.

Мать никогда не верила в него. Она любила его – может, даже слишком сильно любила. Но не верила. Она слишком опекала всех своих детей, но больше всего младшего сына. Не старшего, сбежавшего из дома счастливчика Кирилла, не единственную дочь Соню, а его, Сашу, – ребенка с особенностью, с недостатком.

Родители узнали, что он не чувствует чужое колдовство, очень поздно: Саша уже учился в школе, быстро овладевал азами огненного колдовства под руководством старшего брата и занимался со сверстниками. Он выбегал в коридор вечером и громко рассказывал, в какой комнате находится каждый член семьи: определял это по огненному следу брата, по летнему, знойному теплу родителей. Ему не составляло труда подчинять пламя, контролировать его язычки.

Однажды во время тренировки с Кириллом Саша отвлекся, и его собственный огонь полоснул его же по плечу. Огонь, который тек по венам крупицами колдовства, оказался слишком горячим и злым. Было больно и обидно. Но Саша быстро повеселел и почти не обращал внимания на ожог. А Кириллу пришлось долго извиняться перед родителями за то, что не уследил за братом. А потом он отдалился. Когда им запретили заниматься, он днями и ночами пропадал на улице с друзьями. Через несколько лет и вовсе переехал в город.

Саша думал, что тот злополучный ожог и изменил всю его жизнь. Не успел уехать Кирилл, как наступило время смотра. На занятие к юным колдунам пришли старейшины. Волнения и страха почти не было: в маленьком поселке все были друг с другом знакомы. Когда в просторную комнату, где учились юные огненные колдуны, заглянуло улыбчивое бородатое лицо Никиты Михайловича, к потолку взлетел радостный возглас. Дети приветствовали старейшину, предлагали сесть то в кресло у стены, то в кресло в углу, а кто-то и вовсе вынес в центр стул, чтобы старейшина никого не упустил из виду.

В стороне от толпы стояла Злата, с усмешкой глядя на отца: она-то видела, как накануне он несколько раз перечитывал список учеников, потому что волновался гораздо больше их самих. Саша стоял рядом с ней, хотя они тогда еще были едва знакомы. Дружить начали точно позже. Уже тогда он чувствовал себя спокойно рядом с ней, грелся в солнечных лучах ее колдовства.

Началось испытание. Колдунам завязали глаза разноцветными платками, в тот момент в Саше зародился страх. Он почувствовал, как кто-то положил ладони на его плечи и осторожно подтолкнул в нужном направлении. Шли совсем недолго. Темнота вокруг перетекала в пустоту. Даже звуки – удивленные вздохи, копошение, скрип подошв – как будто затихли.

– Все вы стоите в разных частях комнаты, – сказал Никита Михайлович, и голос его показался раскатом грома. – Я буду называть две фамилии: первый ученик должен описать колдовство второго. Вы должны почувствовать своего… товарища, – он сбился, явно подбирая слова, – найти его по колдовскому следу. Начнем.

Зазвучали пары фамилий, за ними описания: тлеющие угли, разноцветные огоньки. Потом детские голоса сбивчиво объясняли, где стоит нужный колдун.

– Переделкин – Солнцева.

Вася уверенно ответил: «Летнее теплое солнце, в углу, около двери в коридор». Саша пожалел, что Злата досталась не ему – ее-то он описал бы намного лучше Переделкина. Он равнодушно слушал, как произнесли его фамилию, и Варя Чешуева, запинаясь, начала долгий рассказ, со всеми деталями и подробностями, о лаве и вулкане. А потом снова прозвучало «Гвоздикин». Сердце ухнуло вниз.

Саша замотал головой, но глаза не видели ничего и никого за тканью черного платка. Он сжал ладони в кулаки, напрягся – вулкан перерезала красная трещина, – но ничего. Один-единственный след, который Саша чувствовал, это колдовство Златы, и то такое слабое, что его след терялся, не успевая привести к хозяйке.

Саша молчал.

– Ну что? Саша?

Он молчал. Он не видел. Ничего, кроме обволакивающей пустоты, которая темнотой вбивалась в глаза и голову. Звенящая чернота наполняла мысли, и от этого становилось больно. Горячие слезы подступили к глазам. Он было зажмурился, но тут же пошире распахнул веки, чтобы соленые капли не побежали вниз по щекам. Теперь они впитывались в платок, незаметные для других. Саша сжимал кулаки так, чтобы болели тонкие косточки, – надеялся унять дрожь в теле. Мальчики не плачут. Или плачут, но видеть этого никто не должен.

Никита Михайлович, к Сашиному удивлению, сказал «хорошо» и продолжил смотр. Снова зазвучали фамилии. Недоумение и озадаченность в голосах колдунов исчезли так же быстро, как забылась неудача товарища.

Те же заботливые руки увели Сашу в соседнюю маленькую комнатку и сняли насквозь проплаканный платок. Девушка, которая показалась взрослой тетей, заботливо вытерла его щеки. Потом дала бутылку с водой. Она все делала молча и уверенно, будто понимала, что происходит в детской душе, и точно знала, как успокоить волнение. Потом улыбнулась, и Саша наконец увидел, что на самом деле она не сильно старше его самого. А раз так, при ней плакать можно: она же своя, тоже маленькая. Слезы снова покатились из глаз. Девушка обняла Сашу. Он доверчиво к ней прижался, сотрясаясь всем телом, но ни разу не всхлипнул. Там, в просторной комнате, никто не должен знать о том, что мальчики умеют плакать.

Когда смотр закончился, Саша уже успокоился и негромко рассказывал Кате – они успели познакомиться – о старшем брате. Вдруг стало тихо: это маленькие колдуны, довольные пройденным испытанием, побежали домой. Сашу охватил холод. Катя взяла его за руку и вывела из крошечной комнаты.

В кресле у стены сидел Никита Михайлович. Глаза его были прикрыты. Справа, положив руку на его спину, стояла Злата. Слева – незнакомый рыжий парень с сухими искусанными губами. Когда Катя и Саша появились, он проскрипел треснувшим голосом:

– Михалыч, – и легонько толкнул старейшину в плечо.

Никита Михайлович выпрямился. Саша поймал его веселый взгляд, различил в каштановой бороде улыбку, и холод отступил. Саша подошел к старейшине ближе, отпустив руку заботливой Кати.

– Я ничего не увидел, – честно сказал он, повинуясь неясному порыву. – Вообще ничего, только ее, – и кивнул на Злату. Она тут же округлила и без того большие глаза.

– И какое же у нее колдовство?

– Как солнце, яркое-яркое, светящееся и теплое, – тут же объяснил Саша и мысленно возликовал: он описал колдовство гораздо точнее, чем Вася, которому Злата досталась на смотре.

– Правильно. А еще кого-нибудь ты видишь?

– Маму, папу и Кирилла. Очень хорошо их вижу, даже если я сижу на втором этаже, а они на первом.

– Кирилл – это Сашин брат, – уточнила Катя.

Саша быстро закивал.

– Хорошо. Хорошо, – задумчиво проговорил Никита Михайлович с паузой. – Подумаем, что с тобой приключилось. Это не беда. Ты не расстроился, я надеюсь? – и снова веселость и хитрый прищур, заставляющий улыбаться.

Саша расстроился.

– Нет, – сказал он вслух, и сам для себя решил, что говорит правду. – Совсем.

Катя и Егор, так звали парня с треснувшим голосом, проводили Сашу домой. Никита Михайлович пообещал прийти в гости через несколько дней, но родители, узнав о случившемся, наведались в дом Солнцевых в тот же вечер. Они долго выпытывали у домашнего, в выцветшей майке и трико старейшины, что не так с их сыном. Мать плакала. Отец сидел угрюмый, сложив руки на груди. Саша смотрел на них, выглядывая в дверной проем, и думал, на сколько лет Никита Михайлович старше его родителей, если они ищут в нем помощи и так уважительно с ним разговаривают. Только потом узнал, что Солнцев был на шесть лет младше, стал старейшиной совсем недавно, один воспитывал дочь. Узнал и понял, что в тот вечер Никита Михайлович мечтал об одном: скорее избавиться от незваных гостей. Он не знал ничего о Сашиной болезни и, конечно, не мог помочь.

Когда мать залилась слезами, Саша съежился и хотел было выйти из своего укрытия, как вдруг его окутало ощущение солнечного света, хотя в коридоре было по-прежнему темно. Он обернулся. Злата стояла за его спиной, прижимая к губам указательный палец. Она махнула ему рукой и скрылась во мраке коридора. Саша последовал за ней. В тот момент ему казалось, что ее рыжие волосы светятся.

Саша улыбнулся, открывая дверь в магазин. Он хорошо, даже слишком хорошо помнил тот вечер в доме Солнцевых. Злата показала ему настольную игру – единственную, которая у нее была, – плюшевого зайца с подпаленным правым ухом. Они играли в догонялки и прятки, находили друг друга по сдавленному смеху, который не могли сдержать, и оба быстро забыли о случившемся на смотре.

Когда родители позвали Сашу домой, он не захотел уходить. И тогда Никита Михайлович, глядя то на раскрасневшуюся дочь, то на лохматого Сашу, предложил приходить к ним чаще и заниматься колдовством вместе со Златой, если позволят мама и папа. Родители, доверяя старейшине, без раздумий согласились. В тот вечер Саша обрел свою особенность, друга в лице веселой рыжеволосой Златы и наставника, который заменил прежнего учителя – все больше отдалявшегося брата.

Саша вышел из магазина в приподнятом настроении, почти забыв о словах матери. Только серая пыль на носках кроссовок напоминала о подслушанном разговоре. Прошел на круглую площадь, мимо фонтана… и замер.

На него обрушился ливень. Капли стекали по спине, падали с кончиков потемневших волос, собирались в лужи под подошвами. Дождь, ласковый, летний, обступил плотной стеной.

Светило яркое солнце. Воздух почти раскалился до нестерпимой духоты. Над асфальтом застыл легкий морок. Вокруг было жарко и сухо. Даже брызги от фонтана не темнели черными пятнышками – испарялись за несколько минут.

Сашу окутало совсем чужое, незнакомое колдовство. Он осматривался вокруг и пытался найти того, кому принадлежал летний ливень. И не мог.

* * *

Злата застегивала юбку дрожащими руками, когда зазвонил телефон. Где она оставила его, вспомнить не получалось. Под пение гитары она встряхнула одеяло, переложила обе подушки, потом присела рядом со столом, пошарила по полке перед зеркалом и наконец поняла, что звук доносится из открытой дверцы шкафа.

– Алло? – звук собственного голоса показался чужим.

– Злат, привет! Я писал, но ты не отвечала. Это срочно. В общем… – Саша замялся. Несколько долгих секунд в трубке звучало только его дыхание. – Я хочу тебя попросить. Может, возобновим наши занятия? Как раньше, помнишь? Будешь моим наставником, так сказать. Вместо Никиты Михайловича.

Злата замерла, не убирая телефон от уха. Она – наставник? Она, с красным от слез лицом, с отпечатками складок постельного белья по всему телу, растрепанная, в синей мятой юбке? Она, не умеющая контролировать себя и свои страхи?

Злата не может учить, пока сама сомневается в своих силах. Но Саше она сказала: «Хорошо».

– Спасибо! – в голосе слышалось ликование. – Спасибо-спасибо! Тогда завтра вечером? Мне с Соней сегодня сидеть, родители в гости уходят…

Злата слушала Сашину болтовню и спрашивала себя, почему согласилась. Потому ли, что боится подвести друга? Потому ли, что отец вряд ли найдет время, а Саше помощь необходима? Или потому, что хотела доказать – себе и всем вокруг, – что она сильная, что никакая река для нее не помеха?

Река. Когда в голове появилось это слово, короткое, страшное, от живота вверх по позвоночнику пробежала неясная волна. Это была не дрожь. Ощущение привычного постоянного страха, с которым Злата давно научилась жить, почему-то всколыхнулось в ней с новой силой. Чувство отличалось от паники, какая накрывала рядом с Серебрянкой, было глубоким, знакомым. И все же заставляло делать то, что сама Злата делать не хотела.

Если колдовство не хочет повиноваться ей, она найдет управу в нем же самом.

Почти машинально Злата положила телефон на полку, рядом со шкатулкой, выскользнула из комнаты и тут же тихо, чтобы скрип петель не изменил ее решение, не заставил очнуться, прошла в комнату отца.

В спальне вопреки обыкновению было темно и прохладно. Солнечные лучи не могли пробиться сквозь тяжелые шторы шоколадного цвета. Мебели почти не было: односпальная кровать в углу, рядом маленькая квадратная тумба, на которой лежала тетрадь с записями отца по делам огненной общины, большой платяной шкаф у стены. Злата подошла к нему. Пальцы замерли в сантиметре от железной круглой ручки. Отец никогда не запрещал ей входить в его комнату, если его не было: мало ли что понадобится. Но Злата не пользовалась этим правом. Они с папой входили в спальни друг друга, только дождавшись разрешения, и никогда не нарушали этой договоренности.

Злата переступила с ноги на ногу. Сделала шаг назад. Ничего плохого в том, что она собиралась сделать, не было. Никто не запрещал пить жидкую удачу или сбрызгивать раны целебным снадобьем. Злата делает это, чтобы лучше контролировать силу. Злата делает это ради Саши.

Так кстати память показала реку, отголоски тревожных утренних снов и Сашин ликующий голос. Злата не могла подвести. Не могла. Не могла больше чувствовать себя слабой и позволить огню и страху одержать над собой верх.

И она открыла узкую дверь у самой стены. Там, на полках для одежды, стояли зелья.

* * *

В Зеленом круге никого не было, поэтому Олег бросил к гитарам рюкзак и лег на поваленный ствол. Тело заваливалось то в одну, то в другую сторону, пока не удалось найти точку равновесия. Теперь он смог расслабиться: положил очки на землю рядом, закрыл глаза, сцепил в замок руки на животе и усмехнулся: эта поза всегда напоминала покойников, зато лежать было удобно.

Через ткань тонкой рубашки спина чувствовала каждый шершавый изгиб коры, ее несколько равнодушное, но душистое тепло. Пару часов назад предлесье покрывала утренняя влажная серость, Ярослав собирал капли в бутылочку, которая теперь пряталась в рюкзаке. Олег вспомнил свой восторг при виде водного колдовства, вспомнил, как легко оказалось работать с Корольком, и ему нестерпимо захотелось снять обувь – так же, как делал Ярослав.

Когда голые ступни коснулись земли, в которой мягким покалыванием прятались сухие еловые иголочки, Олег снова закрыл глаза и замер. Перед его взглядом замелькали другие картины. Энергия: вязкая, терпкая, как запах дуба, волной пронеслась от пяток до макушки. Она позволяла слышать лес. Слышать голос в шелесте листьев и треске надломившихся веток. Видеть то, что видит лес.

Олег еще не мог различать детали. Он скорее догадывался о происходящем за пределами Зеленого круга по очертаниям и следам колдовства. Сейчас он тоже видел только образы. Видел, как трещат рядом с кустами искры, как нагревается под горячими касаниями воздух. К поляне приближался огненный колдун, но понять кто Олег не мог. Просто знал, что к Кругу бежала Злата, сам позвал ее.

Он уже улыбнулся, довольный тем, что смог предсказать появление подруги. Зашелестели кусты. Злата вывалилась на поляну, и улыбка Олега исчезла.

– Что случилось?

Злата подняла блестящие синие глаза, а потом быстро-быстро замотала головой из стороны в сторону. Спутанные золотисто-рыжие волосы беспорядочно падали на грудь и прятали лицо, которое казалось близорукому Олегу сплошным красным пятном.

– Злата.

Но она не реагировала на зов. Сжимала в кулаках края синей юбки и молча тряслась.

– Все хорошо, – твердо сказал Олег и протянул к ней руки. Но Злата не шагнула в объятья, как это бывало раньше.

– Я… Я… – заговорила она, задыхаясь слезами. – Закон… Я нарушила Закон.

Руки Олега безвольно повисли по бокам. Он почувствовал, как огненная Златина энергия, неконтролируемая, свободная, разливается по поляне безудержным морем. Хозяйка никогда не давала ей столько воли.

– Я нарушила Закон, – повторила Злата уже тише, не захлебываясь воздухом, но и голосом не своим, а глухим и бесцветным. – Люди видели, как в моих руках зажегся огонь. Я не знаю… Я не хотела этого. Это все зелье. Я, кажется, выпила что-то не то.

Босыми ногами Олег чувствовал, как земля наполняется теплом. Тепло накапливалось в каждой крупинке почвы, в каждой травинке и иголочке, переливалось через край. Земля не могла выдержать огненный поток. Еще немного, и она сдастся.

– Хорошо, – сказал Олег так же твердо, шагнул к Злате и обнял ее. Почувствовав, что ее трясет, он сильнее сомкнул кольцо рук, так, чтобы дрожи не оставалось места. – Успокойся, ты сделала это не специально. Это главное. Все хорошо, все поправимо. Ты запомнила их лица?

Злата кивнула.

– Значит, Сухоперышкин напоит их забвением. Все поправимо, не плачь. Главное – успокойся.

А сам подумал: «Главное – верни себе контроль над огнем. Главное – не подожги поляну».

Злата обмякла. Олег усадил ее на поваленное дерево, отпустил. Она горбилась, смотрела вниз, но уже не тряслась и почти не всхлипывала. Молчала, собирала волны пламени, растекшиеся в разные стороны. Олег бесшумно выдохнул. Злата успокаивалась. Успокаивались огонь и земля.

Олег подхватил оставленные рядом с деревом очки, надел их и только теперь увидел, что манжеты длинных рукавов Златиной блузки были опалены. По ним тянулась узкая черная кайма с неровными краями.

– Я хотела только вернуть контроль над колдовством. Выпила зелье, у папы в шкафу есть. Я, наверное, что-то перепутала, – начала говорить Злата. Олег заметил, что колдовского жара вокруг стало гораздо меньше. – Хотя оно было красноватое, как рассказывал Сухоперышкин… И сначала все даже было хорошо! Я успокоилась. Вышла из дома уже, пошла к тебе. И тут… я не знаю… Во мне вдруг стало так много огня. Я просто не смогла его удержать!..

Раздалась гитарная трель, и Злата тут же замолчала. Она подняла молящий взгляд на Олега. Он осторожно взял ее запястье и перевернул ладонь, сжимающую телефон. Злата едва успела прочитать надпись, как подавилась воздухом, всхлипнула и уткнулась в Олега. Телефон соскользнул на землю. На экране продолжали светиться белые буквы: «Папа».

Глава 5

Когда последняя капля закатной красноты стекла за горизонт, стало тихо. Безмолвие застекленело, прозрачное и чистое: ни шороха трав, ни треска уставших за день ветвей, ни шелеста стучащих друг о друга песчинок. Даже накопленное в воздухе тепло, почти раскалившееся до жара, растворялось в ночной прохладе бесшумно.

Злата слушала тишину. Ощущала почти физически, как ночь мягко, неспешно опускалась на Серебряные огни. В эти минуты было почти спокойно – ни громкого тяжелого дыхания, ни тревожного журчания реки, ни хихиканья чертей на другом берегу.

Пальцы замерли на луннице. Маленький серебряный серп напитался теплом тела и походил теперь на привычное, близкое солнце, которое Злата носила постоянно. Металл, пусть и неродной, успокаивал.

Затрещал первый сверчок. Резко, пронзительно, очень громко, подавая знак. Тишина разбилась. Каждый ее осколок с шумом падал то в стрекот ночных насекомых, то в зарождающуюся песню лягушек, то в чей-то хрюкающий смех.

Злата сжала лунницу в кулаке. Края серпа впились в похолодевшую кожу.

«Помоги мне, Ярило».

Тепла нагретого оберега и камня, к которому она прислонилась спиной, теперь не хватало. Злата притянула колени к животу, обхватила руками, уткнулась в них носом и закрыла глаза. Она жадно ловила каждый шорох, каждый всплеск: надеялась, что услышит опасность раньше, чем та подберется слишком близко.

Вода постоянно обманывала. То булькала, точно принимала в свою бесконечность один за другим тяжелые камушки, то шипела, облизывая берег, то мелодично журчала, изгибаясь своим большим змееподобным телом. То смотрела на Злату. Смотрела пристально, не моргая. Смотрела будто бы ласково, но строго. Смотрела хищно, голодно, глазами десятка русалок. А может, и его глазами тоже.

Когда придет он, лунница не спасет. И мешочек с полынью и мятой, даже если успеешь поджечь и завернуться в горький дым, – не спасет.

Ничто не спасет. Никто не спасет. Второй раз Водяной добычу свою не упустит.

* * *

– Ты проводил обряд в прошлом году. Как это было? – спросила Марина.

– Торжественно.

Ярослав опустил кончики пальцев в воду. Ощущение скользкой прохлады, той, что подвластна каждому его движению, каждому приказу, успокаивала. Чувства, мысли, волнение контролировать было сложнее. Они метались, заставляли снова и снова вспоминать завистливые комментарии Гвоздикина, настороженные взгляды недоверчивого Олега, Злату, льнущую к нему. Ярослав не знал, куда деться от навязчивых ощущений, и искал спасения в воде, которая никогда не подводила, всегда ласково обнимала, делилась силой, убаюкивала.

Рядом с Ярославом на округлом каменном бортике сидела Марина. Она тоже была водой: от нее пахло мокрой сиренью и летним дождем. Она говорила тихо, но уверенно. Точно ручей, изгибалась, подстраивалась, но добивалась ответа. Ее бледная кожа была такой же прозрачной, как чистая родниковая вода. Только каштановые волосы, заплетенные в косы, тяжелели ярким пятном. Этот цвет был символом земли и совсем не подходил водной колдунье.

– Торжественно – значит плохо? – поинтересовалась Марина.

– Нет. Просто я этого не понимаю. Это кажется такой… – Ярослав запнулся.

– Глупостью?

– Да! Ты тоже так считаешь?

Ироничная улыбка исчезла с Марининых губ. Она подняла голову, принялась вглядываться в кусочек голубого неба и кирпичики многоэтажного дома, который возвышался над кронами.

– Нет. Обряд усиливает нашу связь с природой. Он дает нам силу, смысл и травы. Как это может быть глупостью?

Ярослав промолчал. Он вспомнил прошлогоднюю Купалу: толпы колдунов, разбившихся по стихиям и все равно единых, вскинутые к солнцу руки, испачканные в земле колени. Но это только несколько предзакатных часов. Когда наступала ночь, обряд превращался в праздник. Танцевали вокруг большого пылающего жаром костра. Его уютного треска не было слышно из-за смеха колдунов и льющихся одна за другой песен. Ели блины и кормили ими костер. Играли с венками: девушки пускали по реке, парни ловили – то венки, то девушек. Группками ходили за цветущим папоротником. И не было в этом обряде бушующей стихии, и не было разрушающей, разрывающей изнутри силы. И не было крови.

– Сложно? – голос Марины в очередной раз выдернул из омута памяти.

Да, но тебе будет легко. В тебе не таится магия, которую нужно сдерживать. В тебе нет соблазна вывернуть обряд наизнанку. Нет желания подчинить все, что находится в реке и на ее берегах.

– Терпимо, – Ярослав пожал плечами. По спине пробежал холодок.

– Серебрянка кажется спокойной рекой.

– И в спокойных реках анчутки водятся.

– Я видела. С русалками проще договориться, чем с анчутками? Они хотя бы говорят, что им нужно.

– Только попросить могут то, чего ты не можешь дать.

– Что просили у тебя?

Холодок от позвоночника разлился по костям чужим страхом. Неясные образы начинали мелькать перед глазами, стоило опустить веки.

– Приворотное зелье. Сварить – пара пустяков, но потом перед старейшиной не отмоешься.

Марина хмыкнула.

– Мама, кстати, мастер варить приворотное. И как ты выкрутился?

– Выкрутился, – уклончиво ответил Ярослав и резко выдернул пальцы из воды. Холодок пропал. Страх тоже. Образы растворились быстро – он успел только узнать место.

– Это была та красавица, с которой ты разговаривал на днях?

Ярослав быстро прижал палец к губам и подмигнул. Потом, не давая опомниться, поднялся на ноги.

– Извини, мне пора. Появилось срочное дело, мне нужно… кое-что проверить нужно.

Марина тоже встала, испуганно посмотрела на Ярослава, потом на фонтан, потом снова на Ярослава.

– Я никому не скажу, – одними губами пролепетала она. – Про русалок.

Ярослав кивнул. Даже если скажет, никто не поверит. Русалки давно ушли из этих вод – по крайней мере, так думали местные.

* * *

У страха были длинные руки с очень большими ладонями. Одна – до омерзения гладкая, склизкая и холодная – гладила по спине и плечам. От ее прикосновений липла к позвонкам кофта, скользил по шее шнурок с лунницей и казалось, что ты медленно погружаешься в холодную воду.

Вторая рука – мохнатая, вся в жесткой колючей шерсти – забиралась глубже, под одежду, под кожу, под кости. Она ощупывала каждый орган, оставляла порезы и ссадины, вводила в кровь ледяной ужас. Но больше ей нравилось играть с сердцем. Оно то билось в ушах, то падало в пятки. Пульсировало воздушным шариком – вот-вот разорвется.

Чудовище сидело на камне, нависало черной тенью и обвивало руками в плотный кокон. Злате хотелось открыть глаза, рассмотреть каждый сине-фиолетовый перелив его шерсти, узнать, какое у него лицо и есть ли оно вообще. Она хотела и боялась увидеть: вдруг настоящее, вдруг не фантазия ее измученного трусливыми домыслами мозга. Чудовище на камне. Ледяной кокон. Пробивающееся сквозь него мятное море.

Сначала появилось колдовство. Оно мешалось с могучей, растекающейся пластами в воздухе силой Серебрянки, то растворяясь до последней крупицы, то вспыхивая мерцающими брызгами. Море боролось с рекой и, конечно, проигрывало. Оно, далекое, соленое, здесь было чужим.

Сначала появилось колдовство. Укрыло Злату тонким шелковым платком, уняло дрожь. Потом зашелестели кусты. Такой привычный и осязаемый звук, что сомневаться в его реальности не приходилось. В груди заныло.

«Не бойся, не бойся», – повторяла про себя Злата. Эти слова, точно заклинание, она произносила весь вечер. Если и была в них сила, то давно исчерпалась.

– Злата?

Голос был реальнее, живее всего, что было до, – колдовства, шелеста, даже страха. Злата дрогнула, резко подняла голову. Посмотрела на Ярослава снизу вверх. Она верила и не верила одновременно.

Бледное лицо в обрамлении темных волос казалось еще бледнее. Рубашка совсем потеряла цвет. Темнота растеклась по облику Ярослава, делая своим, ночным. Частью речного пейзажа. Неотъемлемой, идеально подходящей деталью.

– Почему ты сидишь здесь? – спросил Ярослав, делая несколько шагов вперед. Под подошву попало что-то твердое. Наклонился. Поднял гладкий, отполированный природой с одной стороны камушек.

– Руна, – заметила Злата тихо.

– Повезло, что не Рок, – натянуто улыбнулся Ярослав и торопливо поставил камень на место. Мельком окинул взглядом берег, примечая, где раскиданы другие камни. Если разорвешь круг, нарушишь защиту. Если потревожишь Рок, сломаешь круг и не сможешь починить.

Ярослав осторожно шагнул за скрытый барьер. Теперь он видел, как мелко дрожит Златино тело, как покрываются корочкой красные пятна на обкусанных губах, как она смотрит в одну точку, в свои колени, и молчит.

– Почему ты сидишь здесь? Не страшно ночью у реки в Русалью неделю?

Злата молча покачала головой, но сильнее прижала к себе колени. От этого Ярославу стало не по себе. Зачем пришел? Почему сорвался с места, если никто не звал и не просил о помощи? Ему здесь не рады. Его здесь быть не должно. Он хотел уже уйти. Но не ушел. Стоял, застывший как стеклянная статуя, и не мог понять почему.

– А ты что здесь делаешь? – Злата вдруг озвучила его мысли. Ярослав удивленно вскинул брови, но она не обратила внимание.

– Я услышал, что ты здесь. Подумал, может… может, помощь нужна.

– Услышал? Как это?

Любопытство вернуло Златиным чертам прежнюю живость. Заблестели глаза, зарумянились щеки. Но ненадолго.

Раздался всплеск, и Злата дернулась, прижалась спиной к камню. Зрачки забегали в поисках источника звука.

Ярослав не увидел, но почувствовал, что в кустах на том берегу прячутся анчутки. Несколько злых насмешливых карликов, пятеро или шестеро. Хрюкают, подвывают лягушкам и сверчкам, бросают в воду камушки. Бросают и наблюдают, кто сильнее напугает маленькую колдунью на другой стороне реки. Самые находчивые морочили голову, нашептывали образы. Не помеха амулет-лунница, когда так охотно верит каждой страшной сказке его хозяйка.

Но с появлением Ярослава морок рассеялся, и чудовище перестало так сильно сжимать сердце, перестало гладить по спине липкой лапой. Злата подогнула коленки под себя, подалась вперед и принялась жадно следить за действиями Ярослава.

Его движения были плавными: не ленивыми, как у других водных колдунов, а плавными, почти грациозными. Он опустился на колени у самой кромки, легко-легко коснулся пальцами водной глади и замер. Злате пришлось подползти ближе по рассыпчатому холодному песку, чтобы различить беззвучный шепот. Она выхватывала отдельные слова, которых не встречала ни в одном заговоре. Ярослав говорил с рекой, просто говорил, как с живым человеком. Злата не видела ни блеска, ни волн – ничего, что указывало бы на творящееся колдовство.

Ярослав обернулся, будто почувствовал ее смятение, и ободряюще улыбнулся. Его голубые глаза светились неестественно ярко. Смотрели так ласково и в то же время холодно, будто напитались прозрачным лунным сиянием. Оторваться от этого взгляда было сложно. Чем дольше Злата смотрела, тем глубже становился цвет, тем сильнее растекалось вокруг полупрозрачное свечение.

– Теперь никто не будет мешать, – сказал Ярослав, и наваждение спало.

Голубые глаза все еще мерцали цветными пятнами на бледном лице, но больше не приковывали к себе. Злата посмотрела на песок. Ее собственные глаза резало от внезапно вернувшегося мрака, от мелких темно-коричневых крупинок.

Она быстро отползла обратно к камню.

– А что ты сделал?

– Поговорил с анчутками – это же они развлекались. Они чужой страх хорошо чувствуют.

– Потому что сами всего боятся, – Злата улыбнулась, но от мысли, что она так легко поддалась мелкой нечисти, стало не по себе.

– Ну да.

Ярослав не знал, как продолжить разговор, но чувствовал, что должен что-то сказать. Должен отвлечь Злату, пока она снова не закуталась в страх, не вспомнила, как близко к реке сидит одна, защищенная только рунами и оберегом. Ярослав чувствовал маленькие сгустки силы в камушках, расставленных вокруг большого камня, и в луннице, которая пряталась за воротником Златиной кофты. Он чувствовал, как наполняется воздух опьяняюще плотной, терпкой из-за неуловимого запаха кувшинок магией Серебрянки. Как противится он, Ярослав, этой силе. И как легко поддается ее чарам, как отпускает ей навстречу собственные моря.

Не было только светлой теплой магии Златы.

– Я могу остаться.

Слова сорвались с губ сами собой. Они крутились в голове шепотом уже несколько минут, но Ярослав колебался. Даже ему, водному колдуну, не хотелось проводить ночь у реки, еще и на Русальей неделе. Ночь – время нечисти. При свете луны ее мороки становятся более осязаемыми, а заговоры держат крепче.

– Я могу остаться, – повторил он, и слова показались ему даже более правильными и нужными, чем в первый раз.

– Нет, конечно, не надо, – Злата быстро замотала головой: для убедительности и для того, чтобы скрыть страх в голосе.

Ярослав кивнул, поджав губы. Пошел к тропинке. Вспомнил теплый чай, стук бабушкиных спиц, желтоватые страницы книги – вспомнил все, что ждало его дома. Но горькое разочарование отравляло воспоминания. Чай представлялся безвкусным, а вязание раздражающим.

Шея заныла от желания обернуться, которое Ярослав подавлял. Река уже осталась позади, он уже переступил с песка на плотно утоптанную землю, но все еще чувствовал Златин страх почти физически: протяни руку – дотронешься.

Теплели кончики пальцев. Отчетливо чувствовался запах металла. Запах оседал на губах, пощипывал на языке, бурлил низким эхом в ушах. Ярослав слышал, как стынет кровь в венах Златы. Этот звук, почти треск айсберга, служил дурным знаком. Ярослав слышал то, чего слышать не хотел.

– Подожди!

Злата боялась, что не сможет крикнуть. Голос забился глубоко в горло, то сиплый, то звенящий. Он не мог произнести ничего, кроме покорного шепота. Говорить громко нельзя – нечисть услышит. Нужно сидеть тихо, как в детстве, когда прячешься за холодильником и караулишь домового.

Но если не будет крика, Ярослав уйдет. Уйдет вместе с колдовством, что защищало Злату от липких лап страха. Моря и так уже соскользнули с рыжей макушки и плеч, тонким шелком потянулись за хозяином, оставляя Злату пронизывающему холоду безразличной реки.

Крик прозвучал остатками смелости. Когда Ярослав, спотыкаясь, вернулся к краю рунного круга, Злата снова обнимала колени.

– Останься ненадолго, пожалуйста, – попросила она тихо и отвела взгляд. Щеки зарозовели от ощущения неловкости: потому что поддалась слабости и потому что Ярослав теперь сидел очень близко. Пальцы Златы от его ладони отделяла тоненькая песчаная змейка.

В повисшем молчании Ярослав слышал, как хихикают на том берегу анчутки, как беспокойно шепчутся выше по течению две русалки. Чувствовал, как заполняет все пространство сила Серебрянки. Ее магия уплотнялась и множилась. Чем дольше Ярослав ощущал ее каждой клеточкой тела, тем желаннее она становилась. Растворяясь, проходя несколько кругов по кровотоку, энергия Серебрянки превращалась в его моря. Сила росла, готовая выплеснуться через край штормом, затопить все вокруг… и медленно утекала с каждым выдохом, терялась в реке. Все начиналось сначала.

В этом круговороте до болезненной пустоты в груди не хватало ослепительного летнего солнца. Злата мерзла так, будто ее бросили на улице в самые сильные зимние холода. Будто не баловал июнь теплыми ночами. Будто не было в самой Злате пламени, которым она всегда так охотно делилась.

– Почему ты сидишь здесь? – спросил Ярослав, чтобы отвлечься от одурманивающей магии Серебрянки.

Злата натягивала на ладони растянутые рукава кофты и молчала. Золотистые волосы почти слились с бежевой тканью. Злата вся была непривычно блеклой, тихой, почти незаметной.

– Ты замерзла, – сказал Ярослав и дотронулся до мелко подрагивающих девичьих пальцев. – Давай разожжем костер?

– И привлечем внимание нечисти? – усмехнулась Злата. Было слышно, как ее зубы стучали друг о друга. – Нет уж, спасибо.

– Заболеешь.

– Дома выпью чая, и все пройдет.

– А когда ты попадешь домой?

– Утром.

– Почему?

Злата снова промолчала, но в реке раздался очередной всплеск, она дрогнула всем телом – Ярослав почувствовал это – и сказала:

– Это мое наказание. Я нарушила Закон, колдовала при людях. Это вышло… случайно. Но они видели.

Ярослав молчал, давая возможность перевести дух. Когда пауза затянулась, он аккуратно спросил:

– Отец отправил тебя к реке?

«Ведь знал, что ее ты боишься больше всего», – хотелось продолжить фразу.

– Нет, – улыбка у Златы вышла ироничная и злая. – Он бы смягчил наказание, воспользовался бы положением, так сказать. Просто отчитал бы, а потом отправил… не знаю, укроп или листья мяты обдирать. Это все Белозерова.

– Но ведь наказать тебя могла только огненная община.

– Да, но Белозерова все собрание твердила, какая я плохая. Как я могла подвергнуть нас всех такой опасности, еще и перед Купалой. Без меня хлопот не оберешься, а тут я, дура набитая!..

Злата распалялась все больше. Забывая об опасной близости нечисти, она говорила все громче, пародировала голос, вытягивала губы трубочкой, пытаясь передать выражение лица ненавистной старшей колдуньи. Ярослав не мог не засмеяться.

– Ты не видел, как папа ее показывал, – сказала явно довольная такой реакцией Злата. – В общем, она смогла убедить остальных, что в этот раз мне необходимо серьезное наказание.

– Подвергать тебя опасности – слишком даже для Белозеровой.

– Она меня ненавидит. И меня, и отца. И вообще всех, по-моему.

Злость на Белозерову разжигала в Злате то пламя, которого так не хватало Ярославу.

– А как ты услышал меня? – спросила Злата.

– Через воду. Это мой дар. Я был у фонтана, услышал анчуток, увидел чей-то силуэт. И пришел.

– У тебя есть дар? Я не знала.

– Как-то не было момента, чтобы рассказать. А вообще это не тайна, – ответил Ярослав и почувствовал острое желание похвастаться тем, что дар у него проявился давно, намного раньше, чем у других сверстников. Сдержался.

– Тоже хочу дар, – мечтательно вздохнула Злата. – Папа может показывать в огне свои воспоминания. Лида с нечистью общается, как с друзьями. Даже у Чешуевой есть дар – бесполезный, но есть. Она цвет огня умеет менять.

– И у тебя будет. У всех же он проявляется по-разному, в разном возрасте. У моей бабушки открылся, когда родился отец.

– У тебя в семье еще кто-нибудь слышит воду?

– Дедушка. У мамы дар так и не открылся. А у отца… – Ярослав запнулся, внезапно поняв, что о даре отца, если дар этот вообще был, он ничего не знал.

Перед глазами осталась узкая спина, обтянутая коричневым свитером в светлый ромбик, да море, которое соленым ветром трепало отросшие черные волосы. Отец смотрел на бушующие волны долго. Так он смотрел всегда, сколько Ярослав себя помнил. Там, на причале, они и попрощались. Конечно, потом были долгие дни в поезде, первая встреча с бабушкиным домом, в котором пахло близким лесом, незнакомым чужим солнцем и травами. Но в Серебряных огнях отцу было неуютно. Он ходил угрюмый, молчаливый и серый. Он явно скучал по соленому ветру, по шуму волн, и Ярослав не стал досаждать долгими разговорами на прощание.

Бабушка тихо ворчала на сына, обиженная его холодностью. А Ярослав понимал. Тогда, полтора года назад, еще понимал, почему так больно отцу отрываться от моря. Ярослав чувствовал то же, когда поезд, мерно раскачиваясь, увозил его прочь от родного причала. Понимал. А сейчас почти забыл уже.

Только соленый привкус на губах напоминал о родном городе.

Ярослав вздрогнул, когда теплая ладонь задела его чуть ниже локтя.

– Извини, – тут же сказала Злата и отодвинулась.

Ярослав обратил наконец внимание на то, что Злата завозилась, села на колени, сложила лодочкой ладони. По сосредоточенному взгляду он понял: пытается вызвать огонь.

«Не получится», – промелькнуло в голове.

Но в самом центре ладони, там, где почти соприкасались все три линии, заискрило. Момент, когда загорелось дрожащее пламя, Ярослав уже не поймал. Он смотрел, как вспыхивают золотом Златины волосы, как проступают на бледных щеках оранжевые пятна. Он чувствовал тепло то ли от огня, то ли от этих пятен, до которых хотелось дотронуться. Он уже протянул к ним руку, как вдруг Злата подняла голову.

– Получилось!

В голосе звучало ликование. В глазах лихорадочно прыгали желто-бордовые блики. Она улыбалась, и в радости своей не замечала, что Ярослав уронил на песок руку и подавил разочарованно-злой вздох.

* * *

Когда солнце едва-едва выглянуло из-за верхушек деревьев, Никита Михайлович уже подходил к Серебрянке. Оставалось миновать несколько поворотов, и он увидит блестящую воду, Злату, бледную после бессонной, полной страхов ночи, и несносного, появившегося так кстати, но все равно раздражающего Королька.

Никита Михайлович быстро понял, что в этот раз смягчить наказание не удастся – слишком серьезным оказался проступок и слишком натянуты были нервы старейшин перед Купалой. Ни им, ни довольно скалящейся Белозеровой не объяснишь, что нельзя Злате к реке ни ночью, ни днем. Нельзя, хотя прогнали из реки и русалок, и Водяного, и мелкую тварь, что, конечно, уже вернулась, но вела себя покладисто без сильного, властного хозяина.

От анчуток-то он мог защитить дочь – напомнил надеть лунницу, обложил рунами в защитной цепочке место, где она должна была просидеть всю ночь. Домой шел спокойный, а как захлопнул за собой калитку, тут же набрал Егора. Тот сразу признался, что звонка ждал, к реке выдвинуться может хоть сейчас и вообще: «Михалыч, не брюзжи, выпей валерьяночки». Никита Михайлович успел залпом опрокинуть в себя кружку чая, затопить баню и почувствовал знакомое колдовство. После разговора с Егором прошло от силы полчаса, а он уже стоял на пороге.

– Отчитываюсь: у реки появился Королек, анчуток прогнал – они мороки насылали, пугали Златку – и остался.

– То есть как – остался?

– Сел рядом к камню и остался.

Егор еще долго рассказывал, как прятался в кустах, как громко орали лягушки, как внезапно прибежал Королек, запыхавшийся и испуганный, но Никита Михайлович его не слушал. У реки Ярослав становился почти всесильным, хотя сам об этом пока не знал. С ним Злата была в безопасности, но само его появление рядом с ней злило и пугало.

«Слава Яриле», – первое, что подумал Никита Михайлович, стоило выйти на берег.

Голова Златы покоилась на плече Королька. Его макушка упиралась в жесткий камень. Златины рыжие волосы путались с его каштановыми. Плотная тень, пока не сдернутая солнечными лучами, хранила их сон.

Никита Михайлович недолго понаблюдал за тем, как вдыхает Злата воздух через приоткрытые губы, как сопит Королек, не успевший принять удобную позу, прежде чем сон овладел его телом. Неясная нежность вперемешку с отцовской ревностью наполнила сердце. Никита Михайлович тряхнул головой, подкрался к Ярославу, присел на корточки и легонько потряс за плечо.

– Ярик, – позвал он.

Тот дернулся, открыл глаза и тут же зажмурился. Никита Михайлович сказал, усмехаясь:

– Тебе бы, Ярик, по шее дать.

Никита Михайлович видел, что половина слов проскальзывала мимо ушей мальчишки. Ярослав осторожно косился на Злату, все еще спящую, и пытался, не разбудив ее, сесть удобнее.

– Ну что, сорвал Златкино наказание? Теперь тебя наказывать будем?

– Я просто хотел помочь, – поморщился Ярослав.

– Нашелся! Спасатель… Ты бы хоть бабушке позвонил, знаешь, как переживала?

– Не подумал.

– «Не подумал», – передразнил Никита Михайлович и вздохнул. – Ладно, в следующий раз думай. Все нормально было? Как Серебрянка, не доставала тебя?

Он успел заметить, как заострился взгляд Королька, как лицо его приобрело резкие отцовские черты, но тут же образ исчез, уступая место лицу невыспавшегося ребенка.

– Не доставала. Анчутки бесились на той стороне, но я их прогнал.

– Прогнал, значит, – задумчиво повторил Никита Михайлович. Потом, подумав, положил руку на свободное плечо Королька. – Молодец. Спасибо.

Поднялся, перешагнул через ноги не успевшего опомниться Ярослава и растолкал дочь. Злата заерзала, потом замерла, почувствовав под щекой не мягкую подушку, а мосолистое¹ юношеское плечо, и тут же проснулась.

Глава 6

Дверь тихо скрипнула, когда Ярослав аккуратно притворил ее за собой. В сенцах пахло сушеной мятой и солнечной пылью. В дальнем углу стояла старая-старая прялка, старше этого дома, старше тех предков, чьи имена он знал. У прялки было две щербинки на колесе. Ярославу нравилось пробегать по ним пальцами, когда колесо крутится – медленно, чтобы не стереть кожу, – чувствовать отполированное годами и нитками дерево, представлять, как работала за прялкой его прапрапрабабка, или мать ее, или сестра. Знали бы они, с кем свяжет их род через много столетий наследница.

Когда Ярослав смотрел, как крутится колесо, в полудреме плыли картинки воображаемых предков: сидят девицы под окошком, видят в паутине сероватой пряжи, как встречается их прапраправнучка с Корольком, как живут они в поселении на берегу Серебрянки, ходят к реке, смеются, веселятся. Как раскрывает Королек свою страшную тайну. Как не сбегает от него прапраправнучка, не боится, следует на край света к морю, не сулящему ни счастья, ни покоя. Почему не бросила? Почему он не оттолкнул ее? Прожив у бабушки месяц, Ярослав осмелился задать эти вопросы. Она тепло рассмеялась: потому что любили, потому что друг без друга уже не могли.

Какая любовь может пересилить ужас, который предстояло ей, тогда еще совсем молодой девушке, испытать? Какая любовь могла быть больше любви к будущему сыну, чья судьба была решена задолго до рождения? Какая была любовь, если из-за нее теперь бабушка жила здесь, в Серебряных огнях, одна, а дедушка там, на дне, чужой и склизкий?

Ярослав подошел к прялке, по привычке провел рукой по колесу. Вопросы, с готовностью выскользнувшие из глубин памяти, потускнели, потеряли саму свою суть. Знать ответ вдруг стало неважно.

Он дернулся – в пальце осталась крошечная заноза. Не успел удивиться, как дверь в дом открылась. Сначала солнечные сени затопила бурлящая река, потом вышла бабушка, шлепнув по деревянному полу красными тапочками.

– Доброе утро, Рося, – слова сочились желчью. – Как спалось?

– Шея затекла, – буркнул Ярослав. Нелюбимая форма имени ударила наотмашь. – Прости, я забыл позвонить.

– К реке сбегать не забыл, а мне позвонить забыл.

Ярослав молчал. Бабушка констатировала факты: не ругала, не обвиняла, даже ирония исчезла из ее голоса. Факты жалили больнее. Ярослав не знал, что можно на них ответить. Как объяснить то решение, которое принял даже не он, а слова, случайно, не по его воле, сорвавшиеся с языка.

– Пойдем в кухню, голодный же.

Когда бабушка скрылась за дверью, он повторил беззвучно: «Я могу остаться», словно пробовал на вкус. Как должны были сложиться губы, сколько раз коснуться зубов язык, сколько воздуха превратиться в звук, чтобы произнести эти слова?

– Ты идешь? – крикнула бабушка из глубины дома.

Когда Ярослав вошел в кухню, на столе уже блестели от растопленного масла блины, играл янтарным черный чай в прозрачном бокале, стояли две пиалы с вареньем – в одной абрикосовое, во второй вишневое.

– Он позвонить забудет, а ты сиди и думай, где внучок пропадает, – начала театрально ворчать бабушка, стоило ему появиться на пороге, – что с ним, жив-здоров ли, а то, может, русалки на дно затащили.

– Русалок в Серебрянке нет, – буркнул Ярослав и сел за стол.

– Ну-ну, ну-ну. Не русалки, так Злата.

– А ты откуда про Злату знаешь?

– А откуда, по-твоему, я знаю, что ты у реки был? Никита рассказал, успокоил – внучку ж не до того было. Или ты что, думаешь, если бы не знала, где ты, сидела бы сложа руки? Да я бы все Огни на уши подняла!

Ярослав не удержался и хмыкнул. Подняла бы, в этом он не сомневался.

– Посмейся еще… Ты небось и с анчутками разговоры разговаривал. Опять Белозерова скалиться на меня будет.

– Завидует, поэтому скалится. Она бы с людьми разговаривать научилась, потом с анчутками.

Он обмакнул в пиалу с вишневым вареньем блин, скрученный трубочкой, и отправил в рот целиком. Представил, как Белозерова в ее длинном платье, увешанная побрякушками напополам с оберегами, пытается поговорить с анчутками, а те опрокидывают ее в воду. Даже заулыбался, но вдруг заметил, как неодобрительно качает головой бабушка.

– С нечистью нельзя дела вести.

Хорошее настроение медленно испарялось.

– Людям нельзя, мне – можно, – зло бросил Ярослав и увидел, как сжалась в кулак бабушкина ладонь.

– Ты человек, – ее голос стал холодным. – Пока еще человек. И останешься им, если не будешь совершать глупости. Тебя не для того отправили подальше от моря, чтобы ты сам на дно лез.

– Я не лезу.

– В прошлом году ты две недели сидел дома, потому что почти потерял контроль. Так ты не лезешь?

– Это было год назад. Я вырос. Теперь уже точно все под контролем.

– Даже Серебрянка?

Ярослав запнулся, но выпалил: «Да!»

Бабушка устало откинулась на спинку стула и как-то разом постарела. Она всегда казалась гораздо моложе, чем была. Сейчас Ярослав увидел, как много мелких морщин на ее лице, какие бледные, тонкие и потрескавшиеся у нее губы, как карие глаза делают совсем уже седые волосы почти белыми.

– Когда твой дед жил здесь, он тоже думал, что все под контролем, успокаивал меня, врал, что все хорошо, все в порядке. Я приму что угодно, Ярослав, только не ложь.

Злость и стыд смешались внутри. Хотелось броситься к бабушке, обнять ее, попросить прощения. Но тело не слушалось, смелости не хватало. Это был детский поступок, и вел себя Ярослав как ребенок: сидел на месте, чувствовал вину, но упрямо отказывался ее признавать. Отвернулся. От самого себя стало противно.

– Я просто хотел помочь, – сказал Ярослав негромко. – Обычное человеческое желание. Не мог же я ее бросить. Что я должен был делать?

– Позвать на помощь? Посоветоваться хотя бы со мной?

– Не до того было.

В голове промелькнули события прошедшей ночи. Он даже Марине не сказал, куда так внезапно сбежал. Он мог десять раз позвонить бабушке, на худой конец Олегу, который о Злате знал, конечно, больше, чем он сам. Мог просто разорвать рунный круг и отвести Злату домой. Мог напридумывать, что на нее напала нечисть, чтобы наказание отменили, раз ему так хотелось помочь девчонке. Но не стал этого делать. Ощущение собственной силы, помноженной на силу Серебрянки, опьянило. Близость Златы, почти зависимой от него, воодушевляла. Ему нравилось сидеть у реки рядом с ней, нравилось чувствовать контроль над всем, что его окружало.

– Чего молчишь? В героя захотелось поиграть?

– Да, – голос даже не дрогнул. Только на языке снова, как тогда, у реки, появился вкус крови. Ярослав привычно отмахнулся: если мысли сосредоточены на другом, кислое железо можно не замечать, пока оно не исчезнет.

Бабушка посмотрела на него пристально и серьезно. Ярослава снова уколола вина. Когда он приехал сюда, на чужую землю, оторванный от родителей и моря, бабушка стала его спасательным кругом. Он впервые увидел ее в холодных сенях, где стояла прялка. Среднего роста, с длинными седыми косами, с веселым, совсем девчачьим взглядом. Приветливая, но такая же чужая, как поселок, земля и прялка. Бабушка, которую он видел несколько раз в младенчестве, которую сложно было считать частью семьи. Бабушка, которая не присела ни на секунду, пока отец не уехал: кормила и поила его, гладила по обросшим жесткой щетиной щекам, собирала сумки со свитером и платком для мамы, которые связала сама. Она кружила над ним, как птица над едва-едва вылупившимся детенышем, и этим напоминала Ярославу его собственную мать.

В первый же день после отъезда отца бабушка рассказала ему половину своей жизни. Не таясь, не понижая голос до шепота. Рассказала просто так, честно. Без трепета и священного страха, как мама. Без усталой злости, как отец. И, сама не зная того, одним разговором исцелила искалеченную боязнью и запрещенной трусостью душу Ярослава. Она вернула к жизни внука, готового умереть раньше времени.

Она разрешила ему жить так, как он хотел. Как нормальный, обычный колдун – так, будто он свой.

– Прости, – сказал Ярослав на выдохе.

Бабушка больше ничего не ждала. Она кивнула – его снова уколола вина – и встала. Буднично, без тени обиды, принялась громко рассказывать из своей спальни, что вчера вечером ее пригласили на совет. Она отнекивалась – уже наготовилась обрядов в свое время, – но упросили.

В это время Ярослав лежал на кровати в своей комнате. Он понял, что смертельно устал: и от магии, и от разговоров, и от мечущихся в голове мыслей. С наслаждением уткнулся носом в холодную подушку. Хотелось укутаться в одеяло или пушистый плед, расслабиться, задремать, зная, что никакие монстры из-под кровати, никакие злые слова и мысли не проникнут в надежное логово. Можно было спать долго-долго, пока не придет мама, не погладит по спине, не позовет ласково завтракать.

Ярослав уже видел синие волны, бьющиеся о каменистый берег. Уже вдыхал запах моря, смешанный из водорослей, соли и воды… как вдруг к нему примешалась пыль. В носу защекотало. Ярослав чихнул – и проснулся.

Недовольный, он лениво перевернулся на спину, закутался в покрывало. Неясная тоска накрыла его с головой. Закрыл глаза, заставил себя вернуться на берег, ощутить ту же прохладу, тот же запах. Но на этот раз в его грезы ворвалась бабушка:

– Ну как я? Пойдет?

Ярослав с трудом разлепил веки и выглянул из-под покрывала. Бабушка стояла в дверном проеме, кокетливо склонив голову к приподнятому плечу. Она накрасила губы бордовым, распустила серебряные волосы, накинула на плечи черный с алыми узорами платок и снова казалась гораздо моложе своих лет. Он кивнул, улыбнувшись, и повалился на подушку.

– Многословно, – оценила бабушка. – Весь в отца. Ну да и на том спасибо.

Ярослав потянулся к стулу, который стоял у кровати вместо тумбы, разблокировал телефон и сразу увидел уведомление о новом сообщении.

– Я ушла! – прощание заглушил хлопок дверью.

Ярослав окончательно проснулся, торопливо открыл мессенджер. Разочарование и радость заставили его отложить телефон и несколько раз глубоко вдохнуть. Какое-то время он изучал потолок. Желтеющая в стыках белая плитка рябила разноцветными огоньками. Ярослав проследил взглядом изгибы узора на одном квадратике, потом на втором, третьем. На пятом он успокоился, еще раз вдохнул и снова включил телефон.

Сообщение было коротким, с благодарностью и несколькими скобочками – Злата редко писала без смайликов. По дороге домой они успели перекинуться парой слов. Злата была непривычно молчаливой, а Ярослав гадал почему: то ли не выспалась, то ли смущалась отца, неотрывно следующего за ними по пятам. Она то и дело смотрела на Никиту Михайловича через плечо, и лицо ее становилось все мрачнее. На развилке наскоро попрощались: Златина улыбка вышла натянутой, рукопожатие Никиты Михайловича было жестким и коротким. Прошло меньше часа, а ощущение льда от прикосновения огненного мага не исчезло. Ярослав усмехнулся: переживает, наверное, как бы морская нечисть не затащила дочь на дно.

Ярослав снова посмотрел на экран, скрыл сообщение Златы. Больше ему никто не писал. Даже мама, с которой он общался каждый вечер. Он боялся и в то же время надеялся, что получит от мамы тысячу сообщений: где ты, как ты, почему не дома. Но бабушка, видимо, ничего не рассказала ей. Это правильно. Не нужно ее волновать. Она далеко, она все равно ничем не поможет.

Но в это мгновение Ярослав почувствовал себя брошенным. Он все же написал сообщение маме, прежде чем провалиться в тревожный, беспокойный сон.

* * *

Олег перехватил пластмассовую лейку в левую руку, убрал со лба мокрые пряди – день выдался душным – и близоруко огляделся: очки он оставил на крыльце. Тут и там из земли торчали кусты помидоров, а вдалеке пятнами расплывались зеленые с малиновым шары пионов. Мама засадила каждый свободный участок земли цветами, и теперь огород украшала кайма из живучих петуний и изящных роз. Последние Олега явно недолюбливали – царапались и кололись, хотя он просто шел мимо.

Уже давно пора было намекнуть маме, что ее любовь к цветам перешла всякие границы. Правда, она наверняка напомнит о его «мастерской» и о том, что он недавно стащил у нее сушеную гвоздику, но ведь можно было привлечь отца. Олег тут же вспомнил, что отца не было дома уже три дня. В этом году работа забирала у него много времени – слишком много, неправдоподобно много. Олег видел, как после каждого телефонного разговора мама неподвижно смотрела в пол, серая, мрачная. А потом, словно по волшебству, снова становилась собой: домашней, улыбчивой, теплой. В такие минуты Олег гадал, совпадали ли их подозрения: он был уверен, что у отца появилась любовница.

– Олег!

Лейка грохнулась на плитку. Олег опасливо поднял ее, ощупал дно – пластмасса попалась хорошая, не треснула. Потом рассмотрел расплывчатый силуэт за белой железной обрешеткой. Узнать в нем Варю Чешуеву он бы не смог, но в воздухе появился слабый огненный след. Колдовство то разгоралось трескучим пламенем десятка свечей, то угасало.

Олег впустил Варю во двор, потом метнулся на крыльцо за очками. Как назло, на полочке под потолком, где он их оставил, было пусто.

– Отвлекла тебя, извини, – громко сказала Варя. – Мама отправила к вам за мятой.

Олег продолжал шарить по полкам и ящичкам. Посмотрел даже на гвозде, куда вешали то ключи, то пучки трав. Очков нигде не было.

– Какая тебе нужна? – спросил он, не прекращая поиска.

– Сушеная.

– Лунная?

Варя не ответила. Олег опустился на колени, чтобы заглянуть за нижние полки. На них стояла старая обувь и несколько банок с вареньем. Одна за другой они перемещались на деревянный пол.

– У тебя все хорошо?

Олег вздрогнул. Занятый поисками, он не заметил, как Варя подошла к порогу. Обернувшись, увидел, как она выглядывает из-за столбика, подпирающего крышу, видимо не решаясь войти без приглашения.

– Да, – Олег кивнул и принялся отряхивать руки. – Очки потерял. Точно помню, что оставил на верхней полке. Теперь найти не могу.

– Наверное, домовой утащил.

– Да с чего бы? Я вроде ничем его не обидел.

– Может, скучно ему стало, вот он и решил поразвлечься. Пошли. Вернет.

Олег поднялся. Где-то в затылке забилось беспокойство: сколько же пыли собрали штаны, пока он ползал по крыльцу! И так был потный и взъерошенный, ноги босые, грязные, в дворовых резиновых тапках, потерявших насыщенный синий цвет еще в прошлом году. Он никогда не позволял себе показываться кому-либо в таком виде.

– Домовой-домовой, поиграй и отдай, – прозвучал ласковый голос за спиной, и Олег обернулся. Варя повторила просьбу еще два раза, потом развернулась и помахала рукой. Жест Олег не разобрал.

– Отвернись. Он не покажется, пока кто-то смотрит.

– Да я все равно ничего не увижу. Ладно, пойдем, пока мяту тебе дам. Так какая тебе нужна?

– Если честно, – помолчав, сказала Варя, – я не знаю. Мама не уточнила. Ей для оберега нужно пару листочков. Она их не делает обычно, а тут вот как-то решила… Какую в обереги кладут?

– Лунную. Она усиливает любое колдовство. В зелье, конечно, будет эффективнее, потому что сочетается с водной стихией, но использовать можно везде.

Олег, открывая замок, ловил на себе внимательные взгляды Вари. В школе она смотрела на него с раздражением. Она считала его странным травником, хвостиком, «таскающимся за Солнцевой». Называла его «хорошим мальчиком», явно цитируя родителей. Но ее обиды его не трогали. Не больше чем этот внимательный взгляд.

Наконец пальцы пробежались по краю двери, и та распахнулась. Олег тут же шагнул за порог и замер.

– Заходи, – его голос звучал неуверенно.

– Я могу подождать здесь, если…

– Да все нормально, заходи, – Олег дернул шторку на квадратном окошке в сторону, и в помещение ворвался солнечный свет. – Это мой угол, зелья здесь варю. Поэтому беспорядок, не обращай внимания.

– Может, домовой за этот угол и решил тебя проучить?

– Он сюда не суется.

– Или тебе так кажется, – усмехнулась Варя, проводя пальцем по этажерке с пустыми баночками. Вопреки ее ожиданиям, пыли на коже не осталось.

Маленькие склянки тихо звенели, как будто стояли на дрожащей полке. Некоторые из них были сделаны из обычного стекла, позволяли заглянуть внутрь, а некоторые – из темного, непроницаемого. Даже если провести рядом с таким рукой, ничего не почувствуешь. Варя проверила эту теорию: пальцы коснулись черного матового стекла. Пустота. Ни капли колдовства не просачивалось.

Рядом со стеллажом стояло продавленное кресло, некогда явно украшавшее гостиную Опенкиных. На нем лежала книга в твердой обложке. Рядом, на столе, так, чтобы, сидя в кресле, можно было дотянуться, кружка. Варя сделала два шага вперед, чтобы рассмотреть рабочее место. Стол был длинный, с толстой столешницей. Вдоль стены стояли банки, колбы, чашки и подставка с ложками, деревянными и железными палочками. Отдельно лежали ножи разных размеров. В углу стоял небольшой котелок.

– Ты где котел такой взял? Он как будто из кино какого-то.

– Сухоперышкин подарил на день рождения, – донесся сверху голос Олега. Он залез на лестницу и копался в содержимом верхней ниши. – Очень удобно, кстати. Над огнем легко крепится, объем подходящий, склянок на пять зелья наварить можно.

– А ты только для себя варишь?

– Обычно для себя или для родителей. Могу что-то друзьям сварить.

– И приворотные варишь?

– Не варю, но умею.

Варя обернулась, но рассмотреть выражение лица Олега не смогла. Он стоял к ней спиной. Голос его не выражал ни хвастовства, ни горделивости. Ей даже стало неловко из-за глупой провокации, на которую он не повелся.

– Тебе помочь? – спросила Варя, подойдя ближе к лестнице. – Ты же без очков.

– Нет-нет, все нормально. Я же наизусть здесь все знаю. Если тебе не трудно, лучше сходи на крыльцо. Может, очки найдешь.

Когда дверь за Варей закрылась, Олег облегченно выдохнул. В свою мастерскую он никого не пускал. Злился, даже когда заглядывали мать или отец. Только из вежливости он позволил зайти сюда Варе, рассчитывая, что они не простоят в помещении и пяти минут. Но время шло. Привычный и родной запах сушеных трав, готовых отваров и земли, просочившейся из колдовства Олега и осевшей на полках, безжалостно вытеснялся. Варя, сама того не осознавая, нарушила порядок. Треск свечек еще долго будет зарастать мелким клевером и полынью, прикосновение к матовому черному стеклу до осени будет стираться воздухом.

Олегу стало неуютно. Кто-то чужой вторгся в самое безопасное и самое дорогое сердцу место. Здесь он чувствовал себя свободно. Здесь он мог выдохнуть и разрешить себе быть обычным.

Пальцы нащупали маленький мешочек. Олег достал его, отряхнул, как мог, синюю бархатную ткань от пыли и спустился. В этот момент вернулась Варя.

– Нашла! – торжественно объявила она и протянула очки.

Олег в свою очередь отдал Варе мешочек. Он, уже надев очки, успел заметить, как дернулся ее мизинец, когда она коснулась пыльного бархата.

– У меня живет паук, вечно оплетает один и тот же угол. Замучился за ним гоняться, – рассказал, сам не зная зачем, и тут же мысленно обругал себя.

– Не гоняйся. Если в доме живут пауки, это хорошо.

Олег кивнул и, пока Варя развязывала крепко затянутый узел, огляделся в поисках полотенца. Но ни полотенца, ни даже кусочка тряпки в мастерской не было. Зато были комочки пыли между бутылочками на этажерке, старая корзина с огарками свечей под рабочим столом – и это лишь то, что бросалось в глаза сразу. Стоило Олегу присмотреться, как он заметил и приоткрытую дверцу шкафа, свесившуюся с ослабевших верхних петель, и забитый в трещинки деревянной столешницы разноцветный порошок – то, что осталось от сухоцветов после ступки. Легкий беспорядок показался непростительным хаосом.

– Остатки верну, – пообещала Варя.

– Это порция для одного зелья, вряд ли у тебя что-то останется.

– Ты специально рассыпаешь по таким маленьким мешочкам? А почему бархатные? К ним же сухие листья прилипать будут.

– Других не было.

– Давай я тебе сошью? Я быстро шью, к тому же будет тебе плата за мяту.

Олег увидел, что улыбка у Вари теплая и что она чуть щурится, когда улыбается. Раньше он не замечал этого за алой помадой, за пышной копной темно-русых волос. Сегодня она была простая и какая-то домашняя: без косметики и украшений, зато с двумя толстыми косами.

– Зачем тебе этот шкаф? Он весь набит зельями?

– Нет, я столько не приготовлю. Там ингредиенты и большие посудины.

Олег приоткрыл дверь и позволил Варе на несколько мгновений вглядеться в темноту полупустых полок, потом закрыл. Она тут же начала оглядываться, высматривать детали. Казалось, она никогда не уйдет.

– А что в синей склянке?

– Роса.

– Можно?

Олег кивнул. Маленькая бутылочка оказалась в ладони Вари, и та поморщилась.

– В ней что-то есть?

– Нет. Она пустая. В ней нет колдовства. Ее собирают на рассвете, когда туман только-только превращается в росу.

Варя вздохнула и поставила бутылочку на место.

– Ты, наверное, все зелья, которым нас будет учить Сухоперышкин, можешь варить?

– А я не знаю, чему он собирается учить.

– Явно не исцеляющему. А ты его варишь?

– Да.

– Что сложного в нем? Я читала рецепт – очень просто, проще, чем шампунь сварить.

– Там нужно точно следить за пропорциями и за временем. Почти как в ядах. Права на ошибку нет из-за редких ингредиентов.

Варя кивнула. Олег видел, что она оглядывает пространство, пытливо всматривается в каждую трещинку деревянной мебели, будто что-то ищет. Стало не по себе. Олегу снова вспомнились цветная пыль и полурастаявшие свечи, которые он не успел выбросить.

– Кстати, поздравляю с обрядом, – внезапно сказала Варя. – У тебя все получится, я уверена. У тебя всегда все получается.

Варя не успела договорить, как в голове Олега вспыхнула фраза. Фраза застряла в горле холодным липким комком, загустевшей сладкой кашей, медленно и мучительно спустилась в живот. Ему показалось на мгновение, что сейчас его вывернет наизнанку – и только так он сможет избавиться от страха, от холода в желудке, от фразы.

«А если нет?»

Варя коснулась руки Олега. Он подавил желание ее отдернуть – все-таки грязный, пыльный, еще и паутину наверняка зацепил, пока лазил по верхним полкам.

– Я тебя обидела? Я не шучу, правда за тебя очень рада, – Варя истолковала молчание Олега по-своему. Он облегченно выдохнул и даже выдавил улыбку.

– Нет, я задумался… Спасибо.

Зазвонил телефон. Олег достал его двумя пальцами из кармана, стараясь не сильно испачкать чехол.

– Извини, – сказал он Варе и, взглянув на экран, попросил: – Нажми «принять», пожалуйста, руки грязные.

Варя тут же коснулась зеленого кружка. Олег кивнул в знак благодарности, плечом прижал телефон к уху.

– Ты срочно мне нужен, – раздался Сашин голос, едва установилась связь.

– Что-то случилось?

– Да. Я один разобраться не смогу. Я кажется… как сказать…

– Скажи как есть.

– Я в этом не уверен. Вообще не уверен. Поэтому прошу тебя помочь. Я, кажется, начал чувствовать чужое колдовство.

– Как?

– Сказал же, не знаю! Может, мне показалось. Я жду тебя у фонтана на площади.

– Через полчаса буду.

Олег положил телефон на этажерку, обернулся к Варе. Осознание накрыло сразу. На ее щеках разгорелись малиновые пятна. Она больше не оглядывала мастерскую, уставилась в угол, где стояло засохшее комнатное деревце в квадратной кадке. Носок балетки пытался проковырять дырку в дощатом полу.

– Я тогда пойду, – сказала она, заметив, что Олег закончил разговор. – Спасибо за мяту. Я принесу тебе мешочки.

И сразу пошла к выходу. Олег проводил ее до калитки. Больше никто не проронил ни слова. Они даже не попрощались – просто кивнули друг другу и разошлись.

Олег поправил очки. Подхватил лейку, поставил ее к уличному крану. Тут и там ему виделись несовершенства: сломанный табурет, который все время забывали сжечь, покосившийся садовый заборчик вокруг клумбы, неплотно закрывающаяся калитка – какой хозяин, такой и двор. Пока отца нет дома, за двором следил Олег. Чумазый, потный, наверняка лохматый, он даже не подумал о том, что мог хотя бы помыть руки.

Вспомнил, как дернулся палец Вари, когда он отдал ей пыльный мешочек. Наверняка ей неприятно было находиться рядом. Хотя она смотрела с таким искренним интересом – не любопытством, которое часто не знало границ, как у Златы, а честным желанием слушать. Будто он, Олег, знал несоизмеримо больше, чем она, Варя, умница-отличница, которая слышала обо всем на свете. И как она поздравила с обрядом, так внезапно и не к месту. В ее голосе не было наигранности, на ее лице не читалось просьбы: «А теперь спроси меня». Варя не проводила ни одного обряда и, быть может, уже не проведет – скорее всего ей предпочтут кого-то из подрастающих колдунов. Кажется, ее это нисколько не расстраивало.