Читать книгу: «Куда зовёт сокол»

Глава 1. Ночное свидание.

В ночь, когда Ролло постучал в моё оконце, сердце сразу почуяло неладное. Что же привело его ко мне в такую пору?

Я накинула платок, натянула башмаки. На цыпочках подкралась к двери, чтобы не разбудить сестёр. Выскользнула за порог, и сразу оказалась в объятиях суженого.

Его карие глаза с теплом взглянули на меня, а губы нежно коснулись моих. Голова закружилась. Я прильнула к его груди, ответила жадно, надеясь на продолжение, но Ролло быстро отстранился. И мне стало холоднее, чем мгновение назад.

Он взял меня за руку, потянул прочь от порога. Мы вышли за ограду, шлёпая подошвами по влажной земле, и остановились у тонкой берёзки. Ветви её покачивались на ветру, а на концах уже проклюнулись почки.

— Не серчаешь, что разбудил, Верея?

Я покачала головой.

Ролло слабо улыбнулся. Несколько раз открывал рот, чтобы заговорить, но так и не произнёс ни слова. Только рука его крепко сжала мою ладонь.

— Скажи уж, беда какая случилась? — с нетерпением спросила я.

Он медлил, подбирая слова. Наконец вздохнул и провёл рукой по волосам:

— Князь собирается в поход, и потому я должен явиться в Мелеград.

Я нахмурилась.

— А ты-то здесь причём?

Ролло невесело усмехнулся.

— Потому что отец мой слёг. Не может больше служить сокольничим.

— Он сильно захворал? — заволновалась я.

— Не так, чтобы помирать, но и в седло его сейчас не посадишь. А князь ждать не хочет, требует меня к себе. Велел занять место отца и идти с дружиной на Вольные земли.

Моё сердце дрогнуло.

Сокольники не ходят в бой. Но вражеская стрела не будет разбираться, кто дружинник, а кто охотник.

Я крепче стиснула его ладонь.

— У меня отвар из волчьей травы припрятан. Возьми с собой. И батюшке поможет, и тебе лишним не будет.

Ролло попытался улыбнуться, но вышло натянуто.

— Спасибо, родная. Ты всегда знаешь, как помочь.

От его слов на душе потеплело, но все это смылось горечью, стоило мне подумать о скорой разлуке. А о том, что мой жених может не вернуться из похода, вообще не хотелось думать.

— Ролло а как же наша свадьба?

До неё ведь оставалось всего три месяца...

— Придётся отложить, поженимся позже. Осень тоже доброе время.

Я так ждала нашего дня! Видела его ясно: солнце над крышами домов; тополиный пух на дороге; и я стою у ворот в новой вышитой рубахе, с венком из полевых цветов. Ролло держит меня за руку, а впереди у нас целая жизнь, благодатная, как лето.

Хотелось возразить, но глянув на усталого, напряжённого Ролло, я прикусила язык. Вдруг неосторожным словом только все разрушу?

— Как скажешь, — тихо вымолвила, потупив взгляд. — Конечно, ты должен ехать. Да и кто посмел бы ослушаться князя?

Он взял мое лицо в ладони и долго смотрел на меня. Меж его бровей залегла угрюмая складка.

— Вижу, сердце у тебя не на месте. Скажи, Верея, что тебя гложет?

Я снова отвела глаза. Неужели не понятно?

Вдохнув поглубже, ответила:

— Вольные земли полны разбойников и нечисти. Переживаю за тебя.

— Сам не рад уезжать, родная, да выбора нет, — шепнул Ролло. — Но знай, со мной все будет в порядке. Нечистая боится соколов. Мои птицы от меня любую беду отведут.

Умом я это понимала, но обида всё равно кольнула: неужели в Мелеграде не нашлось другого сокольника? Почему князь решил забрать именно моего жениха?

Слова эти вертелись на языке, но я проглотила их, как горькую траву.

— Когда уезжаешь? — тихо спросила я.

— Завтра к вечеру.

— Почему так скоро? Да и кто же на закате в путь отправляется?

Ролло отстранённо посмотрел в сторону, будто мыслями был уже далеко от меня.

— Так надобно. Сама посуди: чем раньше явлюсь, тем сильнее угожу князю. Заслужу его милость в походе — и тогда устрою жизнь так, чтобы ты нужды не знала. В хоромы тебя перевезу, куплю шелков, золота, чтобы не стыдно было рядом со мной стоять.

Я подтянула платок, чтобы не спадал с плеч. Всегда ходила с Ролло в простой рубахе, и не стыдилась. Отчего же ему вдруг важно стало, как я выглядеть буду? Кому он угодить пытается?

— Как скажешь, любимый, — тихо повторила я.

Он кивнул и запустил руку за пазуху, достав что-то из внутреннего кармана.

— Это тебе.

На его ладони лежало серо-бурое перо с темным кончиком. У основания его перехватывал тонкий кожаный шнурок, а между витками узлов поблёскивали янтарные бусины.

Я затаила дыхание: до чего ж красиво! Провела пальцем по бородкам. Они мягко разошлись и снова сомкнулись, пощекотав кожу.

— Нравится? — спросил Ролло, внимательно глядя на меня. — Сам сделал.

Я и так это поняла.

— Очень нравится, — улыбнулась я. — Спасибо.

Ролло перекинул мои волосы через плечо и завязал шнурок на шее. Тёплые пальцы коснулись ключиц, и он развернул меня к лунному свету, приподняв подбородок. Прищурился, оценивая, как подарок на мне смотрится. И удовлетворённо кивнул.

— Хочу, чтоб ты носила его у сердца и каждый день меня вспоминала.

Я открыла рот, чтобы ответить, но замерла. С чего он вообще говорит мне такое? Будто я могла о нём забыть.

Слова не находились, и потому я просто кивнула. А Ролло выдохнул, коротко рассмеялся. Притянул меня к себе, уткнувшись носом в макушку. Шепнул мне в волосы:

— Боялся, что перо тебе не понравится. Глупо, да?

— Да, — зарделась я.

Он дразняще провел губами по моим губам.

— Буду так сильно тосковать по тебе, родная.

Захотелось прижаться к Ролло сильнее, будто этим можно было удержать его рядом ещё хоть на чуть-чуть. Да только ночная стужа пробралась под рубаху, скользнула по спине, и я вздрогнула.

— Мне пора, — мягко отстранилась я. — Коли Милена с Вестой проснутся, сразу меня хватятся.

Его руки ещё пару мгновений держали меня за талию, а потом он убрал их и устало улыбнулся.

— Ах, да, сестры твои — пробормотал он.

В стороне хрустнула ветка, как будто на неё кто-то наступил.

Ролло весь напрягся и шагнул вперед, закрывая меня собой.

— Кто там? — бросил он в темноту.

На дороге показался человек. Лунный свет лег на русые волосы, спадающие на виски, и спокойное, почти безразличное лицо с внимательными глазами. Он остановился в двух шагах, держа в руках кожаный фартук.

Я выдохнула с облегчением, признав кузнеца Ивора, что жил по соседству. Но как давно он здесь? Поди, слышал наш разговор.

— Не хотел вам помешать, — сказал он негромко. — Просто иду домой.

Ролло натянуто улыбнулся и процедил:

— Часто ли ты по ночам тут шляешься, кузнец?

— Только когда работа держит, — пожал плечами Ивор.

Его взгляд остановился на мне. Мои колени задрожали: глядел так, будто ему всё дозволено. А я замерла в ожидании, что он дальше скажет.

— Ночь холодна, Верея. Закутайся сильней, а то застудишься.

Ивор говорил со мной, словно Ролло вовсе не существовало. Я подтянула платок к горлу, и только тогда поняла: он заметил, что я мёрзну, раньше меня самой. И так неловко стало, будто меня поймали на чём-то постыдном.

— Не тебе решать! — вспыхнул Ролло и обхватил меня за плечи. — Иди, куда шёл. Мешаешь мне говорить с моей невестой.

Ивор прищурился. Его губы тронула улыбка, но в глазах мелькнул недобрый блеск.

— Не лучшее место ты выбрал для разговоров, сокольник. Думаешь, я один тут хожу?

Воздух сгустился. Ролло дёрнулся в его сторону, сжав кулаки, но я удержала его за запястье.

— Только дай мне повод

— Неужто подраться захотел? — перебил его Ивор.

Он говорил с Ролло, но снова глядел на меня. Я и сама не могла оторвать глаз от хмурого, чересчур пристального взгляда кузнеца, и тут же расправила плечи. Отчего-то не хотелось показывать ему свой испуг.

И тут из избы донёсся голос Милены:

— Верея?.. Где ты, сестра?

Я подпрыгнула на месте, едва не прикусив язык, и бросилась к крыльцу. Мысли путались: только бы она не испугалась, только бы не разбудила родителей

Ролло догнал меня у ступеней, развернул к себе и крепко поцеловал, снова подтянув спавший платок к моей шее.

— Придёшь попрощаться? Завтра буду ждать тебя в сокольне.

— Завтра — повторила я, отступая к двери.

Веста тоже проснулась и теперь уже обе сестры звали меня, не переставая.

Я юркнула в избу, но задержалась на пороге. Глаза защипало, когда я увидела, что Ролло смотрит мне вслед. А за его спиной, на дороге, уже никого не было.

— Верея! Верея! — голоса сестёр сливались в один раздражающий писк.

Я закрыла дверь и бросилась к полатям¹, на ходу прижимая палец к губам.

— Тише, тише, я здесь, — шептала я. — Ничего не случилось, спите

Девочки всхлипывали, тыкались носами мне в плечи. Я баюкала младших, покуда они не задремали. Уложила, прислушалась к их ровному, спокойному дыханию, и только тогда заметила, что дверь в горницу приоткрыта.

Матушка стояла на пороге. Полностью одетая, будто и не ложилась. Лучина, что держала в руке, дрогнула, отбрасывая тень на стену.

— Прости, мы потревожили тебя, — прошептала я.

Она ничего не ответила, лишь подошла ближе, взяла меня за подбородок и повернула лицом к свету. Пальцы её — холоднее колодезной воды. Всегда такими были? Раньше не замечала, да и редко когда она меня касалась.

— Матушка? — выдохнула я.

Она смотрела на меня не мигая.

— Ты ходила в лес?

Я хотела отвернуться, спрятаться от настойчивого взгляда, но матушка не позволила, сжав мой подбородок до боли.

— Н-нет — мой язык еле ворочался. — Не ходила. Только за ограду.

Её пальцы соскользнули с моего лица, а рука плетью повисла вдоль тела.

— Тогда ложись спать, Верея. — Сказала она и ушла, также внезапно, как и появилась.

Я прилегла рядом с сёстрами, обхватив ладонью перо. Сердце колотилось в горле, а кожу на подбородке немного саднило. Мысли путались: отъезд Ролло, странный взгляд Ивора и ледяные пальцы матушки.

В ту ночь мне снилось, будто я снова стояла у той берёзки. Ролло держал мои ладони в своих и что-то говорил. А я всё смотрела ему в глаза и никак не могла понять, отчего они стали серыми.

Глава 2. Расправить плечи.

Утром петухи подняли крик раньше обычного, и я с трудом заставила себя подняться с постели. Ролло сегодня уедет — эта мысль камнем лежала на сердце. Я едва переставляла ноги и уже знала: с этого дня каждое мое утро будет таким, покуда мой суженый не вернется домой.

Матушка вела себя как обычно: дав мне указания, ушла в курятник. Словно ночного разговора с ней и не бывало. И это вселило в меня робкую надежду: может, и отъезд Ролло мне просто привиделся?

Милена и Веста ещё валялись на полатях, лениво перешёптывались и хихикали, пряча лица в подушках. Стараясь их не слушать, я разожгла печь, принесла воды из колодца и принялась замешивать тесто. Но сколько бы ни подсыпала муки, оно всё равно липло к пальцам и никак не давалось.

Я раздражённо тряхнула головой, смахивая прядь, которая падала на лицо и щекотала нос. И только тогда поняла, что забыла заплести косу.

За спиной скрипнула дверь из горницы — пришёл папенька. Первым делом он потрепал Милену и Весту по макушкам, отчего обе заворочались и захихикали.

— Две сони, вставайте уже. Утро само себя не проживёт.

После он подошёл ко мне и мягко погладил по спине:

— Что с тобой, Верея? Ты сегодня сама не своя.

Я пожала плечами. Неужто по мне так заметно? Стоило рассказать ему про Ролло и что свадьба откладывается. Вот только все слова комом встали в горле.

— Да просто шлялась она ночью, — заявила Милена с важным видом. — Вот и не выспалась.

— Точно-точно! — поддакнула Веста писклявым голоском. — Я тоже видела.

Я сильнее смяла тесто, отчего оно вылезло между пальцев. Вот же две егозы! Хоть бы разок промолчали.

— Доченька, правда это? — забеспокоился отец.

— Показалось, что под окнами кто-то бродит. Вот и вышла посмотреть.

Он положил руку мне на плечо:

— В следующий раз никуда не ходи. Опасно это, сама знаешь. Нечисть никогда не спит.

Я кивнула. Возражать не хотелось. Да и что тут скажешь.

Попрощавшись с нами, папенька взял из лукошка пару яблок и ушел на работу.

— А почему ты кудри свои распустила? — поинтересовалась Веста сразу же, как за ним закрылась дверь. — Будто на праздник собралась.

— А тебе-то что? — не оборачиваясь, ответила я.

— Да ничего, — протянула Милена. — Ты это нарочно, хочешь, чтобы мы завидовали. У тебя-то волосы длинные, блестящие и темные, как спелый каштан. А у нас не такие!

— И глаза у тебя зелёные, будто трава луговая, а у нас просто зелёные. Ску-у-учно!

Я выдохнула сквозь зубы и всё-таки обернулась к ним.

— Не говорите глупостей. Глаза у всех одинаковые. А косы подлиннее моих будут, когда подрастете. И вообще, лучше помогли бы, хватит тут языками чесать.

Сёстры одновременно скривились.

— Мы бы помогли, да ты всё равно скажешь, что мы все не так делаем.

— Правда-правда! — подхватила Веста. — Потом ещё переделывать заставишь.

— Когда это я так поступала? — я уперла руки в бока, забыв, что они по локоть в муке. — Ещё раз так скажете, и я вам обеим косы в узел завяжу!

В этот момент воротилась матушка.

— Девки, хватит ссориться. — Она с сердитым видом водрузила на стол корзину, полную куриных яиц. — Устроили тут с самого утра, даже за воротами слышно!

Ослушаться её никто бы из нас не посмел. А я, радуясь, что сёстры больше не будут меня донимать — по крайней мере, пока она снова не уйдёт — отвернулась к своему столу.

Чуть погодя, когда все позавтракали, матушка велела мне сходить на базар:

— Только до обеда вернись. Не задерживайся.

Я кивнула. Даже обрадовалась: время пока что раннее, успею забежать в сокольню и попрощаться с Ролло. От этой мысли терпеть тяжесть на сердце стало куда легче.

Прихватив с собой отвар из волчьей травы, я завязала на шее шерстяную накидку и вышла во двор. У ворот задержалась на миг, посмотрела на пустое место у берёзки. На глаза навернулись слёзы, но я сдержала их и быстро зашагала по дороге.

На базаре было шумно и тесно: кричали торговки, звенели монеты, а воздух разил рыбой и прелым сеном. Весь деревенский люд собрался, как на ярмарку, и каждому нужно было именно туда, куда шла я. Прошло немало времени, прежде чем мне удалось набрать припасов в корзину. Я спешила домой, но протиснуться между прилавков к главной дороге никак не получалось.

Кто-то задел меня плечом. Я оступилась и налетела на что-то твёрдое, будто в стену врезалась. От толчка завалилась назад, но чужая рука ухватила за рукав, не дала упасть.

Корзина выпала из рук. Всё, что я купила, разлетелось под ногами: овощи покатились под прилавок, укроп плюхнулся в лужу, мешочек с солью развязался и белые крупинки рассыпались, сразу смешавшись с грязью.

Вот же напасть! Серебра на новую соль не было — всё истратила. Как я теперь перед матушкой оправдаюсь?

— Не ушиблась? — послышался знакомый голос.

Я подняла взгляд и поняла, что столкнулась вовсе не со стеной.

Передо мной стоял Ивор. Высокий, широкий в плечах. Рядом с ним базарная толчея расступалась сама собой — люди как будто невольно сторонились его. В руке у него была связка железных заготовок, перетянутая ремнем. Он держал её так, будто она ничего не весила.

— Опять ты, — проворчала я себе под нос.

— Что-что? — переспросил он.

Я покрепче стиснула зубы, дабы ненароком не ляпнуть лишнего. Опустилась на корточки, подбирая луковицы да морковь. Злилась, ведь он опять появился в самый неподходящий миг.

Ивор бросил своё железо наземь. Не проронив ни слова, расчистил вокруг меня место среди базарной толкотни. Опустился рядом на одно колено, помогая складывать овощи в корзину.

Он был так близко, что воздух вокруг меня сгустился. Когда Ивор наклонился за морковью, его плечо на миг прижалось к моему. Я отпрянула, но меж прилавков и так было не развернуться, а с рядом ним теснота будто удвоилась. В груди сдавило так сильно, словно я пробежала всё поле от околицы до реки.

Рукава его рубахи были закатаны до локтя. Я видела, как натянулась ткань на плечах, как под ней перекатывались мышцы. Мысль мелькнула дикая и совсем не к месту: этот кузнец из плоти сделан али из закалённого в горне железа?

Поняв, что слишком долго разглядываю его, я подняла голову, и тут же встретилась с ним взглядом. Уголки его губ дрогнули, сложились в короткую улыбку. Будто он услышал мои мысли.

От стыда меня бросило в жар.

Глупо, должно быть, я выглядела. А тем временем Ивор уже сложил почти все овощи в корзину и даже бровью не повёл.

От этого стало только хуже. Ну что за день такой!

Я потянулась за последней луковицей, и в ту же секунду он сделал то же самое. Наши пальцы случайно соприкоснулись

Я ахнула. Его кожа была слишком горячей.

Он медленно сжал ладонь в кулак. Сердце дважды ударилось в горле, прежде чем он убрал руку подальше от меня.

— Ты не хвораешь?

Ивор нахмурился. На его лице — ни красноты, ни бледности, а серые глаза были ясными и внимательными. Не похоже, чтобы был болен, да кто ж его знает.

— С чего ты взяла?

— Да так, — буркнула я, закидывая лук в корзину. — От тебя жар идёт, как от печки.

Он замер, будто я сказала то, чего не следовало. На челюсти заходили желваки. Мне даже почудилось, что глаза его потемнели, словно на них упала тень. Да не успела толком разглядеть: Ивор резко поднялся, подхватив своё железо, которое громко лязгнуло.

Я встала следом. Ждала хоть какого-то объяснения, или, на худой конец, чтобы сказал, мол не моё это дело.

Но он молчал и глядел в сторону, будто вместо меня тут было пустое место.

Тишина затянулась.

— Мог бы и ответить по-человечески! — вырвалось у меня.

Сказала, и тут же пожалела. Зачем мне надо было это знать? Будто и без того недостаточно тошно.

Ивор медленно повернулся. Взгляд его скользнул по моему лицу, задержался на губах, а после — на пёрышке у меня на груди. Пальцы его сжались на ремне так, что кожа скрипнула.

— А что ты хочешь услышать?

— Да хоть что-нибудь! — выпалила я. — Ты явился, и всё пошло наперекосяк! А теперь даже слова сказать не можешь.

Я сама себя не узнавала. Никогда и ни с кем не вела себя так, как с Ивором. Что со мной стало?

Злость схлынула быстро, а мои щёки вспыхнули. Я опустила взгляд и крепко сжала пёрышко, да только это не помогло успокоиться.

— Прости, — буркнул он так, будто это слово обожгло ему язык. — Лучше держись от меня подальше, Верея.

Ивор сказал это и ушёл. Воздух вокруг меня тут же остыл, а по коже пробежали колючки.

Я осталась стоять с открытым ртом, глядя, как его широкая спина мелькает в толпе. Казалось, он меня выставил на посмешище при всей деревне, хотя в базарном шуме наш разговор вряд ли кто мог услышать.

Прохладный ветер немного остудил моё лицо. В груди всё ещё было тесно, но дышать стало немного легче. Я широко расправила плечи, подхватила корзинку и пошла прочь, не оглядываясь.

Мои пальцы — в том месте, которым коснулась его — всё ещё горели.

Глава 3. Птица.

Дорога домой тянулась вдоль пустыря, где весной всегда стояла вода. Я шла быстро, прокручивая в голове разговор с Ивором.

«Держись от меня подальше, Верея».

Я его не искала, он сам встал на пути! А всё равно в виноватых осталась. Да что я вообще такого сделала?

Когда до избы оставалось рукой подать, я вспомнила про Ролло. Время уже перевалило за полдень, матушка, поди, заждалась. Стоило бы сперва зайти домой, да вот только любимый сегодня уезжает.

Ноги сами понесли меня в сторону сокольни.

Питомник был чуть поодаль от его дома и с виду ничем не отличался от обычного сарая. Возле него стояла повозка, на которую Ролло уже погрузил клетки и накрыл их полотном, чтобы свет не тревожил птиц. У колеса лежала кожаная седельная сумка, и я положила в неё отвар из волчьей травы.

Тревога заскребла под сердцем. По размытым дорогам до Мелеграда — неделя пути, не меньше. Ролло всегда твердил: соколов нельзя долго держать в клетках. Значит, будет выпускать их на привалах, а это его ещё сильнее задержит.

— Любимый, ты здесь? — крикнула я, давая о себе знать.

Дверь сокольни отворилась, и появился взмыленный, растрепанный Ролло. Он пересёк двор в несколько шагов, забрал у меня корзинку и поставил её на бочку. А потом притянул меня к себе и спешно поцеловал.

— Думал, ты не придёшь, — выдохнул он, коснувшись меня лбом.

— Разве могла я не попрощаться?

Он коротко улыбнулся мне, но его глаза оставались серьёзными.

— Хочу тебе кое-что показать.

Ролло взял меня за руку и повёл вглубь сокольни. Внутри было прохладно и пахло как всегда: кожей да смолой. Свет пробивался сквозь щели в досках, ложился на пустые присады², расставленные поодаль друг от друга, чтобы соколы могли свободно расправить крылья.

У дальней стены стояла клетка, а в ней сидела птица в клобуке³.

По одному виду было ясно: это самка. Крупная, широкогрудая, с изогнутым клювом и длинными чёрными когтями. Оперение у неё, как и положено сапсану, дымчато-серое со спины и светлое спереди. Только рисунок сбивал с толку: вместо россыпи пятен от крыла до крыла тянулась тёмная полоса. Словно ожерелье.

— Ролло — я переводила взгляд с него на клетку и обратно. — Почему эта соколица не в повозке?

— Потому что не смогу забрать её с собой.

Я отступила на шаг.

— В чем дело? Она слабая? Болеет?

— Нет, — он покачал головой. — Молодая слишком. Не успел обучить её как следует. Ей ещё к руке привыкать надо, а в дороге этого не сделаешь.

Ролло тяжело вздохнул, провёл пальцем по решётке, и я заметила: птица насторожилась, вытянув шею.

— В Мелеграде соколиный двор большой. Коли сорвётся — быть беде. Не могу допустить, чтобы с ней что-то случилось.

Я в смятении глянула на своего суженого. А потом снова на соколицу. Красивая. Даже в клетке видно, какая гордая. Я бы такую себе хотела, если бы не боялась её до смерти.

— И ты хочешь здесь её оставить?

Он обхватил меня за плечи, почти с мольбой произнёс:

— Да. Родная, прошу, позаботься о ней, покуда я не вернусь.

Я опешила. Ролло любил своё ремесло и мог говорить о нём часами. Я всегда его слушала, впитывая каждое слово, и точно знала: для такого дела я не гожусь.

— Ты с ума сошёл? С чего вообще решил, будто я смогу с ней управиться?

— Ты часто со мной ходила, видела, как мы охотимся. Знаешь, как сокола на руке держать, проверять опутенки⁴ и правильно кормить. Я тебе всё оставлю, что может понадобиться.

Я открыла рот, чтобы возразить, и закрыла. Потом снова открыла. Смотрела на него, на клетку, на руки, что крепко меня держали, и все мысли спутались. Сам Ролло занимался соколами с малых лет, а я всю жизнь только и делала, что следила за хозяйством и нянчила сестёр. Как же мне с хищницей сладить?

— Знать — не то же самое, что уметь, — тихо сказала я. — А если что не так сделаю? А если она улетит?

Ролло слегка усмехнулся.

— Птица всегда возвращается к руке, которая её кормит.

Сердце заколотилось в горле, колени задрожали. Понял Ролло, что я на пределе, и притянул меня к себе, ладонью погладил по волосам.

— Ты справишься. — Его голос смягчился. — Соколица эта умная. Охотница хорошая. С ней твоя семья с голоду не пропадёт.

— Лето впереди, — я отстранилась, заглядывая ему в глаза. — Мы и так проживём. А к осени ты уже вернёшься.

— Вернусь, — сказал он, сильнее сжав мои плечи. — И мне будет спокойнее знать, что ты тут не одна. Если птица эта примет тебя, значит, ты — моя судьба, и ничто не сможет нас разлучить.

У меня перехватило дыхание, когда он нежно коснулся пальцами моего виска и убрал выбившуюся прядь за ухо.

— Только тебе могу её доверить, Верея. Больше никому. У меня нет выбора. Прошу тебя, помоги.

Ролло верил мне. Ролло во мне нуждался. Только от этого мне почему-то стало тревожно.

Вдруг вспомнился день, когда он вышитый пояс на талии моей завязал и попросил быть ему женою. Стало быть, жизни наши общими станут. А значит, и тяготы тоже будем пополам делить.

— Хорошо Я попробую.

Ролло облегчённо выдохнул и прижался лбом к моему лбу.

— Спасибо, родная. Я знал, что на тебя можно положиться.

Его ладонь коснулась моей щеки, а губы накрыли мои в нежном поцелуе. Я пальцами зарылась ему в волосы, притянула его к себе. Хотела, чтобы этот миг длился вечность. Чтобы мы так и остались здесь, в полумраке сокольни, а всё остальное перестало существовать.

Он оторвался от меня всего на мгновение, прошептал:

— Как же я буду скучать по тебе, Верея.

Его губы снова завладели моими. Теперь уже жадно, отчаянно, будто он метку на мне хотел оставить, чтобы не стёрлась за все месяцы разлуки.

Ролло прижимал меня к себе так сильно, что я не могла вдохнуть. Да и не хотела. На что мне воздух, когда он рядом? Когда его сердце бьётся только для меня?

Он подхватил меня на руки, не разрывая поцелуя, и я обвила руками его шею. Ничего не замечала — ни корзины, что он ногой отшвырнул, ни того, как моя спина задела дверной косяк. Мне было всё равно. Я чувствовала только его. Только его губы. Только то, как крепко его руки обнимали меня.

Я поняла, что мы в его избе, только когда он опустил меня на ложе.

Мы избавились от одежды торопливо. Прохладный воздух коснулся моей кожи там, где только что было тепло его ладоней. Я вдыхала его запах снова и снова, пока лёгкие не заполнились до краёв, и только это не давало провалиться в страх, который уже подбирался к горлу.

Ролло накрыл меня собой, с его губ сорвался хриплый стон. В моей голове не осталось мыслей, а горница поплыла перед глазами.

— Верея...

Его руки блуждали по моему телу, а я выгибалась навстречу, целовала жадно, не переставая думала: если отдамся ему без остатка, может, ему будет так же больно уезжать, как мне — оставаться?

Он отвечал тем же. Его губы ласкали мою шею, а пальцы сжимали бедра так крепко, что наверняка останутся синяки. В груди разливалась тягучая боль. Как же мне отпустить его? Как?

— Я вернусь к тебе, обещаю — прохрипел Ролло. — Скажи, что дождёшься меня, родная. Скажи.

— Дождусь, — выдохнула я.

Тогда я думала, что верю Ролло. Прощала его за всё: за разлуку, спешный отъезд, и то, что меня одну оставил. И даже за то, что вскоре узнаю о нём. В тот миг я хотела отдать ему столько любви, сколько могла. Мне казалось, что этого достаточно.

Глава 4. Клетка.

Я стояла посреди двора и смотрела на дорогу. Повозка уже скрылась за поворотом, но до меня всё еще доносился скрип колёс. Копыта лошади чавкали в размытой колее. Звук быстро отдалялся, пока не затих совсем.

Солнце клонилось к лесу, и его лучи совсем не грели. Свет зацепился за ржавую скобу на двери питомника, просевшие ступени крыльца и выбеленные доски на заборе.

Всё было таким же, как и всегда. Только Ролло здесь уже не было.

Я втянула сырой воздух и почувствовала, как холод пролезает под ворот. Бросила взгляд на бочку у стены: корзинка была там, где я её оставила. Вот только крышка съехала набок, а с края свисал пучок пожухлого укропа.

Матушка, поди, уже весь двор истоптала. Надо торопиться домой, но что же я ей скажу?

Скрипнула зубами так сильно, что боль отдалась в виски. Закрыла глаза и словно увидела себя со стороны: как иду по дороге, за околицу, мимо леса и полей, туда, где никто не знает, что я Верея, старшая дочь, невеста безутешная...

Я открыла глаза и, подхватив корзинку, направилась к калитке. Но стоило мне сделать шаг, как я вспомнила о соколице.

Она ведь сидит в питомнике совсем одна. В клетке. И теперь я должна о ней заботиться.

Остановившись, я зажмурилась.

Ну вот почему всё сразу?

— Только взгляну, всё ли с ней в порядке, — пробормотала я себе под нос.

И, не теряя времени, направилась обратно в питомник.

Соколица сидела на жерди боком. Черный глаз с жёлтой окантовкой настороженно следил за мной. Она не кричала, не шипела, но от того, как она застыла, стало не по себе.

Мы обе боялись. И обе не знали, что нам делать.

Я сделала пару неловких шагов.

Соколица тут же расправила крылья и пронзительно выкрикнула:

— Ки-и-ик!

Я замерла и подняла раскрытые ладони.

— Тише, тише Не причиню тебе зла.

На что я надеялась? Она, конечно же, меня не поняла. Снова забилась о прутья, подняв ворох перьев. Когти заскребли по жерди, клетка зазвенела, и этот звук болью отозвался у меня в груди.

Мне стало страшно, что она поранится из-за меня. Я стояла на месте и не находила ни слова, ни жеста, которые помогли бы её успокоить.

Тогда, не придумав ничего лучше, я опустилась на колени и низко склонила голову. Просто потому, что так показалось правильнее. Если не нависать над ней, может, она хоть так поймёт, что я ей не враг.

— Ки-ки-кии! Ки-ки-кии!

Соколиный крик был полон ярости, но звучал уже не так громко. Я замерла, не поднимая головы. Сердце гулко билось в груди, руки, сложенные на коленях, дрожали. И тогда я, сама не зная зачем, заговорила с ней:

— Ты очень красивая птица. А эта полоса на твоей грудке в первый раз такую вижу.

Краем глаза я заметила, что соколица медленно сложила крылья. Она всё еще была напряжена, но хотя бы перестала метаться по клетке. И тогда, осмелев, я продолжила:

— Моим сестрам ты бы понравилась. Они умеют подмечать всё необычное. Милена может подолгу вертеть в руках простой камешек и перечислять все оттенки, что видит в нём. А Веста очень любит грозу. Когда небо темнеет, она первая бежит к окну и долго смотрит на тучи.

Подумать только. Я разговаривала с птицей так, словно она человек. Несла полную чепуху, первое, что придёт в голову. Слова лились из меня рекой, и, странным образом и меня, и соколицу это успокаивало.

— Я Верея, кстати. Странное имя, да? Когда спросила папеньку, почему так назвали, он что-то пробормотал про ворота, да про столбы. А матушка сказала, что я должна стать опорой для своей семьи. С тех пор я больше не спрашивала.

Я замолчала, не зная, что сказать дальше. Птица сидела на жерди неподвижно. Сейчас она была похожа не на пленницу, а на гордую владычицу этой пустой сокольни.

— А у тебя ведь тоже имя должно быть. Но не такое, как у меня. Особенное, под стать тебе.

Птица вытянула шею, отчего перья на загривке приподнялись. Луч света, пробившийся в щель между досок, коснулся их, и я засмотрелась на серый окрас с холодным, стальным отсветом. Таким был пепел от костра, когда огонь уже отжил своё. Такими бывают сумерки в зимнем лесу на самой границе дня и ночи.

Она была сивая.

Не всякому созданию дан такой цвет. С малых лет я знала сказку о коне с сивой гривой, который являлся на зов и вывозил хозяина из беды. Мудрый и смелый зверь, который не терпел узды и помогал только по своей воле.

Сивая птица.

Соколица смотрела на меня чёрным глазом, не мигая. Как же назвать ту, что олицетворяет и холодную синеву небес, и мощь грозовой тучи? Я перебирала в уме разные имена, прикидывала так и эдак, пока не поняла: правильное имя заключено к ней самой.

— Сивена, — выдохнула я. — Можно я буду звать тебя так?

Она отвернулась и принялась перебирать клювом пёрышки на груди.

Что ж. Видно, ей оно не по нраву.

По сердцу будто крапивой полоснули. И что же я себе вообразила? Будто дам ей имя, и тогда она обернётся девицей прекрасной, исполнит любое моё желание? А я, конечно же, попросила бы, чтобы Ролло был рядом.

Да только не в сказке я жила. Она была соколицей. А я — деревенской девушкой, что за всю жизнь разве что голубей прикармливала.

— Я понимаю, эта клетка тебе не по душе, — сказала я тихо. — Но не сердись на Ролло. Он хотел как лучше. Думал, я смогу о тебе позаботиться, пока он будет в походе.

Я безрадостно усмехнулась и добавила:

— Но только он переоценил меня.

Сивена щёлкнула клювом, поправляя перо на крыле.

И тут до меня дошло: ни слова мои, ни забота ей не нужны. Для хищницы, которой подвластно всё небо, нет худшей доли, чем решётка. Она создана рассекать ветер крыльями, хватать добычу когтями, а не царапать ими выскобленное дерево.

И тогда для меня всё встало на свои места. Раз Ролло оставил её мне, значит, в моей власти поступить так, как будет лучше.

Я встала, отряхнула подол и подошла к клетке. Сивена сразу же всполошилась. Сердце у меня сжалось от страха и за нее, и за себя, но я не отступила.

— Тише-тише

Клетка была громоздкой и тяжелой. Я обхватила ее руками и потащила к выходу, пока соколица билась внутри и оглушительно хлопала крыльями. Острые когти несколько раз царапнули мне пальцы.

— Потерпи, Сивена, прошу, — шептала я сквозь стиснутые зубы.

Во дворе я огляделась и взгромоздила клетку на бочку, в которой Ролло хранил зерно.

Сивена замерла, а её взгляд был прикован к линии леса на горизонте.

— Ки-и-и-и! Ки-и-и-и!

Крик резанул слух, и я вздрогнула.

Сивена вытянулась на жерди, подалась к небу. Она не просто стремилась на волю, а рвалась к ней всем телом, врезаясь в прутья клетки. Я чувствовала кожей, как ей хочется раскинуть крылья, услышать гул ветра в перьях, улететь туда, куда тянется сердце.

По моим щекам текли слёзы. Во рту было горько, как от полыни.

Между Сивеной и её свободой стояла я.

Но почему я не могу пошевелиться?

Почему я всё еще стою?

— Ки-и-и-и-и!

Её вопли прожигали меня насквозь. Я знала, что должна сделать. Знала. Но ноги будто вросли в землю, а каждый вдох давался через боль. Я глотала слёзы и смотрела, как она билась о решётку снова и снова, и мне казалось: если шагну к ней, то в следующий миг просто упаду замертво.

Я была последним, самым крепким прутом её клетки.

Мысль эта словно отрезвила меня.

Да что же я делаю?!

Стою, реву, задыхаюсь, пока Сивена страдает. Так нельзя. Нельзя!

Всё ещё не дыша, я шагнула к клетке. Руки дрожали, щеколда не поддавалась. Я несколько раз дёрнула со всей силы и наконец-таки распахнула дверцу.

— Лети!

Но Сивена замерла, как изваяние, и, склонив голову набок, посмотрела на меня. Как будто не поверила. Как будто ждала подвоха.

— Чего сидишь, глупая птица? — сорвалась я на крик. — Лети же! Давай!

В следующий миг соколица серой стрелой взмыла в небо, подняв ворох перьев. Она пронеслась мимо моего лица, обдав ветром, и я зажмурилась. Что-то острое скользнуло по моей щеке.

А когда я открыла глаза, Сивена уже была высоко, с каждым мгновениям становясь все дальше от меня. Я стояла и смотрела, пока она не превратилась в крошечную тёмную точку на фоне затянутого облаками неба. Слёзы градом катились по моим щекам, и правую скулу неприятно саднило. Я прикоснулась к ней, и на моих пальцах осталась кровь.

Я прикрыла дверь питомника и поспешила домой. Все мои мысли крутились вокруг Ролло. В разлуке быть нам всего лишь полгода, и он вернется домой, ко мне. Но на душе всё равно спокойнее не становилось.

Почему князь выбрал именно его? Прямо перед нашей свадьбой? Словно нарочно нам всё спутал, и теперь уже ничего не поправить.

Я добралась до дома, почти не глядя по сторонам. Под ногами хлюпала земля, и с каждым шагом усталость наваливалась сильнее. День выжал меня до капли, а впереди ещё предстояло объясниться перед матушкой.

Когда поднялась на своё крыльцо, я замерла, заметив на ручке двери мешочек, перетянутый бечёвкой. Сняла его и развязала узел.

Внутри была соль.

Глава 5. Купала.

Три месяца минуло с того дня, как Ролло уехал.

Лето выдалось жарким. Поля вокруг деревни налились зеленью, рожь поднялась выше пояса, а по утрам над лугами стелился белый туман. Время шло своим чередом.

Только я как будто застряла на месте.

За окном слышались голоса, смех и лай собак. Деревенские уже спускались к реке — сегодня праздник летнего солнцестояния.

Веста с Миленой суетились с рассвета. Мерили наряды, полдня спорили, с кем из парней они прыгнут через костёр, и в итоге перессорились так, что только матушке удалось их разнять.

Я сидела за столом, плела венок в свете лучины — днём руки не дошли. Пальцы привычно складывали стебли, вплетая ромашки, тысячелистник и васильки. Волосы я оставила распущенными, как положено незамужней девушке на Купалу. Они спадали на плечи, лезли в глаза. Хотелось заплести их, но я терпела. Сама не знаю зачем.

Венок в моих руках становился длиннее, а мысли всё возвращались к Ролло.

За три месяца от него не пришло ни одного письма. Сначала я успокаивала себя: дорога дальняя, дел невпроворот, соколами надо заняться, отца проведать, к походу подготовиться. Потом решила, что письмо затерялось в Мелеграде. Ещё через неделю подумала: может, гонец заблудился и прямо сейчас ходит-бродит вокруг деревни, да не может найти меня

Но сколько бы я ни придумывала, всё оставалось по-прежнему. Каждое утро я первым делом выбегала на дорогу, чтобы глянуть, не едет ли кто. Всматривалась в лица торговцев, в чужие повозки. И каждый вечер ложилась с мыслью: завтра придёт письмо. Завтра точно.

Но дни шли, дорога пустовала, а я всё ждала.

Неужели Ролло не нашёл времени написать мне хоть словечко?

— Верея!

Я вздрогнула. И сразу поняла, что венок уже давно готов, а я зачем-то в третий раз перевязываю ленту.

— Ты идёшь али нет?

Милена распахнула дверь настежь и встала в проходе. В новом сарафане, с цветами в волосах и с крайне недовольным видом. Из-за её плеча выглянула Веста:

— Мы из-за тебя всё веселье пропустим!

— Какое горе, — буркнула я.

— Вот вредина, — тут же вскинулась Милена. — Опять на нас взъелась!

Веста закатила глаза.

— Она такая с тех пор, как её ненаглядный уехал. Только и делает, что на дорогу смотрит.

— Будто Ролло прямо из земли появится.

— Или из куста выскочит.

— А может, обратится в сокола и на крыльях прилетит!

Обе захихикали.

Я нахлобучила венок на голову — так, что чуть не порвала.

— Знаете что! Идите без меня, коль вам так не терпится!

— А вот и пойдем! — топнула ногой Веста.

Милена ткнула её локтем в бок.

— Матушка запретила идти без Вереи. Ты что, забыла?

— Вот всегда так! — всплеснула руками Веста. — Почему ей всё можно, а нам нельзя?

— Потому что вы — две мелкие пигалицы! — выпалила я, встав из-за стола. — Ещё хоть слово, и останетесь дома!

Сёстры переглянулись, закатили глаза, но промолчали. Знали прекрасно, что не поступлю так с ними, но всё равно решили не испытывать судьбу.

До реки мы добрались быстро. На берегу уже горели факелы. Девушки носили охапки хвороста к костру, а мужики таскали бочки с медовухой.

Среди них я сразу приметила Ивора. Пока трое, кряхтя, перекатывали одну бочку, он взвалил другую себе на плечо и понёс через всю поляну, будто пустое ведро. Разве может быть в одном человеке столько силы?

С нашей последней встречи я видела его всего пару раз. Да и то, мельком. Он словно нарочно держался подальше, хотя сам потребовал этого от меня.

Я даже за соль его не поблагодарила.

И тут кузнец обернулся.

Его глаза вмиг нашли меня в толпе, будто он заранее знал, где я стою.

Ивор остановился, опустил бочку на землю и перекинулся парой слов с плотником Захаром. Потом закинул руку за шею и размял мышцы, всё ещё не сводя с меня взгляда. На его губах мелькнула едва заметная улыбка. Прям как тогда, на рынке.

Силы небесные Я опять на него пялилась!

Меня бросило в жар, а язык прилип к нёбу. Я спешно отвернулась, пряча лицо за волосами.

Что со мной творится? У меня ведь жених есть.

Краем глаза заметила, что Дарина помахала рукой мне и сёстрам.

— Наконец-то! Уж думала, вы не придёте!

По её улыбке было ясно, как день: на это она и надеялась.

— Чего встали? — добавила Лада. — Давайте к нам! Дел невпроворот.

Веста с Миленой тут же сорвались с места — только пятки засверкали.

Порядки известны всем: от общих дел отлынивать нельзя. Иначе потом вся деревня будет до осени судачить, что дочери Ратибора нос задирают.

Я тоже присоединилась к работе. Набрала веток, отнесла к костру, принялась складывать их между брёвнами. И так увлеклась, что не сразу заметила, как вокруг меня сомкнулся круг. Девицы встали плечом к плечу, хитро ухмыляясь, и по моей спине пробежал холодок.

— Красивый у тебя венок, Верея, — нараспев сказала Дарина. — Для кого старалась?

Голос её был сладкий, как мед, я сразу смекнула, в чем подвох. Может сделать вид, что не услышала?

Огляделась по сторонам в поисках новых веток. Как назло, все уже растащили.

— Для Ролло, небось, готовилась, — хихикнула Любава.

— Если он ещё помнит, как она выглядит. — Лада накрутила на палец прядь волос, глядя на меня исподлобья. — А то, может, уже другую невесту себе присмотрел!

И втроём дружно расхохотались, а мои щеки обожгло, будто кипятком.

Леший бы их побрал!

— Ролло не такой, — тихо возразила я.

Даже для меня самой это прозвучало неуверенно.

— Конечно, не такой, — подозрительно легко согласилась Дарина. — Пойдем скорее, венки по воде пустим! Вот и проверим.

Я глянула на реку. На поверхности воды дрожала луна — такая же яркая, как и в ту ночь, когда Ролло сказал, что уезжает.

Рука сама потянулась к пёрышку на шее.

Три месяца без единой весточки.

— Не хочу я гадать.

Девицы переглянулись, а по их лицам поползли ехидные улыбки. Будь они неладны! Хорошо, хоть Милены с Вестой поблизости не было, а то бы ещё и они встряли.

— Да брось, Верея! Струсила, что ль? — ухмыльнулась Лада.

— Венок-то всю правду покажет! — подхватила Дарина.

— Признайся, что боишься! Знаешь ведь, не нужна ты своему Ролло!

В глазах потемнело от злости. Я уж было открыла рот, чтобы послать их куда подальше, но в ту же секунду Любава вцепилась в моё запястье и потянула к реке. Ноги заскользили по мокрой от росы траве.

— Отпусти, окаянная! — гаркнула я, пытаясь вырвать руку из хватки.

И тут рядом со мной прогремел истошный вопль:

— Доро-о-огу!

Все, кто был на поляне, замерли и разом обернулись.

Еремей со всех ног бежал со стороны деревни. Кудри торчали во все стороны, рубаха распахнута. В одной руке болталась пустая кружка, в другой — палка с насаженной на неё репой.

— Только его тут не хватало... — простонал кто-то в толпе.

— Люди добрые! — прокричал Ерёма на бегу. — Не начинайте без

Договорить не успел.

Споткнувшись, он нелепо взмахнул руками и свалился прямо на сложенные для костра брёвна. Одно покатилось к реке, другое Ивор остановил ногой, не дав столкнуться с бочкой, а самое крупное придавило Еремея поперёк живота.

На берегу стало тихо. Все замерли. Только репа, сорвавшись с палки, укатилась к ногам старосты Яромира.

Еремей лежал ничком и не шевелился.

— Помер, что ли? — неуверенно спросил кто-то.

— Ну наконец-то! Достал уже! — подхватила знахарка Агафья.

— Ой, да не помер он, — отмахнулась Любава. — Он как сорняк, хоть в огне его жги!

— Это ж надо так нажраться! — возмутился Захар.

— А чего с него взять. Безотцовщина! Ни дела, ни ума.

— Зато язык без костей!

И тут донеслось протяжное:

— У-у-уф...

Еремей зашевелился, кряхтя выполз из-под бревна, встал на четвереньки. Тряхнул головой — из его кудрей и во все стороны полетели травинки и древесная труха. Затем огляделся мутным взглядом по сторонам. Приметив чудом уцелевшую кружку, схватил её и поднял над головой.

— Люди добрые, спасите Помираю...

Деревенские с досадой переглянулись.

— ...без медовухи! — договорил Еремей.

— Тьфу на тебя! — буркнула Агафья.

Яромир покачал головой:

— Дурень ты, Ерёма.

— Не дурень! Просто проверил, хорошо ли костёр сложили. И вот что скажу: схалтурили!

— Мы схалтурили? А сам-то! — проворчала Агафья, нахмурившись. — Только дурака валять можешь. Праздник людям испортил.

— Вообще-то я только что этот праздник начал! — он вскочил на ноги и оглядел толпу блестящими глазами.

— Ему проспаться надо, — устало махнул рукой староста. — Уведите этого балбеса с глаз моих.

Двое мужиков подхватили Еремея под руки и поволокли прочь.

— Репу-то верните!

Но его никто не послушал.

Остальные принялись заново складывать костёр. Не прошло и получаса, как над поляной взметнулось яркое пламя. Застучали бубны, разлились песни. Деревенские смеялись и плясали. Купала началась.

А я сидела в сторонке, крутя в пальцах соколиное перо, и наблюдала, как Милена с Вестой кружатся в хороводе. Сама не участвовала — не хотелось. А Дарина, Любава и Лада уже вовсю веселились и даже не смотрели в мою сторону.

Но их слова всё ещё кололи сердце.

«Венок-то всю правду покажет!»

Я задумалась: неужто и правда струсила? Разве может наше будущее с Ролло зависеть от какого-то гадания? Глупости какие. Сейчас пущу венок, и посмеюсь над тем, какой дурёхой была.

Я встала и поспешила к реке. На берегу никого — только я и полная луна. Сбросив башмаки, зашла в воду по пояс. Ноги провалились в ил, а теплая вода ласкала кожу.

Пора.

Сняв венок с головы, я погладила лепестки. К этому часу цветы уже начали вянуть, но всё ещё пахли так сладко, будто я только что собрала их на залитом солнцем лугу. Поправив выбившийся стебелёк, я невольно улыбнулась.

Столько переживаний из-за какого-то пустяка.

Положила его на воду и тихо произнесла:

— Плыви, веночек, да не сбейся с пути. Где мой милый сейчас, туда путь свой держи. Коли любит меня, то к нему приплыви. Коли нет, то судьбу мне мою покажи.

Я оттолкнула от себя венок. Течение подхватило его и понесло прочь.

И чего боялась?

Но не успела подумать, как венок закружился на месте, лента распустилась, а цветы, один за другим, начали выскальзывать из плетения, будто кто-то рвал их невидимыми пальцами.

В груди похолодело.

— Нет... Ролло — прошептала одними губами.

Я не могла пошевелиться. Даже вдохнуть.

Могла только стоять и смотреть, как за несколько ударов сердца мой венок полностью рассыпался и утонул.

Глава 6. Хозяин леса.

Слёзы застилали глаза. Я смахнула их ладонью и побрела прочь от реки.

Подол сарафана, тяжёлый от воды, прилипал, путался в ногах. Я спотыкалась, но шла вперёд, не разбирая дороги. Сердце колотилось, его стук отдавался в ушах. Прижала ладонь к груди, но пальцы тряслись так сильно, что я никак не могла их унять.

Неужто нам и вправду не суждено быть вместе?

Нет. Не может быть. Это гадание ничего не значит. Ничего!

Связала плохо венок — вот он и развалился. Я ведь даже не следила за руками, когда плела его, все мысли были о другом. Матушка не зря твердила: коли взялась за дело, нечего витать в облаках.

А если всё-таки знак? Ролло ведь молчал. Три месяца молчал.

Мысль эта — как заноза, которую не вытащить. Только глубже впивалась.

Я очнулась лишь тогда, когда за моей за спиной стихли голоса и бубны. Только ветер лениво перебирал листву, а где-то вдалеке считала годы кукушка. Лунный свет едва пробивался сквозь кроны деревьев.

И только тогда до меня дошло.

Я забрела в лес.

— Вот же дурная, — пробормотала я себе под нос.

Лес не любит незваных гостей, а на Купалу — и подавно. Когда папоротник цветёт, вся нечисть выползает, ждёт, пока кто-то заплутает. А мне так хотелось ещё пожить.

Я развернулась, зашагала обратно. Знала, что не заблудилась, ведь под моими ногами тянулась тропа. Нужно просто двигаться по ней и тогда выйду к реке, а там, глядишь, и костёр найдется.

Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку.

С каждым моим шагом кукушка становилась громче, а между стволами деревьев мелькнул рыжий отблеск.

Я выдохнула с облегчением и прибавила шаг. Свет то появлялся, то исчезал, будто дразнил. Казалось, до него рукой подать, вот только ближе он почему-то не становился.

Я нахмурилась. Может не туда иду?

Остановилась, покрутилась на месте. В этом лесу и днём разобраться непросто, а ночью вообще всё выглядело одинаковым. Чёрные стволы теснились вокруг меня, а тропа то пряталась в высокой траве, то снова показывалась под ногами.

Я прищурилась, всматриваясь в темноту, и заметила развилку позади себя.

Просто свернула не туда.

Вернулась на вторую тропинку, зашагала по ней. Теперь-то уж точно выйду!

Прошла, должно быть, с полсотни саженей, когда впереди показался поваленный дуб с вывернутыми корнями. Он лежал поперёк дороги так, что обойти невозможно.

Странно Неужто я перелезала через него раньше, а теперь не помню?

Потопталась на месте, приводя мысли в порядок. Нет. Даже с глазами, полными слёз, такую громадину точно бы не пропустила. Это была не та тропа.

Да что ж такое! Нужно возвращаться.

Я развернулась. Вот сейчас дойду до развилки и сверну куда надо.

Ку-ку. Ку-ку. Ку-ку.

Прислушалась. Раньше кукушка всегда была впереди. Но теперь я шла в другую сторону, а она всё так же куковала передо мной.

Наверное, перелетела. Так ведь? В конце концов, что ей стоит перепорхнуть с дерева на дерево?

Спустя пару минут вернулась на развилку, огляделась. Слева снова замаячил свет, и я почти бегом бросилась к нему. Башмаки то и дело цеплялись за корни, а мой сарафан уже высох, и я подобрала юбку, чтоб не спотыкаться хотя бы об неё.

Тропа становилась всё уже. Ветви орешника нависали над ней, цеплялись за одежду, словно не хотели пропускать меня дальше. Под ногами трещал валежник. Я видела рыжеватые отблески впереди, чувствовала, что осталось совсем немного Нужно просто продолжать иди.

Вскоре кустарник начал редеть, и просвет впереди увеличился. Я стиснула зубы, рванула к нему. Ещё немного!

И тут дорога нырнула в овраг, а я заметила это слишком поздно.

Земля ушла из-под ног.

Кубарем покатилась по рыхлому склону. Попыталась зацепиться руками, но содрала ладони. Свалилась на дно оврага, спиной пересчитав все корни.

Воздух вышибло из груди.

Я лежала, глядя на полосу звёздного неба, растянутую между верхушками деревьев, и не могла вдохнуть. Лишь спустя мучительную минуту лёгкие обожгло, и я закашлялась.

— Боги... — прохрипела я, перекатываясь на бок. — Как же больно...

Но останавливаться нельзя. Стиснув зубы, я поднялась на ноги и поползла по другому склону, цепляясь руками за молодой кустарник. Наверху увидела тропинку, вдоль которой темнели сосны. Вытерла грязные ладони о сарафан и, прихрамывая, пошла дальше.

Ку-ку. Ку-ку.

Уж не моё ли время отсчитывала кукушка?

Шла, казалось, целую вечность. Пока снова не увидела тот самый поваленный дуб.

— Нет... — простонала я. — Не может быть

По спине пробежал холод.

Вдруг послышался скрипучий голос:

— Заплутала-а-а...

Ужас невидимым кольцом сдавил мне горло.

Это леший. Он водил меня кругами!

— Иди сюда девица кра-а-сная — прозвучало прямо за моей спиной.

Волосы на затылке встали дыбом.

Я резко обернулась.

Никого.

Справа хрустнула ветка. Совсем близко!

Я сорвалась с места. Даже не поняла, как перемахнула через поваленный дуб.

— Глупая-я-я — проскрипел леший слева.

Будь я проклята! Он повсюду!

Я бежала куда глаза глядят. Сердце так и норовило выпрыгнуть из груди. Ветви хлестали по лицу и ногам, но я не замечала боли.

Надо бежать! Бежать!

— Не уйдё-ё-ёшь... Хозяин леса заберет тебя-я-я!

В боку нестерпимо кололо. Воздуха не хватало. Я неслась вперед, вслепую, не зная, что ждёт меня впереди.

— От судьбы не уйдё-ё-ёшь...

И вдруг лес расступился. Перепрыгнув через трухлявое бревно, я вылетела на широкую тропу, в конце которой мерцал рыжий свет.

Костёр!

Слёзы облегчения хлынули из глаз, и я рванула к нему из последних сил.

— Помогите! — крик вырвался из пересохшего горла. — Люди!

Кусты справа от меня зашевелились. Раздался треск, будто кто-то бежал прямо за мной. Он догоняет!

Я ускорилась. До костра оставалось всего ничего

И тут из темноты на тропу шагнула тёмная фигура. Я врезалась в неё, ударилась щекой. Почувствовала, как чужие ладони обхватили плечи. Так крепко, что не шевельнуться.

Вот и всё. Леший поймал меня!

Я зажмурилась и завизжала что есть мочи:

— Сгинь, нечистая! Чур меня! Чур!

— Верея.

Низкий, глубокий голос ласкал мой слух. Такой тёплый, живой, до боли знакомый. Он перекрыл гул в моей голове, и по спине пробежала дрожь. Я втянула полную грудь воздуха — и сердце замедлилось, руки ослабли, а колени подогнулись

Это всё чары. Леший очаровал меня, и теперь я не могу противиться. Мне конец.

— Что ты делаешь в лесу? Совсем сбрендила?

Нет. Тут что-то не так.

Я прислушалась к тяжёлому дыханию у своего виска. Жар коснулся открытой кожи на моих ключицах. Меня окутал запах дыма, льна и терпкого чабреца, только что растёртого в ладонях.

Я открыла глаза.

Увидела лишь тёмный силуэт, заслонивший собой рыжий свет. Разглядела знакомую рубаху, широкие плечи и сильные руки, удерживающие меня.

Я медленно подняла взгляд.

Квадратный подбородок с ямочкой. Русые волосы, растрёпанные от бега. И серые глаза, сердито смотрящие на меня.

— Ивор? — пролепетала я. — Это ты?

Он шумно выдохнул. На его лице мелькнуло облегчение, но тут же погасло, а взгляд снова ожесточился.

— А кого ты ждала?

Я не нашлась с ответом. Только моргнула несколько раз, не веря своим глазам.

Это точно был Ивор.

От сердца отлегло, но в следующий миг меня захлестнула злость. Какого лешего он меня схватил?!

Я вскинула ладони и упёрлась в широкую, тяжело вздымающуюся грудь. Толкнула от себя, что было сил. Но Ивор даже не качнулся.

— Не трогай меня! — шикнула я.

Он вскинул бровь, а потом сам убрал руки и отступил на шаг.

— Да больно надо.

Я выдернула из волос сухую веточку и сердито отряхнула юбку. Стою перед ним вся в слезах и грязи, щёки горят. Вот ведь позорище.

Хорошо, хоть в темноте не всё видно.

— Тогда чего хватал?

— А нужно было мимо пройти? Что ты делала в лесу?

Я вспыхнула и отвернулась. Что я ему скажу? Как разрыдалась из-за Ролло? Или как убегала от лешего, словно перепуганная курица?

Вот уж нет. Ни за что не признаюсь. Иначе вся деревня меня на смех поднимет.

— Я просто решила прогуляться!

— Просто. Прогуляться. — Выдавил из себя Ивор.

Слышно было, как скрипнули его зубы. Или показалось?

— Ты в своем уме, Верея? Как тебе такое в голову пришло?!

— А сам-то чего здесь забыл? М-м?

Кузнец не ответил. Только глаза его — две чёрные точки — пригвоздили меня к месту.

Я нахмурилась. С минуту назад они были серыми Это свет так играет?

Кажется, он заметил, что я внимательно всматриваюсь в его лицо. И тут же отвернулся.

— Ты следил за мной?

— Нет! — вдруг выпалил Ивор.

Очень любопытно. Врёт что ли? Недоговаривает?

— Слышал, как ты звала на помощь, — добавил он тише.

Я прикусила щёку изнутри. Чтоб мне сквозь землю провалиться! И как теперь выкручиваться?

— Да просто дорогу потеряла, испугалась. Ничего такого!

Ивор оглядел меня с головы до ног, а на его скулах заиграли желваки. Он молчал, и словно ждал, что я одумаюсь, скажу правду. А я ждала, что он хотя бы сделает вид, что поверил, и мы оба забудем этот разговор.

Тишина затягивалась.

Я не выдержала первой:

— Мне пора. Сёстры, поди, уже заждались!

Вскинув подбородок, я направилась к выходу их леса. Ивор в два шага догнал меня:

— Я провожу.

— Не надо. Сама дойду.

— Верея. — Его голос был твёрд, как железо. — Это не обсуждается.

Да чтоб тебя, кузнец! Опять свалился на мою голову.

Я поджала губы и ускорила шаг. Он не отставал.

Деревья расступались всё шире. В просветах проглядывал берег реки. Видно было, как поляну укрыл молочный туман, а над горизонтом занимался рассвет. Ещё немного — и станет достаточно светло, чтобы Ивор смог разглядеть меня как следует: красные глаза, грязный сарафан, содранные ладони...

А завтра об этом узнают все деревенские. Что же я скажу сёстрам, матушке? Как мне смотреть им в глаза после этого?

Тишина давила. Воздуха не хватало. Сердце снова заколотилось в груди. Я ещё ниже склонила голову, пока мои пальцы комкали подол сарафана.

Не выдержав, я выпалила:

— Вот скажи, тебе больше заняться нечем, кроме как таскаться за чужой невестой?

Прошла ещё несколько шагов, прежде чем поняла: он больше не идёт за мной. Обернулась.

Ивор стоял посреди дороги, опустив руки. Только пальцы сжались в кулаки, побелели на костяшках. Лицо неподвижное, как у каменного идола. А во взгляде — холод. Такой жуткий, что мне захотелось попятиться.

Я сглотнула ком в горле.

— Ивор, я не

— Иди домой, Верея, — он не дал договорить. — Больше за версту не подойду к тебе.

Глава 7. Вестник.

Солнце давно встало над горизонтом, а я не могла подняться с постели. Казалось, вовсе не спала.

Как только на рассвете провалилась в дрёму, перед моими глазами снова ожил лес. Между деревьями бродил леший, звал за собой. Я не видела его, но шла на голос, и чем ближе подходила, тем гуще становился туман. Он цеплялся за ветви, вился белыми прядями, пока не обратился в человека. Еще шаг — и из дымки на меня уже смотрел Ивор своими холодными глазами.

— От судьбы не уйдё-ё-ёшь... — сказал он скрипучим голосом.

Я отогнала от себя сон и перевернулась на спину. Всё тело болело, ладони саднило, на лбу, кажется, проступила огромная ссадина. Ноги и спина ныли так, будто я всю ночь мешки таскала.

Перед тем, как вернуться домой, я наспех ополоснулась в реке, а сёстрам сказала, что просто плавала. Они так наплясались, что к рассвету уже клевали носом и даже не заметили мой порванный сарафан.

А сейчас обе спали без задних ног. Милена укрылась по самый нос, а Веста легла поперёк полатей, раскинув руки и ноги. На полу валялись лапти и смятые ленты, а в солнечном луче лениво кружились пылинки.

Всё казалось таким обычным, домашним. Будто за стенами этой избы не существовало ни страшной нечисти, ни дурных знамений.

А ведь сегодня могла быть моя свадьба

Я накрылась с головой и тихо застонала.

Подумаешь, мой венок утонул! Девицы каждый год гадают, и не у всех приметы сбываются.

Забуду о купальской ночи, словно её и не было. И тогда всё снова станет как прежде, а Ролло вернётся ко мне.

Я собралась с духом, медленно поднялась. Стянула с полки чистые тряпицы, обмотала ладони. Затем подошла к зеркальцу и заплела косу, отпустив несколько прядей на лоб, чтобы прикрыть шишку.

Сойдет.

Папенька всё равно заметит. Но хотя бы не сразу.

— Ки-и-и! — Послышалось со двора.

Я вздрогнула. Неужели?..

Морщась, дохромала до оконца и широко распахнула ставни.

На ограде сидела соколица с тёмной полосой на грудке. Черные глаза неотрывно смотрели на меня, а ветер перебирал перья на её крыльях.

— Сивена?.. Да быть не может...

Мне как будто стало легче дышать.

Забыв о боли, я выскочила во двор. Ступала к ней медленно, боясь спугнуть.

— Вернулась всё-таки? Проведать меня решила?

Сивена склонила голову набок. Словно понимала.

Шаг.

Еще один.

Между нами оставалось всего несколько локтей.

Соколица не двигалась, и я протянула руку. Еще чуть-чуть, смогу коснуться её...

Но в следующий миг Сивена широко расправила крылья.

— Ки-и-и!

Сорвалась с ограды, описала круг над моей головой и устремилась к дороге.

— Вот ведь — с досадой выдохнула я, провожая её взглядом.

Пусть летит. Для того я её и отпустила.

Хоть одна из нас получила чего хотела.

И тут раздался звон колокольчика.

Дзинь! Дзинь! Дзинь!

— Прибыл гонец! — послышался крик со стороны дороги. — С вестью от князя! Всем собраться у старейшины!

Мимо меня проскакал всадник на гнедом коне.

Сердце пустилось вскачь от робкой надежды. Если он от князя, значит, мог видеть Ролло!

Загремели двери, загудели голоса. Весь люд высыпал на дорогу, окликая друг друга и пытаясь понять, что стряслось. А я сорвалась с места и, не глядя по сторонам, побежала за гонцом.

Не помню, как добралась до избы старейшины. Там уже яблоку негде было упасть. Мужики толпились впереди, женщины привставали на цыпочки, пытаясь хоть что-то разглядеть, пока ребятишки слонялись у их ног. Я протиснулась в первые ряды, и только когда кто-то больно отдавил мне ногу, поняла, что выбежала из дома даже не обувшись.

Но мне было всё равно.

Яромир вышел на крыльцо и поднял руку, велев всем замолчать. А гонец, оставшись верхом, достал из седельной сумки берестяную грамоту и зачитал:

— Слушайте волю князя Ингвара, отца земель Мелеградских! Во главе дружины своей выступил походом на княжество Латорию, что лежит по ту сторону от Вольных земель. Но враг, побоявшись честной битвы, устроил коварную засаду на пути. В тот день пало много славных мужей, прочие же получили тяжкие раны. Некоторые томятся в плену.

По толпе побежали шепотки:

— Страх-то какой

— Дружину разбили... Да разве ж такое бывает?

Холод земли поднялся от моих ступней к самому горлу. Ролло тоже был там

Я вытянула голову, внимательно вслушивалась, надеясь, что он упомянет моего жениха хоть одним словечком

— Тихо всем! — призвал Яромир.

Голоса стихли, и тогда гонец продолжил:

— Все, кого боги уберегли от смерти и плена, ныне стоят лагерем на Вольных землях. Ингвар выслал гонцов к своим воеводам, чтобы те собрали ратников и вышли на подмогу. Но без оружия и припасов не выстоять им в новой битве.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Ролло мог быть среди них, в лагере, и ждать подмоги. Хоть бы всё так и было!

— Посему каждой деревне на Мелеградской земле велено: собрать по одному обозу и без промедления отправить его в лагерь. А старейшинам надлежит избрать двух бравых мужей, что сопроводят кладь через Вольные земли и передадут её в руки дружинников.

Посланник поднял глаза от грамоты и подытожил:

— Да будет ведомо каждому: все, кто посмеет ослушаться воли князя нашего Ингвара, будут казнены как изменники.

После этих слов повисла тишина.

Деревенские переглядывались, переминались с ноги на ногу, но никто не решался заговорить первым. Кто-то тихо кашлянул. Женщина рядом со мной крепче прижала к себе мальчишку.

И вдруг позади послышался громкий скрип.

Я обернулась вместе со всеми.

У ограды стояла телега, доверху набитая сеном. Соломенная куча зашуршала, и из неё показалась кудрявая голова Еремея.

— Погодите... Ингвар казнить нас собрался? — выдал он, озадаченно почесав затылок. — Почему просто розгами побить нельзя? Разок-другой. А мы покаемся!

По толпе прокатилось ворчание.

— Дурья башка...

— Вот ведь пустобрёх.

— Хоть бы раз рот по делу открыл!

Яромир дождался, пока гомон стихнет:

— Ерёма, не устраивай балаган. Слезь с телеги.

— Ой-ой, раскудахтались! — фыркнул тот. — Еремей дурачок, Еремей то, Еремей сё А я вообще-то по делу спрашиваю! Мне моя голова дорога!

— Слезай тебе говорят, — терпеливо повторил старейшина.

Ерёма либо не услышал, либо просто сделал вид. Он посмотрел на гонца и, улыбаясь во весь рот, сказал:

— Ты, вестник, перед князем замолви словечко. Скажи, мол, люди мы смирные, работящие. Ежели провинимся — сами плетей попросим, а головы рубить не надо. Ещё пригодимся!

Гонец промолчал, смерив его пристальным взглядом. А деревенские всполошились ещё сильней:

— Замолчи, Еремей!

— Ты с кем торговаться удумал?!

— Навлечешь беду на наши головы!

Люди старались перекричать друг друга: каждый считал своим долгом отчитать Еремея, а тот крутил головой и закатывал глаза, как будто не понимая, в чем опять провинился.

От шума разболелась голова, и я потерла виски. Как же мне узнать о Ролло? Осмелиться спросить сейчас?

— Да слезь ты уже с телеги! — рявкнул Яромир, отчего все разом притихли.

Я вздрогнула. На моей памяти старейшина повышал голос лишь однажды — когда мальчишки едва не спалили амбар. Лет так пять-шесть тому назад.

Еремей втянул голову в плечи.

— Ладно, ладно... Чего сразу кричать-то...

Пока он, кряхтя, выбирался из телеги, Яромир не сводил с него глаз. И только когда Ерёма встал у забора, в стороне от всех, старейшина обратился к гонцу:

— Пусть князь Ингвар знает: обоз мы соберём.

— Соберём! — в один голос откликнулись деревенские.

— Найдутся и хлеб, и овёс, и солонина!

— Оружие тоже отыщем!

Княжеский посланник кивнул:

— Добро.

— Что ж... С припасами разобрались, — Яромир обвёл собравшихся взглядом. — Осталось решить, кто повезёт его на Вольные земли.

Все как будто разом язык проглотили. Мужики уставились себе под ноги. Женщины украдкой покосились на своих мужей.

И никто не хотел вызываться на такое дело.

Каждому с пелёнок известно: тысячи путников уже сгинули на Вольных землях. Если верить слухам, многие так и остались бродить там... только уже по ту сторону жизни. А те, кто возвращался домой, зачастую становились изгоями в глазах родных. В лучшем случае их сторонились, а в худшем — избавлялись, дабы отогнать от себя беду.

Страх делает людей страшнее любой нечисти.

Я не сомневалась: каждый деревенский сейчас молился об одном: чтобы не было названо его имя.

А ведь Ролло никто даже не спрашивал.

— Я пойду.

Низкий, спокойный голос донёсся из толпы, и внутри меня будто лопнула туго натянутая тетива. Дыхание перехватило на миг.

Я ещё не успела понять, кому принадлежал этот голос, но сердце уже забилось, словно почуяло беду. Обернулась.

Ивор вызвался идти на Вольные земли. Добровольно.

Обещал же не приближаться ко мне за версту. Неужто ради этого он готов шагать навстречу погибели?

Со всех сторон послышались шепотки:

— Без кузнеца худо будет... — буркнул кто-то.

— А-ну цыц! Хочешь вместо него пойти?

— Не надо больше никого впутывать, Яромир, — обратился Ивор, повысив голос. — Я один справлюсь.

Но ответить старейшина не успел. Гонец вмешался:

— Как звать тебя? Каким ремеслом владеешь?

— Ивор, — просто ответит тот. — Кузнец я.

Посланник кивнул.

— Вижу, муж ты крепкий, да и духа тебе не занимать. Вот только княжья воля одна для всех: обоз должны сопровождать двое. Таков приказ.

Затем повернулся к Яромиру:

— Назови второго, старейшина, нечего тянуть время. Меня дорога дальняя ждёт.

Тот тяжело выдохнул и пробежал глазами по толпе. Мужики низко склонили головы, будто в ожидании приговора. Даже мне стало не по себе, хотя отправлять меня с обозом никто не собирался.

Но, кого бы Яромир не выбрал, никто не посмеет ему и слова поперёк сказать.

Староста задержал взгляд на Ерёме, который выскабливал соломинкой грязь из-под ногтей. Прищурился. Задумчиво погладил седую бороду, и, наконец, ответил гонцу:

— С Ивором пойдет Еремей.

Среди деревенских прокатился вдох облегчения. Все уставились на местного пройдоху, не сумев сдержать ухмылок.

— Нет-нет-нет... — затараторил Еремей. — Я точно не бравый муж! Очень трусливый. Только за околицу выйду — сразу в штаны наделаю!

Он подбежал к крыльцу и рухнул на колени.

—Ты на Захара посмотри! Вон какой здоровый! У него руки как брёвна! — он хлопнул себя по груди. — А я что? Да какой из меня провожатый?

— Хватить сцены закатывать, Ерёма. Тебе почти тридцать зим от роду, а ты все лодырничаешь. Пора бы уже за ум взяться, начать пользу другим приносить.

Тот подполз ближе и ухватился за полу его кафтана.

— Хочешь, дров тебе наколю? Или деревню частоколом обнесу! Все сделаю, что скажешь! Только не посылай меня туда!

Яромир выдернул ткань из его рук и обратился к гонцу:

— Ты получил два имени. Мы отправим припасы через пару дней, так и передай князю.

Посланник кивнул, а лошадь под ним громко фыркнула, когда он начал вылезать из седла.

— Яромирушка, не губи меня, прошу! — не унимался Еремей.

— Все слышали? — бросил старейшина деревенским. — Начинайте готовить обоз. И балбеса с собой заберите.

— Да куда ж мы его денем-то? — почесали головы мужики. — Только мешать будет!

— Не моего ума дело.

Все засуетились. Поднялся гомон. Мужики обступили Еремея, пока тот продолжал причитать так громко, будто его прямо сейчас на плаху поведут.

А я не сводила глаз с гонца, который перебросился парой слов с Яромиром, а затем направился в сторону конюшен.

Сейчас. Другого шанса не будет.

— Стой! — выпалила я, высоко задрав руки. — Княжий вестник! Могу спросить тебя?

Он обернулся.

— Спрашивай, девица. Что узнать хочешь?

Я подошла ближе. Посланник нахмурился, заметив мои босые ноги.

— Ты видел сокольника Ролло?

Гонец кивнул, а моё сердце дрогнуло.

— Живой? В лагере сейчас?

Он помедлил, и от этой паузы у меня внутри всё перевернулось.

— Прости, девица, не знаю точно. Отправился в путь по приказу князя сразу после засады.

Слова повисли в воздухе. Я открыла рот, чтобы спросить ещё, но слова комом застряли в горле, а слёзы обожгли глаза. Как же мне теперь узнать, что с ним?

Посланник прищурился, будто припоминая что-то.

— Старшая дочь Ратибора — это ты?

Я оторопела. Гонец знал обо мне, но не назвал невестой Ролло. И даже не по имени обратился.

— Да — тихо вымолвила я.

Он достал из-за пазухи перевязанную ремешком бересту и протянул её мне.

— Сокольник еще до битвы просил тебе передать.

Столько раз я представляла себе этот миг. Думала, выхвачу послание, прижму к груди, засмеюсь от счастья...

А теперь даже не могла поднять руку.

— Ну же, чего застыла? Забирай давай.

Я несколько раз моргнула. Да что со мной такое?

Дрожащими руками выхватила послание, которое сейчас показалось мне тяжелее камня.

— Спасибо.

Перед уходом гонец взглянул на меня с недоумением. Будто решил, что умом тронулась. Может, со стороны так оно и выглядело.

Я развязала ремешок и посмотрела на выцарапанные строки.

«Родная.

Не бывать нам с тобой мужем и женой. Забудь обо мне, иди своей дорогой. Так будет лучше. Прощай.»

Перечитала.

Потом ещё раз. И ещё один.

Нет... это какая-то ошибка. Ролло не стал бы писать такое. Он не мог так со мной поступить.

Это чья-то злая шутка.

Я стояла и смотрела на письмо, пока едкие, горячие слёзы градом катились по моим щекам. Буквы расплывались перед глазами, и я стирала влагу костяшками пальцев, надеясь, что они сложатся в другие слова.

Не сложились.

Глава 8. Морок.

Я стояла у дома старейшины, сжимая бересту так крепко, что пальцы онемели. Казалось, если выпущу из рук, то вместе с ней исчезнет всё, что связывало меня с Ролло.

Ещё вчера я знала, в каком доме буду жить, кого встречать с охоты и ждать у окна долгими зимними вечерами. А теперь смотрела на письмо, и в голове не укладывалось: будто ошиблась не я, а весь остальной мир. Мне казалось, Ролло вот-вот появится, обнимет, прижмёт к себе и скажет: «Не верь, я же обещал вернуться».

И тут по спине пробежал жар. Казалось, невидимая рука потянулась ко мне издалека — не прикосновение даже, а едва уловимое ощущение чужого присутствия.

Обернулась.

Рядом никого не было.

Протёрла глаза, огляделась. Деревня жила своей жизнью: мужики таскали мешки с зерном, женщины перекликались через двор, у колодца заливались смехом ребятишки. Скрипели колёса телеги, фыркала лошадь, лаяли собаки на окраине

Померещится же всякое.

Но ощущение не отпускало. Я покрутилась на месте, думая, что кто-то решил подшутить: стоит за спиной и всякий раз успевает отойти, едва я начинаю оборачиваться. Тогда я резко посмотрела через другое плечо, надеясь подловить наглеца.

Никого. Только ветер лениво перебирал солому, из которой недавно вылез Еремей.

Видать, уже с ума схожу.

Я окинула взглядом деревню. В самом дальнем конце, у ограды, кто-то стоял. Фигура его расплывалась в солнечном мареве, и я сперва решила, будто глаза меня обманывают.

Но нет.

Это был Ивор.

Кузнец остановился прямо посреди дороги, будто забыл, куда шёл. В руках у него была связка боевых топоров. Люди обходили его, кто-то даже окликнул, но он словно не услышал.

Ивор смотрел только на меня.

Он был так далеко, что я не различала ни глаз его, ни выражения лица, но невидимая сила приковала меня к месту. Хотела отвернуться, но тело не слушалось. Дыхание перехватило, грудь стянуло невидимой перевязью, а земля под ногами вдруг стала мягкой, зыбкой, словно вот-вот уйдёт из-под моих ног.

Мне чудилось, будто кто-то ласково перебирал мои волосы. Невидимые пальцы скользнули к виску, прошлись по щеке, едва ощутимо коснулись уголка губ. И от этих прикосновений по телу пробежала дрожь, а в животе разлилось сладкое, тягучее тепло. Сердце забилось часто, каждым ударом отдаваясь в горле. Я готова была поклясться, что чувствую чужое дыхание на своей коже. Оно обжигало, хотя рядом никого не было.

Либо нечистая меня попутала, либо я совсем уже сдурела.

Тряхнула головой, дабы отогнать наваждение, и случайно прикусила язык. Солёный привкус крови наполнил рот. Да что ж такое!

— Ммм — замычала я, прижав ладонь к губам.

Боль была ужасной, но она отрезвила.

Я сердито вздёрнула подбородок и показала Ивору кукиш.

Даже отсюда было видно, как брови кузнеца поползли вверх. Затем он медленно переложил связку топоров в другую руку, отвернулся. Его плечи едва заметно дрожали.

Он что, смеялся?

Какой же всё-таки странный этот кузнец. То твердит, что за версту не подойдет, то пялится на меня издалека

Я фыркнула и зашагала домой, прижав бересту к груди.

Когда вошла в избу, матушка сидела у окна и штопала рубаху. Милена и Веста перебирали горох с такими кислыми лицами, будто их заставили жевать полынь. Услышав, как скрипнула дверь, все трое подняли головы.

— Вернулась? — матушка сердито воткнула иглу в ткань. — Где была?

— У старейшины, вместе со всеми.

В горле першило, и я налила себе кваса из кувшина. Матушка вернулась к шитью, без особого интереса спросила:

— И что же там такого стряслось, что тебя пол дня дома не было?

Я едва не поперхнулась.

— Ты разве не знаешь? Гонец от князя приезжал, вся деревня на ушах стояла.

— А чего мне знать? — она пожала плечами. — Ежели беда какая случилась, Ратибор вечером от старейшины придёт и сам всё расскажет. Он, чай, не первый год при нём бумаги марает.

Я устало присела на скамью и опустила ноги в таз с водой. Холодная, но для моих измученных ног то была настоящая благодать.

Матушку никогда не интересовало, что творится в деревне. Пока в доме хватало муки, корова доилась, а папенька к вечеру возвращался живой и трезвый, остальное могло хоть вверх дном перевернуться.

— А мы тут за тебя отдуваемся, — проворчала Милена.

— Вот-вот, — подхватила Веста. — Скука смертная этот горох перебирать.

— Не болтайте попусту, — одёрнула их матушка. — Всего пол миски осталось.

Я невольно усмехнулась. Если бы все беды на свете можно было измерить горохом...

Провела пальцем по краешку бересты, лежащей на коленях.

— Матушка, — тихо позвала я. — А ещё гонец передал мне письмо от Ролло.

Игла в её руках замерла лишь на мгновение, а головы она так и не подняла.

— И что пишет?

Я замялась. Произнести это вслух оказалось куда тяжелее, чем прочитать.

— Ролло отказался от меня. Велел забыть его... и идти своей дорогой.

— Ну значит, не судьба, — спокойно ответила матушка. — Поплачешь денёк-другой, а там и отпустит.

Я уставилась на неё, не в силах и слова вымолвить.

— А что, свадебного пирога не будет? — расстроенно протянула Веста.

— Нечего было нос задирать, Верея, — фыркнула Милена. — Ролло такой, Ролло сякой Будто он один на всём белом свете.

Я перевела взгляд с сестёр на матушку и обратно.

Они даже в лицах не поменялись.

Будто я не жениха потеряла, а крынку с молоком разбила. Хотя нет. За молоко меня бы точно отчитали.

На душе стало так паршиво, что тошнота поднялась к горлу. Казалось, я была сейчас в этой избе совсем одна.

— Неужели... вы совсем не понимаете? — всхлипнула я.

Матушка пожала плечами:

— Подумаешь, жених. Стало быть, не твой суженый. Чего теперь убиваться?

— Это не правда! Ролло любит меня! — вспылила я.

— Ты мне не перечь. Ишь, распереживалась как, — проворчала она. — На одном мужике свет клином не сошёлся. Тем более у тебя уже есть семья. Отец, сёстры и я. Нам твоя помощь куда нужнее, чем какому-то сокольнику.

Я не нашлась с ответом. Схватила лежавшую рядом тряпицу и принялась с остервенением тереть пятки, щиколотки, пока кожа не раскраснелась.

А ведь в чём-то матушка была права: одна она хозяйство не вытянет. Папенька с утра до ночи пропадает по делам деревни, без него Яромир как без рук. Милена при любой возможности так и норовит улизнуть от работы, а Веста ещё слишком мала, чтобы помогать.

Если не я, то кто?

В горле встал тугой ком. Я замерла, судорожно вдохнув.

Ещё раз.

И ещё.

Воздуха не хватало.

Изба была такой же, как и всегда: стол, лавка, печь, оконце, в которое пробивался солнечный свет. Но мне чудилось, будто стены придвинулись ближе. Потолок слишком низко навис над головой, вот-вот обрушится

— Верея, — как ни в чём не бывало окликнула матушка. — Раз уж пришла, сходи к колодцу. Пора ужин готовить.

Я вскочила так резко, что вода расплескалась по полу. Подобрала письмо Ролло, прыгнула в лапти и бросилась к двери.

— Что с тобой? — крикнула матушка мне вслед.

Но я уже выскочила во двор, жадно хватая ртом воздух.

— Верея! — позвала Веста, высунувшись из оконца.

Задыхаясь, я побрела подальше от дома и от них. Миновала колодец, крайние избы, старый покосившийся плетень. Дорога вывела меня за околицу, в поля, где высокая трава доходила до колен, а в небе щебетали ласточки.

Только здесь я смогла вдохнуть полной грудью.

Опустилась прямо в траву, не заботясь о том, что испачкаюсь. Долго сидела, глядя, как ветер перекатывает зелёные волны до самого леса.

Под облаками мелькнула знакомая тень. Сокол.

Он плавно описал широкий круг над полем. Я прищурилась, силясь разглядеть темную полосу на груди, но птица была слишком высоко.

Пальцы нащупали соколиное перо. Я покрутила его, снова и снова перечитывая слова на уже изрядно потрепанной бересте:

«Не бывать нам с тобой мужем и женой».

Ролло не мог написать такого по своей воле.

Если бы разлюбил, сказал бы прямо. Да и зачем обещал вернуться? Просил дождаться? Зачем перед самым отъездом обнимал меня так крепко и целовал так жадно, словно боялся потерять?

Если в дороге что-то плохое случилось? Или любимый попал в плен? А может, письмо и вовсе прислал кто-то другой.

Ну конечно!

Кто поручился, что эти слова принадлежат Ролло? Только гонец. А я его знать не знаю, что за человек такой.

Горячие слёзы текли по щекам. Ещё недавно я оплакивала нашу любовь. Теперь же молила богов совсем о другом: хоть бы самая страшная беда обошла его стороной, хоть бы

— Верея? — послышался голос за спиной.

— Папенька! — воскликнула я, обернувшись. — Что ты тут делаешь?

На поясе у него, как и всегда, висел кожаный кошель с восковой дощечкой и писалом⁵, а из-за голенища сапога выглядывала свернутая трубочкой береста. Папенька всегда шутил, что человеку память дана дырявая, а слово, пока не нацарапаешь, так и норовит убежать.

— Тебя ищу, — он устало улыбнулся и, кряхтя, сел рядом со мной. — Матушка сказала, ты сломя голову из дому вылетела.

Отец забрал письмо Ролло из моих рук и, пробежав глазами по строкам, покачал головой.

— Эх, доченька Не для того тебя грамоте учил, чтобы какой-то сокольник тебя до слёз доводил.

Я тихо всхлипнула.

— Он не мог этого написать. Может случилось что, или его заставили А если он так от беды уберечь меня пытается?

Я подняла заплаканные глаза, а папенька стёр пальцем слезу с моей щеки.

— Мы ж с тобой этого пока не знаем.

— Но я знаю Ролло...

— Знаешь, — согласился отец. — Только по письму всей правды не поймешь. Сокольник ни слова о причинах не упомянул.

Он сорвал длинную травинку и провёл ею по своей ладони.

— Такие сомнения сами собой не проходят. Они, Верейка, только крепче в сердце врастают, коли их не выдернуть.

— Так что же мне делать, папенька?

Он посмотрел вдаль, на дорогу, уходящую за холмы.

— Не знаю я, доченька, — пожал плечами Ратибор. — И никто вместо тебя этой правды не сыщет.

Ветер пробежал по траве. Стебли то расступались, то вновь смыкались, словно матушка Земля пыталась мне что-то показать.

И тут мне почудилось, будто в этом зелёном море я увидела саму себя.

Я по-прежнему жила в нашей избе. Вставала засветло, топила печь, замешивала тесто, стирала рубахи.

Только встречать у порога было уже некого.

Папенькино место за столом пустовало. Матушкино веретено давно лежало без дела. Милена с Вестой ушли в чужие семьи, растили своих ребятишек, а я будто приросла к этому дому. Незаметно редели мои косы, грубели от работы руки, а где-то далеко, на Вольных землях, всё так же оставался человек, которого я любила.

Я так и не узнала, жив ли он, мёртв ли, сам нацарапал те слова, али чужая рука однажды решила нашу судьбу.

Морок рассыпался.

Я резко вдохнула, а кровь быстрее побежала по моим жилам. Стиснула в ладони соколиное перо, ощущая покалывание в кончиках пальцев.

— Думаешь мне стоит отправиться вслед за Ролло?

Папенька улыбнулся, а в его глазах заплясали озорные искры.

— Думаю, доченька, ты уже сама всё решила.

У меня перехватило дыхание.

Неужто и вправду осмелюсь?

Вольные земли... Одна лишь мысль о них отзывалось холодом в груди. Туда уходили настоящие смельчаки, не то, что я. Но далеко не всякий возвращался домой.

А ежели и мне не суждено вернуться?

— Что, если дорога окажется мне не по силам?

Папенька лишь хмыкнул.

— Думаешь, легко мне тебя отпускать? Но зачем одной-то идти? Обоз послезавтра отправляется. С кузнецом Ивором в дороге всяк надёжнее будет.

Я уже хотела кивнуть, но перед глазами появилось лицо матушки. Поджатые губы. Суровый взгляд. Я будто наяву услышала, как она говорит: «Совсем сбрендила?»

— Но... матушка ни за что меня не отпустит.

— Знаю, — папенька лукаво усмехнулся. — Только мы ж ей об этом покамест не скажем.

Я фыркнула.

— Но как же вы? — прошептала я. — Кто за сёстрами присмотрит?

Папенька сорвал ещё одну травинку и пощекотал ею мой нос. Я хихикнула.

— До тебя ж как-то жили. И после тебя проживём. А Милене с Вестой давно пора понять, что хлеб в печи сам собой не печётся.

Я опустила глаза. Всё вдруг стало таким простым... И только одна мысль по-прежнему не давала покоя.

— А ежели я всё это себе выдумала? Пойду за Ролло, а он на самом деле и думать обо мне перестал.

Папенька убрал прядь волос с моего лица — совсем как в детстве, когда я разбивала коленки.

— Послушай меня, Верейка.

Я подняла глаза.

— Всю жизнь я хотел одного: чтоб ты выросла доброй и честной, чтоб умела отличать правду от лжи. Не затем я тебя растил, дабы ты всю жизнь верила чужим словам больше, чем своему сердцу.

Горький комок подступил к горлу. Глаза защипало.

Папенька раскрыл руки. Я подалась вперёд и крепко обняла его, уткнувшись лицом в плечо. Плакала, а он гладил меня по волосам, пока над полем шумел ветер, а где-то вдали кричал сокол.

Письмо выпало из рук и затерялось в траве. Я даже не потянулась за ним.

Глава 9. Мне ничего не надо.

В утро, когда обоз должен был уходить на Вольные земли, я открыла глаза раньше обычного.

На улице шелестела листва, а сквозь маленькое оконце пробивался тусклый рассвет. Милена с Вестой крепко спали, тесно прижавшись друг к другу. Удивительно, но даже матушка ещё не проснулась, хотя она всегда вставала раньше петухов.

Интересно скоро ли они меня хватятся?

Я поднесла ладони к губам и выдохнула в них. До того холодные были, будто не в тёплой избе спала, а всю ночь на морозе простояла. Села на полатях, прислушалась к сопению сестёр.

Неужто в последний раз?

От одной этой мысли голова закружилась, будто я стояла на краю высокого оврага и собиралась прыгнуть вниз. Хотелось лечь обратно, натянуть одеяло по самый нос и забыться.

«Заслужу милость князя — и устрою жизнь так, чтобы ты нужды не знала», — вспомнились слова Ролло.

Он ведь пошёл на Вольные земли ради нашего будущего. А я что, и шагу за порог не сделаю, дабы узнать, что с ним сталось?

Вот уж нет. Раз решила, нечего теперь дрожать.

Я спустилась с полатей и бесшумно оделась. Достала из сундука дорожный мешок — на его сбор ушёл весь вчерашний день. Приходилось выжидать, пока матушка отвернётся, брать понемногу, чтоб никто не хватился. К ночи удалось припрятать бурдюк, запасные онучи⁶, нож, немного солонины, иглу с нитками, огниво и три буханки ржаного хлеба.

Больше всё равно не унести.

Я крепко-накрепко завязала мешок, натянула башмаки и набросила плащ на плечи. Уже к порогу шагнула, но взгляд зацепился за скатерть, сбившуюся на краю стола. Руки сами потянулись её поправить.

Я усмехнулась про себя. Не всё ли теперь равно, как она лежит?

И тут я заметила папенькин посох, оставленный у двери. Подошла ближе, подняла — он оказался тяжелее, чем виделся со стороны. Железный наконечник с противным скрежетом скользнул по половице, и на полатях тут же завозилась Милена, что-то пробормотав сквозь сон.

Я замерла, втянув голову в плечи.

Тишина. Кажется, пронесло.

Я перекинула посох в другую руку, примеряясь к весу. Странно Вчера папенька ещё засветло ушёл в соседнюю деревню по делам старейшины. Прежде не бывало такого, чтоб забывал взять его с собой.

А если... мне его оставил?

На душе потеплело. Я глянула на дверь, за которой вчера скрылась его спина, и невольно улыбнулась.

— Спасибо, — беззвучно передала ему.

Покрепче сжав папенькин подарок, я выскользнула во двор.

Утро только занималось. По дороге стелился сизый туман, на траве серебрилась роса, а где-то вдали перекликались первые петухи. Я вышла за ограду и, обернувшись, с минуту смотрела на крыльцо.

— До встречи. Я вернусь.

Поправила дорожный мешок на плече и зашагала по дороге.

Кто бы мог подумать: покинуть дом родной оказалось легче, чем сделать то, что я задумала. От одной только мысли внутри всё переворачивалось. И речь была вовсе не о поиске Ролло на Вольных землях.

Я свернула на тропинку, мысленно подбирая слова. Нужно говорить спокойно и по делу. В глаза смотреть прямо, не тушеваться. Прям как папенька учил.

Но что делать, ежели мне и рта раскрыть не дадут?

Я вдохнула. Угораздило же меня! Из всех людей в деревне мой путь к Ролло зависел от того, кто меня на дух не переносит.

Совсем скоро я подошла к дому Ивора. Собрав всю свою решимость, поднялась на крыльцо, приставила папенькин посох к стене. Потопталась. Подошла к двери. Отступила.

Да что ж я, в самом деле!

Торопливо пригладила волосы, расправила сарафан. Подняла руку, собираясь постучать...

И тут меня будто обухом по голове огрели.

Он, поди, ещё спит! Обоз ведь только к полудню выступает. Перед дорогой любой выспаться захочет.

Я растерянно уставилась на дверь. Вот леший... И что теперь? Не ломиться же к нему ни свет ни заря.

Подожду пока сам проснётся.

Я опустила мешок на землю. Хотела присесть на ступеньку, как вдруг дверь за спиной распахнулась, отчего я едва не подпрыгнула на месте.

Ивор замер на пороге. Провёл ладонью по лицу, смахивая дрёму, а в глазах мелькнуло замешательство. Будто не верил, что я стою на его крыльце.

Я сглотнула, глядя, как он откинул со лба растрёпанные волосы. Взгляд сам собой скользнул по его груди, которую пересекал старый белый рубец, по предплечьям со следами свежих ожогов... и остановился там, где он держал в кулаке смятую рубаху.

И только тогда до меня дошло, что он был раздет по пояс.

Мои щёки вспыхнули так, словно я приложилась ими к кузнечному горну. Я спешно отвела глаза, но было уже поздно. Он заметил, что я на него пялилась, будто никогда не видывала мужика. Снова.

— Верея, — хрипло выдохнул Ивор. — Ты чего здесь?

Я открыла рот, но слова не шли. А он смотрел неотрывно. Его грудь тяжело вздымалась, взгляд скользнул по моему лицу, а пальцы сжали ткань до побелевших костяшек.

— Я-я-я — мой голос сорвался.

Во рту пересохло, язык прилип к нёбу. Я не просто не знала, что ответить. Я не могла даже вдохнуть.

Треклятый кузнец, да надень ты уже рубаху!

Но Ивор не торопился. Глянул на мой мешок, лежавший у крыльца, на папенькин посох, и лицо его окаменело. А от его тяжелого взгляда по моей коже пробежали невидимые иголки.

— Зачем пришла, Верея? — процедил он медленно.

Я втянула воздух. Сейчас. Вот сейчас нужно сказать всё так, как надумала по дороге. Спокойно. Не мямлить. Глаза не прятать.

— Прошу, просто выслушай. Не пришла бы, будь иной выход. Я хочу идти на Вольные земли. Обещаю, что не стану обузой и в дороге пригожусь. Мне просто нужно разыскать Ролло. Возьми меня с собой, больше ни о чём не прошу.

Я выпалила всё это на одном дыхании и замерла, а мои пальцы принялись теребить подол сарафана.

Но кузнец молчал. Так долго, что я уже решила: сейчас развернётся и просто захлопнет дверь перед самым моим носом.

Он громко выдохнул, провёл ладонью по своему лицу, и отчеканил:

— Даже не думай.

К такому я была готова. И мне было что ещё сказать.

Сама не заметила, как подошла ближе — пришлось запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

Ивор выдохнул сквозь зубы и стиснул пальцами дверной косяк. Так крепко, что дерево хрустнуло.

В груди кольнуло от странной обиды, но я не отступила. Я должна должна попытаться убедить его.

— Пойми, Ролло в большой беде. Я нутром чую. Как мне дома сидеть, когда там такие страсти творятся? Я должна узнать, что он жив. Прошу тебя, помоги. Я в долгу не останусь.

На миг почудилось, что сумела до него достучаться. Кузнец опустил руки, черты его лица разгладились, а взгляд едва заметно потеплел. Мне же не почудилось?

Но он покачал головой:

— Мне ничего от тебя не надо, Верея.

Слова его ударили больнее отказа. Никогда ещё не чувствовала себя такой жалкой. Пришла к нему, уговаривала, обещала отплатить...

А для него это ничего не стоило.

Я прикусила щеку, не находя слов. Хотелось просто провалиться сквозь землю.

Потянулась к посоху, чтобы взять его и уйти, как вдруг Ивор сам шагнул ко мне.

Жар от его кожи сразу окутал меня, его дыхание коснулось виска. Воздух стал гуще, сдавил мне грудь. Щёки заполыхали пуще прежнего. Я опустила глаза, но всё равно видела его шрам, плечи, руки

Никто, кроме Ролло, не подходил ко мне так близко. Никто.

Боги, что же я делаю? Зачем вообще пришла?

Ивор проследил за моим взглядом. Оглядел себя, выругался сквозь зубы, и рывком натянул рубаху, чуть не порвав рукав.

Ну наконец-то до него дошло!

— Ты хоть понимаешь, насколько это опасно? — осипшим голосом произнёс он. — Сокольник не стоит того, чтобы ты сгинула на Вольных землях ради него.

Я отступила, вскинув голову. Да как у него язык повернулся такое сказать?

— Не тебе судить о нём, кузнец. — Я задыхалась уже не от стыда, а от злости. — А сам-то не боишься сгинуть?

— Ежели боялся бы, с обозом не вызвался.

— А вот Ролло там оказался не по своей воле!

Ивор сжал челюсти так, что зубы скрипнули.

— Да какая разница, по чьей воле? — выпалил он. — Я не хочу, чтоб и с тобой беда

Он осёкся на полуслове, а взгляд заметался по моему лицу. Будто хотел обратно проглотить слова, которые уже сорвались с языка.

Вся злость ушла вмиг. Я так и замерла с открытым ртом. То, что он почти сказал было совсем не похоже на колючую ненависть, что я привыкла слышать в каждом его слове.

— Что? — растерянно спросила я.

— Ничего, — бросил он, отвернувшись. — Забудь.

Я кивнула. Подхватила посох и закинула мешок на плечо.

Раз ему от меня ничего не надо, значит и мне от него тоже.

Не сказав ни слова, я пошла прочь. Но покуда изба не скрылась за поворотом, чувствовала его взгляд Ивора на своей спине.

Глава 10. Чудище.

Ивор

Я проснулся, когда в животе разлилась пустота, от которой засосало под ложечкой. Сел в постели, прижал руки к рёбрам и набрал воздуха полную грудь.

Верея была рядом. Её нога ещё не коснулась моего крыльца, а я уже это знал.

Чудище внутри меня взревело, требуя пойти к ней. Оно всегда чуяло, где она находилась, и ему не было дела до того, сколько верст нас разделяло. С каждым шагом, что приближал нас друг к другу, голод по ней только пуще распалялся. Не было ничего, что могло бы его утолить, ибо рождался он в проклятой глубине моего нутра.

Чудище хотело Верею. Всю. Без остатка. Оно не разумело, отчего она не с нами, а с тем сокольником. Считало её своей с тех пор, как мы увидели её впервые. И даже не допускало мысли, что может быть иначе.

А я каждое утро вставал с одним: не подпустить чудище к ней. Рвался как мог, но путы, коими был к ней привязан, только крепче стягивались. Оттого всё хуже с этим справлялся.

Я натянул штаны, сгрёб в охапку рубаху и поторопился к порогу. Будто стоило замешкаться ещё на миг, и Верея могла исчезнуть.

Распахнул дверь. Замер, как вкопанный, едва она вскинула на меня свои зелёные глаза.

Я мог ковать железо, не замечая ожогов и мозолей. По звону угадать, хорошо ли закалён клинок. Но рядом с Вереей становился беспомощней мальчишки, да и глядеть на неё без трепета так и не научился. Иногда мне казалось, что боги нарочно её сотворили, чтобы пытать меня.

Любой назвал бы её красавицей. Но только не я. Красота бывает в рассветах над рекой, в россыпи звёзд на небе, в узорах, что мороз на стекле выводит.

Для меня же всё это меркло рядом с ней.

Я знал каждую черту её лица. Замечал, как она забывает прикрыть рот ладонью, когда смеётся. Как морщит нос, ежели гневается. Как от волнения покусывает щёки изнутри. А завидев меня, всегда вспыхивает румянцем, стоит нашим взглядам встретиться.

— Верея, — наконец прохрипел я. — Ты чего здесь?

Её губы дрогнули, но ни одного слова так и не сорвалось с них. Она нервно сглотнула, оглядев меня с головы до ног, и отвела глаза.

Чудище довольно притихло. Ему понравилось, что она так на нас смотрела.

«Не надейся даже!» — мысленно бросил ему, покрепче сжав кулаки.

— Я-я-я — вдруг пропищала Верея.

Её голос сорвался. Я видел, как напряглись её плечи, как она попыталась судорожно вдохнуть, но не смогла. Только стояла, потерянная, и смотрела себе под ноги.

Я едва не сорвался с места. Что с ней? Неужто беда привела её ко мне?

Окинул взглядом её лицо, руки, одежду. Искал хоть что-то, что могло бы выдать, что не так. И тогда приметил дорожный мешок у крыльца, а рядом с ним — посох Ратибора.

Неприятная догадка прокралась в мысли. Я и сам перестал дышать. Проклятая часть меня взвыла, чуя беду, перед которой бессильны были наши когти.

— Зачем пришла, Верея? — выдавил я, ещё надеясь, что ошибся.

— Прошу, просто выслушай. Не пришла бы, будь иной выход. Я хочу идти на Вольные земли. Обещаю, что не стану обузой и в дороге пригожусь. Мне просто нужно разыскать Ролло. Возьми меня с собой, больше ни о чём не прошу.

Я замер, едва сохраняя самообладание. Хотелось схватить Верею, уволочь в дом, запереть до тех пор, пока обоз не уйдёт. Пусть бы возненавидела меня — не важно. Зато я бы точно знал, что она в безопасности.

— Даже не думай.

Она должна была понять. Должна была просто забрать свой мешок и уйти, пока я ещё мог держать себя в руках.

Но вместо этого Верея сама шагнула ко мне.

Запах её — ромашка и мёд — накрыл меня с головой. Каждый день ветер приносил его к моей кузнице, а по ночам он преследовал меня во снах. Внутри всё сжалось. Голод усилился, превращая в сладкую му́ку каждый миг, что она стояла так близко.

Её глаза смотрели в мои с решимостью и надеждой. Мне так хотелось коснуться её, прижать ладонь к её щеке, забыть обо всём, что нас разделяло.

Кончики пальцев заныли. Всегда так было перед тем, как появлялись мои когти.

Я стиснул зубы, вцепился в дверной косяк. Проклятие, зачем она делала это? Почему никогда меня не боялась?

— Пойми, Ролло в большой беде. Я нутром чую. Как мне дома сидеть, когда там такие страсти творятся? Я должна узнать, что он жив. Прошу тебя, помоги. Я в долгу не останусь.

К голоду примешалось иное, более сильное чувство.

Предвкушение. Тварь во мне хотела найти сокольника. Разорвать его на куски. Раскидать останки по Вольным землям, упиваясь кровавой казнью.

Боги, не дайте нам добраться до него.

— Мне ничего от тебя не надо, Верея.

Я должен был оттолкнуть её. Заставить забыть об этой затее. Иначе погибнет либо она, либо сокольник, либо человек, которым я ещё оставался. Но едва я увидел, как она закусила щеку и как потух её взгляд, то сразу же пожалел.

Не помню, как шагнул к ней. Хотелось повернуть время вспять, стереть тоску с её лица, сказать что угодно, лишь бы ей не было больно.

Она вся сжалась передо мной, ещё ниже склонила голову. Будто бы боялась.

Я глянул на себя, выругался сквозь зубы, и рывком натянул рубаху. Да что же я делаю? Совсем разум потерял, веду себя с ней как животное.

Попытался объясниться:

— Ты хоть понимаешь, насколько это опасно? Сокольник не стоит того, чтобы ты сгинула на Вольных землях ради него.

И тут Верея вскинула на меня сердитый взгляд.

— Не тебе судить о нём, кузнец. — прорычала она. — А сам-то не боишься сгинуть?

Моё чудище встрепенулось. Ему по нраву был её гнев. С виду она тихая, смиренная, а внутри — та, что будет биться за своё до последнего вздоха. Оно видело в ней равную.

— Ежели боялся бы, с обозом не вызвался.

Знала бы она: я гораздо хуже любой твари, что рыщет на Вольных землях. Да и приказ Ингвара подвернулся очень кстати. Лучшего повода исчезнуть из её жизни и не придумать.

— А вот Ролло там оказался не по своей воле!

Я сжал челюсти. Опять она про сокольника! Хоть чудище жаждало его крови, но самому мне не было до него дела.

— Да какая разница, по чьей воле? — я не сдержался. — Я не хочу, чтоб и с тобой беда

Оборвал себя на полуслове. Вот леший! Чуть не сказал того, что столько лет душил в себе.

Верея смотрела на меня с открытым ртом. Глаза её широко распахнулись, будто увидела меня впервые.

— Что?

Я отвернулся. Пусть лучше считает меня бессердечным.

— Ничего. Забудь.

Она кивнула. Молча взяла посох, закинула мешок на плечо и пошла прочь.

Я смотрел ей вслед, пока ветер уносил с собой запах ромашки и мёда, пока её спина не скрылась за поворотом. И не окликнул.

Глава 11. Не догоняй меня.

Я шла по дороге, вцепившись в папенькин посох.

«Я не хочу, чтоб и с тобой беда…»

С чего бы ему обо мне беспокоиться?

Я ускорилась, будто могла убежать от голоса кузнеца, что всё ещё звенел у меня в ушах.

Ивор просто оговорился. Боялся, что из-за меня обоз задержится. Или что Яромир потом с него спросит. Или… да мало ли что у него на языке вертелось!

А я уже невесть что себе навыдумывала. Ежели бы он и вправду за меня тревожился, не смотрел бы каждый раз так, словно я — рыбья кость, что ему поперёк горла встала.

«Даже не думай».

Легко ему говорить! Сам-то едет на Вольные земли в повозке, с припасами и оружием. А я, по его мнению, должна дома сидеть, покуда Ролло в плену или ранен.

С каждым шагом я распалялась всё сильней. Я же не просила тащить меня на плечах, с ложки кормить да спать укладывать. Хотела только идти рядом с обозом, потому и пришла к кузнецу. Вовсе не от большого желания дорогу с ним делить!

А он просто отмахнулся от меня.

Так что же мне делать? Пойти к Яромиру?

Нет. Старейшина только посмеётся.

Может, тайком увязаться? Вот только далеко уйти не смогу, рано или поздно Ивор всё равно заметит. Схватит, перебросит через плечо и отнесёт обратно, как куль с мукой.

А если… самой пойти? Вот только что я могла? Размахивать папенькиным посохом перед упырями? Накричать на разбойников, чтоб оставили меня в покое?

Я остановилась посреди дороги, дабы перевести дух. Окинула взглядом деревню, которая только начала просыпаться.

Ивор был прав лишь в одном: одна на Вольных землях я точно сгину.

Я стиснула зубы и зашагала быстрее. Домой так домой.

У своей калитки замерла, заметив во дворе матушку, которая снимала с верёвки бельё. Юркнула за берёзку, прячась. Подожду, пока уйдет. Затолкаю мешок и посох под крыльцо, скажу, что на реку ходила. Она побранит меня немного, но к вечеру забудет.

Долго стояла, прижавшись лбом к шершавому стволу. Даже не сразу заметила, как матушка вернулась в избу. Выждала ещё немного, собралась с духом…

Пора.

Шагнула к дому, как вдруг за спиной послышались громкие хлопки. Прямо над головой стремительно пронеслась тень, и я пригнулась. А спустя миг на калитку передо мной опустилась соколица. Сложила крылья и, не сводя с меня чёрных глаз, царапнула когтями по дереву.

— Сивена, — прошептала я.

Я ведь выпустила её весной. Она могла улететь так далеко, что мне и вообразить не под силу. Могла увидеть больше, чем я за всю жизнь увижу. Свить гнездо на неприступной скале, встречать зори над чащобами, совсем позабыв и об этой деревне на окраине княжества, и о девушке, что однажды распахнула дверцу её клетки.

Но Сивена снова и снова возвращалась ко мне.

Я шагнула ближе, протянула ладонь. Так хотелось коснуться её, хоть на миг, хоть на секундочку! Коли уж прилетела, может, на этот раз позволит?

Между ней и моими пальцами оставалось всего несколько вершков…

И вдруг она расправила крылья и принялась хлопать ими так яростно, что я отшатнулась.

— Да что с тобой? — Я попятилась назад.

Птица тотчас успокоилась, снова села на калитку. Будто и не было ничего.

Нахмурившись, я снова шагнула к ней, уже смелее. Сивена опять встрепенулась, загородив мне путь, и пронзительно крикнула:

— Ки-и-и-и!

Сердце ёкнуло. Ежели матушка или сёстры услышат, в окно выглянут — тогда мне не миновать расспросов.

Я пригнулась и отступила, спрятавшись за кустом крыжовника

— Чего разоралась? — шикнула на неё, сидя на корточках. — Подставить меня хочешь?

Сивена склонила голову набок, глядя на меня сверху вниз. И улетать вовсе не собиралась.

— Ну что за птица такая? — пробормотала я. — Ни стыда, ни совести…

С самым невозмутимым видом соколица принялась прочищать пёрышки. Но стоило мне только податься в сторону калитки, как она тут же насторожилась, готовясь снова захлопать крыльями.

— И что теперь прикажешь делать? — простонала я. — До ночи в крыжовнике сидеть?

Ну что за напасть! Вот мой дом — рукой подать, а я не смею даже носа из кустов высунуть, словно воровка какая-то.

Выходит... эта упрямица и впрямь меня домой не пустит?

— Ну и сиди! — буркнула я.

Поднялась, отряхнула подол и, пригибаясь, обошла свою избу стороной. Пускай караулит тут хоть до самого вечера!

В памяти тут же всплыли слова Ролло, так отчётливо, будто он сказал их вчера: «Нечистая боится соколов. Мои птицы от меня любую беду отведут»

Я обернулась на Сивену.

Неужто это мой… шанс?

— Ну нет… — осекла саму себя.

Сивена не ручная. Разве станет она держаться подле меня? Да и с чего ей вообще это делать?

Сердясь и на неё, и на Ивора, и на саму себя, я потопала куда глаза глядят. И лишь когда впереди показалась сокольня, остановилась.

Ну, конечно. Куда же ещё я могла прийти?

Здесь всё осталось, как и в день отъезда Ролло: открытая клетка на бочке, пустые присады, связки ремешков на крюках. Даже запах был тот же. Казалось, хозяин вышел всего на минуту и вот-вот вернётся.

У меня защемило под сердцем.

Ещё недавно я приходила сюда чуть ли не каждый день. Слушала, рассказы Ролло о птицах, пугалась, когда те клевали его за руки. А он всегда прятал их за спину, чтобы я не видела свежих царапин.

«Пустяки. До свадьбы заживёт», — обещал он.

Горький комок встал в горле, а глаза защипало. Я сняла с крюка соколиную перчатку и провела пальцами по шершавой коже.

Тяжелая…

И тут за спиной снова захлопали крылья.

— Ки-и-и!

Я резко обернулась. Сивена влетела в сокольню, села на пустую присаду и уставилась на меня.

По коже пробежал озноб, и я медленно покачала головой. Неужто окончательно умом тронулась?

— Да что тебе надобно от меня? — спросила у птицы я. — Чего прицепилась? Теперь и отсюда меня не выпустишь?

Сивена вытянула шею и щёлкнула клювом. Может, и вправду что-то понимала. А может, мне лишь чудилось, ибо больше верить было не во что.

— Знаю! Я за всю жизнь в руках ничего опаснее ухвата не держала. Куда мне на Вольные земли? Сгину там, и никто костей моих не сыщет!

Слёзы градом покатились по моим щекам. Слова лились из меня, будто река в половодье. Я кричала на Сивену, что та не пустила меня домой. На Ивора, что отказался взять с собой. На Ролло, что оставил одну. И на богов, что, видно, решили посмеяться над тем, как я буду метаться между своим двором и Вольными землями.

— Не могу я идти одна! Не могу, слышишь? Что же мне делать?

Я плакала и кричала, покуда не загорелось в груди, покуда голос не охрип. А когда силы иссякли, осела на пол, привалившись спиной к стене и сдавила пальцами виски.

А Сивена всё сидела на присаде. Не всполошилась, не улетела, даже перья не взъерошила. Только глядела на меня своими чёрными глазами-бусинками, будто всё это время просто ждала, когда я умолкну.

Я утёрла мокрые щёки рукавом и горько усмехнулась:

— Вот именно. Сказать-то тебе нечего.

Ролло всегда твердил: сокола силой не удержать. Можно запереть в клетке, привязать опутенками, закрыть глаза. Вот только своим он от этого не станет. Сокол возвращается лишь по своей воле.

Ждать, что Сивена полетит за мной, было так же глупо, как и надеяться, что Ивор вдруг переменит своё решение.

Я поднялась на ноги. Вернусь домой — и всё снова станет как прежде: буду печь топить, тесто месить, за сёстрами глядеть. А по вечерам сидеть у окна да на дорогу смотреть. И больше никогда не подумаю покинуть свою деревню.

От этой мысли перед глазами всё поплыло. Я опёрлась на ящики, чтобы не упасть. Снова стало нечем дышать, прям как в тот раз, когда почудилось, что стены вокруг меня смыкаются.

Задыхаясь, я выбежала во двор. Ухватилась за край бочки, случайно смахнув с неё клетку. Земля качнулась под моими ногами, а соколиная перчатка упала в траву.

За спиной опять хлопнули крылья.

Я краем глаза заметила, как Сивена вылетела из сокольни и опустилась на ограду рядом со мной.

— Твоя взяла, — сказала я ей. — Не вернусь домой. Просто не смогу!

— Ки-и-и! — крикнула соколица в ответ.

— Я всё равно пойду за Ролло, — твёрдо произнесла я. — А ты... Ежели и вправду хочешь помочь, лети со мной.

Видать, я и впрямь с ума сошла. Совсем как тогда, когда решила просить помощи у Ивора. Но Сивена переступила лапами и коротко кивнула, словно соглашаясь со мной.

Я нагнулась и подняла соколиную перчатку. Повертела её в руках, потом натянула на левую ладонь. Пальцы дрожали, пока я возилась с ремешком, пытаясь затянуть. И только с третьей попытки пряжка поддалась.

Встала посреди двора, глубоко вздохнула. Вытянула руку и подозвала:

— Сивена! Ко мне!

Голос мой прозвучал хрипло и жалко.

Так она точно не прилетит.

Вспомнив, как это делал Ролло, я облизнула пересохшие губы и свистнула.

Соколица даже не шевельнулась. Ещё с пару минут я стояла с вытянутой рукой и чувствовала себя полной дурёхой.

Не прилетит.

Уже хотела опустить перчатку, как вдруг Сивена сорвалась с места.

Вот леший! Она неслась прямо на меня! Перья на её крыльях блестели в солнечном свете, а тёмная полоса на груди казалась почти чёрной. Соколица зависла в воздухе передо мной, вытянув вперёд лапы.

Я зажмурилась. Думала, сейчас вцепится в моё лицо — в наказание за глупость. Но когти прочертили по толстой коже перчатки, и рука отяжелела.

Сивена устроилась на запястье, щёлкнула клювом прямо перед моим носом. Она была так близко, что я различала каждое пёрышко, каждую чешуйку на её лапах.

Губы задрожали, и я прикусила их, чтобы снова не разрыдаться.

— Идём на Вольные земли, Сивена.

Эта мысль уже не казалась мне безумной.

Соколица взлетела с моей руки и устремилась в небо.

Я проводила её взглядом. Затем спрятала перчатку в дорожный мешок, подхватила посох и, не теряя ни минуты, направилась следом.

Но, выйдя на дорогу, замерла. Свежая колея отпечаталась в пыли. Над дальним поворотом ещё не успело осесть белёсое облако.

Обоз уже вышел в путь.

Сердце так и ухнуло в пятки. Ежели кузнец заметит меня — всё пропало!

Стало быть, надо уйти как можно дальше, покуда он не хватился.

Я шагнула на тропу, что ныряла под сень леса. Если пойду быстро, то обгоню их ещё до первого привала.

Теперь всю дорогу мне придётся скрываться не только от лиха, но и от Ивора.

Глава 12. Не спрячешься.

К вечеру я не чувствовала ног, а в левом боку нестерпимо кололо. Плечо ныло под ремнём мешка, что с каждым шагом тяжелел. Даже папенькин посох казался неподъемным, я то и дело косилась на него с досадой. Хотелось бросить, но лишь крепче древко сжимала. В пути только он да Сивена защитят меня.

Лес успел мне порядком опостылеть. Теперь я держалась опушки, шагая вдоль тракта. Услышала бы скрип колёс али человеческий голос — успела бы юркнуть за деревья прежде, чем меня заметят.

Но день прошёл на диво тихо. Не встретила ни разбойников, ни нечисти… ни Ивора.

Видать, удалось оторваться. Пока тяжёлая повозка плелась по большой дороге, я срезала крюк через лес и вышла далеко впереди неё.

Казалось бы, можно выдохнуть. А не выходило. Всякий раз, как вспоминала о кузнеце, меж лопаток начинало свербеть. И так назойливо, что отделаться невозможно.

Я уже не раз оборачивалась через плечо, но позади никого не было.

— Вот и тащись себе позади, — бросила в пустоту.

Слова прозвучали храбрее, чем я себя чувствовала.

Над вершинами сосен тянулись розовые облака, меж ветвей сгущались сумерки. Я подняла голову, поискала глазами Сивену. Весь день она кружила надо мной, а пару часов назад как сквозь землю провалилась. Небось улетела, куда ей вздумалось, а я осталась одна с натёртыми ногами да половиной бурдюка воды.

Не понравилась мне эта мысль, и я поспешила отогнать её.

Лучше поищу место для ночлега.

Я спустилась с пригорка, где росла старая ель. Кое-как скинула с плеч мешок и с наслаждением присела на поваленное рядом бревно. Ноги гудели так сильно, что я не сдержала стона.

До лагеря ещё идти и идти…

Достала бурдюк и сделала пару глотков, хотя хотелось выпить всё до капли. Отломила себе краешек хлеба и жевала долго, через силу, будто то была сухая кора.

До чего ж хотелось развести огонь! Я уже потянулась за огнивом, да рука замерла на полпути. Стоило представить, как между деревьями запляшет пламя, и всё желание отпало. Лучшей указки для Ивора и не придумать.

Да чтоб тебя, кузнец! Даже рядом нет, а всё равно не даёт покоя.

Еловые ветви почти касались земли, а под ними толстым слоем лежала опавшая хвоя. Я набрала лапника, устроила у корней подобие лежанки и расстелила сверху плащ.

Не полати, конечно. Авось до утра не околею до смерти.

Легла на бок, подтянула колени к себе и подняла взгляд к темнеющему небу.

Интересно, что сейчас дома творится? Матушка, наверняка, сердится. Думает, что я вот-вот одумаюсь и приду домой.

Я прикрыла глаза.

Не приду, покуда не найду Ролло.

Завтра снова идти. Потом ещё день. И ещё...

В придорожной траве стрекотали кузнечики. Ветер ласкал верхушки сосен, а мысли одна за другой растворялись в их шелесте. Веки отяжелели, и сон наконец сморил меня.

Не знаю, долго ли я проспала, когда мужской голос вырвал меня из дрёмы:

— …а я ему и говорю: ежели поросёнок сам в избу вошёл, стало быть, гостем считается. Нельзя же гостя за задние ноги да на двор!

Кто-то шёл по дороге. Я затаила дыхание и прислушалась, не открывая глаз. Вдруг дружинники? Или разбойники? Благо, в моём укрытии меня не увидеть.

— …хозяйка кричит: «Бесстыжие твои глаза, это наш поросёнок!» — Голос показался мне смутно знакомым. — Будто я обязан их в лицо знать!

Сон как рукой сняло.

Да это ж Еремей!

Обоз всё-таки догнал меня.

— Ты меня вообще слушаешь, кузнец?

— М-м, — послышалось в ответ.

— А привал сегодня будет? Или ты решил до Вольных земель за день доехать?

Я приподнялась на локте и пальцами отвела ветку. Глянула на дорогу, по которой катилась телега. На облучке сидел Еремей и размахивал руками. Рядом шагал Ивор, ведя лошадь под уздцы.

— Солнце уже село. Лошадь устала. Я тоже, между прочим! Мне бы поесть да полежать, а то поясница ноет…

— Хм-м.

— А ты словами ответь, разве сложно? Зачем немым прикидываешься? Всю дорогу только мыкаешь да хмыкаешь!

Ивор так шумно втянул воздух, что даже мне было слышно.

— Я же вижу: ты с утра сам не свой. Может, нечисть тебя сглазила? Али влюбился?

— Помолчи, — процедил он в ответ.

Колеса тихо скрипнули, и телега остановилась. Ивор бросил поводья и начал озираться по сторонам.

— О! Гляди-ка! Отреагировал, — Ерёма довольно потёр ладони. — Да ты не серчай. Любовь многих страдать заставляет! И вообще, знаешь, что было бы, кабы боги женщин не сотворили? Мы, мужики, совсем бы озверели.

— Помолчи, Еремей!

Ивор поднял лицо к ветру и медленно втянул воздух, прикрыв глаза.

У меня похолодели пальцы.

Он что... Принюхивался?

Я притаилась, не смея пошевелиться. Знала прекрасно: хорошо спряталась. Кузнец никак не сможет увидеть меня, коль ближе не подойдет али сама себя не выдам.

И тут он повернул голову в мою сторону.

Руки мои задрожали.

Нет. Не увидит. Постоит немного... да и пойдёт дальше.

— Что там такое? — Еремей спрыгнул с телеги и подошёл ближе. — Засада?

Ивор покачал головой, не сводя глаз с леса, сошёл с дороги. Прямо в мою сторону.

Сердце набатом застучало в груди. Отчаянно хотелось вдохнуть, но я не посмела.

— Пугаешь меня, кузнец. Ты хоть словечко скажи! Я же человек впечатлительный!

Но ответа не получил. Ивор всё шагал и шагал ко мне, а под его сапогами хрустели ветки.

Я вся колотилась в мелкой дрожи. Огляделась: за спиной ель, справа густой орешник. Бежать уже поздно!

— Да куда ты?! — заверещал Еремей, прячась за лошадью.

Между мной и Ивором оставалось всего пару саженей. Я зажмурилась, до боли впилась ногтями в ладонь.

Сейчас свернёт в сторону. Обязательно свернёт!

Звук тяжелых шагов подобрался совсем близко, а потом стих.

— Вылезай, — негромко произнёс Ивор.

Я сжалась в комок, втянула голову в плечи. Просто проверяет. Буду лежать тут тише мыши, и тогда он уйдет.

— Верея. Я знаю, что ты здесь.

Я стиснула зубы. Да как он вообще меня увидел? И шёл сюда, так уверенно! Будто заранее знал, где искать.

Вот уж нет! Пускай хоть до утра тут стоит.

— Верея, не выйдешь сама — сам за тобой полезу. Хочешь?

Я едва удержалась, чтоб не фыркнуть. И не подумаю! Лучше посмотрю, как эта оглобля будет под моей ёлкой протискиваться.

— Да с кем ты там разговариваешь?! — пропищал у телеги Еремей. — Чую беду, ой как чую…

В узком просвете я видела его сапоги, которые неторопливо приблизились и остановились в паре локтей от моего носа. Неужто и вправду полезет?

До чего же приставучий кузнец!

Еловая лапа над головой дрогнула. Зашелестела хвоя, иголки посыпались мне на лицо, и я закрылась от них краешком плаща.

Но вскоре всё стихло. Я опустила руку и тут же встретилась с серыми глазами Ивора. Он возвышался надо мной, удерживая ветвь одной рукой. Тень усталости на его лице смешалась с облегчением.

— Ну что, належалась?

Странная тревога мелькнула в голосе, прежде чем он спрятал её за усмешкой.

— А тебе какое дело? — выпалила я, выбираясь из укрытия. Хвоя посыпалась с моих плеч. — Я тебя не звала!

Увидев меня, Еремей взвизгнул и спрятался за телегой.

— Ой, мамочки! Это мавка! Кузнец, не смотри ей в глаза! Она тебя околдует, а потом живьем сожрёт!

— Сам ты мавка! — огрызнулась на него. — А я — Верея из твоей деревни!

— Не может быть! Ты из-под земли вылезла! Я сам видел!

— Еремей, — устало произнёс Ивор, мельком глянув в его сторону. — Помолчи.

— А чего ты меня всё время затыкаешь? Ежели она твою кровушку пить не станет, то кому ты потом спасибо скажешь? М-м?

Кузнец тяжело выдохнул и оглядел меня с головы до ног. Я подняла свои вещи и встала перед ним, вскинув подбородок, хотя внутри всё горело от возмущения.

— Ты цела? Не поранилась?

Я растерянно моргнула.

— Э… Нет. В смысле да. То есть я…

Я поджала губы. Все слова вдруг куда-то подевались. А Ивор молча ждал, склонив голову на бок, и на его лице заиграла легкая улыбка.

Вот зараза! Ему как будто нравилось наблюдать, как у меня ум за разум заходит.

— В порядке! — выдавила я наконец. — А ты сам…

Осеклась на полуслове. Неужто я и вправду хотела спросить, каково ему? Да что на меня нашло?

— Что? — он в удивлении изогнул бровь, а уголки его губ поползли вверх.

— Ничего! — выпалила я. — Хотела спросить: как понял, где искать меня?

Он чуть помедлил.

— Я просто догадливый, Верея.

— А я не про твою смекалку спрашивала, Ивор!

— Другого ответа у меня всё равно нет, — пожал плечами он.

Я сощурилась. Надеюсь, ковать железо он умел куда лучше, чем врать.

Улыбка быстро сползла с лица Ивора, а голос ожесточился:

— Я сказал тебе оставаться дома. Но ты не послушала.

— А мне твоего дозволения не надо, — горько усмехнулась я. — С утра ты ясно дал понять: дела тебе до меня никакого нет.

Ивор отвёл взгляд, а на его скулах заходили желваки.

— Тебе не место Вольных землях.

— Вот именно! Потому я и пришла к тебе. Хотела идти с обозом, под защитой. А ты даже слушать не стал!

— Думаешь, не слушал? — он втянул воздух сквозь зубы. — Да если бы ты только...

— Э-э... Я, может, чего не разумею, — вдруг раздалось со стороны. — Мы привал тут делать будем?

Я вздрогнула и обернулась. Еремей уже стоял рядом с нами, прижимая котелок к груди.

Ивор, будто не слыша его, продолжил:

— Верея, завтра на рассвете ты вернешься домой.

— А ты, смотрю, князем заделался? — Я едва удержалась, чтобы не рассмеяться ему в лицо. — Кто тебе право давал мне приказывать?

— Никто, — невозмутимо ответил он. — Но завтра ты пойдешь обратно, а я тебя провожу до самого порога.

— Как бы не так! — вскинулась я.

— Верея, ты что, правда не понимаешь? — процедил Ивор.

— Чего я не понимаю? Расскажи, раз умный-разумный такой!

— А может, просто жеребий бросим? — снова вмешался Ерёма. — Кто выиграет, тот и прав?

Мы оба повернули головы и рявкнули в один голос:

— Помолчи, Еремей!

Он аж подпрыгнул на месте, уронив котелок.

— Ладно, ладно! И чего сердитые такие? Вы меня в свои брачные игры не впутывайте!

Я чуть не поперхнулась воздухом. Да что он вообще несёт?

Всё. Сил моих больше не было.

Я запахнула плащ, закинула мешок на плечо, подхватила посох.

— Знаете что? Вы оба мне уже вот тут, — я приложила два пальца к горлу.

Ивор нахмурился. Еремей охнул.

Не дожидаясь ответа, развернулась и потопала к дороге.

— Верея! — бросил кузнец мне в спину. — Подожди!

— И не подумаю!

За спиной послышались шаги. И в следующий миг Ивор поравнялся со мной, коснулся пальцами плеча.

— Верея. Не заставляй меня…

Но договорить не успел. Над нашими головами раздался пронзительный крик:

— Ки-и-и-и!

Серая тень сорвалась с верхушки ели и стрелой полетела прямо на Ивора.

Глава 13. До утра.

Ивор.

Все колкие слова, брошенные Верее, резали мне горло. Но я бы повторил их снова. И ещё столько раз, сколько понадобится. И будь у меня тысяча жизней, в каждой поступил бы так, даже если бы она возненавидела меня до конца своих дней.

Лишь бы уберечь её от беды.

Я понял, что Верея ушла из деревни, когда меж нами легло уже много вёрст. Расстояние должно было притупить голод, но он всё не отпускал, жёг изнутри, не давая покоя. Чем дальше я уводил повозку на юг, тем сильнее чудище тянуло меня на запад.

К ней.

Я знал: даже срезав путь через лес, далеко она не уйдёт.

Всё равно догоню.

— Знаете что? Вы оба мне уже вот тут, — она показала красноречивый жест.

Насчёт Еремея я бы с ней не спорил. К вечеру сам уже едва терпел, чтобы не заткнуть ему рот.

Верея развернулась и пошла к дороге. И куда её понесло? Солнце давно уже скрылось за лесом, сумерки сгущались, и только богам ведомо, какое лихо подстерегало её в темноте.

Чудище взвыло, требуя идти за ней. Казалось, острый крюк засел под рёбрами, тянул меня следом. Я крепко сжал кулаки, заставляя себя не двигаться с места.

— Верея! Подожди!

Она даже не обернулась. Я слышал, как трещит земля под её ногами, как шуршит ткань её плаща, как бьётся её сердце.

— И не подумаю!

В глазах потемнело. Под кожей разлился жар, который мог предвещать только беду. Нужно стоять. Не поддаваться. Ежели чудище вырвется на волю, то хоть цепями меня привяжи, хоть в кандалы закуй — ничего не удержит.

Только бы Верея не ускорила шаг. И, ради богов, не вздумала побежать.

— Кузнец?.. — окликнул Еремей. — Да что с тобой? У тебя аж жилы на шее вздулись…

Я не ответил. Зажмурился, лишь бы не видеть, как Верея уходит. Сделал глубокий вдох. И тут тёплый ветер скользнул по её волосам и устремился ко мне, принеся с собой запах. Ромашка и мёд…

Пальцы свело судорогой. Хрустнули суставы. Земля просела под пятками.

Я не помнил, как сорвался с места, как нагнал её в несколько шагов. Верея вздрогнула, услышав меня за спиной. Я потянулся к её плечу… и увидел на своей руке чёрные когти.

Проклятье! Я крепко сжал кулак, кровь вскипела в моих венах. Пока ноги несли меня вперед, я вцепился в остатки своего разума, загоняя чудище обратно, подавляя его своей волей.

Казалось, прошла вечность, прежде чем оно подчинилось мне, хотя на деле потребовалось два-три удара сердца.

Я снова поднял руку, осторожно коснулся её плеча.

— Верея. Не заставляй меня…

Хотел признаться, объяснить, что я опасен. Что я гоню её домой вовсе не со зла, а от страха.

— Ки-и-и!

И повернуться не успел, как нечто ударило меня в висок. На миг всё стихло, а потом над самым ухом раздались громкие хлопки. Большая птица покружила у меня над головой и снова устремилась в атаку.

— Сивена! — ахнула Верея.

За спиной что-то прокричал Еремей, но я не расслышал. Вскинул руку, закрывая голову, и в тот же миг острые когти прошлись по запястью, оставляя горячие полосы. Уже и позабыл, когда в последний раз кто-то осмеливался напасть на меня. Зверьё и нечисть чуяли мою природу, а люди предпочитали держаться подальше, ибо рядом со мной им часто делалось не по себе.

А эта птица вновь и вновь бросалась на меня, будто совсем не ведала страха. Даже отмахнуться от неё толком не мог: хватило бы одного удара, чтобы покалечить. Я выругался сквозь зубы и отступил на шаг, пока чудище рычало, требуя схватить и разорвать бестию голыми руками.

Краем глаза заметил, как Верея, бросив свой мешок, торопливо натянула соколиную перчатку. Не иначе подарок её жениха.

— Сивена! — прокричала она, вытянув руку. — Ко мне!

Но птица её не послушала. Рванула, выставив когти перед собой, явно целясь мне в глаза.

— Да чтоб тебя… — пробормотал я, увернувшись от неё в последний миг.

Верея свистнула, но и это не помогло.

— Уйми уж своего сокола!

— Тогда отойди дальше! Она просто защищает меня!

Я усмехнулся про себя. Разве эта крылатая способна её уберечь? Да не было силы, что удержала бы меня в стороне, случись с Вереей настоящая беда.

Хотя, кого я обмануть пытаюсь? Кто защитит её от моего чудища, ежели оно однажды возьмёт надо мной верх?

Я молча отступил ещё на несколько шагов, признавая поражение. Соколица успокоилась, развернулась в воздухе и мягко опустилась на перчатку. Верея чуть согнула локоть, приняв её вес, и пригладила пальцем взъерошенные на шее пёрышки.

Глядя на неё, я на миг обомлел. Чудище взвыло так жалобно, что у меня перехватило дыхание. Оно тосковало по тому, чего не знало никогда. Хотело прильнуть к ней, уткнуться носом в её ладони, позволить её пальцам перебрать жёсткую шерсть на загривке. Потереться о её колени, вдыхая запах снова и снова, пока наш голод не утихнет.

Между ним и Вереей стоял только я. Если однажды оно получит своё, то уже не отступит. Ему не ведома разница между лаской и болью. Всякий, кто окажется рядом с ней, станет добычей.

И потому я не позволю ему и близко подойти к ней.

— Кхе-кхе… — послышалось справа.

Я моргнул, прогоняя наваждение, и краем глаза уловил движение.

Еремей подкрался ближе и замер в паре саженей от нас.

— Ну и дела... — протянул он, опасливо покосившись на соколицу. — Это твоя разбойница?

— Я ей не хозяйка. Сивена прилетает ко мне, когда сама того захочет.

— Ну да, ну да... А она на всех так нападает, али только кузнецы ей не по душе?

Я хотел уж было огрызнуться, но тут же позабыл об этом, когда на лице Вереи расцвела улыбка.

— Только на тех, кто вздумает обратно меня отправлять, — сказала она, глядя на меня с прищуром.

Я лишь тяжело выдохнул. Ежели окаянная соколица станет бросаться на меня всякий раз, как заикнусь о дороге домой, без глаз останусь раньше, чем сумею вразумить Верею.

Скверное дело.

— Завтра поговорим, — ответил я.

Она вскинула подбородок, собираясь возразить, и я поспешил добавить:

— Не ходи никуда. Уже стемнело, а до ближайшего селения ещё много верст. На дороге опасно. Ночь переждём здесь.

Верея глянула на дорогу, будто прикидывая, не сорваться ли прочь назло мне. Потом посмотрела на меня исподлобья, и мне вдруг почудилось, будто я сказал что-то не то, хотя слов проще было и не сыскать.

— До утра, — наконец согласилась она. — Только знай: я не передумаю. Сама решать буду, куда мне идти.

Я лишь коротко кивнул, хотя внутри всё ликовало. Большего сейчас и не надобно. До рассвета она никуда не денется, а там видно будет. Пускай снова будет спорить и рваться на Вольные земли. У меня есть целая ночь, чтобы придумать, как её удержать.

Перестав сверлить меня взглядом, Верея подняла руку в перчатке и сказала своей соколице:

— Лети, Сивена. Всё хорошо.

Будто понимая каждое слово, та расправила крылья и взмыла в небо.

— Ой, матушки... — взвизгнул Еремей, присев на корточки и нахлобучив котелок на голову.

— Ты чего? — нахмурилась Верея.

— Берегусь от твоей разбойницы. Она кузнецу глаза чуть не выклевала, а что, ежели я ей тоже не по нраву?

Верея прыснула, а я устало сдавил переносицу двумя пальцами.

— А если она мне все волосы повыдёргивает? — не унимался Еремей. — С чем я тогда к девкам пойду? Лысые, говорят, никому не любятся.

— С котелком и пойдешь, — буркнул я, направляясь к обозу. — Плешь прикроешь.

— А ты зря смеёшься, кузнец! — проворчал он мне вслед. — Я всё приметил. Знаю твою самую большую слабость!

Я остановился, так и не дойдя до повозки. Медленно обернулся. Неужто он догадался про Верею?

— И какую же?

— Пернатых боишься!

Верея расхохоталась в голос.

— Не мели чепухи, — процедил я.

— Знал, что не сознаешься. Ну ничего. Когда доберёмся до ближайшей деревни, я натравлю на тебя самую лютую курицу. Посмотрим, как тогда запоёшь!

— Ты сейчас дошутишься, Еремей.

— Ладно-ладно! — он примирительно поднял руки. — Эх, тяжкая моя доля. Пинками из родной деревни попёрли, и вот я здесь, с угрюмым кузнецом, девицей и кровожадным соколом…

Еремей ещё что-то громко причитал, а я уже не слушал. Увёл обоз с тракта на опушку, скрыв за зарослями орешника от чужих глаз. Распряг лошадь, пустил пастись на длинной привязи. Пока снимал с телеги поклажу, Верея успела натаскать хвороста и разжечь костёр. Теперь сидела на бревне, подобрав под себя ногу, и задумчиво ворошила веткой алые угли.

Взгляд мой то и дело возвращался к ней. И только сейчас я понял: впервые за весь день стало тихо и спокойно. Никто не зудел над ухом, не сыпал шутками без умолку. Верея рядом. Не надо её искать, догонять, гадать, какая ещё глупость взбредёт ей в голову.

Я снял с повозки шерстяной полог, подошёл к ней и молча протянул. Она на миг замешкалась, но всё же взяла.

— Спасибо.

Одно простое слово, и чудище довольно притихло, будто уже получило от неё желанную ласку.

— Костёр у тебя ладный вышел, — сказал я первое, что пришло в голову. — Такой до самого рассвета не прогорит.

Она внимательно посмотрела на меня, и мне стало не по себе. Сам не знаю, чего вдруг вздумал её похвалить. Будто мало было просто отдать полог.

— Меня Ролло этому научил.

Я кивнул, стиснув зубы.

Лучше бы и вправду промолчал.

Мы долго сидели в тишине, глядя, как пламя облизывает сухие поленья, а искры одна за другой взлетают в тёмное небо. Странно… Почему за всё это время Еремей не отпустил ни одной дурацкой шутки, не встрял с очередной байкой и вообще не подал голоса?

Я поднялся на ноги и обвёл взглядом всю опушку.

— Верея. А куда подевался Еремей?

Глава 14. Зов.

Я вздрогнула и выронила ветку, когда Ивор резко встал, оглядываясь.

— Верея. А куда подевался Еремей?

Тоже осмотрелась, и не смогла припомнить, когда видела его в последний раз. Пока Ивор возился с обозом, а я — с костром, Ерёма бродил вдоль опушки и насвистывал себе под нос. Пару раз я замечала, как он подбирал что-то с земли и складывал в котелок, но не придала тому значения. Мало ли что взбрело ему в голову.

По спине пробежал озноб.

— Не знаю... — растерянно отозвалась я. — Мне казалось, он всё ещё здесь…

Ивор помрачнел. Повернулся к лесу.

— Еремей!

Его низкий, утробный голос эхом прокатился меж деревьев и стих, утонув в шелесте листвы.

Тишина.

— Еремей! — крикнул он снова.

Лес молчал.

Ивор перевел взгляд на меня:

— Сиди здесь. Никуда не ходи. Я найду его.

Я даже рта раскрыть не успела, как он уже скрылся за ельником. Ещё какое-то время слушала его тяжёлые шаги, пока они не стихли совсем.

Поёжилась, хотя от костра шло тепло. Подтянула колени к груди и снова прислушалась. Совсем рядом раздался треск, и я вздрогнула, прежде чем сообразила, что это всего лишь осыпалась старая кора.

Теперь каждый звук казался мне оглушительно громким.

Ерёма, поди, просто запропастился. Может, за грибами ушёл? Хотя какие грибы в середине лета? Поганки да мухоморы разве что. Да и в такой темени разве что-то сыщешь?

Ивор непременно найдёт его. Откуда взялась эта уверенность, я и сама не ведала, но цеплялась за неё из последних сил. Он ведь каким-то чудом сумел отыскать меня. Может, они уже вместе возвращаются, просто я пока об этом не знаю.

Из чащи вдруг донёсся пронзительный крик.

Кровь застыла в жилах. Я вскочила так резко, что наступила в костёр. Искры осыпали башмаки, и только когда угли прожгли кожу, я затопталась, стряхивая их. Замерла, впившись ногтями в ладони.

Снова стало тихо, будто ничего и не было.

Но мне же не почудилось?

Лучше остаться тут, как Ивор велел. Что толку бежать следом? Ежели там беда стряслась, чем я помогу? От меня сейчас проку не больше, чем от перепуганной зайчихи.

Но тишина в чаще давила. А вдруг кричал Еремей? Может, им обоим нужна помощь? А если они звали меня, а я не разобрала?

Я пыталась уцепиться за здравый смысл, твердила себе, что нужно просто ждать. Но с каждой секундой всё сильнее чудилось, будто невидимые стены смыкаются вокруг, не давая ни шагу ступить, ни вздохнуть.

Однажды я уже убеждала себя потерпеть ещё немного, веря, что всё образуется само собой. А дождалась только письма, в котором Ролло велел забыть его.

Больше не раздумывая, я бросилась в лес.

Ветки хлестали по лицу, корни то и дело подворачивались под ноги, но я продолжала бежать. Щёки холодило от ночной сырости, а грудь жгло с каждым вдохом, словно вместе с воздухом внутрь набивались колючки.

На маленькой полянке я остановилась, согнулась пополам, дабы отдышаться. Перед глазами плясали искры. И сквозь собственные хрипы я услышала сдавленный вопль, потонувший в громком всплеске воды.

Я рванула на звук. С каждым шагом всё отчётливее пахло тиной и прелыми листьями, а впереди, между сосен, мерцали серебристые отблески луны.

Вскоре чаща расступилась, и я выбежала к озеру. Берег зарос камышом, но вода была такой прозрачной, что лунный свет уходил глубоко, подсвечивая длинные ленты водорослей.

Первым на глаза попался котелок у кромки воды. И только потом я увидела Еремея.

Он барахтался у берега, то выныривая по самые плечи, то снова уходя под воду.

Нечто тянуло его на дно!

— Помо… — успел выкрикнуть он, прежде чем серебристая рябь сомкнулась над его головой.

Я с разбегу бросилась в воду. До ломоты холодную. Дыхание перехватило, а кожу пронзили ледяные иглы.

Стараясь не замечать онемения в пальцах, поплыла к Еремею. Мокрая одежда облепила тело, мешая грести. Ноги стали тяжёлыми, неповоротливыми, и только тогда я поняла: прежде, чем кидаться в озеро, надо было сбросить башмаки.

Между нами оставалось всего несколько локтей. Еремей заметил меня, потянулся, но нечто дёрнуло его вниз. Он захрипел, вскинул голову, силясь удержаться, но полностью скрылся под водой прежде, чем я успела схватить его.

— Еремей!..

Я набрала полную грудь воздуха и нырнула следом.

Холод стиснул виски, обжег глаза. Здесь было не сильно глубоко, и лунный свет добивал до песчаного дна, где отчаянно барахтался Еремей, выпуская пузыри воздуха.

И тогда я увидела её.

Длинные чёрные волосы колыхались, как водоросли. Мертвецки бледная кожа. Огромные, черные глаза и острые, как бритвы зубы.

Русалка обвила Еремея руками и ногами, удерживая под водой, и просто ждала, пока он захлебнётся.

Я рванула к ним. Обхватила его за корпус, оттолкнулась ногами от дна. Но бледные русалочьи руки сомкнулись крепче, утягивая его обратно, а следом — и меня.

Лёгкие жгло от нехватки воздуха. Перед глазами поплыли тёмные пятна. Я крепче вцепилась в Еремея и снова толкнула нас к поверхности.

На миг хватка нечисти ослабла, и мы устремились к серебристому кругу луны, дрожавшему над нашими головами. Вынырнули одновременно.

Я судорожно втянула воздух. Один жадный, рваный вдох огнём опалил мне горло. И тут мою щиколотку пронзила острая боль. Я даже вскрикнуть не успела, как вода снова сомкнулась надо мной.

Длинные пальцы нечисти вцепились в ногу, потянули вниз. Сквозь бешеный стук сердца и гул крови в ушах я услышала нежный, певучий голос, разливающийся сотней звонких колокольчиков.

— Что ж ты бьёшься, будущая Хозяйка?.. Лес тебя признал, мы чуем его метку. Не людская твоя доля. Стань сестрой нашей. Мы ничьи...

Я мотнула головой, силясь прогнать наваждение. Нельзя слушать нечисть, этот зов меня погубит!

Горло свело судорогой. В груди горело так, что хотелось раскрыть рот и вдохнуть хоть что-нибудь, пусть даже воду.

Нет…

Я задёргала ногами, пытаясь вырваться, но русалка мёртвой хваткой вцепилась в мой башмак.

Башмак…

Онемевшими пальцами я потянула его с пятки. Не слезал. Будто к ноге прирос.

Последний воздух выскользнул из моего носа серебристой цепочкой пузырьков. Я дёрнула башмак снова. Холодная вода обдала ступню, и сила, что тянула меня ко дну, исчезла.

Свободна.

Я попыталась всплыть, но тело уже не слушалось. И в следующий миг тьма накрыла меня.

Глава 15. Рубаха.

Жар коснулся моих губ.

Пока я блуждала на грани между жизнью и смертью, тело само откликнулось на него. Рот приоткрылся, спина выгнулась дугой, и я невольно подалась навстречу, будто страшась, что он исчезнет.

Перед глазами всё плыло, темнота застилала взор. Пальцы скользнули по мокрой, шершавой ткани, нащупали горячую кожу под ней. Окоченевшие, негнущиеся, они тянулись к теплу, цеплялись за него. Казалось, стоило отпустить — и холод снова утянул бы меня на дно.

Чужое дыхание ворвалось в меня, расправляя лёгкие. Я закашлялась так сильно, что заболели рёбра. Перекатилась набок. Из моего рта хлынула вода.

— Дыши. Верея, прошу тебя, только дыши…

Хриплый голос, полный отчаянной мольбы, прорвался сквозь гул в ушах. Широкая ладонь хлопнула по спине, помогая откашляться, пока крупная дрожь сотрясала меня от головы до пят.

Так холодно. Так чертовски холодно…

Когда дыхание выровнялось, я вытерла губы, приподнялась на локтях. И в тот же миг крепкие руки подхватили меня. Тёплая ладонь легла на щёку, отвела мокрые пряди с моего лица.

Я моргнула, возвращая себе зрение. Темнота расступилась, и я увидела перед собой искажённое тревогой лицо Ивора. Лунный свет серебрил его волосы, капли воды дрожали на густых ресницах.

— Верея, — выдохнул он, и в голосе его было облегчение.

— Ивор…

Я прикрыла глаза, невольно прильнула к нему, греясь в его объятиях. И мне почудилось, будто не было ни озера, ни русалки, а я лежу на полатях под матушкиным лоскутным одеялом, очнувшись от дурного сна.

Над нами шелестели листья. Его сердце глухо билось у моего виска. И будто камешек, брошенный в заводь, это спокойствие вдруг всколыхнуло торопливое бормотание.

В нескольких шагах от нас сидел Еремей. Зажмурившись, он зажимал ладонями уши и раскачивался взад-вперёд, повторяя одни и те же слова:

— Не гляди. Не слушай. Не гляди. Не слушай…

Я поёрзала в руках Ивора, и он сразу же отпустил меня. Села, обхватив колени и выглянула из-за его плеча.

— Что с ним? Он сбрендил?

Ивор проследил за моим взглядом.

— Я велел ему сидеть так, чтоб не слышал русалочьей песни. Мужиков она с ума сводит.

Я нахмурилась.

— Погоди. А ты тогда почему так не делаешь?

Он поджал губы и отвернулся.

Отвечать явно не собирался. Опять.

В стороне послышался всплеск, и мы обернулись. Русалка появилась у кромки воды, глядя на нас исподлобья. Горло сдавило — слишком свежи были воспоминания о том, как она чуть не утопила меня. Там, на дне озера на меня скалилась хищная тварь. Здесь же она выглядела, как обычная девушка: острые плечи, тонкие руки, длинные чёрные волосы. Лишь голодная улыбка выдавала её природу.

— Давненько не встречала мужчину, кому моя песнь нипочём, — певуче произнесла она, склонив голову набок.

Ивор поднялся на ноги и выхватил нож из-за пояса.

— Проваливай, покуда я твоё мёртвое сердце железом не проткнул.

Русалка запрокинула голову и звонко расхохоталась.

— Думаешь, стука под рёбрами довольно, чтоб человеком зваться? Ты же и сам не лучше нечисти. И доля твоя тебе отродясь ведома.

Я напряглась. Нечистая всегда морочит головы, об этом всем известно. Так отчего же кузнец не спорил с ней, а лишь мрачнел с каждым её словом?

— О чём она говорит? — спросила я, поднимаясь.

Но Ивор даже не повернулся в мою сторону.

— Последний раз говорю. Убирайся, — прорычал он.

Русалка перевела взгляд на меня, усмехнулась:

— Эх, девица... жаль, он успел тебя из воды вытащить. Иначе знала бы уже, что он такое.

— Проклятая тварь.

В два широких шага Ивор оказался у воды и прыгнул в озеро, взметнув столб брызг. В руках сверкнул нож. Но русалка даже не двинулась с места, будто ждала, когда же он её схватит.

Кузнец подобрался к ней, замахнулся, и только тогда она откинулась назад, уйдя под воду без единого всплеска. Лезвие со свистом рассекло пустоту там, где только что было её горло.

— Мерзкое отродье, чтоб тебе дна не видать! — рявкнул он в пустоту.

Я впервые видела его в такой ярости. Впору бы испугаться: мокрая рубаха облепила могучую спину, в кулаке зажат нож, а на лице — такая злоба, что от него и упырь бросился бы наутёк.

Да только меня Ивор не пугал. Наоборот, рядом с ним мне было удивительно спокойно. Не оттого ли, что спас меня? Ведь если бы не он, лежать бы мне на дне озера.

Мысль эту тут же смыло досадой. Он кинулся на русалку, лишь бы она не разболтала его секреты. Что же он скрывает?

С воды подул ветер, и я обхватила себя руками. Мокрая одежда облепила тело, а холод пробрал до самых костей.

Ивор обернулся. Вся злоба сползла с его лица. Он вышел из воды, в пару мгновений оказался рядом, заслонил меня от ветра. Внимательным взглядом окинул с головы до ног.

— Верея. Почему ты босая на одну ногу?

Я уставилась в землю. Вспомнила, как ледяные пальцы вцепились в щиколотку, как горело в груди, пока я задыхалась…

— Башмак... — пробормотала я. — Остался на дне. Я не могла… не могла…

Слова застряли в горле. Дыхание перехватило, а слёзы хлынули из глаз.

— Тише, тише… — прошептал Ивор, обхватив меня руками за плечи.

— Не могла бросить Ерёму. И она меня чуть... не убила. Ты же сказал ждать. Я такая глупая. Думала... всё.

Я всхлипывала, а его горячая ладонь гладила меня по спине.

— Это я опоздал к тебе, Верея.

Я подняла на него глаза.

— Что?

Ивор тяжело выдохнул.

— Когда я тебя у костра оставил, то пошёл по следам Еремея. Они вели на дальний берег озера, и там оборвались. Тогда я и понял, что русалка его сманила. А потом услышал крики и поплыл на них. Едва успел.

— Но как тогда он оказался здесь? Не мог же сам переплыть озеро?

Я покосилась на Ерёму. Тот сидел, уткнувшись носом в колени. Руки безвольно повисли вдоль тела, а спина мерно вздымалась.

Уснул что ли?

— Русалка его так за собой повела, — объяснил Ивор. — Они не всегда сразу топят добычу. Иной раз долго играются, как кошки с мышами, прежде чем утянуть на дно.

Слова нечисти снова зазвенели в ушах.

«Стань сестрой нашей…»

— Завтра у Ерёмы всё выведаем, — мрачно подытожил он. — Ежели сможет вспомнить хоть что-то после чар.

Тошнота подкатила к горлу. Я ведь сама могла обратиться в такую же тварь, для которой смерть — всего лишь потеха. И за что только боги этакую заразу по земле пустили?

— Верея. Нам пора возвращаться.

У меня уже зуб на зуб не попадал, и потому я молча кивнула.

Он шагнул ближе, и, прежде чем я успела хоть что-то сообразить, подхватил меня на руки. Я охнула, вцепилась пальцами в его плечо.

— Эй, ты чего удумал?

— А на что это похоже, Верея? — невозмутимо отозвался Ивор. — До костра тебя понесу.

— Что? Нет! Поставь меня обратно, кузнец! Я и сама дойду!

Он хмыкнул, кивнув на мою босую ступню.

— Правда? И как же? На одной ноге да вприпрыжку?

— Второй башмак можно и подобрать!

— Со дна озера? — уточнил он. — Хочешь за ним нырнуть? Давай.

Я поджала губы, а он развернулся со мной на руках и зашагал прямо к воде.

— Ивор... — насторожилась я.

Он остановился на краю, перехватил меня поудобнее и вытянул руки.

Да этот кузнец совсем тяжести не чувствует?..

— Ты... ты чего?! — пискнула я.

— Как что? Башмак же выловить надо.

Ноги мои повисли над водой. Меня передёрнуло. Снова окунуться в этот холод? Ни за что!

Я взвизгнула и вцепилась ему в шею.

— Ладно! Передумала! Неси меня куда хочешь!

— Вот и договорились.

Я фыркнула про себя. Вот ведь... Нашёл способ переспорить. Хотела бы рассердиться на него за это, да не могла.

Ивор подошёл к Еремею. Тот и правда спал, в самой нелепой позе, согнувшись в три погибели. Уронил голову на грудь и тихо посапывал.

— Ерёма. Вставай.

Кузнец слегка ткнул его носом сапога.

Еремей вздрогнул, шумно втянул воздух и поднял голову. Несколько мгновений растерянно смотрел перед собой пустым взглядом. Потом глянул на нас. Моргнул раз, другой... и махнул рукой.

— Пойдём, — сказал Ивор. — У костра спать всяко лучше.

— Ага...

Ерёма упёрся ладонями в землю и послушно поднялся на ноги. Покачнулся. Я затаила дыхание, думая, что он сейчас рухнет наземь. Но он лишь переступил с ноги на ногу и молча поплёлся за нами.

До костра мы добрались в тишине, только Еремей тяжело шаркал ногами позади. Я же всё ждала, что Ивор наконец поставит меня на землю или хотя бы остановится, чтобы перевести дух. Но за весь путь у него даже дыхание не сбилось.

Он усадил меня на поваленное бревно. Пламя почти угасло, только угли мерцали под сизым пеплом. Я протянула к ним окоченевшие ладони, но тепла не хватало.

— Я скоро вернусь.

С этими словами Ивор взял топор и скрылся за деревьями.

Еремей где-то раздобыл одеяло, завернулся в него с головой и лег поближе к углям. Повозился немного и через миг уже сопел.

Я только вздохнула. Вот бы мне так… Но сегодня едва ли я смогу сомкнуть глаза.

Сняв с ноги уцелевший башмак, я поставила его в сторонку, чтоб просох. Хотя без пары от него всё равно никакого проку. Потом стряхнула с себя грязь, отжала подол, расстелила на земле плащ и принялась вытаскивать из волос сухие листья.

Вскоре вернулся Ивор с охапкой дров. Раздул угли, подбросил хворост. Костёр вновь разгорелся. Я придвинулась ближе, но дрожь не унималась. Казалось, промерзла до самых костей.

— Тебе переодеться надо, — покачал головой Ивор. — В мокрой одежде согреться не получится.

— Будто у меня есть сухая.

Он достал из своего мешка льняную рубаху и протянул мне. Я растерянно посмотрела на неё.

Облачиться в одежду кузнеца... От одной этой мысли лицо вспыхнуло.

— Перетерплю, — пробормотала я, обхватив себя руками. — Правый бок почти высох. Сейчас вот левый к огню подставлю…

Ивор шумно выдохнул.

— Верея. Так захвораешь. Не упрямься.

Будто назло, в этот миг мои зубы звонко клацнули друг о друга. Если слягу — Вольных земель мне не видать. Кузнец снова оказался прав.

Я молча забрала рубаху. Он едва заметно улыбнулся.

— Смотреть не буду. Скажи, когда закончишь.

Ивор отошел подальше и повернулся ко мне спиной, привалившись плечом к дереву.

Я выждала немного. Думала, он будет украдкой коситься через плечо. Но нет. Замер, будто каменное изваяние, и даже не дернулся ни разу.

Выдохнув, я принялась избавляться от одежды, но пальцы слушались плохо. Мокрая ткань липла к коже, не желая меня отпускать. То рукав застрянет, то ворот вцепится в волосы. Пока выпуталась, успела не раз пожалеть, что не родилась ужом.

Рубаха Ивора скользнула на плечи легко. Широкая, доходила мне почти до колен, и от неё пахло дымом да чабрецом.

Подтянула ворот повыше, уткнулась в него носом. Вдохнула полной грудью.

Боги, да что же я творю?

Глянула на кузнеца. Он всё ещё стоял лицом к лесу. Благо, не видел.

Это всё русалка. Из-за неё я помутилась рассудком.

Взяв себя в руки, я разложила мокрую одежду поближе к огню. Завернулась в шерстяной полог и легла на плащ, подтянув колени к груди.

— Я всё, — сказала Ивору.

Он вернулся к костру, присел на бревно и подкинул в него пару поленьев.

— Уже теплее?

Я даже не сразу поняла, что он спросил это у меня. Прислушалась к себе. Озноб ещё сидел под рёбрами, но уже не кусался так зло.

— Немного.

Натянула полог по самый нос. Грубая шерсть кольнула губы, и я провела по ним пальцем.

А ведь совсем недавно губы кузнеца касались моих. Но только затем, чтобы вернуть мне дыхание.

Я крепко зажмурилась. Да что же со мной творится…

«…жаль, он успел тебя из воды вытащить. Иначе знала бы уже, что он такое».

Что же русалка имела в виду?

Ивор сам велел мне держаться подальше, раз за разом прогонял меня. А потом прыгнул за мной в озеро, вырвал из лап нечисти, пронёс на руках через лес — и ни словом не попрекнул.

Я уже не знала, что о нём думать.

Пламя лениво потрескивало, а мои веки тяжелели с каждым вдохом.

Уже сквозь дрему почудилось, будто холод наконец отступил. Словно кто-то лег рядом, заслонив меня от ночного ветра.

Стало спокойно. Так тепло.

Хотелось придвинуться ближе… Но сон сморил меня.

Глава 16. Ромашка и мёд.

Ивор.

Я сидел у костра, докрасна истирая ладони. Но хоть кожу с них сними — не вытравить было прикосновения к ней.

Верея спала всего в нескольких шагах. Я смотрел, как вздымаются её плечи, как отсвет огня ложится на её щёку. А всё чудилось: мы снова в том озере, вода смыкается над её головой, и на глубине разливается русалочий смех.

Если бы я не успел, вытаскивать было бы некого.

Эта мысль засела во мне, точно обломок железа. До сей ночи я тешил себя надеждой: если не подпущу Верею близко, однажды проклятый голод иссохнет, как маленький ручей в засушливое лето.

Но сегодня она едва не погибла потому, что меня не было рядом.

Там, на берегу, я прижимал её к груди, вновь и вновь вгоняя воздух в её хладные губы. А она цеплялась за меня, льнула к теплу, не собираясь сдаваться смерти.

Для меня в том была лишь её воля к жизни.

Но чудище решило, будто Верея сама потянулась к нам. И теперь жаждало повторить это снова.

Выходит, я сам оборвал цепь, на которой держал его.

Отчего же из всех женщин оно хотело именно её?

Я всё ещё чувствовал прохладу её кожи на кончиках пальцев, её дыхание у своей шеи. И запах, что ни дым костра, ни озёрная вода не сумели перебить. Он был везде. На моих руках. В моей рубахе. Под моей кожей.

Ромашка и мёд.

Каждый вдох царапал мне горло. Не выдержав, я отошёл к кромке леса, упёрся ладонями в ствол сосны. Тяжесть опустилась на плечи, привычная настолько, что я уже почти её не замечал. Иногда мне чудилось, будто усталость поселилась во мне раньше, чем я сам появился на свет.

Хотелось вернуться. Подойти к Верее, приложить ладонь к её щеке, подтянуть сползшее с плеча покрывало, но я лишь стиснул кулаки, сдирая древесную кору.

Я уже не понимал, кому принадлежало это желание.

Чудищу... Или мне самому?

Прохладный ветер прилетел со стороны озера. Я повернулся к нему лицом, надеясь выстудить дурь из головы. Но, прикрыв глаза, отчего-то увидел отца.

Когда мне было пятнадцать зим, он часто сидел у очага и точил нож. Я до сих пор слышал тот скрежет: вжик, вжик, вжик. Тогда ещё не понимал, почему рука его время от времени замирала. Почему он всё смотрел в огонь. Почему после смерти матери ни разу не лёг в их постель, а коротал ночи у порога.

Когда нож стал острее бритвы, отец вложил его мне в ладонь.

— Всегда помни, кто ты, — сказал он. — Не позволяй никому стать тебе ближе леса. Всё, к чему прикипит твоя душа, однажды обернётся твоей слабостью.

Как в воду глядел.

Я давно перестал спрашивать себя, чего хочу сам. Знал только, что был рождён, дабы защищать род людской от нечисти, и умру также, как мой отец. Такова была доля, которую я принял без ропота. А с ней мне передался опыт всех, кто нёс её до меня.

Так отчего никто не оставил ответа, как быть, ежели самой страшной бедой окажется не нечисть... а женщина?

Я должен был гневаться на неё за то, что ослушалась, едва не погибла. Да не мог.

Будь на её месте я — разве поступил бы иначе?

Ветер усилился. Верея поёрзала во сне, подтянула колени к груди, обхватила себя руками. На выдохе её пробрала дрожь.

Чудище заскреблось под рёбрами. Ему мало было видеть её рядом. Мало знать, что она жива. Оно хотело уткнуться мордой ей в спину и отогреть своим теплом.

Мне и самому было невмочь оттого, что она мёрзнет.

Я вернулся, подбросил поленьев в костёр. Пламя взметнулось выше, но холодный ветер всё ещё задувал в спину.

А ежели сделать как велит чудище?

Я стиснул зубы. Нет. Даже думать о таком не должен. Верея — чужая невеста. А я и без того позволил себе слишком многое, позабыв, кто я такой.

Отвернулся. Лучше пойду к обозу. Пережду до рассвета, а утро само расставит всё по своим местам.

Сделал шаг. Другой. И остановился, когда она снова пошевелилась во сне.

Я пытался заставить себя уйти, но земля будто вцепилась мне в пятки. Просто стоял и смотрел, как каштановые волосы рассыпались за её спиной, как дрожали тёмные ресницы, отбрасывая на щёки тени. И как моя рубаха сползла с её плеча, открыв тонкую ключицу.

В глазах потемнело. Я сам не понял, как опустился на колени, как лёг рядом с ней. Она тихо вздохнула во сне и придвинулась ближе, ища тепло. И я замер, когда её спина прижалась к моей груди, а волосы коснулись моего лица.

Чудище вдруг притихло.

Я глубоко втянул воздух, и не почувствовал жжения под рёбрами.

Голод отступил.

Я не смел пошевелиться, словно одно движение могло разрушить это чудо. Верея была так близко, что я чувствовал, как успокаивается её дыхание, как расслабляется её тело, доверяясь моему теплу.

В тот миг мне просто хотелось забыть обо всём. Хотя бы до рассвета.

Ветер ударил в спину. Осторожно, едва касаясь, я подтянул полог повыше, укрывая её, задержавшись дольше, чем следовало. И вдруг поймал себя на мысли, что совсем не хочу, чтобы она возвращалась домой.

Я отдёрнул ладонь.

Верея спала спокойно, прижималась ко мне, совсем не ведая, какое чудовище лежит у неё под боком. Не ведая, что этими руками я уже однажды убил дорогого мне человека.

Своего отца.

Глава 17. Когда придёт срок.

Я была маленькой девочкой, которая заблудилась в лесу. Брела по тропе, то и дело спотыкаясь, и не видать было ни неба, ни солнца, ни белого света. Одна темень обступала со всех сторон, и чудилось мне, будто кто-то глядит на меня из неё.

Казалось, я искала кого-то, да только вспомнить не могла. Свернула с тропы прямо в чащу, и ветки сами расступились передо мной. Корни деревьев змеились под ногами, один за другим уползали в землю, а ели качали над головой своими мохнатыми лапами.

И вдруг я услышала женский вопль:

— Верея! Где ты? Верея!

Сердце подпрыгнуло в груди.

Это мама! Она пришла за мной!

Вдохнула поглубже и крикнула что есть мочи:

— Я здесь! Мама!

Но голоса не было.

— Лес! Прошу тебя, верни её!

— Мама! Мама!

Я звала её снова и снова, да всё без толку. Ни звука не вырвалось из моего горла.

Почему она не слышит меня? Почему?

Губы задрожали, слёзы покатились по щекам. Я утёрла их грязным рукавом, опустилась на землю. Свернулась калачиком прямо на мягком мху и крепко обняла колени. Ветки склонились надо мной, закрывая от ветра, а корни сомкнулись вокруг, будто колыбель.

— Заклинаю тебя, Лес! Всё, что имею, отдам! Только дитя моё верни!

После этих слов она смолкла. Стало так тихо, что я боялась даже пошевелиться.

И тогда Лес ответил. Глубокий, совсем нечеловечий голос заполнил всё вокруг:

— Верну тебе дитя, да не задаром. Когда придёт срок, покинет она отчий дом, и не сыщешь ты её боле. Отныне судьба её мне принадлежит.

— Нет... Прошу... — взмолилась мама.

— Ежели не примешь платы моей, не видать тебе дочери вовек. Так что выбирай.

Долго она молчала. Только рыдала горько и протяжно, а я тихо всхлипывала вместе с ней.

— Принимаю...

И всё исчезло.

Проснулась я от травянистого, сладковатого запаха, что щекотал мне ноздри. Поморщилась, заворочалась, пытаясь спрятать лицо под пологом, да только запах не отступал. Приоткрыла один глаз и увидела перед собой деревянную чарку, над которой вился густой пар.

Сон как рукой сняло. Я резко отпрянула, выставив руки перед собой.

— Тише ты! — раздался над ухом голос Еремея. — Не расплескай. Горячо же!

Он сидел подле меня на корточках, взъерошенный, с чёрной полосой сажи поперёк щеки, и широко улыбался.

— Что это? — спросила я, потирая глаза.

— Земляничный лист заварил. Для своей спасительницы!

Спасительницы...

Я снова почувствовала холод озёрной воды на своей коже. Поёжилась и покачала головой, прогоняя неприятные воспоминания. Приподнялась на локте и вдохнула травянистый запах отвара.

— Ты точно знаешь, какие листья сорвал?

— Обижаешь, — Еремей прижал ладонь к груди. — Просто попробуй! Пока не остыло.

Подтянув рубаху повыше к горлу, я села и приняла тёплую чарку из его рук. Осторожно пригубила отвар, который растекся по горлу приятным теплом, прогоняя остатки ночной стужи.

Вкусно.

Уже собралась поблагодарить Еремея, но тот вдруг поднял палец, не позволив мне и рта раскрыть.

— Между прочим, ради этого я жизнью рисковал! За котелком пришлось обратно к озеру идти, ведь без него отвар в чём варить? Не в сапоге же.

— Русалку не видал боле?

Еремей тяжело вздохнул:

— Да я, можно сказать, второй раз смерти в глаза посмотрел! Знаешь, как крался? Тише мыши. Всё чудилось: вот-вот вынырнет эта окаянная, вцепится мне в портки и уволочёт на дно. Но вроде пронесло.

— Это и вправду страшно, — без шуток заверила я.

— Ну... разве самую малость, — признал он и тут же вскинул подбородок. — Но ты же вчера в озеро за мной полезла…

Он замялся, почесал пальцем кончик носа и отвёл глаза.

— Хотелось... ну... тоже что-нибудь для тебя сделать. В благодарность.

Я улыбнулась.

— Спасибо тебе, Еремей. Отвар очень вкусный.

Он просиял, гордо выпятив грудь.

— Только ты знай... ежели сама тонуть станешь, на меня особо не надейся. Я за тобой не полезу!

— Вот как? — фыркнула я, ничуть не обидевшись. — И что же ты делать будешь?

— С берега за тебя переживать буду. Кузнеца позову, пущай он свою удаль показывает!

Я расхохоталась, а Еремей поднялся и, забрав с собой котелок, быстро ушёл, оставив меня одну.

Проводив его взглядом, я выпила отвар маленькими глотками. И всё это время в моих ушах звучал голос леса:

«Отныне судьба её мне принадлежит...»

Казалось, не во сне я слышала те слова, а из глубины памяти они всплыли.

Поставив пустую чарку рядом, я потянулась к своей одежде. Сжала ткань в ладони. Всё еще сырая.

Ничего, на мне досохнет. Придётся только немного потерпеть.

Подхватив рубаху с сарафаном, я юркнула под полог и спешно переоделась. Поёжившись от холода, села на бревно. Обмотала ступни онучами и со скрипом натянула единственный уцелевший башмак.

Оглядев свои ноги, я невесело вздохнула. Хороша путешественница, нечего сказать.

И тут по спине, от затылка до поясницы, пробежала дрожь. Дыхание затерялось где-то между лёгкими и воздухом, что стал густым, как мёд. И когда позади хрустнула ветка, я уже знала, что пришёл Ивор, даже не видя его.

Сердце ёкнуло. Я снова ощутила на себе руки, что крепко прижимали меня к его груди. Шершавые, огрубевшие пальцы на моей щеке, которые с удивительной нежностью убрали мокрую прядь…

Ивор остановился в двух шагах, а я спешно подтянула босую ногу под себя.

Сейчас снова скажет, что мне здесь не место.

Серые глаза неторопливо прошлись по моему лицу и босой ступне, которую я так неуклюже пыталась скрыть. Щёки тотчас опалило жаром. Мне чудилось, что его взгляд скользнул мне под кожу, и не было силы, способной изгнать его прочь.

Хотелось вскочить, убежать, зарыться в землю, да только ноги онемели, точно тело воспротивилось разуму, заперло его в невидимой клетке. Одна часть меня рвалась прочь, другая же хотела, чтобы он подошёл ближе. Хотела снова вдохнуть запах дыма и чабреца, услышать биение его сердца и вновь почувствовать себя невесомой в его руках.

Я вцепилась пальцами в подол сарафана и уставилась в землю.

— Когда дойдём до ближайшей деревни, купим тебе новую обувь, — сказал Ивор наконец. — В одном башмаке далеко на Вольных землях ты не уйдёшь.

Сердце забилось так сильно, что, казалось, вот-вот птицей выпорхнет из груди. Уж не ослышалась ли?

Я медленно подняла на него глаза.

Ивор стоял неподвижно, и мне казалось, что тоже едва дышал. Я замерла, глядя, как свет запутался в его растрёпанных ветром волосах. Как солнечный луч скользнул по коже, смягчив черты лица. И сама не заметила, как мой взгляд задержался на губах, что на сей раз почему-то не спешили бросать в меня колкие слова.

Кузнец больше не гнал меня прочь.

Радость стремительно разлилась по телу, и я прикусила губу, дабы не заулыбаться во весь рот.

— Верея. Выглядишь странно. Тебе нехорошо?

Он внимательно всмотрелся в моё лицо, и жар докатился до кончиков ушей. А от моих щёк, казалось, можно было зажечь лучину.

Совсем стыда лишилась... Краснела перед ним да глядела так, будто разум мой вместе со вторым башмаком на дне озера остался.

Я покачала головой и пропищала:

— Нет. Всё... ладно.

Быстро огляделась, заметила на бревне его рубаху. Схватила её и вскочила на ноги, едва не запутавшись в подоле. От резкого рывка в глазах потемнело, голова закружилась, меня повело в сторону…

Но, прежде чем земля ушла из-под ног, Ивор подхватил меня и рывком притянул к себе.

Я судорожно втянула воздух, когда его грудь прижалась к моей, а дыхание коснулось лица. Его рука сжала мою талию, до скрипа натянув ткань сарафана.

Колени подогнулись. Если он отпустит меня сейчас, я точно упаду к его ногам.

— Верея, — прохрипел Ивор. — Я же вижу, что с тобой не всё в порядке.

Он коснулся моего лба тыльной стороной ладони, а я прикрыла глаза, моля богов о пощаде.

Может и правда захворала? Это могло бы всё объяснить. Всё.

Вот только этого мне не хватало! Если Ивор решит, что меня одолела болезнь, то точно не возьмёт с собой на Вольные земли.

Вот леший… От одной этой мысли стало дурно пуще прежнего. Надо что-нибудь сделать. Доказать, что я стою на земле крепче столетнего дуба.

— Нет! — выпалила я. — Всё в порядке! Просто встала резко.

Ивор приподнял бровь, глядя на меня с неверием. А я вскинула руку и втиснула между нашими телами его рубаху.

— Вот, хотела тебе вернуть, — выдохнула я. — Спасибо.

Он опустил глаза на смятую ткань, но забирать не спешил. И меня тоже не отпустил. Ладонь скользнула выше по спине, сильнее прижав меня к нему. Его глаза встретились с моими, и суровая складка меж его бровей разгладилась, губы чуть разомкнулись, будто он хотел что-то сказать, да позабыл слова.

Ивор медленно наклонился ко мне. Совсем чуть-чуть, словно хотел получше разглядеть, что со мной творится, да только от этого малого движения воздуха между нами осталось ещё меньше.

— Верея… — произнёс он тихо.

Я не ответила. Не смогла. Замерла, боясь пошевелиться. Моё имя на его устах прозвучало почти с мольбой, а взгляд его опустился ниже. Прямо на мои губы.

Лучше бы я всё-таки упала…

— А-а-а! Вот вы где! — раздался в стороне возглас.

Сердце ухнуло в пятки. Мы отпрянули друг от друга так резво, будто меж нами ударила молния.

Еремей бодрым шагом вышел из-за повозки, но увидев нас, остановился как вкопанный. Сперва скользнул взглядом по моему пылающему лицу, потом по нахмурившемуся Ивору, потом по рубахе, которую я всё ещё зачем-то прижимала к груди.

Его брови медленно поползли вверх, а на губах заиграла лукавая улыбка.

О нет. Только не это.

— Я, стало быть… — протянул он, — не вовремя?

— Вовремя, — буркнул Ивор так грозно, что будь я на месте Еремея, уже бежала бы до самой Латории, не оглядываясь.

Но тот ещё сильнее расплылся в улыбке.

— А-а. Ну тогда ладно. Пока вы тут… заняты были, я ходил к ручью, чтоб котелок свой ополоснуть.

— Очень важное дело, — процедил Ивор.

— Вот и я говорю! — Еремей любовно огладил чёрный от копоти бок. — Только снаружи не мыл. Нельзя.

Он выпятил грудь, выжидающе поглядывая на нас. Ивор поднял голову к небу и прикрыл глаза, запустив пальцы в волосы.

— И почему же?

— А потому! — просиял Ерёма. — Всякий знает: хороший котелок должен быть закопчённым. Ежели с него всю черноту содрать, считай, испортил вещь. Потом хоть кашу вари, хоть похлёбку, а вкус уже не тот. Мой вот сколько лет огонь нюхает, потому и готовит как надо.

— Еремей.

— Чего?

— В повозку его положи.

— Только вы не думайте, что это грязь. Это, можно сказать, годы верной службы!

— Еремей.

— Да кладу я, кладу! И чего ты такой сердитый, кузнец?

Я прыснула, глядя, как он почти бегом посеменил к обозу.

— Собираемся, — бросил Ивор через плечо, даже не глядя в мою сторону. — Пора ехать.

Совсем скоро повозка покачивалась под нами, скрипя колёсами на каждой колдобине. Еремей без умолку трепался про свой котелок, Ивор вёл лошадь, а я сидела, подобрав под себя босую ногу, и всё не могла поверить, что и вправду еду на Вольные земли.

Глупо улыбаясь, я прикрыла глаза и подняла лицо к ветру. Он холодил мои щёки, забрался под ворот, а мне отчего-то хотелось вдыхать его глубже и глубже, будто прежде воздуха всегда доставалось лишь на полвдоха, а теперь его было столько, что не хватало места в груди.

Ивор раньше и слышать не желал, чтобы я ехала с ними. Что же заставило кузнеца передумать?

Я приоткрыла один глаз и украдкой посмотрела на его спину.

Может, дело было в том, что случилось ночью? Или он наконец понял, что бесполезно пытаться вернуть меня домой?

Я нахмурилась, вспоминая, как он держал меня, прижимал к себе, а я стояла да едва могла припомнить, как меня зовут. Как ноги отказывались повиноваться, как сердце билось о рёбра, стоило Ивору только посмотреть на меня. И ведь не боялась я его, так отчего же рядом с ним со мной творилось неладное?

Вот ещё напасть на мою голову.

Я прогнала непрошеные мысли. Не о кузнеце мне следовало думать. Я ехала к Ролло, к своему жениху, ради которого впервые в жизни отправилась невесть куда.

«Когда придёт срок, покинет она отчий дом...» — вспомнились слова из сна.

А что же там было дальше?

«И не сыщешь ты её боле».

Мои пальцы вцепились в край повозки. За спиной тянулась пустая дорога, с каждой верстой унося меня всё дальше от родного дома. Впереди простирались Вольные земли, и из всех тварей, что жили там, русалка была ещё не самой опасной.

А вдруг мне и вправду не суждено вернуться?

Глава 18. Девица.

К исходу пятого дня в пути у меня болело всё... кроме ног.

Я опустила взгляд на новые башмаки, которые Ивор купил мне в первом селении после озера. Добротные, из мягкой кожи, они так ладно сели, словно их по моей стопе сшили. Нигде не тёрли, не жали, хотя за эти дни мы отмахали столько вёрст, что к вечеру я едва находила силы поужинать.

Ивор выбирал их долго. Из тех, что пришлись мне впору, каждую пару оглядел, подошву согнул, швы прощупал и лишь после велел примерить. А когда я поблагодарила, он как-то чудно глянул на меня и буркнул:

— Не босой же тебе идти.

С тех пор я благодарила его уже про себя.

Дни походили один на другой. Поутру мы затаптывали костёр и трогались в путь. После полудня останавливались ненадолго, делили хлеб да воду, а к вечеру искали ночлег. Едва успевали поужинать, как Еремей начинал клевать носом, а следом укладывалась и я. Ивор же всякий раз оставался у костра последним.

Засыпая, я ещё слышала его шаги да треск веток в огне. Но сколько ни вставала рано, кузнец всегда был на ногах. И когда он только спал?

А Еремей всё травил байки: как его вилами из овина погнали, как зарёкся в кости с мельниками играть, как лишился новых портков на ярмарке, хотя снимать их не собирался.

К концу первого дня от его голоса у меня гудела голова. На второй я научилась его не слушать. А на третий поймала себя на том, что хочу узнать, чем же закончилась та история с портками.

Даже Ивор понемногу привык, хотя первое время грозился оставить Еремея на распутье, чтоб он других путников разговорами изводил.

— Вот скажи мне, Верея, — спросил Ерёма этим утром, — ежели девица с меня весь вечер глаз не сводила, а назавтра сделала вид, будто меня не знает, это что значит?

— Что увидала тебя при свете дня и одумалась.

— Я, между прочим, серьёзно спрашиваю! — возмутился он. — Может, у неё обычай такой? Сперва приманила, а после ждёт, когда сам за ней побегу?

— Может и так, — согласилась я. — Тогда оставь её в покое. Сама подойдёт, ежели и правда захочет ближе тебя узнать.

Ивор кивнул, соглашаясь.

— Тоже мне! — фыркнул Ерёма. — Мне понять надо, чего у неё в голове творится, а ты мне предлагаешь сидеть да ждать. Да за это время она уже кого-то другого себе присмотрит.

— А чего ты от меня хочешь? Я той девицы знать не знаю.

Спереди послышалось:

— Хм-м.

— И ты туда же, кузнец! — Еремей махнул рукой. — Зря я вообще этот разговор завёл. Советчики из вас так себе.

Он сложил руки на груди и отвернулся. А я не смогла сдержать улыбки. Неужто нашёлся способ заставить его замолчать?

Мы проехали с полверсты, слушая лишь размеренный цокот копыт. Дольше Еремей не вытерпел.

— Кузнец, а у тебя самого-то девица была?

Я покосилась на Ивора, но он молчал. Прошёл шаг. Другой. Третий.

Собирался отвечать али нет?

Ой, да какая мне разница. Его личная жизнь меня нисколько не занимала.

— Была, — наконец ответил он.

Я стиснула зубы, а мои пальцы крепко сжались на посохе. И только когда руку до боли свело, сообразила, что делаю. Перебросила древко в другую и размяла ладонь, разглядывая красные отметины на ней.

И с чего меня так пробрало? Только что всё было ладно, а теперь будто осерчала, сама не понимая из-за чего.

— Вот те на! — Еремей даже подался вперёд. — Ты же, кузнец, и двух слов связать не можешь. Чего вы делали-то? Сидели друг против друга да хмыкали?

Он рассмеялся над своей же шуткой, так и не дождавшись ответа.

— Долго вы были вместе?

Вопрос сорвался с моих губ прежде, чем я успела опомниться.

Ивор посмотрел на меня и замедлил шаг. Его глаза снова потемнели, а уголки рта медленно поползли вверх. Глядел на меня так, что мне вдруг стало тесно в собственной коже. Щёки загорелись, и я уставилась на дорогу, мечтая провалиться сквозь землю.

Ну кто меня за язык тянул?

— Долго, — выдохнул он и отвернулся.

Я едва не споткнулась на ровном месте.

— А чего-ж тогда не женился? — встрял Еремей.

Ивор пожал плечами:

— Как-то не сложилось.

— И-и-и? — не унимался Ерёма. — Из тебя, кузнец, слова не вытянешь! Хоть скажи, какая она была? Красивая?

— Красивая.

Я подняла глаза к небу, увидела Сивену и принялась следить за её полётом. Лишь бы не слышать этого разговора и не замечать, как внутри всё переворачивается.

— А зовут её как?

— Хм-м.

— А она из нашей деревни?

— Нет.

— Из другой, стало быть? А замуж она вышла, али в девках ещё ходит?

— Еремей, ну хватит уже, — не выдержала я. — Прицепился к нему, как репей!

Выпалила и отвернулась к обочине, делая вид, будто очень заинтересовалась зарослями крапивы. Но всё равно почувствовала на себе взгляд Ивора.

— А чего сразу я? — обиделся Ерёма. — Ты первая начала!

— Что?! — я бросила в него сердитый взгляд. — Да это ты спросил, была ли у него девица!

— А ты всё вызнать хотела, сколько они вместе были! Я просто поддержал разговор. Хоть бы спасибо сказала, что развлекаю в дороге!

— Да от твоей болтовни у меня скоро уши завянут!

— Ах вот как?! Неблагодарная!

— Балабол приставучий!

— Упёртая кобыла!

— Ах ты…

Я аж воздухом подавилась. Олух болотный! Да чтоб его леший за пятки уволок!

Вдохнула глубоко, собираясь высказать ему всё разом, как вдруг рядом раздался смех. Я повернулась и замерла с открытым ртом.

Ивор хохотал. Да так, что его плечи ходили ходуном, а в уголках глаз собрались морщинки.

Мы с Еремеем переглянулись.

— Гляди-ка, Верея. А кузнец, оказывается, и такое умеет. Я думал он только мычать да людей кошмарить может…

— И не говори, — отозвалась я, совсем позабыв о ссоре. — Самой не верится.

Ивор перевёл дух.

— Скоро будет развилка, — предупредил он, стараясь говорить грозно, но лучезарная улыбка ещё играла на его лице.

— Вот и отлично! — потёр ладони Еремей. — Оставим там Верею. Как раз отдохнёт от моей болтовни.

— Да чтоб тебя…

Так мы и собачились, пока не подошли к двум столбам, вбитым по обе стороны дороги. На них висели выцветшие ленты и сухие пучки полыни, а на почерневшей от дождей древесине были вырезаны знаки, коих я прежде не видала. Хотя папенька, когда учил грамоте, показывал мне чужеземные письмена.

— Что это? — спросила я, проведя пальцем по бороздкам.

По спине пробежали мурашки, а кончики пальцев закололо, словно от мороза. Я убрала руку. За столбами тянулась всё та же дорога, но ноги налились тяжестью, будто не хотели ступать дальше.

— Руны, — объяснил Ивор. — От нечисти оберегают. Межевые столбы по всей границе стоят, держат тварей по ту сторону. Хотя кто-то всё же прорывается. Потому в Мелеграде нечистая тоже встречается, но изредка.

За последние дни мне довелось повстречать и лешего, и русалку. Ежели это считалось «изредка», чего ж тогда ждать впереди?

Еремей побледнел и придвинулся к Ивору поближе.

— Так выходит, княжество прям здесь кончается?

— Да. Мы пришли на Вольные земли.

Глава 19. Старобеж.

Когда столбы скрылись из виду, Ивор велел нам забраться в повозку, а сам сел на козлы. Я удивилась. Прежде он лошадь берёг: подолгу вёл её под уздцы, а ежели дорога шла в гору, заставлял нас спешиваться. Теперь же кузнец гнал кобылу вперёд, и на ухабах нас подбрасывало так, что я боялась вывалиться за борт.

— Куда мы так спешим?

Ивор перехватил вожжи поудобнее:

— До ближайшего поселения, Старобежа, нам дотемна добраться надо, чтобы заночевать под защитой.

— А что будет, ежели не успеем? — спросила я.

— Мы успеем, — отрезал он.

— Умеешь ты успокоить, кузнец, — пробормотал Еремей, озираясь по сторонам. — А дальше-то как? Не станем же мы каждый день от одной деревни до другой бегать…

— Нет, разумеется. В Старобеже возьмём обереги. С ними можно будет в лесу ночевать, ежели место с умом выбрать. Правда, от местных разбойников ничего не спасёт.

— Ой, мамочки… — Ерёма втянул голову в плечи. — И как же люди-то здесь живут?

— По строгим правилам. Носят руны с собой, соль на пороге оставляют, прикармливают нечисть, чтоб отвадить от двора. Все крупные селения ограждены частоколом, и после заката врата наглухо закрывают. Ежели опоздал, то хоть на коленях моли, хоть горы золота предлагай — всё равно не пустят.

Солнце всё сильнее клонилось к лесу, и я поняла, отчего Ивор гнал кобылу.

— Дурные люди здесь живут, — заключил Еремей.

— Это ещё почему?

— Отчего в Мелеград не уходят? Под защитой князя всяк спокойнее жить.

— Им вольная жизнь дороже. Никто не указывает кому кланяться. На своей земле ты сам себе хозяин. А к нечисти все давно уже привыкли.

Повозка подпрыгнула. Мой посох едва не вывалился, но я удержала его в последний миг. Задумавшись, провела рукой по шершавому древку. Столько бед вокруг, а эти люди всё за свободу держатся. Неужто она и вправду так дорога?

— Ну уж нет, — отмахнулся Ерёма. — Чтоб я здесь жил? Да ни за какие богатства!

— Зря зарекаешься, — фыркнула я. — Мой папенька всегда говорил: чего больше всего сторонишься, то судьба назло тебе подсунет.

— Пущай попробует. Я ей кукиш покажу!

Ивор вдруг закашлялся, будто воздухом подавился.

— Мудрый человек Ратибор, — прохрипел он.

Вскоре лес поредел, впереди замерцали огни и послышался собачий лай.

Я затаила дыхание, когда перед глазами показался Старобеж. Высокий частокол уходил далеко в обе стороны, терялся за деревьями. Вдоль него стояли уже знакомые межевые столбы, а у огромных ворот суетились люди и расхаживали караульные с копьями.

Сразу вспомнились байки заезжих торговцев про Мелеград. Будто домов и улиц там столько, что за день все не обойдёшь. Я всегда думала: приукрашивают, чтоб деревенские рты разевали. Но ежели Старобеж — всего лишь поселение, то каков же тогда княжий город?

На въезде нас задержали стражники. Расспросили, откуда явились, куда путь держим, надолго ли пожаловали. Затем осмотрели повозку и лишь после дозволили проехать.

— Дотошные какие, — проворчал Еремей, когда они ушли.

— А ты думал, для красоты тут стоят? — усмехнулся Ивор.

Едва телега миновала врата, мы с Ерёмой вытянули шеи. По обе стороны широкой улицы теснились дома, а над крышами вился дым. Куда ни глянь, повсюду руны и обереги: на калитках, ставнях и оградах.

А вокруг кипела жизнь. Женщины снимали с верёвок бельё, загоняли скотину во дворы, хохотали дети и перекликались люди. Из окон тянуло стряпнёй, и от этих запахов у меня тотчас заурчало в животе.

— Ты только глянь, — Ерёма ткнул меня локтем.

Я проследила за его взглядом. Справа дома расступились, открывая взору широкую площадь. Там мужики стучали молотками, натягивая пёстрые полотна меж столбов.

— Это чего они делают?

Я пожала плечами. Почём мне знать?

Вскоре Ивор свернул с главной улицы и остановил повозку у постоялого двора.

— Приехали, — объявил он. — Здесь и заночуем.

Следующие полчаса прошли в хлопотах. Ивор повёл кобылу в конюшню, мы с Ерёмой сгрузили пожитки и договорились о ночлеге. Хозяйка отвела нам комнаты под самой крышей и обмолвилась, что во дворе уже топится баня.

Я и не надеялась на такое. О том, чтоб помыться, мечтала все последние дни, когда приходилось умываться в ручье.

— Только мне бы ещё постираться… — пролепетала я.

Хозяйка смерила меня взглядом.

— Сменная одежда есть?

— Н-нет... — покачала я головой.

— Эх, путница, — она цокнула языком. — Ладно, сыщем тебе что накинуть до утра. Свою тогда отдашь девкам моим, они простирнут да у печи повесят. Только не мешкай. Женский час в бане после ужина будет, дальше уже мужики мыться пойдут.

Я едва не бросилась к ней на шею от радости.

Спустя четверть часа мы сидели в горнице за столом и уплетали горячую мясную похлёбку за обе щёки. После ужина меня клонило в сон, но, собрав последние силы, я прихватила сменную рубаху и поспешила в баню.

Там было жарко, тесно и так славно, что я чуть не застонала. Плеснула воды на раскалённые камни. Пар взметнулся к потолку и горячей волной окатил плечи.

Ох, хорошо-то как.

Я натёрлась до красноты, промыла волосы, отогрела ступни, а после забралась на полку повыше и подставила лицо пару. Кожа горела, а всё тело налилось приятной истомой.

Вместе со мной мылись две женщины. Одна охаживала себя веником, другая втирала в голову мыльный корень. Судачили они без умолку, да так громко, что я поневоле прислушалась.

— А я ему сказала: затемно место занимай. В прошлый раз к полудню на площади яблоку негде упасть было.

Вторая зачерпнула воду и принялась промывать волосы.

— Мой вот опять до последнего тянет. Всё твердит: успеем, успеем.

— Зря это он. Нынче народу поболе будет. Слыхала, из Старых Городищ три обоза пришли? Как бы им на Радовины за околицей торговать не пришлось.

Я уже потянулась за ковшом, но любопытство пересилило.

— Простите. А что за Радовины?

Первая опустила веник, а вторая выглянула из-под мокрых прядей.

— Ты не здешняя, что ли?

— Пришла сегодня из Мелеграда.

— А-а, вот оно что. Завтра у нас праздник большой, потому в Старобеже Вольная ярмарка собирается.

Я кивнула. Так вот для чего на площади натягивали полотнища.

— А что праздновать будете?

— День старого уговора с Лесом. В давние времена, когда нечисть совсем житья не давала, наши пращуры попросили у него защиты.

— Но Лес — ушлый хитрец, задаром ничего не делает, — хмыкнула соседка. — Сперва потребовал, чтоб люди вечно радели о нём да не брали у него сверх меры. Вот и понесли они ему первые дары, положив начало Радовинам.

Первая поддала пару и, щурясь в горячем облаке, продолжила:

— И только тогда Лес дать защитника соизволил. Избрал самого бравого из мужей и наделил силой нечисть усмирять. Так появился Хозяин леса.

У меня в глазах потемнело, а сердце застучало в горле.

— Хозяин... леса? — промычала я.

— Ну да, так мы его величаем.

Ковш выскользнул из пальцев и глухо ударился о дощатый пол.

«Хозяин леса заберёт тебя-я-я!»

Вместо стен бани я вновь увидела чёрные сосны и оранжевые огни, мерцающие между ними. А жар от печи вдруг обернулся для меня жаром купальского костра.

«От судьбы не уйдё-ё-ёшь...»

— Девонька? — донеслось до меня. — Перегрелась, что ли?

Я моргнула.

Ковш лежал у босой ступни, по доскам бежала вода, а обе женщины с беспокойством смотрели на меня.

— Н-нет, — пробормотала я. — Просто руки скользкие.

Зачерпнула из кадки воды и плеснула себе в лицо. Да мало ли что наговорил мне леший? Может, нарочно пугал.

— А Хозяин этот… на Вольных землях бывает?

— Вот ещё! — прыснула женщина с веником. — Да его никто никогда не видывал.

— Говорят, ежели Хозяин леса однажды людям покажется, то не к добру это.

— Ой, хватит девку пугать! Завтра праздник большой, а ты заладила.

Та лишь плечом повела и собрала волосы на затылке.

— С утра дары понесём: хлеб, мёд, молоко — кто чем богат. Чтоб и впредь Лес к нам всегда добр был, а Хозяин не забывал защищать.

— А после гулять! Будут песни и пляски до самой ночи.

Женщины снова заговорили о ярмарке, заспорили, почём нынче пойдёт мёд, но я уже слушала вполуха. Обхватила себя руками, прокручивая в голове их слова и свой недавний сон.

«Лес — ушлый хитрец, задаром ничего не делает».

«Верну тебе дитя, да не задаром».

Я ведь прежде не знала ни о старом Уговоре, ни о том, что Лес требует платы. Потёрла распаренные плечи, но по коже побежали мурашки.

До сей поры я принимала тот сон за дурное знамение. А ежели он показывал мне вовсе не грядущее? Ежели всё это уже было?

«Лес тебя признал, мы чуем его метку», — сказала русалка.

Выходит, маменька и вправду отдала меня Лесу.

Только зачем я ему?

Женщины давно ушли, когда снаружи раздался недовольный голос Ерёмы:

— Верея! Ты там не померла ещё?

Я открыла глаза.

— А ежели и померла, что с того?

— Тогда скажи хозяйке, пущай вторую баню строит! Мы тоже мыться хотим!

Нехотя я поднялась и облилась водой с головы до ног. В предбаннике вытерлась насухо и натянула плотную рубаху, которая доходила мне до самых щиколоток. Подхватив грязную одежду, толкнула дверь плечом и оказалась на улице.

— Наконец-то! — Ерёма чуть не сбил меня с ног, протискиваясь мимо.

Дверь с грохотом захлопнулась за спиной. Что ж… похоже я и вправду пробыла там слишком долго.

Подняла глаза и увидела Ивора. Он стоял в нескольких шагах и смотрел прямо на меня. Не мигая.

Я выдохнула.

Мне вдруг захотелось рассказать ему всё. Про сон и про маменьку. Про слова русалки. В тот миг я чуяла нутром: он не отвернётся, выслушает, всё поймёт. А там, глядишь, и тяжесть, что давила на сердце, станет чуточку легче.

Я шагнула к нему.

И тут лицо его исказила гримаса. Верхняя губа приподнялась, обнажив стиснутые зубы, будто Ивор скалился, но из последних сил пытался это скрыть. Ноздри широко раздувались, кадык ходил вверх-вниз, а на шее и висках проступили вены.

Его взгляд...

Так на меня ещё никто не смотрел.

В груди похолодело, и я попятилась, пока не уперлась спиной в дверь.

— Тебе нехорошо?

Он не ответил. Только медленно втянул воздух, зажмурился. По его лицу пробежала судорога. Плечи напряглись, а руки, сжатые в кулаки, он завёл за спину.

— Ивор…

— Верея, — прервал он. — Уходи.

— Но я хотела…

Просто поговорить с тобой.

Слова так и не сорвались с языка. С минуту назад я сама потянулась к Ивору, думая, что могу ему довериться. А он смотрел так, словно не мог дождаться, когда я уберусь прочь.

Вот дурёха.

Я опустила глаза, молясь всем богам, чтобы он не догадался, какой глупый порыв я почти совершила.

— У-хо-ди, — повторил он по слогам.

— Как скажешь, — вымолвила я. — Больно надо.

Задрав подбородок, я направилась к дому. И тут Ивор согнулся пополам, словно получил удар под дых. Его грудь вздымалась тяжело и рвано. Он по-прежнему держал руки за спиной, и со лба скатилась капля пота.

Вся обида мигом отступила. Я позабыла про стыд и про то, что он гнал меня прочь. Шагнула к нему, но Ивор резко отпрянул, вжался спиной в стену.

— Тебе же больно, я всё вижу…

— Верея, — мотнул он головой. — Не подходи!

— Да что с тобой такое? — не послушав, я приблизилась ещё на шаг.

— НЕ ПОДХОДИ КО МНЕ!

Слова вырвались из его горла низким, утробным рыком.

Я замерла, слушая плеск воды за дверью да своё сердце, колотившееся в висках.

Ивор не смотрел на меня. Передо мной будто стоял уже не тот человек, что вытащил меня из озера, нёс на руках, согревая своим теплом.

Чужой.

Я отступила.

— Верея, — с мольбой в голосе произнёс он. — Я не хотел…

В глазах защипало. Слеза сорвалась с ресниц, прочертила горячую дорожку на щеке. Я стёрла её ладонью и, сорвавшись с места, убежала прочь.

Глава 20. Нужда.

Ивор.

Завидев распаренную, румяную Верею, чудище взбесилось, а я вмиг лишился рассудка. Жар хлынул по моим жилам, челюсть свело, а перед глазами возникла красная пелена.

Голод потянул меня к ней, и противиться ему было почти невмоготу. Хотелось подойти, обхватить её руками да крепко прижать к себе. Зарыться лицом в волосы, припасть губами к шее, спуститься ниже, к ключицам, чтоб узнать, вправду ли кожа её так горяча сейчас, как я себе воображал.

Мысли, одна другой бесстыднее, лезли в голову, не давая опомниться. Я хотел, чтобы она пахла мной. Чтобы среди прочих мужчин искала глазами лишь меня. Чтобы знала на своём теле только мои руки да мои губы. Хотел целовать её до беспамятства, покуда сама не начнёт льнуть ближе, запрокидывать голову и шептать, чтобы я не останавливался.

Моя Верея.

Эти слова обожгли горло, хоть вслух я их и не произнёс. Хмельные, одуряющие, сладкие, словно мёд, и вместе с тем горькие, как полынь. Хотелось твердить их снова и снова, покуда сам не уверую. Покуда не сгинет чёртов сокольник, не сгинет весь белый свет, и не останется одна-единственная правда: она моя, а я её.

Никого прежде не желал так, как Верею. И не смел на неё посягнуть.

Прежде я думал, что проклят из-за своей доли. Из-за чудища и вечного страха однажды не совладать с собой. Но вот оно, настоящее проклятие: она была так хороша, что глаз не отвести, а я не мог даже коснуться её, хотя всё нутро выворачивало от этой нужды. Дай я себе волю — кто ведает, что сотворю с ней? Не причиню ли боли? Сумею ли не обратиться? Не очнусь ли с её кровью на своих руках?

Словно нарочно меня испытывая, она шагнула ближе.

— Да что с тобой такое?

Она шла ко мне, не ведая, что творилось. Не слыша хруста в стиснутых за спиной руках. Ещё немного, и удержать человеческий облик я уже не смогу.

— НЕ ПОДХОДИ КО МНЕ!

Слова вырвались утробным рыком. Я сам едва признал свой голос.

Верея замерла. Глаза широко распахнулись, а вся краска сошла с её лица. Я видел, как дрогнули её губы, как пальцы судорожно стиснули край рубахи.

Она испугалась меня.

Я знал, что однажды она узнает. И сколько раз представлял себе этот миг, полагая, что выдержу, когда Верея впервые посмотрит на меня как на чудовище. Легко было так думать, покуда это существовало лишь в моих мыслях. А сейчас я отдал бы всё, лишь бы стереть этот ужас с её лица, лишь бы она снова увидела во мне человека, к которому сама шагнула.

Да только ничего поделать не мог.

Огонь охватил тело. Вместо крови по венам будто побежало раскалённое железо. Суставы выворачивались, кожа на спине натянулась так сильно, что, казалось, вот-вот треснет. Я едва мог устоять на ногах.

Обращения не миновать. Я пережил его сотни раз и хорошо знал эту боль, худшую из всех, что мне доводилось терпеть. Но она не шла ни в какое сравнение с той, что я испытал, когда увидел слёзы на её ресницах.

— Верея. Я не хотел…

Что я мог ей сказать? Чтобы не боялась? Что никогда не причиню ей вреда?

Это было бы ложью.

Верея сорвалась с места.

Я закрыл глаза, вжался в стену, слыша её сбившееся дыхание и хруст мелких камешков под ногами, чуя оставленный ею след. И молился, впервые за много лет, чтоб она успела скрыться в постоялом дворе до того, как я обращусь.

Дверь за Вереей с грохотом захлопнулась. Пусть уходит. Подальше от меня.

Её дурманящий запах всё ещё держался в воздухе. Чудище знало, куда она ушла, и рвалось следом, чтоб догнать её прежде, чем она успеет подняться в свою комнату.

Или этого хотел я сам?

Я стиснул зубы, заставляя себя стоять на месте. Когти уже прорезались, скребнули по дереву, оставляя борозды. Правое колено подвернулось, я рухнул наземь. Сапоги стали слишком тесными, и я с трудом стащил их с себя.

Проклятье. Только не в Старобеже!

Хуже места и не сыскать. Частокол не перелезть, до рассвета в лес меня никто не выпустит, даже если каким-то чудом сумею добраться до ворот, не обратившись. Деваться некуда.

Я выругался сквозь зубы.

Убить меня не так-то просто. Один мужик со мной не справится. И пятерым придётся попотеть. Да только если поднимется крик, то на него сбежится толпа. Люди притащат копья, вилы, топоры, окружат со всех сторон. И тогда быть моей голове на пике ещё до рассвета.

Они даже не поймут, кого убили. Завтра понесут дары, станут просить Хозяина леса беречь их от нечисти, не ведая, что сами прикончили его во дворе постоялого дома.

Я бы расхохотался, кабы не было так скверно.

Осмотрелся и понял, что стою на коленях прямо у проходной. Чудо, что никто из постояльцев до сих пор не вышел к бане.

Надо убираться отсюда.

Поднялся на ноги, хромая, пересёк двор и побрел к конюшням. Далеко уйти не успел. Мои ноги скрутило, и я снова упал. Ухватился за угол какого-то сарая, прополз в узкий проход меж стеной и поленницей.

Пальцы на руках свело, запястья налились тяжестью. Рукав с треском разошёлся от локтя к плечу.

Я зажал себе рот, заглушая крик. Нужно было немедля что-то придумать, иначе быть беде.

Огляделся по сторонам и чуть поодаль заметил колодец, у самой ограды.

Надо охладиться.

Я пополз к колодцу. Чудище требовало выпустить его на волю, я же из последних сил противился ему. Оттого становилось только хуже. Мои кости менялись, всё тело сводило судорогами, в глазах темнело. Рубаха натянулась на спине, затрещала меж лопаток. Я стянул её с себя и уткнулся лбом в землю, пережидая волну боли.

Хватая ртом воздух, заставил себя двигаться дальше. Добравшись до колодца, навалился грудью на сруб и сбросил ведро вниз. Ухватился за верёвку двумя руками и потянул на себя. Вцепился в дужку прежде, чем пальцы совсем перестали меня слушаться, и выволок его наружу.

Успел.

Ледяная вода обрушилась на голову и плечи, пробрала до самых костей. Я судорожно втянул воздух. Пожар внутри поутих, а боль начала отступать.

Я опять сбросил ведро в колодец. Потом ещё раз. И ещё. Лил на себя воду, покуда тело снова не стало моим.

Выдохнув, привалился спиной к срубу и прикрыл глаза.

Столько времени я винил во всём чудище. Думал, это оно желает Верею, а я лишь терплю да из последних сил сдерживаю его.

Но мы с чудищем хотели одного.

Чтобы Верея стала нашей.

Глава 21. Что же ты делаешь?

Нестерпимый жар охватил меня под утро. Я заворочалась и сбросила с себя одеяло, ища желанной прохлады. Сквозь дрёму услышала, как скрипнула половица, но просыпаться совсем не хотелось.

Почудилось, наверное…

Перевернулась на другой бок, надеясь снова провалиться в сон, но вдруг почувствовала чужое дыхание у самого уха и лёгкое, почти невесомое касание к спине.

Кто-то стоял за мной!

Волосы на затылке вздыбились, а сон как рукой сняло. Я подскочила на смятой постели, озираясь по сторонам.

Кроме меня в комнате никого не было.

Точно почудилось. Вот только сердце уже сбилось с ритма, отдаваясь в горле. Казалось, незримая нить опутала его и натянулась, увлекая меня к двери.

Нет. Не к двери. А к тому, кто был за ней.

Отчего-то мне не требовалось видеть, чтобы знать: Ивор пришёл ко мне. Каким-то непостижимым образом я почувствовала, как взметнулась его рука, рассекая воздух, как сжатый кулак замер в паре вершков от двери, готовый постучать.

Ладони вспотели. Я одёрнула рубаху и обхватила колени руками.

Что я скажу ему? Куда дену глаза? Разве смогу сделать вид, будто не стояла вчера перед ним, глотая слёзы, пока он скалился и рычал, как дикий зверь? Ответит ли, ежели я потребую правды о том, что творилось с ним?

Я стиснула зубы, не сводя глаз с двери, за которой он всё ещё стоял.

Уходи, Ивор.

С каждым болезненным толчком в груди дышать становилось труднее. Я вслушивалась в тишину, и ненавидела себя за то, что больше всего сейчас хотела, чтоб он всё-таки постучал.

Снова скрипнула половица, а следом послышались тяжёлые шаги. Нить натянулась так, что я почти вскочила, чтобы броситься следом. Вцепилась пальцами в постель, заставляя себя не двигаться. И только когда сердце перестало рваться за порог, я выдохнула с облегчением.

Что же ты делаешь со мной, Ивор?

И словно в насмешку, в памяти зазвенел русалочий голос:

«Эх, девица... жаль, он успел тебя из воды вытащить. Иначе знала бы уже, что он такое».

Что он такое…

Я больше не могла не замечать странностей в нём. И моей дурной головой да скверным нравом кузнеца этого уже не объяснишь.

В Иворе таилось что-то чуждое людской природе. Колдовство? Нечистая сила?

А ежели он околдовал меня?

Я потёрла виски. А если и вправду чары? Ими можно было объяснить и нить, и жар, и то, отчего я едва не бросилась вслед за человеком, которого хотела прогнать.

Но что-то не сходилось. С первой нашей встречи Ивор только и делал, что сторонился меня. А когда мне беда грозила, всегда оказывался рядом, берёг от всего на свете. И как после этого думать, будто он мог желать мне зла?

До зуда под темечком захотелось выведать, что же он скрывает.

За окном разгоралось утро, а я всё сидела, перебирая в уме, как бы разговорить угрюмого кузнеца, с какой стороны подступиться…

И вдруг осеклась. Когда же в последний раз я просыпалась с мыслью о Ролло?

Стук в дверь заставил меня вздрогнуть.

— Эй, путница, — послышался голос хозяйки. — Проснулась уже?

— Да! Сейчас.

Я встала, пригладила ладонями волосы и отворила.

— Забирай. Высохло всё, — она сунула свёрток с одеждой мне в руки. — А то мои девки уж вздумали, что ты им своё платье подарить решила.

— Благодарю.

— Спускайся в горницу, как оденешься, каша уже на столе. А твои спутники ещё с рассвета по двору шастают.

Она повернулась к лестнице, собираясь уйти.

— Погодите! — остановила я.

— Чего хотела? — обернулась хозяйка.

— Спросить только. Не знаете ли, проходила дружина князя Ингвара через Старобеж? Они к Латории направлялись.

— Мелеградцы-то? — протянула она. — Были, как же. Черёмуха тогда только зацвела.

Я прижала свёрток к груди. Ролло был здесь! Ходил по этим улицам, и, возможно, даже останавливался на этом постоялом дворе.

— А сокольник среди них был?

Хозяйка наморщила лоб, задумавшись, но потом покачала головой.

— Не скажу, девонька. Их так много было, каждого не упомнишь.

Я прикусила щёку изнутри.

— А у кого выяснить можно?

Она махнула рукой в сторону окна.

— Сегодня ярмарка, вот там и поспрашивай. Купцы сюда со всех Вольных земель едут, кто-нибудь из них твоего сокольника точно видел.

Я расплылась в улыбке. И как мне это в голову не пришло?

— Спасибо!

Хозяйка ушла, а я принялась собираться. Умылась в тазу с водой, оделась. Попыталась заплести косы, но пальцы дрожали от нетерпения. Тогда я просто стянула волосы лентой на затылке и поспешила вниз.

В горнице пахло свежеиспечённым хлебом. Гремели ложки, перекликались люди, а Еремей, перекрывая гомон, вещал о чём-то своём. Я собиралась подойти и первым делом объявить, что мы идём на ярмарку, да замерла на последней ступеньке, завидев сидевшего за столом Ивора.

И всё, о чём я думала, разом вылетело из головы, а шум стал далёким, точно с улицы доносился до моих ушей.

Кузнец поднял голову. Под глазами залегла синева, казалось, за всю ночь он так и не сомкнул век. Он впился в меня жадным взглядом, от которого в моём животе стянулся тугой узел. Но уже через миг меж его бровей появилась складка, а губы сжались, словно это далось ему через боль.

Нить вокруг сердца натянулась снова, колени подогнулись. Я вцепилась в перила, чтобы не упасть, и облизнула пересохшие губы. Всё внутри кричало: отвернись, сделай вид, что ничего не было… но я не могла перестать смотреть на него. Как и он не мог перестать смотреть на меня.

Ивор чуть подался в мою сторону, словно хотел подняться, но остановился.

Передумал.

И тогда я сама пошла к нему, не ведая, что творю.

Хотелось быть ближе. Ещё ближе.

Его пальцы сжались на краю стола до побелевших костяшек, а на скулах заходили желваки. Я замерла, страшась увидеть, как на его пригожем лице снова появится тот звериный оскал.

Что же я делаю с тобой, Ивор?

— …да слышишь ты меня?

В дальнем конце горницы раздался грохот, а следом послышалась отборная брань хозяйки:

— …руки тебе повыдёргиваю! Всю посуду мне перебил!

Кто-то рядом громко кашлянул. Скрипнула лавка. Звуки начали возвращаться один за другим, и наваждение схлынуло, оставив после себя горечь во рту.

— Верея, кашу будешь? Третий раз спрашиваю!

Голос Еремея наконец добрался до сознания, и я обернулась. Смачно отпив из кружки, он вытер рот тыльной стороной ладони и с лукавой ухмылкой глянул сначала на меня, потом на Ивора.

— Буду… — растерянно отозвалась я.

— Ну так давай уж! — он подтолкнул ко мне лавку ногой. — Али ждёшь, чтоб кузнец тебя с ложки покормил?

Мои щёки вспыхнули. Ивор метнул в него грозный взгляд, но оттого Ерёма лишь сильнее просиял.

— Еремей! — возмутилась я.

И на этом всё моё красноречие иссякло.

— А чего опять я? — с невинным видом отозвался он. — Нечего было в бане до одури париться! Угорела небось, вот нынче и стоишь как пришибленная.

— Сам ты пришибленный, — буркнула, усаживаясь за стол.

Он хмыкнул, но, благо, больше ничего не сказал. Вмиг позабыв обо мне, подался к Ивору через весь стол, навалившись на него грудью.

— Ну так что, кузнец, может, всё-таки…

— Нет, — отрезал тот, не дав ему договорить. — Мы это уже обсуждали.

Я покосилась на них, уплетая кашу за обе щёки, навострила уши. Интересно, о чем они толковали до моего прихода?

— Да погоди ты отказывать! Сам же вчера говорил, что нам обереги нужны. Вот там и возьмем.

— Об этом я ещё на рассвете позаботился.

— А о баночке мёда тоже?

Ивор выдохнул сквозь зубы.

— Еремей, зачем тебе мёд?

— От тебя слова доброго не дождёшься. А нам ещё невесть сколько в дороге трястись, должен же я хоть как-то подластиться! Ну пожалуйста, кузнец, хотя бы на пол ноги заглянем!

— О чём вы вообще? — вмешалась я, отламывая себе корочку хлеба.

Еремей отодвинул локтем тарелку и перевалился на мою сторону, улёгшись брюхом на столешницу. Я отпрянула и придвинула тарелку поближе к себе. Только его физиономии над моей едой не хватало!

— Ты знаешь, что сегодня в Старобеже ярмарка? — он заговорщицки понизил голос. — И праздник ещё, этот, чужеземный, как бишь его… Кораст… расел…

Наморщил лоб, почесал затылок и выдал:

— Коростелень! Точно тебе говорю.

— Радовины, — поправила я.

— Я так и сказал, — отмахнулся Еремей. — Так вот, мне у конюшен мужик сказывал: на ярмарке и скоморохи, и гусляры, и плясуны будут. И угощаться все могут задарма пряниками да пирогами…

Он мечтательно причмокнул, а затем ткнул пальцем в Ивора:

— А кузнец ничего знать не желает. Упёрся рогом, мол ехать пора! Будто от пары часов солнце с неба свалится.

Ерёма на ярмарку рвался даже сильнее меня. Вот так удача! Не пришлось самой заводить об этом разговор.

— Я тебе ещё раз говорю, — процедил Ивор. — С утра разузнал, что разбойники мост через реку разворотили. Выше по течению есть другая переправа, но крюк выйдет немалый. Это прибавит нам неделю-две пути, не меньше.

Я задумалась. Ежели мост разрушен, как же в Старобеже ярмарка собралась? Уже хотела сказать об этом, да Ерёма, как всегда, не дал и слова вставить:

— Неделей раньше, неделей позже… Лагерь дружины никуда не денется. А праздник-то уже сегодня! Когда ещё доведется нам такое повидать?

Ивор прикрыл глаза и провёл ладонью по лицу, собирая последние крохи терпения.

— За задержку обоза сам перед князем отвечать будешь?

Еремей наконец сполз со стола на лавку и нахмурился.

— А чего сразу я? Вот вечно так! Мост сломали — отвечать мне. Обоз опоздает — опять я виноват. Ещё скажи, что и дождь по моей…

— Погодите, — перебила я, откладывая ложку. — Купцы со всех Вольных земель на Радовины как-то добрались. Стало быть, знают другую дорогу или переправу поближе. Надо у них выведать.

Разумеется, не это занимало мои мысли, а возможность расспросить про Ролло. Но сказать о нём при Иворе у меня язык не повернулся.

Ерёма хлопнул ладонью по столу, и я вздрогнула.

— Как тебе такое, кузнец?! М-м-м? А я всегда говорил: наша Верея — девица прекрасная! Голова у неё светлая, как день, а рассудок острый, как нож…

— Еремей, помолчи уже наконец, — оборвал его Ивор.

Я замерла, сминая корочку хлеба, пока он водил пальцем по краю кружки и не торопился отвечать. Интересно, о чём думает? Наверняка сейчас снова упрётся, и на том разговор кончится.

— Дело говоришь, Верея, — ответил Ивор наконец. — Я и сам об этом думал. Только ярмарка большая, а времени у нас в обрез.

Я несколько раз моргнула, не сразу найдясь, что сказать. Вчерашняя встреча у бани сидела в груди занозой, и всё утро я ждала от него нового удара. Но сегодня Ивор вёл себя как обычно. Нет, даже лучше! Не спорил, не злился, не гнал прочь, а всерьёз обдумывал мои слова.

Неужто и вправду жалеет о том, как обошёлся со мной?

— Так не будем терять его! Ежели отправимся прямо сейчас, уже к полудню всё выясним.

Ивор открыл рот, но я поспешила добавить:

— А заодно дадим Ерёме погулять. Иначе он до самой Латории будет поминать нам этот день на каждом привале.

Ивор поморщился и с досадой отодвинул от себя пустую тарелку.

— Ладно. Два часа. Только не тратьте их попусту. Расспрашивайте только тех, кто пришёл с востока или переправлялся через реку в последние дни.

Я едва из сарафана не выпрыгнула от радости.

— Спасибо, Ивор!

Улыбнулась ему, а он шумно втянул воздух и замер на выдохе, глядя на меня с неверием. Я опустила глаза и зачем-то принялась разглаживать складки на своём сарафане.

Ивор прокашлялся.

— И про разбойников выяснить надо. Где видели, сколько их, на каких дорогах промышляют.

Спустя четверть часа мы добрались до площади. Старобеж гудел, словно растревоженный улей. Толпились люди, гремели бубны, зазывалы перекрикивали друг друга, нахваливая расписные горшки, ткани да мёд; пахло пирогами, дымом, пряностями, а сквозь всё это то и дело пробивался дух конского навоза.

На ярмарке Еремей первым делом попытался увязаться за скоморохами, но Ивор поймал его за ворот и пригрозил отправить обратно на постоялый двор. Ерёма закатил глаза, обозвал его душегубом, но к торговым рядам всё-таки повернул.

После мы разошлись в разные стороны, чтоб успеть расспросить больше народу.

И поначалу всё шло из рук вон плохо. Про разрушенный мост знали многие. Одни советовали идти на переправу выше по реке, как и думал поступить Ивор, другие клялись, что ниже по течению есть брод, но ежели будет дождь, там разве что утопиться можно. А стоило спросить про Ролло — все пожимали плечами.

Дружину видели многие, а вот сокольника как будто бы с ними не было.

Солнце поднялось высоко, до полудня недолго осталось. Я уже начала опасаться, что время прошло впустую, когда за спиной раздалось:

— Сокольник Ролло, говоришь?

Обернулась на голос. За прилавком, увешанным ремнями, сидел сухонький старик-кожевник. Отложив шило, он вытер пальцы о передник и прищурился на меня из-под густых выцветших бровей.

— Да! Видали его?

— Видал. За Дубравным трактом разминулись. Сокол у него ещё на рукавице сидел. Белогрудый такой.

Я прижала ладонь к сердцу, не в силах унять радости, но кто-то толкнул меня плечом, вынудив податься к прилавку поближе.

— Это точно он! Ролло был один?

— Один? — старик хмыкнул. — Вовсе нет, он под княжеским стягом ехал, впереди всей дружины. Я ещё подумал: видать, не простой сокольник.

Я нахмурилась. И вправду, с чего бы князю держать его подле себя?

— Вы уверены? — переспросила я.

— Уверен, — отрезал старик. — Не так давно это было, может, с месяц тому назад.

Сердце забилось быстрее, разгоняя кровь по венам. Я не знала, случилась ли битва до того, как кожевник повстречал дружину, али после, и на душе заскребли кошки. Я столько раз представляла Ролло одинокого, склонившего голову перед княжеской волей, твердила себе, мол, то письмо он написал, потому что его заставили. Но кожевник видел совсем иное: он был в милости самого Ингвара. И чем же её заслужил?

Что ж, сам мне об этом поведает, когда я его найду.

Глава 22. Позволь мне.

В условленном месте Ивор ждал один. Стоял под навесом, скрестив руки на груди. Взгляд его лениво блуждал по людям, что выходили с ярмарки.

Нынче он казался непривычно спокойным и расслабленным. Не хмурил бровей, не кривил рта, и я вдруг подумала, что таким он нравился мне куда больше.

Ивор сразу меня заприметил. Взгляды наши встретились, и я снова ощутила незримую нить, сдавливающую сердце. Уставилась себе под ноги, замедлила шаг, надеясь, что Еремей скоро объявится, и мне не придётся оставаться с кузнецом наедине.

Рядом с ним я уже самой себе не доверяла.

Вытянула шею, высматривая среди прохожих светлую кудрявую голову. И где только носит этого прохвоста? Договаривались же не опаздывать.

Ох, только бы он не загулял…

В этих размышлениях я подошла к Ивору так медленно, насколько могла, и остановилась в двух шагах.

— Ерёмы ещё нет?

Поджала губы в досаде. Глупее вопроса не придумаешь!

Ивор приподнял бровь, уголок его рта дрогнул.

— А ты видишь его здесь, Верея?

Я прикусила щёку изнутри. Ну что за кузнец такой? Мог бы и не цепляться к словам!

— Не вижу.

Услышав моё бурчание, Ивор широко улыбнулся. О нет. Сейчас опять отпустит что-нибудь едкое! Что же делать…

Но он смилостивился и больше ничего не сказал.

Повисло неловкое молчание. Ивор смотрел поверх моей головы и тёр ладонью шею так, что она покраснела. Я переступила с ноги на ногу, схватилась за пёрышко на шее, лишь бы занять руки. И, не выдержав, выпалила:

— Я выведала: ниже по течению есть брод. Один купец там недавно перебрался.

— Тоже об этом слышал, — Ивор задумчиво почесал подбородок. — Оказывается, многие так ходят. Говорят, от Старобежа всего три дня пути, немало времени сбережём. Думаю, рискнуть стоит.

— Главное, чтобы не было дождя, — добавила я.

Он задумчиво глянул на небо.

— Верно, погода может перемениться. Потому дождёмся Ерёму и в путь тронемся немедля. Привалы будем делать короткие, выступать на рассвете. Глядишь, успеем проскочить.

— А дальше как? До самого лагеря гнать будем?

— Вовсе нет, — Ивор покачал головой и, немного подумав, принялся рассуждать вслух. — За бродом дорога пойдёт вдоль реки, а после свернёт в лес. Так выйдем на латорийский тракт. Дальше будут Белые Топи. Но с повозкой там не пройти, придётся крюк на пару дней делать. У Каменной гряды повернём на юг…

— Погоди-ка, — перебила я, потеряв нить. — Это ты у торговцев узнал? Когда успел?

— Хм-м, — поджал губы Ивор.

Я попыталась заглянуть ему в глаза, но он отвернулся. И с чего у него язык вдруг отнялся?

Опять что-то скрывал. Хотя чему удивляться? Всегда, когда речь касалась его, слова приходилось клещами тянуть.

Но я устала от тайн кузнеца. С меня хватит.

Нахмурилась, перебирая в памяти все странности Ивора и складывая воедино то немногое, что успела о нём узнать.

— Ты ведь не отродясь в нашей деревне жил, — припомнила я. — Пришёл вроде… три зимы тому назад?

— Четыре.

Точно. Ролло тогда только начал за мной ухаживать.

Прежде я не задумывалась, откуда явился Ивор. Знала от папеньки, что он пришёл к Яромиру, договорился занять пустовавшую кузницу. Так и прижился. Польза от него всегда была немалая, но деревенские всё равно его сторонились. И я только сейчас поняла, почему.

— Ты родом с Вольных земель? — догадалась я.

Ивор помолчал, будто решал, стоит ли отвечать, и коротко кивнул.

— А почему пришёл в Мелеград?

— Это неважно.

— Будь это так, я бы не спрашивала.

— Ты прежде никогда мной не интересовалась, Верея. Зачем тебе вдруг знать понадобилось?

— Я просто хочу понять тебя, Ивор! Ты вчера велел не приближаться, а сам с утра к двери моей пришёл…

Я осеклась, поняв, что сказанула лишнего.

— Так ты не спала? Почему тогда не открыла?

— Да потому что ты то и дело отталкиваешь меня, и я уже не знаю, как мне с тобой быть!

Его взгляд упал на мои пальцы, что сжимали пёрышко, и на скулах заходили желваки.

— А никак, Верея, — прохрипел он. — Ты жениха своего ищешь, забыла разве?

Я покачала головой, ошеломлённо глядя на него.

— Не забыла, — промычала, отступив на шаг.

Ивор дёрнулся следом. Вскинул руку, будто хотел удержать меня, но на полпути передумал и запустил пальцы в волосы.

— Дурак я, Верея, — пробормотал он. — Прости.

Я выдохнула, едва уняв дрожь, и не нашлась, что ответить. И где же носит Еремея?!

И тут в наш разговор ворвался звонкий женский голос:

— Добрый молодец, оберег возьми! От слова худого, от человека злого да от нечисти лесной! У меня всякие есть.

Я выдохнула с облегчением. Вот оно, спасение моё!

Рядом с нами остановилась невысокая круглолицая женщина в пёстром платке. На шее у неё висел открытый короб с украшениями, гребнями да мотками цветных нитей.

— Не надо мне ничего, — отрезал Ивор, глядя на торговку так, словно она была виновна во всех его бедах.

Женщину, однако, его грозный вид ничуть не смутил. Она достала медную булавку с длинной тонкой иглой. Её навершие украшал зелёный самоцвет, вокруг которого обвивалась тонкая веточка с резными листочками.

— Вот гляди, красота какая. Девице своей возьми! Можно на ворот приколоть али на платок. От всех бед красавицу защитит!

Я затаила дыхание, коснувшись узора, и кончики пальцев закололо.

— Вправду заговорённая, — пробормотала я себе под нос. — Чувствуется.

Женщина приложила булавку ко мне и заулыбалась во весь рот.

— Погляди, молодец, как этот камушек к очам её ладен!

Ивор наконец перестал смотреть на торговку волком. Забрал у неё булавку и повертел в пальцах, рассматривая самоцвет на солнце. Потом ближе поднёс к моим глазам, будто сравнивал оттенок.

Я зачем-то пригладила волосы и тут же рассердилась на себя. Вот ещё! Нашла время прихорашиваться.

— Осторожнее, молодец. Игла острая, не уколись только, — заботливо предостерегла женщина.

Кузнец хмыкнул, показывая, что это его ничуть не волнует.

— Прям от любой напасти её убережёт? — прищурился он. — Головой за это ручаешься?

— Я тебе что, врать буду? — подбоченилась торговка. — На вещицу эту три луны подряд заговор читала. Сила в ней немалая сидит!

Только тут до меня дошло, зачем Ивор её допытывает.

— Погоди, — встряла я. — Ты что, купить её собрался?

— А то, — ответил он и повернулся к торговке. — Сколько за неё хочешь?

— Всего три монеты! — оживилась та.

— Не надо мне никакого оберега! — выпалила я.

Ивор пристально посмотрел на меня, а после пожал плечами.

— Как скажешь, Верея, — сказал он, возвращая булавку.

— Ох и строптивая же девица тебе досталась, — посетовала женщина.

— И не говори, — тяжело вздохнул Ивор.

Что-то мне совсем не понравилось, как быстро эти двое нашли общий язык.

— Но ничего не поделаешь, придётся самому за ней приглядывать, — добавил он. — До самой Латории ни на пядь от неё не отойду.

— С чего это вдруг? — возмутилась я.

— Ну как же. Дорога неблизкая, а на Вольных землях всякого лиха хватает. — Ивор принялся загибать пальцы. — В лес без оберега отпускать никак нельзя, да и к воде тоже. Нечисти там слишком много водится.

— Всё правильно говоришь, молодец, — охотно подхватила торговка. — За такой красавицей глаз да глаз нужен!

Я фыркнула. Сговорились против меня… Вот ведь напасть!

— Может, ещё за руку меня водить станешь? — съязвила я.

Ивор вскинул брови, а на его лице расцвела бессовестная улыбка.

— Можно и за руку. Так надёжнее.

— Какой он славный у тебя, девица! — протянула торговка, хитро поглядывая на меня. — Такому удальцу и за две монеты отдать не жалко.

Я прикусила язык, досадуя на то, как ловко они припёрли меня к стенке. Ежели продолжу упираться, буду выглядеть неблагодарной дурой.

Улыбка медленно сошла с лица Ивора, и несколько долгих мгновений он молча смотрел на меня.

— Не могу рассказать тебе всего, что ты знать хочешь, Верея, — произнёс он наконец. — Но прошу, позволь мне позаботиться о тебе.

Я так и замерла с открытым ртом. Готовилась спорить, злиться, огрызаться… ко всему готовилась, только не к этому.

Мои пальцы разжались, выпустив измятый край рукава. Глаза защипало, и я поспешно заморгала. Не хватало ещё разреветься…

Ответить так и не сумела. Только кивнула.

Ивор достал из кошеля монеты и протянул их торговке.

— Носи с удовольствием, красавица, — пожелала она, прежде чем уйти.

Я проводила её взглядом, всё ещё пытаясь справиться со слезами.

— Хочешь, помогу? — спросил он.

Я снова кивнула, по-прежнему не поднимая головы.

Запах чабреца окутал меня, когда Ивор подошёл ближе. Я вдохнула поглубже и прикрыла глаза. Он подхватил лямку моего сарафана и осторожно, дабы не уколоть, закрепил на ней булавку.

— Вот и всё.

— Спасибо, — тихо пробормотала я.

И тут тёплые пальцы нежно коснулись моего подбородка и приподняли его, вынуждая посмотреть ему в глаза. Ивор нахмурился, заметив влагу на моих ресницах, большим пальцем провёл по щеке, поймав слезу прежде, чем она успела скатиться вниз.

— Верея, — тихо позвал он. — Не хочу, чтобы ты плакала из-за меня.

— Тогда не отталкивай меня больше, — выдохнула я.

Ветер тронул прядь волос у моего виска. Ивор поймал её прежде, чем она упала мне на глаза, и неспешно завёл за ухо. Он больше не держал меня, но я уже попалась в серую глубину его глаз, не в силах ни отвернуться, ни отступить. И впервые поняла, как мало ему нужно, чтобы удержать меня, сколь большую власть он надо мной обрёл, сам того не ведая.

— Не стану. Слово тебе даю.

Глава 23. Добыча.

За три дня пути я так и не вразумела, что со мной творится. Казалось, подхватила чудную хворь, что всякий раз разыгрывалась рядом с Ивором.

Я то и дело ловила на себе его взгляд. Среди скрипа колёс, лошадиного фырканья да болтовни Еремея безошибочно различала шаги кузнеца за спиной, а стоило ему отойти куда-нибудь, как глаза мои принимались выискивать его широкую спину.

Ивор держал данное мне слово: больше не сторонился и уж тем более не бросал колючих слов. Всегда был рядом, а порой даже заговаривал первым. Вот только прежней лёгкости меж нами как не бывало: я постоянно краснела рядом с ним, а он частенько обрывал себя на полуслове, словно боялся лишнего сболтнуть. И как последняя дурёха, я каждую мелочь в нём примечала и гадала, отчего он вдруг нахмурился, чему улыбнулся да о чём думал, глядя на меня исподтишка.

Ну не могла же я и впрямь свихнуться на человеке, которого четыре года почти не замечала?

Всякий раз я одёргивала себя и принималась думать о Ролло. Почему он не сказал всё в глаза? Что на самом деле стряслось с ним в этом походе? А знала ли я вообще человека, с которым собиралась прожить жизнь?

И стоило мне снова начать захлёбываться в вопросах, как я обнаруживала, что глажу большим пальцем зелёный самоцвет на булавке.

Я сама себя не узнавала. Ещё недавно жизнь моя шла своим чередом, а нынче всё в ней перепуталось так, что я уже не ведала, куда меня несёт.

Ничего. Доберусь до Ролло, добьюсь ответов. А там, глядишь, всё снова станет на свои места.

Я вынырнула из мыслей, когда повозка качнулась, угодив колесом в яму. Едва не вывалилась, в последний миг ухватившись за борт. Ивор тут же обернулся ко мне.

— Не ушиблась?

— Нет.

Он кивнул. Несколько ударов сердца мы так и смотрели друг на друга, пока я не спохватилась и не принялась зачем-то перевязывать шнурки на своих башмаках.

А когда подняла голову, наткнулась на прищуренный взгляд Еремея. Тот сидел на облучке рядом, подперев щёку кулаком, и с превеликим любопытством меня разглядывал.

— Чего уставился? — спросила я, сразу заподозрив неладное.

— Да вот одного понять не могу… Вы с кузнецом поругались что ль?

Ивор повернулся к нему.

— А тебе какое дело?

— Да никакого. Просто прежде, когда ругались, вы хотя бы разговаривали.

— Мы разговариваем, — возразила я.

— Ага. «Не замёрзла?» «Нет». «Не устала?» «Нет». Прям заслушаешься.

Ивор кашлянул в кулак и отвернулся к дороге. А я насупилась, силясь припомнить какой-нибудь разговор за последние дни, дабы утереть ему нос. Но, как назло, ничего на ум не пришло.

— Зато друг на друга так глядите, будто только и ждёте случая языками сцепиться. И, сдаётся мне, вовсе не ради беседы…

— Еремей, — предостерег Ивор.

Я прикрыла щёки ладонями. Вот почему говорит это он, а стыдно мне?

Ерёма расправил плечи, напустил на себя суровый вид и, прижав руку к сердцу, с придыханием протянул:

— Вереюшка-а, голубка ясная, не утомились ли твои ножки?

Затем повёл плечом и ответил самому себе тоненьким голоском:

— Как тут утомиться, кузнец ненаглядный, коли рядом плечи твои богатырские да очи серые?

— Клянусь, по башке тебе дам, — процедил кузнец.

Но балбеса уже было не остановить.

— Ох, Вереюшка-а, сейчас как прильну к устам твоим сахарным…

— Еремей, умолкни! — рявкнули мы с Ивором в один голос.

Отмахнувшись, Ерёма захлопал ресницами и простонал:

— Ох, кузнец, сердце млеет от мысли про жезл твой могучий…

— Ты совсем одурел?! — выпалила я.

Ивор вскинул руку, чтобы отвесить ему подзатыльник. Я даже рот раскрыла: вот уж не чаяла увидеть день, когда Ерёма его доведёт. Но прохвост успел пригнуться, и ладонь пролетела над его кудрями.

— А вот и не попал!

— Второй раз не промахнусь, поганец, — пообещал Ивор, сжав пальцы в кулак.

— Ладно-ладно! Молчу!

На том его похабное кривлянье и закончилось.

К реке мы подобрались далеко за полдень. Брода ещё не было видно, но дорога уже пошла под уклон, а впереди слышался шум воды.

Чем ближе мы подходили, тем беспокойнее становился Ивор. Сперва он то и дело поглядывал по сторонам. А затем слез с телеги и велел нам тоже спешиться. Несколько раз мы останавливались, прислушиваясь к лесу.

— Думаешь, опасность впереди? — спросила я.

— Не знаю пока. Просто чую: что-то не так.

От его слов мне стало не по себе.

Ивор увёл повозку в подлесок, спрятав её за деревьями.

— Я схожу к броду и всё проверю. А вы ждите меня тут. Только не шумите и никуда не уходите.

— А можно я с тобой? — спросил Еремей. — Так, знаешь ли, спокойнее…

— Нет. Спрячьтесь у дороги и ждите. Я скоро вернусь.

Взяв топор, он развернулся и ушел. Мы с Еремеем укрылись за поваленным деревом, откуда хорошо просматривалась дорога. Нить на сердце натянулась, и я прижала ладонь к груди, глядя вслед Ивору. Он быстро спускался к реке, пока не скрылся меж деревьев.

— Не нравится мне это, — пробормотал Еремей. — Кузнец нас бросил совсем одних, беззащитных...

— Сказал же, вернётся. И помолчи лучше.

Я подняла голову, высматривая Сивену на верхушках деревьев. Но не сильно надеялась: её давно уже было не видать. И куда она запропастилась?

— Знаешь, чутьё у меня отменное, — снова заговорил Еремей. — И сейчас оно мне говорит, что неприятности уже близко.

— Не каркай.

— А чего ты от меня хочешь? Сидим тут как добыча, пока кузнец где-то шляется с нашим топором.

— Так сиди молча, — огрызнулась я шёпотом.

Он вытянул шею и выглянул на пустую дорогу.

— Ежели что, я первый убегу. Ты только не обижайся. Я загодя сказываю, после на меня не пеняй.

— Даже не сомневалась в тебе, — буркнула я.

Нить тянула меня к реке. Плечи одеревенели, пальцы сами сжались в кулаки. Казалось, где-то там Ивор тоже весь подобрался.

Что могло его насторожить? Ежели у брода и вправду кто-то был, зачем он пошёл туда один?

— Долго кузнеца нет, — прошептал Еремей.

Я сердито покосилась на него, но спорить не стала.

Мне и самой уже чудилось, что прошло куда больше времени, чем на самом деле. Я вслушивалась, надеясь различить шаги Ивора, но ветер то и дело налетал порывами, гнал по земле сухую листву и раскачивал ветви над головами. Впереди шумела река.

Ничего необычного.

— Может, сходим посмотреть?

— Кузнец же велел с места не…

Еремей вдруг осёкся. Я повернулась к нему. Глаза расширились, а с лица сошла вся краска.

Он смотрел на то, что было у меня за спиной!

Чужая ладонь зажала мне рот прежде, чем я успела испугаться.

Кто-то рванул меня назад.

Еремей вскочил, но даже не успел открыть рта. Тяжелая дубинка ударила его по затылку. Я только и успела увидеть, как дёрнулась его голова, помутнел взгляд, а сам он повалился возле бревна.

— М-м-м! — попыталась закричать я.

Вцепилась ногтями в чужие пальцы, пытаясь оторвать их от своего лица.

— Цыц, девка! — прошипел кто-то над ухом. — Пискнешь — и тебе башку проломим вслед за твоим дружком!

От человека разило потом и спиртным. Жёсткая борода царапнула мне висок, когда я забилась в его крепкой хватке, пытаясь вырваться.

— Спокойно, сказал!

Он отнял ладонь от моего лица, и я набрала воздуха. Хотела закричать что было мочи, но не успела: мужчина сунул мне в рот скомканную вонючую тряпку. На языке расползся прогорклый вкус, и к горлу подступила тошнота.

Я замотала головой, силясь выплюнуть кляп, но мужчина протолкнул его глубже. Заломил руку за спину и пригнул к земле так, что я рухнула на колени.

— М-м-м… — только и смогла промычать я.

Боги, как же больно!

— Эй ты! — послышался другой голос. — Обыщи дохлика. Побыстрее давай!

Передо мной показался здоровенный мужик с перепачканной грязью рожей. На нём были залатанные порты да жилет на голое тело. Из сапога торчала рукоять кинжала, а в руке он сжимал тяжёлую дубинку со следами крови.

Я смотрела, как он склонился над Ерёмой и принялся выворачивать карманы, пока тот лежал ничком, не подавая признаков жизни. Горячие слёзы покатились по моим щекам.

— Пустой гад! — гаркнул мужик, сплюнув себе под ноги. — Нищий, что ли?

— Не может быть, я повозку видел. Стало быть, купчишки. Монета и добро всякое где-нибудь да припрятаны.

Проклятье. Это разбойники!

— Пойду осмотрюсь.

Третий разбойник оказался худым, жилистым, с редкой бородёнкой да шрамом поперёк щеки. Насвистывая себе под нос, он пошёл к деревьям, как раз туда, где Ивор спрятал нашу телегу.

Хватка на запястье ослабла, и я тут же рванулась прочь, не обращая внимания на боль в плече. Но душегуб дёрнул меня назад и, нависнув сверху, ударил кулаком под дых.

Воздух вышибло из груди. Я согнулась пополам, а перед глазами всё поплыло.

— Вот паршивая девка! — рявкнул он. — Угомонись!

— Ты полегче с ней. Руки-ноги целыми оставь и рожу не попорть. Нам с ней ещё вечером забавляться.

— А рёбра ей для этого на кой?

— И вправду.

Разбойники загоготали, а я зажмурилась и судорожно втянула воздух. Нет. Нет-нет-нет! Только не это!

Ивор, ну где же ты?

— Повозку нашёл, — вернулся третий. — Хорошо припрятали, не дураки.

— А третий где? — спросил мужик с дубинкой.

— К реке ушёл.

У меня внутри всё похолодело. Вот леший, они всё-таки видели Ивора. Значит, следили за нами ещё до того, как мы свернули с дороги.

— Пущай. У брода наши его поджидают. Но всё равно шевелитесь! Берите телегу, поедем в лагерь. Нам ещё добычу делить, — скомандовал тот, что держал меня.

Наши?

Вот леший! Эти трое тут не одни. Ивор один пошёл прямо в засаду!

Но нить всё ещё тянула меня к реке, и я цеплялась за это чувство. Не могла поверить, что с ним что-то случилось. Только бы он был жив, только бы справился…

Худой разбойник кивнул и скрылся среди деревьев. Вскоре вернулся, держа лошадь под уздцы. Вывел повозку и развернул обратно по дороге.

— Пошла за мной! — приказал мне главарь.

Он выпустил мою руку и шагнул к телеге, уверенный, что я покорно поплетусь следом. Вот уж нет! Не дождётся.

— Оглохла что ли?

Я так и осталась на коленях, вжав голову в плечи. И тогда он выругался сквозь зубы. Схватил за волосы, намотал их на кулак и поволок меня за собой.

— М-м-м!

Перед глазами поплыли красные круги. Подол задрался, сухая земля скребла по ногам и спине, но я уже не замечала боли. Хваталась за всё, до чего могла дотянуться: за траву, корни, сухие ветки, комья земли. Грязь забилась под ногти, камни ободрали ладони, но я только сильнее загребала пальцами, оставляя за собой борозды.

И тут над самой головой раздалось:

— К-И-И-И-И!

Сивена!

Серая стрела рухнула с неба прямо на голову главаря. Тот заорал и выпустил мои волосы. Когти полоснули его по лицу, он шарахнулся назад, закрываясь руками.

Я отползла прочь. Сивена снова бросилась в атаку, а его дружки заметались вокруг, тщетно пытаясь её отогнать.

— Убейте кто-нибудь эту тварь! — завопил главарь.

— КИ-И-И!

Я выдернула изо рта кляп, и меня едва не вывернуло. Отшвырнула мерзкую тряпку от себя и уже хотела отползти к Еремею, как краем глаза заметила движение.

С пронзительным криком Сивена кинулась на разбойника с дубинкой. Он широко расставил ноги, перехватил дубину обеими руками и ухмыльнулся.

— Ну давай! Нападай, пернатая гадина!

Но соколица и не думала отступать.

— Нет, не надо, — пробормотала я, закрыв рот руками. — Улетай…

Громила подпустил её ближе к себе и замахнулся. Его дубина со свистом рассекла воздух и ударила Сивену в бок.

— НЕТ!

Я заорала во всё горло, глядя, как подвернулось её крыло, как она беспомощно взмахнула вторым, пытаясь удержаться в воздухе. Нет! Н-е-ет! Она удержится. Сейчас взлетит...

— Ки-и…

Её короткий, надломленный вскрик серпом прошёлся по моему сердцу.

А потом Сивена камнем пошла вниз. Кувыркнулась в воздухе, рухнула в траву и осталась лежать с подвернувшейся головой и раскинутым по земле крылом. Совсем неподвижная.

— Нет, нет, нет…

Я поползла к ней на четвереньках. Ни Еремея, ни разбойников больше не видела. Молилась про себя всем богам. Сейчас поднимет голову. Встряхнётся. Покажет мне, что жива, что я напрасно так перепугалась…

— Сивена! Сивенушка! Птичка моя…

Почти добралась, протянула к ней руку, пытаясь коснуться перьев, но в следующий миг кто-то схватил меня за ногу и оттащил назад.

— Ах ты дрянь крикливая! Куда собралась?

Я перевернулась на спину, забилась ногами. Нить под рёбрами натянулась до боли, и у меня перехватило дыхание.

— Пусти! Пусти меня, ублюдок! — завопила я изо всех сил. — ИВОР!

По исцарапанной роже разбойника текли алые дорожки, один глаз уже заплыл.

Он грязно выругался. Замахнулся и ударил меня кулаком в висок.

В глазах замерцали вспышки. Лес и дорога расплылись серо-зелёным пятном.

А после я провалилась в темноту.

Глава 24. На волю.

Ивор.

Мой топор встретил чужой кинжал с громким лязгом, и разбойник не удержал клинка. Оружие выпало из его руки, звякнуло о камни, а сам он отступил, открыв грудь.

Я шагнул следом, готовясь всадить в него лезвие.

Слева мелькнул нож. Повернулся, отбил древком, и тут же кто-то толкнул меня в спину. Я вслепую махнул локтем, угодил кому-то в лицо, услышал хруст. Развернулся, рубанул сверху. Но тот лиходей уже отскочил, зажав нос, а на его месте появился другой.

Пятеро против одного.

Нападали, точно свора голодных псов: цеплялись со всех сторон и тут же шарахались прочь, едва мой топор поворачивался в их сторону.

Чудище злилось. Вся эта возня была ему не по нраву. Оно давно бы кинулось в самую гущу, не разбирая, где нож, где меч, да порвало бы всех.

Но я всё ещё сдерживал его. Сам не ведая зачем.

Хорошо хоть Верея и Ерёма сейчас не здесь, иначе пришлось бы ещё следить, чтоб эти псы их не тронули. Надеюсь, спрятались как следует.

Я крепче стиснул топор. Один из разбойников снова полез на меня, и я врезал ему ногой, отбросил мужика спиной на мелководье. Он захрипел, но почти сразу поднялся.

Крепкий засранец.

Остальные попятились.

Лучше проваливайте насовсем, пока живы.

— КИ-И-И-И!

Я обернулся. Соколиный крик пронёсся над лесом, и кровь застыла в жилах.

Это Сивена.

На Верею тоже напали!

Не успел я вновь повернуться к разбойникам, как топор вышибли из рук. Клинок скользнул по рёбрам, распорол рубаху вместе с кожей. Я отшатнулся, прижал ладонь к боку и увидел на ней кровь, но почти не почувствовал боли.

Я рванул туда, где оставил Верею. Плевать на всё!

— Далеко собрался? — передо мной вырос бугай с булавой.

Я метнулся вправо, надеясь проскочить мимо, но сбоку налетел другой, а когда я отшвырнул его, дорогу уже перегородили трое.

Да чтоб вас, выродки!

— Что, здоровяк, без топора страшно стало? — заржал один из разбойников.

— Не противься, и тогда мы тебя быстро убьем! — подхватил другой.

Чудище бесновалось, рвало нутро, требуя смести их с дороги, и я больше и не пытался его унять.

Никто не смеет стоять между нами и Вереей. Никто.

— Суки, — прохрипел я, сжимая кулаки. — Я вас голыми руками разорву.

Псы загоготали.

Камни захрустели под сапогами, когда я шагнул к ближайшему. Тот перестал смеяться, выставил перед собой кинжал. Я голой рукой ухватился за лезвие, рванул на себя, а самого мужика сгрёб за грудки да треснул лбом в переносицу. Он обмяк, но я ещё раз ударил коленом под рёбра и бросил его себе под ноги.

Одним меньше.

Но всё равно слишком медленно.

— Да сдохни ты уже! — раздалось за спиной.

Лопатку обожгло болью.

Я обернулся. Громила огрел меня булавой и теперь ждал, что я хотя бы пошатнусь. Но когда этого не случилось, я увидел, как недоумение проступило на его обрюзглом лице.

И тут до слуха донеслось:

— Ивор!

Я едва расслышал Верею за шумом реки, но ошибиться не мог. Узнал бы её среди тысячи, хоть кричи она мне с другого конца света.

Она звала меня. Меня!

Грудь сдавило. Дышать стало нечем. Сердце заколотилось, разгоняя по жилам кровь. Хотелось одного: сорваться с места и нестись к ней, пока не увижу своими глазами. Живую. Невредимую.

Я снова кинулся к дороге, но кто-то прыгнул мне на спину и дёрнул назад. Сбросив паскуду с себя, я сапогом врезал ему в лицо…

И тут висок пронзила острая боль. Перед глазами замаячили вспышки.

Я даже пошатнулся. Какого лешего… Меня ведь туда никто не бил.

И тут понял: это болело у Вереи.

Паскуды! Кто-то посмел поднять на неё руку. На мою Верею!

А эти псы всё лезли и лезли, не давали пройти, отнимали время.

Жар хлынул в голову, выжигая мысли. Взор заволокла красная пелена, и лица разбойников расплылись перед глазами.

Кто-то кинулся на меня. Я ударил.

А дальше не помнил ничего.

Когда пришёл в себя, вокруг стояла тишина. Я не понимал, сколько прошло времени. Стоял, тяжело дыша, упираясь ладонями в колени. Кровь с разбитых кулаков капала на сапоги.

На маленькой поляне у брода лежало пять трупов.

И чудище тут было ни при чём. Даже не пришлось обращаться, чтобы прикончить их.

Мне дана была доля, дабы спасать живых от нечисти, а сам только что голыми руками убил пятерых. И как бы ни воротило меня от этой мысли, страшнее было другое: ради Вереи я не задумываясь сделаю это снова.

В виске пульсировала боль. Я сорвался с места и помчался по дороге. Деревья мелькали по сторонам, но мне всё казалось, что я плетусь.

Только бы успеть!

Чем ближе становилось место, где мы расстались, тем сильнее чудище тащило меня вперёд. Давало силы бежать дальше, не замечая усталости и ран. И впервые я не хотел ему противиться, ибо желали мы одного и того же.

Меж деревьев показался знакомый просвет, и я замедлился.

— Верея!

Тишина.

Вдохнул поглубже, надеясь уловить её запах, но почуял совсем другое. Кровь и железо. Дым, сырость, хмель. Здесь было трое чужаков.

Кровью пахло сильнее за поваленным деревом.

Прошёл туда и увидел Ерёму, который лежал ничком и не шевелился. Подбежал, перевернул на спину. Его голова безвольно мотнулась, а кудри слиплись на затылке от крови. Но он дышал глубоко и ровно, а на его запястье прощупывался пульс.

Слава богам, жив.

Я снял с себя рубаху, порвал на лоскуты. Один сложил в несколько раз, прижал к ране, другим обмотал голову и затянул узел.

— Потерпи, братец. Всё будет хорошо.

Не знаю, слышал ли он меня.

Ветер протащил по траве серо-бурое перо. Я проследил за ним, и заметил чуть поодаль распластанную в траве Сивену.

Подошёл, осторожно перевернул. Зарылся пальцем в мягкие пёрышки на грудке, прижал там, где, как мне казалось, должно биться сердце. Так и не понял, жива она или нет.

Проклятье, Верея любит эту птицу…

Я снова осмотрелся. Трава вокруг была примята, на взрытой земле отпечатались странные борозды, тянувшиеся к дороге. Подошёл, сгрёб горсть, поднёс к лицу. Уловил лёгкий запах ромашки и мёда.

Верея рыла пальцами землю, пока кто-то тащил её за собой.

— Суки…

Дрожа от ярости, я швырнул землю себе под ноги. Чудище тянуло меня дальше по дороге, и я должен бежать по следу немедля. Догнать их!

Но как быть с Еремеем и соколицей? Не бросать же их здесь.

В стороне увидел старый бурелом. Меж поваленных деревьев был узкий проход, а ветви орешника закрывали обзор. С дороги не разглядеть.

Я оттащил туда Ерёму, следом отнёс Сивену и уложил рядом. Скверно было оставлять их здесь, но иного выхода не было.

— Держитесь, — пробормотал я. — Скоро вернусь.

Я вернулся и осмотрел колею. Свежая, глубокая; лошадь гнали, не жалея. Сколько я потерял у брода? А пока бежал обратно и возился с Ерёмой и птицей?

Повозка могла уйти уже на несколько вёрст.

Человеком я их догоню. Но когда?

У меня свело челюсть от мысли, что Верея сейчас с тремя отморозками одна. А я всё ещё здесь. Даже если буду бежать без передышки, всё равно могу не успеть.

Чудище настигнет их куда быстрее.

Я стащил сапоги и развязал пояс. Едва не разорвал портки, стягивая их с себя.

Подберусь ближе. Верну человеческий облик прежде, чем покажусь Верее. Она ничего не узнает.

Знакомый жар разлился под кожей.

— Веди нас к ней, — прохрипел я.

Чудище довольно зарычало, и я, наконец, выпустил его на волю.

Глава 25. Кожа к коже.

Я очнулась, когда что-то твёрдое врезалось мне в спину, выбив воздух из груди. Лежала, не открывая глаз, пытаясь отдышаться, пока всё подо мной ходило ходуном. С каждым толчком тупая боль отдавала в висок, во рту стоял привкус крови, а к горлу то и дело подкатывала дурнота.

Вокруг стоял страшный грохот. Лошадь била копытами. Спереди доносились голоса, но слова сливались в неразборчивый гул.

Я осторожно пошевелила руками и ногами. Слушались. Стало быть, цела.

— Гляньте-ка, очнулась, — раздалось рядом со мной.

Я приподнялась на локте. Замерла, покуда дурнота не схлынула, а после часто заморгала, разгоняя муть перед глазами. Когда зрение прояснилось, увидела перед собой пыльные сапоги и толстые пальцы, обхватившие дубину со следами крови. Громила сидел напротив, широко расставив ноги, и ухмылялся, разглядывая меня.

При мысли о Сивене и Ерёме глаза защипало, а на языке осела горечь. Небось так и лежат там, не шевелясь…

Ненавижу эту паскуду.

— Ну чего уставилась? — спросил он.

Впереди на облучке сидели двое. Худой держал вожжи и то и дело понукал лошадь, а рядом с ним покачивалась спина главаря.

— Что там с девкой? — спросил тот, не оборачиваясь.

— Лежит. Глазёнками хлопает.

— Так присматривай за ней.

Громила оскалился, показав чёрные зубы:

— Куда она от нас денется?

Лошадь уже покрылась пеной, но худой всё гнал и гнал её вперёд. Лесная дорога петляла меж деревьев, а телегу швыряло из стороны в сторону, подбрасывало на каждой кочке. Подо мной скрипели доски, колёса грохотали, и, казалось, всё вот-вот развалится прямо на ходу.

Кое-как я смогла сесть в этой тряске. Впереди показался крутой поворот, на котором хочешь-не хочешь, а ход сбавить придётся. Ежели дождаться, выпрыгнуть да сразу убежать в чащу…

Раз моя судьба и впрямь принадлежит Лесу, он спрячет меня от этих душегубов.

— Наши давно уж должны были нагнать, — сказал худой. — И где их носит? Неужто тот мужик с топором задержал?

— Появятся, не скули, — ответил главарь.

— Ну ещё бы, пятеро на одного, — добавил громила. — Небось уже давно кишки ему выпустили.

Я медленно втянула воздух. Прислушалась уже не к разбойникам, а к самой себе.

Нить исчезла.

Ладони похолодели, и я вцепилась в борт до боли в пальцах. Нет. Рано они Ивора хоронят. Он сильнее всех, кого я знала, и застать его врасплох ещё суметь надо. А всё странное, нечеловеческое в нём, отчего мне порой становилось не по себе, нынче обнадёживало. Может, эти твари своих так и не дождутся.

Поворот был уже рядом. Я приготовилась, подтянула под себя ногу. Примерилась и уже собралась перемахнуть через борт, когда главарь вдруг сказал:

— Приехали. Сворачивай.

— Прямо здесь?

— Чего непонятного? Тормози! — гаркнул он. — Тут наших подождём.

Худой натянул вожжи, увёл повозку с дороги на небольшую поляну. Проклятье! Ежели кинусь сейчас, то они точно меня нагонят.

Телега дёрнулась в последний раз и остановилась.

— Слезай давай, — велел мне главарь.

— Не дождёшься! — огрызнулась я.

— С норовом девка, — пробасил громила. — Сам её вытащу.

Я отползла вглубь, вжалась спиной в деревянные ящики, укрытые полотнищем. Бугай навис надо мной, загораживая солнце. Схватил за лодыжку и потащил к краю телеги.

— Пусти!

Я лягнула его свободной ногой, метя в уродливую рожу, но он отклонился и дёрнул сильнее. Зашарила руками, ища, за что бы ухватиться, но под пальцами оказалась лишь ткань, которая потянулась вместе со мной.

Я ударилась животом, повисла на краю. Громила подхватил меня поперёк туловища и сбросил вниз, прямо на землю.

— М-м-м…

Дух вышибло. В глазах потемнело от боли. Я перекатилась на спину, хватая ртом воздух. Все трое нависли надо мной, и от их гадких взглядов меня пробрал озноб.

— А добыча-то ничего, — протянул худой. — Не зря прихватили.

Главарь сплюнул в траву.

— Гляньте, какая смирная стала. Скоро поймёт, кто теперь ей хозяин.

Я упёрлась ладонью в землю и попыталась сесть. И тут увидела кинжал в сапоге громилы. Совсем близко. Только руку протянуть.

Не мешкая, я ухватилась за рукоять, дёрнула на себя. Полоснула наотмашь, угодив чуть выше колена. Грабитель взревел и схватился за ногу.

— Сука! Тварь! Башку оторву!

Я вскочила и выставила нож перед собой.

— Не подходите ко мне! Убью!

Худой загоготал, а главарь зло ощерился:

— Бросай нож, подстилка. Целее будешь.

— Да я лучше сдохну!

Он медленно пошёл на меня. Я попятилась назад. До деревьев оставалось шагов десять. Добраться бы до чащи, а там беги куда глаза глядят…

Я махнула лезвием, но он увернулся и ударил по запястью. Нож выскользнул из рук.

Главарь подсёк меня под ноги. Я упала, распластавшись по траве. Сапог тяжело врезался мне в живот. И ещё раз. Я захрипела, подтянув колени к себе.

— Ну всё, сейчас я научу шавку уму-разуму! — рявкнул громила, подойдя ближе ко мне.

Но главарь остановил его:

— Остынь. Я первый её оседлаю.

Нет-нет-нет… Только не это!

— Она порезала меня! Дай поквитаться!

— Сперва ногу перевяжи. После с ней разберешься.

Бугай выругался, но отошел.

Главарь рывком перевернул меня на живот, впечатав лицом в землю, заломил руку за спину.

— Пусти! Не тронь меня!

Сверху на меня навалилась тяжесть потного, вонючего тела. К горлу подступила желчь. Я дёрнулась изо всех сил, забила ногами, но он придавил сильнее, не давая даже вдохнуть.

— Держи её крепче, — засмеялся худой. — Ишь, какая резвая.

— Ничего. Сейчас присмиреет.

Чужая ладонь прошлась по моей ноге, задрала юбку.

— Нет! Не смей! — заорала я во всю глотку.

Мир сузился до маленького клочка земли перед глазами. Сердце билось так яростно, будто норовило проломить мне рёбра изнутри.

Нет…

— Убери. От неё. Руки.

Я зажмурилась, не удержав всхлипа.

Боги милостивые, Ивор! Он пришёл за мной. Я знала! Знала, что он найдёт меня.

Тяжесть исчезла. Воздух ворвался в лёгкие. Я одёрнула юбку и поползла прочь, цепляясь пальцами за траву. Ноги не слушались, и я почти волочила их за собой, пока не упёрлась плечом в шершавый ствол дерева.

Обхватила себя руками. В носу всё ещё стояла вонь от этого подонка, а по коже словно ползали мерзкие пальцы. Плач подступил к горлу, но я стиснула зубы. Прижала руку к груди, вновь ощутив в ней уже знакомую тягу.

Нить вернулась.

— Это что ещё за пугало? — буркнул громила.

— Так торопился, что портки по дороге потерял?

Гогот разбойников прокатился над поляной. Что их так развеселило?

Я обернулась и увидела Ивора. Он стоял шагах в двадцати от меня, совершенно голый и босой.

Оглядела его с головы до ног. Ещё вчера я бы со стыда сгорела да глаза отвела. Нынче мне было не до его наготы.

Он и вправду был здесь, со мной. Это главное.

Его грудь тяжело вздымалась, ноздри широко раздувались. Он был взмылен, весь в крови и пыли. На боку, чуть ниже рёбер, зиял длинный порез, но края уже стянулись и покрылись корочкой, будто рана была нанесена несколько дней назад.

Не может быть. Даже при всей его скрытности, такую рану я бы точно не проглядела.

— Эй, голый мужик! — главарь шагнул к Ивору, подвязывая пояс. — Ты кто такой, чтоб отрывать меня от девки?

Худой с громилой встали по бокам от главаря, взявшись за оружие.

Но Ивору на них, кажись, было плевать. Он внимательно оглядел меня, подмечая всё: растрёпанные волосы, исцарапанные руки, следы побоев на лице. Глаза потемнели, и с каждым ударом сердца его черты ожесточались всё сильней, покуда в них почти не осталось ничего человеческого.

— Вы все покойники, — прорычал он.

Ответом ему был громкий смех. Глупцы. Неужто не видят того, что вижу я?

Ивор оскалился, и в следующий миг сорвался с места. Я едва успела моргнуть, а он уже стоял вплотную к громиле. Одна рука легла тому на затылок, другая ухватила за подбородок.

Резкий рывок. Хруст.

Громила обмяк и рухнул к его ногам.

— Ах ты тварь! — взревел главарь, выхватывая кинжал.

Я зажмурилась и уткнулась лбом в колени. Послышался топот, тяжёлые удары. Ругань и грохот, будто кто-то врезался в борт повозки. Лошадь забила копытами.

— Стой! Стой, сука!..

Голос оборвался влажным хрипом.

— Не надо! Я не трогал её! Слышишь? Я её даже пальцем не…

Ещё удар. Мучительный стон.

И тишина. Только над лесом шумели встревоженные птицы.

Я ещё долго не решалась поднять голову. Привалившись спиной к дереву, я прикрыла глаза, больше не удерживая слёз.

Ивор пришёл за мной.

Только отчего же он не подходит?

Прислушалась. Трава шуршала под его ногами. Потом что-то глухо стукнуло, заскрипела кожа, зашуршала ткань.

Что он там делает?

Любопытство пересилило, и я открыла глаза.

Ивор стоял ко мне спиной возле тела громилы и подвязывал на себе его порты. Затем надел сапоги и обернулся. Увидел мои слёзы, и му́ка исказила его лицо.

— Верея…

Я набрала полную грудь воздуха, но словно не могла надышаться. В груди вдруг стало слишком тесно от облегчения, отрады, и острого желания быть ближе к нему.

Он сразу пошёл ко мне, и сердце сбилось с ритма. Я ждала: сейчас он опустится рядом, утешит меня…

Но Ивор сел в паре шагов. Я чуть не застонала от досады. Уставилась на дыру в портах, что осталась от удара ножом. До ломоты хотелось коснуться его, провести ладонью по плечу, зарыться пальцами в его спутанные волосы.

— Верея. Они успели?.. — Он осёкся, стиснул зубы. — Успели сделать это с тобой?

— Нет, — я закивала головой. — Не успели.

Ивор закрыл глаза, медленно выдохнул. Плечи его расслабились, будто он сбросил с них неподъёмную ношу.

А ко мне так и не придвинулся.

И тогда я сделала это сама.

Подползла ближе, осторожно коснулась его руки. Ивор замер, глядя на мои пальцы поверх своих. Потом судорожно вдохнул, будто до этого и не дышал вовсе. Черты его разгладились, и тёплая, шершавая ладонь сомкнулась вокруг моей. Я замерла, чувствуя, как по нашей нити скользнуло тепло от его груди к моей, выравнивая биение сердца.

И мне было мало.

Я потянула его к себе. Он подался было следом, но вдруг остановился.

— Верея, я весь в крови, в пыли и леший знает в чём…

Я подняла на него взгляд:

— И пускай. Обними меня.

Ивор, казалось, не поверил. Зрачки его расширились, губы приоткрылись, и мне почудилось, что сейчас он вновь велит держаться от него подальше.

Но вместо того он порывисто притянул меня к себе.

Так резко, что я едва успела вздохнуть. Руки его сомкнулись у меня на спине, стиснули почти до боли, словно стоило ослабить хватку хоть на миг, и меня снова у него отнимут.

Зарывшись лицом в мои волосы, он прошептал:

— Верея…

Я вцепилась в его плечи и прижалась щекой к горячей коже. Грудь его тяжело вздымалась, сердце бешено колотилось, а руки всё крепче прижимали меня, не позволяя отстраниться ни на вершок.

Я льнула к нему теснее, ещё теснее, чувствуя жар его тела, скользящие по спине ладони, и голова кружилась от мысли, что Ивор не отталкивал меня, что его жаркие прикосновения стирали с меня весь ужас прожитого дня.

— Я думал, доберусь, а тебя уже… — выдохнул он едва слышно. — Я чуть с ума не сошёл.

Я хотела отстраниться, чтоб заглянуть ему в глаза. Но стоило мне податься назад, как Ивор тотчас стиснул меня крепче.

Не отпустил.

— Ивор…

Он склонился ниже и уткнулся носом мне в плечо.

Я закрыла глаза и обвила руками его шею. Мои пальцы скользнули в спутанные волосы, медленно перебрали пряди на затылке.

С его губ сорвался тихий стон. Он стиснул ткань моего сарафана, а горячее дыхание обожгло мне кожу, отчего по спине прокатилась дрожь.

— Я здесь, Ивор, — прошептала я, прижавшись щекой к его виску. — Ты успел. Я знала, что ты придёшь.

Глава 26. Колдовские глаза.

Ивор.

Надо было убираться отсюда прежде, чем стемнеет. Вернуться к Еремею и Сивене, найти подходящий ночлег.

Но пальцы Вереи ласкали меня, и я чувствовал её тепло, её дыхание у своего виска, и не мог насытиться, не мог заставить себя отпустить. Едва не застонал от одной лишь мысли, что она сама пришла в мои руки, позабыв о своём сокольнике.

Хотелось спрятать её от всего света, до одури ею надышаться, и чтобы солнце навеки застыло в небе, позволив мне остаться в её объятиях.

Но рано или поздно Верея сама опомнится. Она своими глазами увидела, что я убийца и чудовище. После такого немудрено, если захочет убежать от меня без оглядки.

И тут её ладони медленно соскользнули с моей шеи.

Я нехотя отстранился. Она вся обмякла, а её голова безвольно склонилась к моему плечу.

— Верея?

Она не ответила. Будто с десяток плетей разом хлестнули меня, и следом в голову полезли самые жуткие мысли.

Неужто сил не соразмерил? После всего, что нам довелось пережить, сам, своими руками погубил её?

Я убрал волосы с её лица и прислушался. Дыхание глубокое, ровное.

Она просто уснула.

Боги, какой же я одержимый подонок. Дорвался до неё и думать забыл обо всём, даже не приметив, как она измучена.

Пора было уходить. Я подхватил Верею на руки, поднялся, и всё тело отозвалось ломотой. Раны уже почти не беспокоили, но мышцы будто налились свинцом. Теперь, когда бешеная гонка осталась позади, я наконец почувствовал, чего она мне стоила.

Я прикрыл глаза и потянулся к чудищу, прося у него ещё немного сил. Оно тоже выдохлось, притихло, но я знал: ради Вереи отдаст последнее, как отдал бы и я.

По жилам растёкся знакомый жар, усталость немного отступила. Я уложил Верею в повозку и заметил под скамьёй небольшую кожаную суму. Прежде такой у нас не было. Разбойничья, что ли?

Внутри оказалось серебряное блюдце да золотое яйцо. Повертел находку в пальцах. На кой ляд кому-то понадобилось делать яйцо из золота? Знать бы ещё, у кого его отняли, можно было бы вернуть, а теперь поди сыщи хозяина.

Я положил суму обратно. Подошёл к лошади, что стояла в тени и щипала траву, а на груди у неё белела засохшая пена.

— Бедняга, — пробормотал, погладив ей шею, — потерпи ещё немного.

Подвёл кобылу вместе с телегой к журчащему в низине ручью. Пока она жадно пила, смыл кровь со своего лица и рук, а после плеснул ей водой на шею и круп. Хорошенько обиходить лошадь времени не было, но доберёмся до ночлега, там уж займусь ею как следует.

Хоть гнать я не собирался, повозку всё равно будет трясти на кочках. Потому, вернувшись к дороге, я забрался на облучок и усадил Верею к себе на колени. Одной рукой прижал её к себе, а второй взялся за поводья.

Повозка тронулась, и она уткнулась носом в ложбинку между моим плечом и шеей.

Щемящее чувство разрослось в груди. Всё, что случилось сегодня, будто разом вытравило из моей головы дурную надежду, что ежели Верея сыщет своего сокольника, я сумею остаться в стороне.

Глупец.

Так же я заблуждался когда-то с Рагной.

Высокая, статная, с чёрной косой и глазами ясными, точно зимнее небо. Я всегда подозревал, что было в ней нечто колдовское. Иначе как объяснить, что даже чудище её приняло?

Я ничего от неё не таил. Поведал даже о том, как пятнадцатилетним очнулся подле мёртвого отца с его кровью на руках. Что произошло, не помнил, но всё понял, когда чудище впервые зарычало внутри меня.

Даже узнав об этом, Рагна всё равно осталась со мной. И тогда я поверил, будто судьба смилостивилась надо мной. Когда Лес звал, я уходил исполнять свой долг, а после неизменно возвращался домой, к ней.

Но четыре года назад ко мне пришёл голод. Чудище начало сходить с ума, выворачивало моё нутро, день и ночь рвалось неведомо куда. Порой я часами корчился на полу и кричал, пока Рагна поила меня отварами, растирала сведённые судорогами руки и коротала подле меня бессонные ночи.

Однажды, во время такого приступа, чудище вырвалось на волю рядом с ней.

Помню, как Рагна протянула к нам руки, веря, что мы не причиним ей зла. И как после поползла прочь, пока мы медленно шли на неё, рыча. Как побелело её лицо и широко распахнулись колдовские глаза, те самые, что прежде всегда смотрели на нас с обожанием, а нынче в них плескался ужас.

Лишь это зрелище помогло мне обуздать чудище и остановиться в последний миг.

Тогда я всё понял. Рагна простит меня. Скажет, мол, беда позади, и нам надобно лишь пережить эту ночь. А после ещё одну. И так будет до того дня, когда я не сумею остановиться. Дня, когда увижу её бледную, неподвижную, а сам буду стоять над ней с окровавленными руками, не помня, что сотворил.

В тот же день я ушёл от Рагны. Позволил чудищу увести меня туда, куда оно так рвалось. Дабы узнать, зачем оно отбирало дорогих мне людей и велело оставить дом, в котором я был счастлив.

Чудище привело меня к Верее.

Когда я увидел её впервые, она стояла подле сокольника с охапкой цветов и смотрела на него так, будто больше никого на всём белом свете не существовало. И меня захлестнула такая ярость, что в тот миг я возненавидел незнакомую девицу с зелёными глазами. Хотя и понимал, что она не сделала мне ничего дурного, даже не ведала, чего мне стоила дорога к ней.

Тогда я ещё не знал, что однажды Верея станет мне дороже всех, кого чудище уже успело отнять.

С Рагной мне было хорошо.

А Верею я любил.

Когда впереди показался бурелом, солнце уже легло на верхушки деревьев, растянуло на дороге длинные тени. До сумерек оставалось всего ничего, а мне ещё предстояло перебраться через брод и отыскать место для ночлега.

Я остановился у обочины и снова уложил Верею в повозку. Она даже не проснулась.

Еремея нашёл там же, где оставил, только теперь он лежал на боку, подложив ладонь под щёку, и тихо сопел. Видать, уже приходил в себя. Глядишь, скоро опять начнёт молоть языком без передышки. И пусть. Лишь бы поправился.

Я напрягся, когда понял, что Сивены рядом с ним не было. Обыскал весь бурелом, но соколица словно сквозь землю провалилась.

Выдохнув, я провёл ладонью по лицу. Ни перьев, ни крови вокруг не было. Видать, она очнулась и улетела куда-нибудь переждать слабость. Нрав у этой птицы скверный, а когти такие, что не всякий лесной зверь к ней сунется. Зато хозяйке своей предана, как сторожевая псина. Наберётся сил, и глядишь, сама нас сыщет.

Когда Верея проснётся, первым делом её обрадую.

Я поднял Еремея с земли, взвалил на плечо. Ноги подкосились, и я едва не упал, но в телегу его всё же уложил. Зараза. Худой, но нынче казался мне тяжелее наковальни.

Сил во мне оставалось всё меньше, а надо было ещё разыскать ночлег. Я взял кобылу под уздцы и повёл через брод. Вода доходила почти до колен, колёса застревали меж камней, и пару раз пришлось плечом выталкивать повозку. Как только она выкатилась на сухую землю, за спиной раздался вскрик Вереи.

Я подбежал к ней. Она сидела, вцепившись в борт, и ошалело озиралась по сторонам.

— Тише, тише…

Она словно не слышала. Глянула на меня, потом на свои руки и вдруг заметила лежащего рядом Еремея. Снова взвизгнула и шарахнулась прочь, ударившись спиной о ящики.

Проклятье. Одному лешему ведомо, сколько времени она провела в этой повозке с теми сволочами, не зная, куда её везут, какая участь ждёт впереди. И как долго пережитое будет ходить за ней по пятам.

— Верея, — позвал я тихо. — Я здесь. Всё закончилось.

Она часто заморгала, всматриваясь в моё лицо, и мало-помалу взгляд её прояснился. Хотелось притянуть её, прижать покрепче, отогнать всё дурное, что чудилось ей. Но я боялся ещё сильнее её напугать.

Судорожно втянув воздух, она дрожащим пальцем указала на Еремея:

— Это… — её голос срывался. — Это… Он что, помер?

— Живой, — заверил я. — Поправится.

Будто в подтверждение Ерёма заворочался и что-то пробормотал во сне.

Она подняла на меня блестящие от слёз глаза, и проклятое бессилие расползлось во мне, отравляя хуже всякого яда.

— А Сивена?..

— Улетела, — выпалил я и тут же поспешил добавить: — Когда вернулся к Еремею, её уже не было. Я всё там обошёл. Думаю, сама очнулась и затаилась где-нибудь. Ты же знаешь её, птица упрямая. Куда она от тебя денется?

Верея всхлипнула и прижала ладонь ко рту.

— Улетела… — выдохнула она. — Правда?

— Почти уверен. Будь с ней всё плохо, я бы это понял.

Ещё немного она смотрела на меня, будто силилась поверить, а после кивнула. Плечи её расслабились, пальцы разжались, отпуская борт, и тогда я понял, что всё это время сам едва дышал.

— Мне показалось, что они вернулись, — прошептала она, утирая щёку. — Я испугалась.

— Не вернутся. Они больше не тронут тебя.

Верея промолчала, а потом взгляд её скользнул по мне сверху вниз. Лишь теперь я вспомнил, что стою перед ней в чужих портках, да без рубахи. И когда она снова подняла глаза, я уже догадался, о чём она спросит.

— Ивор… а как ты догнал разбойников?

Я выдохнул. Что ж… издалека зашла, моя кроткая Верея. На деле же ей выведать хотелось, почему явился за ней в чём мать родила.

Только рассказывать о чудище я не собирался. Рагна знала правду, и это едва её не погубило.

— Не могу сказать, — наконец произнёс я. Слова царапнули горло. — Прости.

Верея поджала губы и посмотрела мне за спину. Прищурилась, всматриваясь в сумеречный лес.

— Гляди. Что там? Как будто хижина.

Я обернулся. Меж деревьев проглядывал край покатой, поросшей мхом крыши. Догадка мелькнула сразу, но прежде надо было проверить.

Хотел было велеть Верее подождать у повозки, но не мог оставить её одну даже на несколько десятков шагов. Помог ей спуститься на землю, взял за руку и повёл через заросли за собой.

Это оказалась изба. Я прислушался, оглядел землю возле крыльца, но ничего дурного не заметил.

— Держись за моей спиной, ладно? И не отходи ни на шаг.

Дверь была не заперта. Внутри пахло деревом и сыростью. Очаг, стол, две лавки, длинный лежак вдоль всей стены, обереги на окнах, сундук да охапка сухих поленьев в углу.

Я заглянул во все углы, принюхался. Ни людей, ни следов нечисти.

Хотел пройти к очагу, когда наконец заметил, что до сих пор держал Верею за руку, а она всё это время ходила за мной по пятам.

Я спешно выпустил её ладонь и взъерошил себе волосы на затылке.

— Переночуем здесь.

На её лице смешались растерянность и тревога.

— Но разве это… не чужое жилище?

— Думаю, это путевая изба. Такие ставят для путников, по большей части купцов и охотников. Чтобы было где ночь переждать да от непогоды укрыться.

Брови Вереи поползли вверх.

— И что, прям без хозяина и платы? Всякий может остаться тут?

— Верно. Кто первым пришёл, тот и ночует. Их не на каждом шагу встретишь. Нам очень повезло.

Верея осмотрела оставленные на столе припасы: соль, мешочек с крупой, несколько связок лучины, а после заглянула в сундук. Там нашлись одежда, шерстяные покрывала, тряпицы и моток шерсти. Всё старое и кое-где залатанное, зато сухое.

Её лицо на миг просветлело.

— И мы можем просто всем этим пользоваться? Даже забрать с собой?

— Да, только взамен надобно оставить что-то своё. Это древний обычай на Вольных землях. Говорят, путевые избы стоят под защитой Леса, и кто это правило нарушит, навлечёт на себя его гнев.

— А у нас есть что обменять?

— Найдётся.

Верея покосилась на меня.

— Тогда возьми себе другие порты. А эти сожги.

— Сожгу.

Уже стемнело, и потому мы сразу взялись за дело. Верея перенесла наши пожитки и развела огонь, а я устроил на лежаке Еремея, распряг кобылу и пошёл к реке за водой.

А когда вернулся, застал Верею сидящей на полу. Опустив голову, она растирала своё запястье.

Я задержался у двери, заметив на её коже синяки от чужих пальцев. Стиснул зубы, и в горле что-то заклокотало.

Поймав мой взгляд, она спрятала руку в складках юбки.

Я отвернулся, хотя до зуда хотелось подойти и внимательно рассмотреть каждый след, чтобы после снова перебить тех сволочей в своих мыслях.

Но с самого утра мы маковой росинки во рту не держали.

Пока я возился с едой, Верея промыла Ерёме рану и сменила повязку. Сам он очнулся лишь один раз. Пробормотал, что приличные люди спящих не трогают, и снова провалился в сон.

Ужин выдался скромным. Из наших припасов я сварил жидкую похлёбку с вяленым мясом и одной луковицей. Верея проглотила всего пару ложек. Отставила миску и принялась растирать ладонями щиколотки, глядя мимо меня.

— Поешь ещё немного. Тебе силы нужны.

— Не голодна.

И больше слова из неё не вытянул.

От бессилия хотелось выть. Я видел, что с ней творится неладное, но не ведал, чем помочь, как убедить её, что всё дурное осталось позади.

— Устала, — вдруг сказала она. — Я лягу?

— Конечно.

Я расстелил ей покрывало на лежаке, поближе к очагу. Верея натянула его до самого подбородка и закрыла глаза.

Из-за чудища я редко нуждался в отдыхе, но нынче едва держался на ногах. Однако заснуть, будучи перепачканным чужой кровью, всё равно не смог бы.

Прихватив из сундука рубаху и порты, я отправился к реке. Мылся, до скрипа натирая кожу, но спешил как мог и то и дело поглядывал туда, где за деревьями осталась изба.

Глупость. Вокруг ни людей, ни нечисти. Кто здесь до неё доберётся? Но мне всё чудилось, будто стоит задержаться ещё хоть немного, и её снова заберут у меня.

Я плеснул в лицо холодной водой. Совсем рехнулся.

Но стоило вернуться, как тревога уже не показалась такой нелепой.

Верея не спала. Сидела у очага, обхватив колени руками. Покрывало сползло с плеч, распущенные волосы закрывали половину лица. Она едва заметно раскачивалась вперёд и назад и, казалось, даже не слышала, как я вошёл.

У меня внутри всё оборвалось, словно я шагнул в пустоту. Лучше бы она плакала, ругалась. Потребовала немедля отвезти её к сокольнику. Да что угодно, лишь бы не сидела вот так, глядя сквозь огонь.

Я тихо прикрыл за собой дверь. Подошёл ближе и опустился рядом, не решаясь её коснуться.

— Верея? Что с тобой?

Она не ответила, но хотя бы перестала качаться. Некоторое время слышно было, как потрескивают поленья в очаге и сопит Еремей.

— Ивор, почему ты не говоришь мне правду?

Глава 27. Хозяйка.

Иногда достаточно потянуть за одну нить, чтобы распустить всё полотно. Я же чувствовала себя так, будто сама обратилась в тряпицу, из которой за один день выдернули слишком много. Еремея едва не убили, Сивена исчезла, а стоило мне приблизиться к тайне Ивора, как он опять от меня отгородился.

Кожа на запястьях зудела. Я потёрла её, задев пальцами синяки, и почудилось, будто чужая ладонь вновь стискивает мою руку.

Надо собраться с духом. Хотя бы попытаться…

— Почему? — повторила я, глядя, как помрачнел Ивор. — Ты ведь понимаешь, что я всё вижу? Когда пришёл за мной… ты был совсем другим.

Он устало провёл ладонью по своей шее.

— Верея…

Я ждала ещё хоть слова, но он подцепил ногтем уголёк и затолкнул его обратно в очаг. Опять мы вернулись к тому, что, казалось, оставили ещё в Старобеже.

— Скажи, в тебе есть чары? Нечистая сила?

— Ни то ни другое.

Ну хоть на этот раз не отмолчался.

— Тогда что? Ты не человек?

— Верея…

Ивор поднялся, отошёл к столу и скрестил руки на груди. Огонь бросал рыжие отсветы на его плечи, и я невольно вспомнила, как прижималась к ним щекой, как его дыхание касалось моего лица…

— Скажи мне только одно, — попросила я тише. — Ты опасен для меня?

Он словно окаменел. Даже грудь перестала вздыматься. Кадык дёрнулся, будто ответ встал ему поперёк горла.

Наконец Ивор кивнул.

— Да.

Вопреки его ответу, нить на сердце натянулась, а по груди разлилось знакомое тепло.

— Я тебя не боюсь.

Уголок его рта дёрнулся вверх, да только улыбкой это назвать было трудно.

— А стоило бы, Верея.

Ивор шумно втянул воздух, когда я поднялась и подошла к нему, остановившись в двух шагах. Между нами осталось всего ничего, а казалось, будто это расстояние длиннее всей дороги от родной деревни до Вольных земель.

— Не верю я, что ты хочешь причинить мне зло.

— Разумеется, не хочу.

— Тогда почему…

— Потому что могу это сделать!

На лежаке заворочался Еремей. Мы стихли и подождали, покуда он не повернулся к стене и вновь не засопел.

— Могу ненароком сделать тебе больно, — повторил Ивор уже тише.

Он упёрся ладонями в стол и стиснул край так, что костяшки побелели.

— Потому и молчу. Поверь, Верея, ты сама не хочешь знать правду.

Я не сразу поняла, что он сказал. А когда смысл наконец дошёл, пальцы сами сжались в кулаки. Злость подступила к горлу, и она же придала мне сил.

— Знаешь что? Не решай за меня, Ивор.

Может, и легче было бы ничего не знать. Только поздно он вздумал беречь меня от правды. Будто после всего я могла взять да перестать о нём думать.

И тут под подолом зачесалась лодыжка. Я потёрла её другой ногой, но легче не стало.

Проклятье. Да сколько можно?

Видать, паршивые воспоминания, что роились в голове, проступили у меня на лице, потому что Ивор тут же оттолкнулся от стола.

— Что с тобой?

Я промолчала. Прошла мимо него к сундуку, открыла и вытащила первое, что подвернулось под руку. Хотела хлопнуть крышкой, но вовремя спохватилась и осторожно опустила её, после чего направилась к двери.

— Верея, погоди. Что ты делаешь?

— А на что похоже? — буркнула я. — Ухожу.

Ивор шагнул к двери и загородил мне дорогу. Я сердито глянула на него, и он сразу отступил на полшага, однако пройти всё же не дал.

— Куда ты собралась среди ночи?

— К реке.

Я поморщилась. Зуд появился вновь, да такой сильный, что мне захотелось содрать с себя кожу.

— Верея, прошу. Там может быть опасно.

— А мне всё равно. Дай пройти.

— Верея…

— Как ты не понимаешь? — прошипела я. — Я просто хочу смыть с себя их руки!

Знакомая тень легла на глаза Ивора. В них будто сгустились грозовые тучи, с лица разом ушла усталость. Челюсть напряглась, ноздри раздулись, и передо мной опять стоял тот человек, что пришёл отбивать меня у разбойников.

А человек ли он вообще?

Этого мне знать не полагалось.

— Я пойду с тобой.

— Ещё чего. Я хочу побыть одна.

— Побудешь, — спокойно ответил он. — Смотреть на тебя не стану. Только за лесом прослежу.

Я поджала губы. Хотелось из вредности отказаться, да осторожность всё-таки пересилила. Я кивнула, и тогда он наконец отступил, выпуская меня в ночную темень.

Река всё ещё хранила дневное тепло. У поверхности она ласкала кожу, а струи похолоднее вились вокруг щиколоток. Я ступала по мягкому илу, обходя скользкие камни, покуда не зашла по пояс.

Луна серебрила расходившуюся вокруг меня рябь, в осоке стрекотали сверчки, а Ивор стоял у кромки леса спиной ко мне. Нить тянула за сердце, не давая забыть ни о нём, ни о нашем разговоре.

«Могу ненароком сделать тебе больно».

Он всякий раз вставал между мной и бедой. И даже сейчас берёг меня с берега. Так что пускай твердит что хочет.

Я ему не верила.

Зачерпнула полные пригоршни, омыла лицо, руки, плечи. Грязь сходила легко, мутными струйками стекала по локтям, а мне всё было мало. Я тёрла себя снова и снова, покуда кожа не разгорелась под ладонями.

«Поверь, Верея, ты сама не хочешь знать правду».

А я и не просила его решать, какую правду сумею вынести. Да и с чего он взял, будто ведает, чего я хочу?

Я даже сама того не ведала.

Зашла глубже, прохлада коснулась ключиц. Остановилась, позволяя ей обнять меня. Распущенные волосы разошлись вокруг тёмным веером и защекотали спину да плечи.

Мимо проплыл осиновый лист. Покружился немного, а после течение подхватило его и понесло прочь. Я проводила его взглядом, покуда он не уплыл далеко-далеко и не стал маленьким тёмным пятнышком средь лунных бликов.

Река всё забирала с собой. И ничего не возвращала.

Тогда я набрала полную грудь воздуха и погрузилась в неё с головой.

Ухватилась за большой камень на дне и замерла.

Тишина оглушила. Над кромкой дрожала луна, и оттого казалось, будто до поверхности теперь не рукой подать, а целую жизнь плыть. Течение толкало, раскачивало меня, словно примерялось, сумеет ли сорвать с места. Стоило только разжать пальцы, и река потащила бы меня за собой, куда ей вздумается, а мне осталось бы барахтаться да ждать, когда она отпустит.

И отпустит ли?

Я всё ждала, ждала…

Ладони крепче стиснули скользкий камень. Ступни утонули в мягком иле, а под ним лежало твёрдое дно. Вода давила на уши, горло свело, а в груди начало жечь от нехватки воздуха. Всё сильнее хотелось рвануть прочь из водяного плена, в который я по собственной воле себя заточила.

Видать, совсем тронулась умом.

И тут сквозь грохот крови в ушах я наконец почувствовала.

Река всё норовила забрать меня, но покуда в лёгких ещё хватало воздуха, тело слушалось моей воли, а силы не иссякли, я могла уйти, стоило лишь пожелать.

Пускай чужие руки оказались крепче моих, пускай стихия могла меня одолеть. Но никому не дано было владеть мною без остатка. Никому.

Я сама себе хозяйка.

Вынырнула на поверхность, и воздух жадно ворвался в грудь. Откинула назад волосы, провела ладонями по лицу. Постояла немного, тяжело дыша, пока вода тихо плескалась у подбородка.

Моя кожа наконец перестала зудеть.

Я подняла глаза к берегу и заметила, что Ивор замер в нескольких шагах от воды. Он всё так же держался ко мне спиной, как и обещал, однако плечи его напряглись, а руки сжались в кулаки.

— Верея? — позвал он осипшим голосом.

Я поёжилась от холода, и обнаженную кожу покрыла россыпь мурашек.

— Д-д-авно ты тут?

Ивор шумно выдохнул и опустил голову.

— Выходи, пока не простыла.

Бросив это, он отошёл обратно к лесу, упёрся рукой в осиновый ствол. Его пальцы подцепили край отставшей коры и принялись отламывать её кусочек за кусочком. Я даже не видела его лица, но нутром почуяла тревогу, исходившую от него.

От догадки, толчком ворвавшейся в голову, по коже снова побежали мурашки, и на сей раз холод был ни при чём.

Выходит, рядом с ним хворь меня не одолевала и разум вовсе не мутился. Нечто неведомое связывало нас с Ивором, позволяло чувствовать друг друга на расстоянии, ведать о том, чего никто другой знать не мог. И будь я проклята, если всё, что творится со мной, не имело отношения к тому, что он так упорно от меня скрывал.

«Поверь, Верея, ты сама не хочешь знать правду».

Думаешь? Правда так думаешь, Ивор?!

Я пошагала к берегу, шлёпая ногами по воде, выбралась на сухую траву и сердито отжала волосы. Подхватила одежду и встряхнула со всей силы. Полотно громко хлопнуло, разрывая тишину.

Сорочка с косым воротом да порты оказались совсем невелики. На Ивора такие не налезли бы и до колен, да и Еремею пришлись бы тесны, словно прежний хозяин носил их, будучи ещё юнцом.

Вот так повезло. Жаль, на откровенность одного кузнеца моей удачи не хватило.

Одежда была мне почти впору, только штанины пришлось подвернуть. Сама не поняла, как управилась, ибо от злобы руки колотились в мелкой дрожи. Под кожей быстро разошёлся жар, и, казалось, даже воздух вокруг меня раскалился. Больше всего сейчас хотелось полезть обратно в воду, но отвадили меня от этой затеи паршивые завязки.

Я сунула ноги в башмаки и протопала мимо Ивора к избе, даже головы в его сторону не повернув.

Он сразу двинулся следом, и всю дорогу я слышала за спиной его тяжёлые шаги да сердитое сопение. Он молчал, но от него так и веяло чем-то мрачным. Язык чесался обернуться да спросить, с чего это он вздумал на меня злиться. Не ему указывать, как мне в реке купаться.

Хотя нет. Меня и без того распирало, а скажи он сейчас хоть слово, я, чего доброго, брошусь на кузнеца с кулаками.

Я поднялась на крыльцо, и уж была занесла ногу над последней ступенью, когда его голос настиг меня:

— Верея, зачем ты ныряла в реку?

Я медленно обернулась. Ивор стоял у подножия и тяжело дышал. Его волосы растрепались, одну ладонь он собрал в кулак, а во второй всё ещё держал кусочек коры, понемногу отламывая от неё пальцем.

— Просто купалась, — ответила я, нагло вздёрнув подбородок.

— Купалась? — процедил он по слогам. — Ты не всплывала, покуда тебе дышать стало нечем.

Наши лица оказались почти вровень. Чернота затопила его глаза, и смотрел Ивор так жадно, будто готов был сам забраться мне в голову да выведать всё, что я не желала ему говорить. И теперь я знала: прежде мне не мерещилось. Они, проклятые, вправду меняли цвет, стоило ему утратить над собой власть.

— Откуда тебе знать, что я чувствовала под водой?

Кусочек коры трухой рассыпался в его пальцах, но Ивор будто и не заметил. Так и стоял, растирая древесную пыль.

Попался. Сам угодил в свою же ловушку и, судя по тому, как заходили желваки на скулах, прекрасно это понимал.

Губы его приоткрылись, но ответа я не дождалась.

— Молчишь? Так и думала. Раз сам правды не говоришь, не требуй её и от меня.

Я упивалась маленькой победой, а Ивор шумно втянул воздух. Взгляд его снова отыскал меня, но прежней растерянности в нём уже не осталось.

— Ты могла погибнуть, Верея!

— Но не погибла же!

— Я стоял там и ждал, когда ты наконец вдохнёшь! — он шагнул на нижнюю ступень. — Ещё немного, Верея, и к лешему полетело бы моё обещание. Я уже почти бросился в воду за тобой.

Во рту пересохло, и я вцепилась пальцами в поручень. Могла подняться выше, отойти к двери, да только отступать перед ним не собиралась. Пусть сам назад пятится!

— А я тебя об этом не просила! Не надо за мной кидаться, коли это тебе поперёк горла. Держись подальше, как всё время велишь делать мне!

Я быстро пожалела о выпаленных в горячке словах. А Ивор поднялся ещё на ступень, не отрывая от меня почерневших глаз. Его черты заострились, губы сжались в тонкую линию, и моё сердце забилось у самого горла. Будто я всё это время дразнила зверя сквозь прутья клетки, уверенная, что он не доберётся, а потом сама же отворила засов.

— Думаешь, я могу?

Твёрдое дерево под ногами вдруг почудилось мне болотной топью, в которую я уходила по самые щиколотки. Он даже не касался меня, а я всё глубже вязла под его взглядом, пока в низу живота разгоралось пламя, а по спине скатывалась капля пота. Даже в реке, без воздуха, у меня было куда больше власти над собой чем сейчас, когда он так на меня смотрел.

— Думаешь, я способен оставить тебя, Верея?

За грохотом сердца в ушах его слова прозвучали как отчаянный рык. Нестерпимый жар охватил моё лицо, шею, разлился под сорочкой. Ярость всё ещё плавила нутро, но теперь к ней примешался лихой восторг, от которого угасли последние крохи моего рассудка.

А в следующий миг я ощутила его губы на своих.

Я не знала, кто из нас преодолел последний вершок. А может, мы сделали это одновременно? Да и какая теперь была разница, ежели мои пальцы вцепились в ворот его рубахи, а его ладони обхватили моё лицо, и мы целовались с такой яростью, будто всё ещё пытались одержать друг над другом верх в этой ссоре.

Ивор сгреб ладонью мои влажные волосы и потянул назад, вынуждая запрокинуть голову. Его язык скользнул по моей нижней губе, и я застонала, открылась ему, впустила глубже. Сама подалась навстречу, врезалась в него всем телом, требуя ещё. Ивор ответил тем же напором, прижав меня к себе.

От него пахло речною водой, мокрым льном и чабрецом. Его запах стал таким ярким, что чудилось мне, будто он теперь был повсюду: не только под моей кожей, но и в каждом моём вдохе.

— Верея…

Горячие ладони скользнули по мне, обхватили бёдра, оторвали мои ноги от крыльца. Я обвила его шею руками, царапнула ногтями, и Ивор шумно выдохнул мне в рот. Не разрывая поцелуя, поднялся со мною по ступеням и усадил на перила, тут же вклинившись меж моих раздвинутых ног.

Я притянула его к себе, запустила пальцы в волосы. Из его груди вырвался низкий, хриплый стон, такой сладкий, что вскружил мне голову похлеще хмельного мёда. Одна его ладонь легла мне на поясницу, другая медленно поднялась вдоль спины, и я выгнулась навстречу, подставляя шею его губам. Ивор жадно припал к ней, то лаская, то прихватывая зубами, и оттого низ живота стягивало всё туже, а мои бёдра сами сомкнулись вокруг него.

— Ещё, Ивор…

Он что-то прорычал мне в шею и словно с цепи сорвался. Стиснул меня так крепко, что я едва могла вдохнуть. Но в тот миг я меньше всего нуждалась в воздухе.

Его рот вновь обрушился на мой, и не было в том ни нежности, ни осторожности, которыми он прежде отмерял каждое прикосновение ко мне. Целовал меня неистово, почти грубо, и, к собственному стыду, я распалялась лишь сильнее. Сама отвечала тем же, впивалась в его губы, кусала и всё прижималась к нему.

Воздуха не хватало, но всякий раз, когда наши губы размыкались ради короткого вдоха, Ивор тут же находил их снова. Теснил меня всё сильнее, вынуждая отклоняться назад, пока я вдруг не осознала, что за моей спиной пустота да полсажени до земли, а от падения меня удерживает лишь его ладонь на пояснице.

Ещё пару невыносимо коротких мгновений Ивор целовал меня, доводя до исступления. Но вскоре он, словно опомнившись, притянул меня ближе, так, что я едва не съехала с перил. Горячие ладони обхватили моё лицо, и его губы перестали терзать мои, и яростные поцелуи сменились медленной, тягучей лаской.

— Верея… — выдохнул он мне в рот.

Я не желала слышать ничего, кроме своего имени, произнесённого вот так. Ничего.

Ивор мягко отстранился, но не отошёл, и я прильнула лбом к его плечу, тяжело дыша. Пожар всё ещё бушевал под кожей, и теперь я знала: сколько бы он ни жёг меня, унять его мог лишь один человек на всем белом свете. Тот, что стоял сейчас предо мной.

— Нам нужно остановиться, — повторил он тише.

— Нет… — промычала я и уткнулась лицом в его рубаху, вновь вдыхая его запах.

Пусть эта ночь никогда не кончается, а мы так и останемся на этом крыльце вдвоём, не думая о том, что будет после.

Руки Ивора соскользнули с меня. Он отошел к ступеням, а следом исчезло тепло его тела. Ночной воздух пробрался под мокрую сорочку, заставляя меня вздрогнуть.

Я спустилась с перил и поняла, что ноги меня почти не держат. Ухватилась за дерево, дабы переждать, пока дрожь в коленях уляжется.

— Ложись спать Верея, — произнес он хрипло, даже не глядя на меня.

Отвернулся прежде, чем я успела что-либо ответить, спустился с крыльца и направился прочь от избы.

— Ты куда? — бросила я ему в спину.

Он не остановился.

— Ивор, погоди. А ежели там нечисть?

Вопрос сорвался языка, и только тогда я поняла, насколько он нелеп. Нашла кого нечистью пугать.

Ивор замер на последней ступеньке и ухмыльнулся, будто бы тоже это понял. В темноте лица я почти не различала, только глаза его казались чернее ночи.

— Я хуже нечисти, Верея. Разве ты ещё этого не поняла?

Глава 28. Пяльцы и игла.

Что же я натворила?

Вот уже третий день этот вопрос не давал мне покоя ни во сне, ни наяву. И всякий раз всё внутри стягивалось узлом, потому что я уже познала страсть Ивора и теперь не могла притвориться, будто не ведаю, каково это. Губы помнили его вкус и горячее дыхание, когда он жадно, отчаянно целовал меня, будто никак не мог насытиться.

С той ночи Ивор наглухо затворился в себе, вновь обратился в угрюмого кузнеца. Колючего, скупого на слова, непроницаемого болвана, который дал слово больше меня не отталкивать, а сам раз за разом делал именно это, словно взыскивал с меня за то, что мы оба тогда сорвались.

А я всё ещё шла и шла через Вольные земли к человеку, который бросил меня, прислав письмо из четырёх строк. В день, когда должна была состояться наша свадьба.

И на кой ляд я это затеяла?

Ослабший на талии пояс выдернул меня из дум. Я перехватила посох под мышку и туже затянула узел. Мужская одежда в дороге оказалась куда сподручнее сарафана, хоть и сидела на мне непривычно. За неё мы оставили в путевой избе нож, моток верёвки и несколько восковых свечей, с лихвой возместив всё, что взяли.

День выдался жарким и тихим. Солнце припекало макушку, дорога пылила под ногами, а лошадь шла ровным шагом, отмахиваясь хвостом от мух.

Еремей почти всё время спал в телеге. Ему уже стало лучше, но вёл он себя непривычно тихо. Больше не травил баек, не цеплялся к нам, лишь бы потешиться. И я многое бы отдала за его болтовню, которая могла заполнить тягостное молчание между мной и несносным кузнецом.

К полудню мы остановились у ручья. Пока Ивор поил лошадь, я достала из мешка хлеб и поделила на три части. Одну подала Еремею, ожидая, что сейчас он заявит, мол, раненому товарищу полагается кусок побольше. И тогда я без раздумий отдала бы ему свой.

Но Еремей лишь надкусил, пожевал без всякой охоты и вернул остатки мне.

— В горло не лезет, — тихо пояснил он.

Я кивнула, стараясь не разреветься. Боги, хоть бы скорее поправился...

Поела сама, а затем завернула оставшийся хлеб в тряпицу и понесла к ручью.

Ивор сидел на земле, привалившись спиной к дереву и вытянув одну ногу. Перекатывал в зубах травинку, глядя, как лошадь мирно паслась поблизости, а солнце золотило её спину.

— Благодарю, — сказал он, забрав у меня свёрток.

Я прислушалась к нити, не ощутив ни горечи, ни злости, что временами просачивались по ней, отчего мне становилось вдвойне скверно. И тогда решилась присесть рядом с ним.

Ивор выбросил травинку, глянул на меня исподтишка, но ничего не сказал.

Пока он ел, отламывая от хлеба по кусочку, я ждала. Может, хотя бы сейчас мы поговорим? Или он спросит у меня что-нибудь, дав надежду, что мы ещё сумеем продолжить путь, как раньше, не шарахаясь друг от друга так, будто мы чужаки.

Но Ивор стряхнул крошки и поднялся, молча потопав к телеге.

— Пора, — бросил через плечо.

Вскоре мы двинулись дальше. Ивор, как всегда, вёл лошадь, а я шла впереди и смотрела себе под ноги. Посох постукивал о землю в такт шагам, поднимая маленькие облачка пыли.

И тут на дорогу упала тень. Сердце забилось быстрее, когда я вскинула голову, всматриваясь в синеву неба.

Надо мной летела птица. Я едва могла различить окрас, но уже нутром знала, что это она. Моя Сивена.

Она вернулась ко мне!

Я даже подпрыгнула от радости. Остановилась посреди дороги, потянулась к ней, представляя, как она сядет мне на руку, а я ей расскажу, как сильно скучала.

— Смотри! Сивена вернулась! — обернулась я к Ивору, тыча пальцем в небо.

И тут я увидела такое чудо, что я на миг забыла даже про соколицу.

Ивор улыбался! По-настоящему, во весь рот, да так, что глаза просветлели.

Он притормозил телегу, и я запрыгнула внутрь, случайно задев коленом Ерёму.

— Ай! — возмутился он.

— Прости!

Схватила свой дорожный мешок, чуть не рассыпав пожитки, нащупала перчатку и спрыгнула на землю.

Сивена спустилась ниже, отчего я решила, будто она собирается ко мне. Но у самой развилки соколица вдруг свернула вправо и понеслась над дорогой, уходившей в поле.

Натягивая перчатку на ходу, я побежала следом. Посох, который зажала под мышкой, то бил мне по коленке, то цеплялся за придорожную траву. Уж лучше бы оставила его в телеге.

Позади раздался голос Ивора:

— Верея!

Но я даже не обернулась.

Соколица летела невысоко, держась прямо передо мной. Стоило мне отстать, она закладывала в воздухе круг, дожидалась, пока нагоню, а затем снова устремлялась вперёд. Когда это повторилось в третий раз, я уже не сомневалась, что делает она так нарочно.

— Да иду я, иду! — крикнула я ей.

Сивена уводила меня всё дальше от большой дороги, а я бежала, не понимая, куда она меня зовёт.

Вскоре показалась старая мельница. Видать, давно заброшенная. Дерево потемнело от дождей и солнца, стены покосились, а от одного крыла остались лишь торчащие жерди. Вокруг заросшего двора тянулся низенький плетень.

На нём и сидела Сивена.

Я остановилась в нескольких шагах, уперевшись на посох. Не в силах поверить, что моя соколица здесь, со мной, и мне больше не надо гадать, увижу ли её когда-нибудь снова.

— Ну здравствуй, беглянка.

Я подняла руку в перчатке.

— Иди ко мне!

Упрашивать её не пришлось. Она взмыла вверх, и я невольно зажмурилась, когда ветер, поднятый крыльями, ударил мне в лицо. Спустя миг на руку опустилась знакомая тяжесть, а когти царапнули толстую кожу перчатки.

Я рассмеялась, да так громко, что соколица покосилась на меня круглым чёрным глазом.

— Где ж ты была? Я без тебя, между прочим, чуть с ума не сошла.

До чего же хотелось прижать её к себе, стиснуть обеими руками, однако я вовремя одёрнула себя. Подобные нежности едва ли будут ей по нраву. Она даже гладить себя позволяла далеко не всегда.

И потому я легонько провела костяшкой пальца по перьям на её шее. Сивена вытянула голову и повернула её набок, подставляясь под мою руку.

— Моя птичка, — пробормотала я. — Знаешь, сколько всего без тебя приключилось? Еремея едва не угробили. А Ивор…

Прикусила язык, когда услышала, как подъезжает наша телега. Ивор сидел на козлах. Лица его издали я ещё не различала, да мне того и не требовалось, чтобы знать, что он недоволен.

— Потом тебе расскажу, — тихо пообещала я, ещё раз погладив Сивену.

И тут со стороны мельницы донёсся женский голос:

— Девица!

Я вздрогнула. Щёки вспыхнули оттого, что какая-то незнакомка была свидетельницей моего воссоединения с Сивеной.

Маленькая, очень худая женщина сидела на лавке у стены. Одета была в простой зелёный сарафан, а на её коленях лежали пяльцы. Она окинула меня цепким взглядом, однако рук от вышивки не отняла, продолжив протягивать иглу сквозь ткань.

— Подойди-ка, красавица. Разговор к тебе есть.

— Кто вы? Чего вам нужно?

— Да подойди, не съем же я тебя, — усмехнулась женщина.

И вправду. Она выглядела такой бледной, такой болезненно хрупкой, что, казалось, ежели встанет с лавки, то сразу лишится чувств. Вдруг ей помощь нужна?

Я шагнула ближе, и Сивена тут же слетела с моей перчатки.

— Постой…

Вскинула руку, будто могла её удержать, но соколица быстро набрала высоту, и мне осталось лишь с досадой смотреть ей вслед. Только свиделись, а я даже поговорить с ней не успела. Куда ей так скоро понадобилось?

— Какая красивая у тебя птица, — сказала женщина. — Питомица твоя?

— Я ей не хозяйка, — отозвалась, глядя на тёмную точку в небе. — Сивена сама по себе.

— Как интересно. И посох у тебя добротный. Видно, много дорог ты с ним прошла. Откуда он у тебя?

Я крепче обхватила древко. Ишь, любопытная какая.

— А вам зачем знать?

— Ой, да не бойся. Просто всегда подмечаю вещи, которые не на скорую руку сделаны. Сразу видно, мастер дерево знал да времени на свою работу не пожалел.

Я выдохнула и немного расслабила плечи. Видать, наскучило ей тут одной сидеть, вот и в беседу вовлекает всякого, кто мимо пройдёт.

— Это подарок.

Женщина прищурилась, склонив голову набок, и я обратила внимание на её руки. Пальцы у неё были тонкими, длинными, будто совсем не по маленькой, почти детской ладони. Хотела присмотреться получше, но по нити ко мне скользнула тревога.

— Верея. Отойди от неё.

Обернулась. Ивор уже стоял позади и хмурился.

— С чего это вдруг?

— Просто сделай как я говорю.

Вот ещё! Три дня со мной не разговаривал, а теперь опять начал распоряжаться.

— Да что ты начинаешь? Барышня сидит себе, вышивает…

— Она не та, за кого себя выдаёт.

— А ты разве тот, за кого себя выдаёшь? — едко произнесла женщина.

Меня обдало жаром, и я уставилась на Ивора, который выглядел так, словно угодил в капкан. Таким я уже видела его прежде. У озера, когда русалка сказала лишнее.

Да чтоб вас! Все вокруг знали его тайну. Все, кроме меня!

— И кто же ты? — скрипнула зубами я.

— Кикимора, — ответил Ивор вместо неё. — В мельнице, видать, поселилась.

Я ещё раз оглядела женщину, и всё, чему раньше не придала значения, теперь казалось странным. Слишком уж бледная для человека, сидящего на солнцепёке, да и смотрела она на меня, ни разу не моргнув.

Но куда удивительнее было другое: бежать от нечисти я не собиралась. Меня занимало лишь то, что она знала об Иворе.

— А кто он такой, ведаешь? — я ткнула пальцем в кузнеца.

Кикимора моему вопросу ничуть не удивилась.

— Ведаю.

Вот так просто. У меня даже в животе заныло от предвкушения, и я едва удержалась, чтобы не потереть друг об друга ладони. Ну всё. Допрыгался, кузнец. Сейчас я наконец услышу правду, хочешь ты того или нет.

— Тогда поведай мне.

— Верея…

Я бросила в него сердитый взгляд, и Ивор осёкся.

— Не скажу, девица. Хотела бы я, но не вправе.

— Да вы все сговорились, что ли? — чуть ли не прорычала я.

Кикимора покачала головой.

— Есть слова, которые мне произносить не дозволено. Древним обетом я с Лесом связана, и его не преступишь, сколько ни проси.

Вот опять! Куда ни сунься, везде этот проклятый Лес. То судьбу мою себе присвоит, то рот всякой нечисти заткнёт, лишь бы я ненароком не узнала того, что известно всем вокруг!

Со стороны телеги послышалось шуршание, а следом показалась кудрявая голова Еремея.

— Вам там совсем в голову напекло? Вы зачем с кикиморой толкуете?

Ивор пожал плечами, а я была слишком не в себе и опасалась открыть рот, чтобы ненароком не задеть Ерёму резким словом. Ему и без того было худо.

Не дождавшись ответа, он махнул на нас рукой:

— Ну и леший с вами. Помрём так помрём. Какая теперь разница?

И, кряхтя, снова скрылся под пологом.

— Весёлый он у вас, — заметила кикимора.

— Не такой, как раньше, — отозвалась я.

Она расспрашивать не стала. Ну ещё бы. С чего это наши беды должны нечисть занимать?

— Ты здесь чужая, — хмыкнула она, разглядывая мои порты. — Далеко от дома ушла?

— Я из Мелеградского княжества.

Сама не понимала, отчего торчу возле этой мельницы и отвечаю на вопросы нечисти, словно мы с ней разговорились от нечего делать.

— А куда путь держишь?

— Мы везём припасы для дружины князя Ингвара.

— А я не про телегу спрашиваю, девица. Про тебя саму. Куда ты идёшь?

— Ищу сокольника по имени Ролло. Видала такого?

И тут на меня словно стужа накатила. И хоть солнце припекало, а над дорогой дрожало марево, я поёжилась, чувствуя, как на спине выступил холодный пот.

Вот, значит, как. Ивору совсем не по нраву, что я Ролло упоминаю.

Я только сильнее рассердилась. Три дня он изводил меня молчанием. А ему, получается, не всё равно? И что теперь прикажете с этим делать?

— Сокольника, значит, — протянула кикимора. — И чего тебе от него надобно, раз ты за ним в такую даль пошла?

Я уже открыла рот.

Найти Ролло. Увидеть его. Узнать, правда ли он меня бросил и почему.

— Поговорить с ним хочу, — ответила я.

— А после?

Я призадумалась.

А что после-то?

Во рту пересохло. Столько дней думала лишь о том, как доберусь до Ролло, что ни разу не заглянула дальше этой встречи.

— Я… сама не знаю.

Кикимора кивнула, будто именно такого ответа и ждала.

— А узнать хочешь?

— Верея, — вмешался Ивор. — Не надо с нечистью дела водить.

Я и головы к нему не повернула.

— Хочу!

С тех пор, как я получила письмо Ролло, только и делала, что утопала в вопросах. Мне хоть один ответ бы получить, за который можно было бы ухватиться.

— Тогда помоги мне, — сказала кикимора, протянув пяльцы и иглу. — Закончи вышивку, и она покажет, куда на самом деле ведёт твоя дорога.

Глава 29. Колодец.

— Не надо. Верея, прошу, не делай этого.

Ивор встал предо мной, обхватил ладонями за плечи, вынуждая посмотреть на него.

— Почему же?

Кикимора влезла прежде, чем он успел ответить:

— Ты сам знаешь, молодец, что вышивка ей вреда не причинит. Так зачем же мешаешь? Девица имеет право в будущее своё заглянуть.

Ивор сильнее стиснул мои плечи, наклонился, и его дыхание скользнуло по моей щеке.

— Полагаю, девица и без тебя знает, к кому идёт и зачем, — процедил он.

Ах вот как.

Я вскинула подбородок, но злые слова застряли на языке. Яркой вспышкой перед глазами пронеслись воспоминания о нашем поцелуе, и в животе разлилась болезненная пустота, словно я со вчера крошки во рту не держала.

— Отпусти меня, — отчеканила я.

Он убрал руки, но не отошёл, продолжил сверлить меня взглядом. И я ответила ему тем же.

Кикимора тихо кашлянула, заставив нас вспомнить, что мы тут, вообще-то, не одни.

— Ты мог бы меня убить, молодец, но не спешишь, — заметила она. — Стало быть, знаешь, что я говорю правду.

Ивор наконец оторвался от меня. Отошёл в сторону и произнёс:

— От гибели твоей мне проку нет, ты не опасна. А Верея вправе закончить вышивку, ежели ей так хочется.

Я выдохнула. Не то, чтобы я нуждалась в его разрешении, но… наконец-то до него дошло! Подошла к кикиморе и протянула руку к пяльцам:

— Давай сюда.

— Решительная девица. Такие, как ты мне по нраву, — расплылась в улыбке та. — Только за услугу мою надобно заплатить.

Я стиснула зубы. Вот оно, коварство нечистой! Неужто я и вправду надеялась, что она от доброты душевной мне помочь желает? Дурёха.

— Чего ты хочешь?

Она уставилась на посох. Немигающие глаза загорелись предвкушением.

— Отдай мне его, и будем в расчёте. Уж больно хороша работа! Никогда не могла перед такой устоять.

Я до боли сжала древко. Вручить ей единственное, что связывает меня с папенькой? С родным домом?

Да ни за что.

— Другого ничего не хочешь?

Кикимора покачала головой.

— Могу еды тебе оставить, — предложила я. — Свою долю. Хлеб есть, солонина…

Она посмотрела на меня так, будто я предложила ей пожевать свой башмак.

— Девица, за кого меня держишь? Я дух, а не упырь какой-нибудь, чтобы на мясо кидаться!

Ивор тихо усмехнулся, а я почувствовала себя глупой. Ну вот откуда мне было знать? Я вообще кикимору прежде не встречала.

Нахмурилась, перебирая в уме все свои пожитки.

— У меня есть огниво! Хочешь? Могу тебе отдать.

— На кой мне огниво?

— Ну как же… чтоб огонь разводить!

— Ишь ты. Я тут много веков сидела и всё ждала, когда же добрая девица придёт да научит меня пламя высекать.

— Ну вот видишь, как удачно сложилось… — неуверенно пробормотала я, не понимая, всерьёз она али нет.

Кикимора сложила руки на коленях и отвернулась, будто я её оскорбила.

— Себе огниво оставь!

— Ну тогда бурдюк возьми! И не кривись, он хороший. Ещё дед мой с ним ходил, а до сих пор как новенький. Кожа крепкая, нигде не течёт, ремень тоже цел. За много лет даже горлышко не прохудилось.

Кикимора с любопытством покосилась на меня.

— Старый, говоришь?

Я даже на цыпочки привстала от воодушевления. Неужто смогла нечистую заинтересовать?

— Очень! Сделан на совесть, зуб даю!

— Это хорошо, — с одобрением протянула она. — Люблю вещи, которые долго служат. Вот только бурдюк твой мне не нужен.

— Да почему?!

— Посох хочу! Либо отдавай его, либо иди лесом!

Я выдохнула, прикрыла глаза. Казалось, на плечи лёг такой тяжёлый груз, что я едва устояла на ногах.

Не договорилась.

К горлу подступил комок горечи. Я прижала посох к груди, обхватив обеими руками. Как мне отдать подарок папеньки? Вот как?

Глаза защипало. Я погладила большим пальцем древко и посмотрела на Ивора. Сама не знала, чего ждала от него. Может, что сейчас он вмешается, скажет, мол есть иной способ узнать правду, за который не придётся платить так дорого.

Но он лишь качнул головой.

— Мне жаль, Верея. Я предупреждал.

Я всё ещё могла развернуться и уйти, а нечистая пусть сидит возле своей мельницы и вышивает что ей вздумается.

Только тогда я не узнаю, куда ведёт моя дорога.

Зажмурившись, протянула посох кикиморе, не веря, что решилась на это. Она обхватила древко, но я никак не могла его отпустить. На удивление, она не торопила, не тянула на себя, а терпеливо ждала, пока я сама исполню свою часть уговора.

Я заставила себя разжать пальцы. По моим щекам катились слёзы. Казалось, это происходит не со мной, а с какой-то другой Вереей, за которой я наблюдаю со стороны.

— Давай сюда вышивку, — буркнула, утерев мокрые щёки.

Выхватив из её рук пяльцы и иглу, я села на траву, подвернула под себя ноги. Но полотно оказалось пустым, без единого стежка, хотя я сама видела, как кикимора на нём что-то вышивала.

— И что мне тут заканчивать?

— Терпение, девица.

Она развела руки в стороны. В её пальцах, словно из ниоткуда, появилась длинная чёрная нить. Нечисть принялась что-то нашёптывать, и по волокну пробежало золотое сияние, после чего свободный конец, словно ожив, потянулся ко мне и змейкой юркнул в ушко иглы.

Та сразу выскользнула из моих пальцев и принялась что-то вышивать. Она то мелькала перед глазами, то исчезала под тканью, выкладывая ровные золотые стежки, пока наконец не замерла, вонзившись остриём в полотно.

В путанице золотых линий проступили крылья, голова и загнутый клюв.

— Это сокол… — прошептала я, разглядев рисунок.

Ивор тоже всё увидел. На его лицо упала тень, и, ничего не сказав, он отошёл к телеге.

— Твоя очередь, — сказала кикимора. — Завершай вышивку.

Я выгнула бровь и уставилась на неё.

— Что вышивать-то? Я же не знаю.

— А тебе и не надобно знать. Просто доверься игле и нитке.

Очень дельный совет. Только выбора у меня всё равно не было. Я уже ей заплатила, а значит, придётся попытаться.

Глубоко вдохнула, взяла иглу и ткнула ею в полотно. Ткань прогнулась, но остриё так и не сумело её проколоть.

— Что за…

Попробовала вонзить иглу в другом месте. Тоже ничего не вышло.

— Это что, шутка такая? — прошипела я. — Проделки твои? А ну возвращай посох!

— Ишь, распыхтелась как! — оскорбилась кикимора. — Не выходит у тебя потому, что не туда ты смотришь.

— А куда мне смотреть?

Она постучала длинным пальцем себе по груди.

— Сюда. Ежели игла с нитью увидят, что у тебя на душе лежит, сами всё покажут. Откройся им.

Понятнее от этого мне не стало. Как можно открыться какой-то игле?

Я закрыла глаза, подставила лицо солнцу. Подумала о письме, о дороге, представила, как найду Ролло… Решив вскоре, что достаточно «открылась», попробовала. Но паршивая игла опять упёрлась в неподатливую ткань.

— Да чтоб тебя!

Я едва удержалась, чтоб не швырнуть пяльцы куда подальше.

— Верейка, — послышался голос Еремея.

Он приковылял от телеги, растрёпанный и бледный, но впервые за последние дни я увидела живой блеск в его глазах.

— Ты чего встал? — оглянулась я.

— Любопытство разобрало, — он присел рядом, положив локоть на колено. — Подумал, ежели кикимора тебя съест, обидно будет такое проспать.

Я хохотнула. Какое облегчение! Он понемногу снова становился собой.

А нечисть подняла глаза к небу и всплеснула руками.

— Ну что за дремучие невежды мне попались… Я не ем людей!

— А куриц? — уточнил Ерёма, покосившись на неё. — Говорят, таких, как ты, хлебом не корми, дай в курятнике пошалить.

— Глупости, — проворчала она, брезгливо дёрнув плечом. — Люди многое додумывают, а потом ерунда всякая по миру идёт. В курятниках перья, вонища… Фу. А мы чистоту любим и порядок, потому и пакостим порой в жилищах, дабы заставить вас как следует прибраться.

Еремей задумчиво покивал головой, но быстро потерял к ней интерес. Понаблюдал пару минут за тем, как я бестолково тыкала иглой в полотно.

— Что у тебя тут такое?

Я в двух словах изложила ему суть и пожаловалась, что у меня ничего не выходит. Он посидел немного, ковыряя носком сапога землю, а потом с умным видом изрёк:

— Ну такими темпами… ты разве что к осени управишься.

— Да что ты! — скривилась я. — Вот спасибо! Помог так помог.

— А ты на меня не ругайся, — невозмутимо ответил он. — Мне, может, есть что тебе сказать.

— Тогда говори. Я слушаю.

Ерёма подобрал с земли сухую травинку и покрутил в пальцах.

— Давным-давно за нашей деревней старый пересохший колодец был. Яромир велел его засыпать камнями и глиной, но тебя тогда ещё на свете не было. Ты вроде бы только через год после этого родилась.

Я помассировала кончиками пальцев лоб. О старом колодце я слышала от старших, только никак не могла взять в толк, зачем Еремей о нём вспомнил. Мне ведь надо было просто понять, как заставить дурацкую иглу проткнуть дурацкую ткань.

— И? К чему ты?

— Нетерпеливая! — осадил он меня. — Так я ж тебе и рассказываю. Не перебивай.

Что ж. Я отложила пяльцы в сторону. Подпёрла щёку кулаком, приготовилась слушать. Оставалось надеяться, что байка будет не слишком длинной.

— Колодец тот ещё при прадеде моём копали, но он не очень глубокий был. Там раньше пастухи скот гоняли, им вполне хватало. А потом воды не стало. То ли ушла, то ли земля осела, не помню уже. Так он стоял себе и стоял много лет. Сруб прогнил, ворот с него сняли и доски на ремонт амбара пустили, ведро тоже кто-то утащил. Верёвка, правда, долго ещё висела…

Боги, дайте мне терпения.

— Еремей. Мне обязательно знать про ведро и верёвку?

— Да! Это очень важно!

Выпалив это, он смял травинку в ладони и бросил себе под ноги. Отвёл от меня глаза, а его лицо совсем побелело.

И тут до меня дошло, что не забавы ради он решил рассказать мне про колодец.

Я легонько коснулась его предплечья:

— Прости меня. Продолжай.

Еремей шумно втянул воздух, и, подобрав новую травинку, натянуто улыбнулся.

— Яромир много раз твердил мужикам, что надобно тот колодец засыпать. А те всё завтраками кормили: то посевная, то сенокос, руки ещё не дошли. И мы, мальчишки, бегали туда постоянно. Разумеется, это было строго-настрого запрещено, но когда маленьких дурней подобное останавливало, правда?

Я кивнула, уже начав понимать, к чему он ведёт. Мельком глянула на кикимору, которая тоже притихла. Как и я, вслушивалась в каждое его слово.

— Ну так вот. Когда я малой был, лет шести или семи, повадились мы там играть. Камни вниз бросали, на край садились и ноги свешивали. А ещё спорили, кто самый смелый и сумеет по верёвке на дно спуститься.

— И кто-то из вас отважился на это?

— Никто. Только языками мололи. А мне однажды захотелось доказать, что я храбрее всех. Вот и пошёл туда один, чтоб попробовать. Ежели струшу, никто не узнает, на смех не поднимет. А ежели сумею, на другой день приведу ребят и уже при них повторю. Хитро придумал, правда?

Я сглотнула ком в горле:

— Да…

— Ну так вот. Пришёл я туда, уселся, значит, на самый край. Собрался с духом и полез, ухватившись за верёвку. Вот только невдомёк мне было, что за столько лет она уже вся сопрела. Оборвалась, едва успел на пару локтей спуститься. Так и свалился на дно вместе с ней.

— Это ужасно… — выдохнула я.

Еремей лишь пожал плечами.

— Мне повезло, сильно не повредился. Локти ободрал и всё левое бедро потом синее было. Но даже головой ни обо что не приложился, хотя это могло бы многое объяснить. Хуже всего, что сам выбраться я не мог. И потому орал. Долго орал. Звал ребят, но в тот день, как назло, никому у колодца играть не понадобилось. Потом всех богов звал по очереди, молился. А когда голос пропал, я перестал. Просто ждал, пока кто-нибудь вспомнит, что я на свете есть.

— Но тебя ведь должны были взрослые хватиться?

Он горько усмехнулся и принялся ковырять ногтем засохшую грязь на сапоге.

— Ну я же без отца рос. А родительнице моей не до меня было. Она себе нового хахаля в соседней деревне сыскала и как раз накануне к нему ушла. На несколько дней. Меня одного оставила. В итоге просидел я на дне колодца два дня, прежде чем меня Яромир нашёл. Только он обо мне и спохватился.

Я затаила дыхание, не зная, что сказать. Целых два дня! На дне колодца, совсем один…

— Еремей…

— Да погоди ты, — отмахнулся он. — Я зачем тебе это рассказываю? Когда меня вытащили тогда, я понял одну простую вещь. Храбрецом мне не быть. Тот мальчишка, что хотел перед другими выпендриться, остался на дне колодца. А на поверхность вылез уже я, Ерёма-балбес, который всё шутки шутит. Чего с меня взять?

Он подобрал с земли пяльцы и вручил их мне.

— Вот и тебе, Верейка, надобно тоже на дне колодца оказаться. Ты всё по верхам смотришь, а игла, видать, про другое спрашивает. Так что ищи в себе такое место, куда не то что спускаться не желаешь, а даже заглядывать. Тогда и поймёшь, как вышивку закончить.

Я смотрела на него, глотая слёзы. А после не выдержала, бросилась к нему на шею.

— Эй, ты чего?

Еремей неловко похлопал меня ладонью по спине.

— Мне так жаль, — всхлипнула я. — Спасибо, что рассказал.

— Ой, да было бы за что…

И тут кикимора цокнула языком, заставив меня вспомнить, что она всё ещё здесь.

— А не засиделись ли вы тут? У меня, между прочим, дел по горло. Так что либо вышивку заканчивайте, либо уходите восвояси!

Я выпустила Еремея из объятий и покосилась на неё. Ворчать-то она горазда, вот только сама всё это время сидела тише мыши и слушала вместе со мной.

Впрочем, нечисть была права. Сколько мы уже проторчали возле этой мельницы? Глядишь, солнце скоро к закату начнёт клониться.

Я снова взялась за иглу и провела пальцем по вышитому золотой нитью соколу. Сомневаться не приходилось, он означал Ролло. Ведь я с самого начала сказала кикиморе, что ищу его. Да и кто ещё мог появиться здесь, ежели вся моя дорога началась с его письма?

Четыре строчки, которым я столько времени пыталась сыскать объяснение и ради которых оставила семью да родной дом.

А что, если я ошибалась в Ролло?

Я попыталась воткнуть иглу, но ткань не поддалась.

Глянула на Еремея. Как он мне сказал? Ищи в себе такое место, куда заглядывать даже не желаешь.

Тогда я подумала об Иворе. Могла сколько угодно на него сердиться, искать причины почему он сбежал с крыльца той ночью, вспоминать каждое слово… Но от правды всё равно никуда не денешься.

Он отверг меня сразу после того, как поцеловал.

Я вновь попробовала сделать стежок. И снова тщетно.

Да что ж такое!

Я зажмурилась, до боли сдавила пальцами переносицу. Смотреть туда, куда заглядывать даже не желаю…

И тут я вспомнила, как в детстве всё время вертелась возле матушки, помогала ей, старалась лишний раз не перечить, дабы урвать у неё хоть крупицу ласки. И всё гадала, чего мне недостаёт, отчего она смотрит на меня так, будто я вечно делаю что-то не так.

Она отгораживалась от меня, сколько я себя помнила. В чём же я перед ней так сильно провинилась?

Ни на что не надеясь, я надавила остриём на полотно, и уже приготовилась к очередной неудаче. Но игла вошла как по маслу.

Золотая нить дрогнула в руке, и я протянула её сквозь ткань, сделав первый стежок. За ним появился другой, потом ещё один, а там я и вовсе отпустила все мысли, доверившись игле, позволив ей вести мою руку. Линии множились, пересекались, пока рисунок не завершился.

Я поднесла пяльцы поближе и внимательно присмотрелась.

Золотого сокола окружали прутья клетки.

Руки похолодели. Что же хотела сказать мне вышивка? Ролло удерживали против воли? Или вынудили сделать то, чего он не желал?

Я огляделась по сторонам, не зная, что и думать, и встретилась с нахмуренным взглядом Еремея. Быть может, хотя бы он подскажет ответ?

— Как думаешь, что это значит? — спросила я, повернув к нему пяльцы.

— Ну… — протянул он, почесав подбородок. — Может быть что угодно, да… Но на твоём месте я бы тоже решил, что худо сейчас сокольнику.

Я кивнула, прикусив нижнюю губу. Ради этого Сивена привела меня к кикиморе?

— А ты что скажешь? — обратилась я к нечистой.

Та вытянула шею, полюбовалась и довольно причмокнула.

— Ох, славная работа у тебя вышла.

— Я не об этом! Что означает клетка?

— А мне почём знать? Я обещала показать, куда ведёт твоя дорога, и я это сделала. Может, мне ещё пройти её за тебя, чтоб ты ножки свои не утруждала?

Я едва не задохнулась от возмущения. Вот, значит, как?! Посох ей отдай, а после сиди и гадай, что означают её картинки?

— Да я теперь понимаю ещё меньше, чем прежде! — выпалила я.

— У нас всё по уговору! — подбоченилась она.

Ох, сколько же крепких слов крутилось у меня на языке. Я уж открыла рот, чтоб высказать ей всё, как вдруг кикимора рванула ко мне, выхватила пяльцы из рук, да так быстро, что я не сразу поняла.

— Эй!

Она и бровью не повела. Проворно высвободила полотно из обода, разгладила его ладонями и протянула мне.

— Забирай. Когда придёт срок, ты сама всё поймешь.

Я выхватила вышивку из её рук и прижала к груди. Ну хоть так! Что бы там ни означала эта картинка, теперь она принадлежала мне. За неё я папенькин посох отдала!

«И никто вместо тебя этой правды не сыщет».

Воспоминание о последнем разговоре с отцом немного остудило мой пыл. Не затем он отпустил меня в дорогу, чтобы я развернулась на полпути, так и не найдя того, что искала.

Что ж. Значит, я иду дальше.

Глава 30. Яблоко.

— Отдай!

— С чего бы?

— Я первая увидела!

— А я первый взял!

Еремей отошёл от меня, прижимая яблоко к груди. Крупное, краснобокое, с тёмным пятнышком у черенка. От одного взгляда на него у меня во рту собралась слюна.

— Ты утром целых две лепёшки съел.

— А ты три. Обжора! Как в тебя столько вмещается?

Вот ведь зараза глазастая.

— В отличие от тебя, я много хожу и не отлыниваю от дел. Дай сюда, мне нужнее!

За прошедшие две седмицы к Еремею вернулись и прежняя прыть, и охота чесать языком с утра до ночи. Вот только стоило Ивору заикнуться, что неплохо бы нарубить дров или натаскать воды, как хворь возвращалась к нему с такой силой, что наш бедолага принимался держаться за голову и дышать через раз.

— Это нечестно! — возмутился он. — Ты вчера пять яблок умяла. Отдай последнее мне!

— А ты мне в рот не заглядывай, наглец!

— На себя посмотри! У нас дорога дальняя, а ты жрёшь за троих!

Я поджала губы. Тут, конечно, Еремей не врал, и объяснить это обжорство самой себе я никак не могла. Но сейчас меня куда больше занимало яблоко в его руках.

Так просто не подобраться, повозка мешает, зато если подскочить слева, то я успею ухватить его за рукав прежде, чем он сообразит.

Я метнулась к Еремею, и он тут же перебросил мою добычу в правую руку, развернулся боком и рявкнул:

— Даже не думай!

Вот ведь пронырливый какой!

— Да что вы опять не поделили?

Закончив натягивать упряжь, Ивор направился к нам. Я нервно сглотнула и отвела от него глаза. За всё время мы так и не поговорили о том, что случилось на крыльце. Поначалу я ждала. Потом сердилась, покуда и это не надоело. В конце концов решила, что проще не оставаться с ним наедине и уж точно не гадать, о чём он думал. Я была сама по себе, и он был сам по себе.

— Верея совсем одичала! Ты к ней близко не подходи, кузнец, а то она и тебя сожрёт!

Ивор усмехнулся, изогнув бровь.

— Припасы вообще-то общие! — не унимался Еремей. — А ей сколько ни дай, всё мало!

— Да потому что меня голод изводит! — выпалила я.

Улыбка быстро сползла с лица Ивора, и он посмотрел на меня так, словно я его обухом приложила.

— Что ты сейчас сказала?

Я растерялась. По нити ко мне скользнул шквал чувств, так быстро сменявших друг друга, что едва удалось их различить: неверие, радость, тревога, облегчение… Всё смешалось, и я не была уверена, что отчасти они не принадлежали мне самой.

А Ивор вообще понимал, что я улавливаю почти всё, что происходит с ним? По нему и не скажешь. Может, стоило бы спросить…

Я тут же отмела эту мысль. Ещё чего!

А можно ли вообще как-нибудь от него отгородиться? А то так недолго и умом тронуться.

— Сказала… голодная я.

Ивор едва заметно качнулся в мою сторону, и мне вдруг стало тесно в собственной коже. Три шага между нами показались нелепостью, которую следовало немедля исправить. Подойти. Притянуть к себе. Прижаться так крепко, чтобы не осталось воздуха…

Этого хотела я или он? Уже и сама не ведала…

Я почти сорвалась с места. Прикрыла глаза, заставляя себя не двигаться. Вот уж нет. Не пойду к нему. Ни за что!

И тут его ладонь легла мне на затылок. Я вздрогнула, но глаз не открыла. Пальцы соскользнули к шее, затем почти невесомо коснулись подбородка и чуть приподняли моё лицо. По телу разлилась истома, и я невольно потянулась к ним, послушно запрокинув голову.

Но прикосновение уже исчезло.

Едкая, как печная зола, досада захлестнула меня с головой. Но быстро погасла, уступив место злости. Вот ведь дурища! И чего это я расстроилась? Что гладить меня перестал? И это после всего, что…

Додумать позорную мысль я не успела: его пальцы вернулись, неспешно очертили нижнюю губу. Я замерла, тут же позабыв обо всём, наслаждаясь лаской вопреки всему. Вдохнула поглубже в надежде уловить запах дыма и чабреца.

Вот только ничего не ощутила. Ни запаха, ни жара его кожи, ни дыхания.

Да что, леший его возьми, происходит?

Я открыла глаза. Ивор стоял на том же самом месте, не сдвинувшись ни на шаг. Ошеломлённо смотрел на меня, как будто не мог поверить в то, что увидел.

Жар опалил мои щёки, и я уставилась в землю, мечтая сквозь неё провалиться.

Это всё неправильно. Неправильно! Я же ищу Ролло.

Да и Еремей видел. Мамочки, стыдоба-то какая…

Я вскинула подбородок, сжала кулаки и прорычала:

— Как ты это делаешь?

Ивор приоткрыл рот, но ничего не сказал. Моргнул пару раз и растерянно провёл ладонью по затылку.

— Как ты делаешь это со мной? — продолжила наседать я. — Я же чувствовала твои руки. Чувствовала их на себе!

— Не понимаю, о чём ты, Верея, — медленно процедил он.

— Не притворяйся, Ивор!

Он поднял обе ладони перед собой, предлагая мне полюбоваться на них.

— Ежели ты не заметила, я стою на расстоянии от тебя. И не мог сделать того, в чём ты меня сейчас обвиняешь.

В его голосе звенел металл, а каждое слово гвоздями вбивалось мне в голову.

— Хочешь сказать, я совсем сбрендила? Знаю я твои прикосновения, так что хватит водить меня за нос!

Я прикусила язык, только сейчас поняв, что ляпнула. Боги! Лучше бы земля и вправду разверзлась. Вот сейчас. Ну пожалуйста.

Ивор опустил руки, сжав пальцы в кулаки. Но потемневший взгляд намертво прилип к моим губам.

Хрусть.

Вздрогнув, я повернулась в сторону звука, глядя, как Ерёма откусил пол яблока и принялся с наслаждением его жевать. Каков подлец!

— А я всё думал, чего вы друг от друга шарахаетесь, — натянул он лукавую улыбочку. — Получается, трогали уже друг друга где ни попадя…

— Помолчи, Еремей! — рявкнули мы в один голос.

Он осклабился, будто собирался сказать ещё какую-нибудь гадость, но передумал. Перевёл взгляд с меня на Ивора, и его ухмылка угасла, как лучина на ветру.

— Можете затыкать меня сколько угодно. Друг друга хотя бы изводить перестаньте. На вас двоих смотреть уже мочи нет.

Надкусив яблоко, он развернулся и потопал по дороге.

Ивор тяжело вздохнул и смерил меня долгим взглядом. Злился ли он на Еремея? На меня? Или думал о моих словах?

А я всё ждала, надеялась, он хоть что-нибудь скажет или спросит. Даже если бы снова принялся спорить, меня бы и это устроило.

Но Ивор отвернулся. Направился к повозке, оставив меня стоять посреди дороги.

Вот и поговорили.

Я не могла сердиться, хотя очень хотелось. Может, и вправду начала сходить с ума? Или всё дело в проклятой нити? Но ежели в ней, тогда почему раньше ничего подобного не случалось? И почему Ивор смотрел на меня так, словно сам увидел невозможное?

До боли хотелось узнать, что творилось у него на сердце, да только во мне самой всё спуталось так, что попробуй разбери, где моё, а где его. Так и промаялась до вечера, снова и снова перебирая эти вопросы, а после ещё долго не могла уснуть.

А на следующее утро, едва открыв глаза, я увидела перед собой яблоки.

Красные, жёлтые, зеленоватые, одни покрупнее, другие совсем небольшие. Добрых два десятка, а то и больше, сложенных в аккуратную горку на холстине.

Я села, взяла самое верхнее и покрутила в ладони. Вторая сама собой легла на булавку, приколотую к вороту моей сорочки.

«Прошу, позволь мне позаботиться о тебе».

Прикусила губу, но улыбка всё равно расползлась по моему лицу.

Ивор и вправду заботился обо мне. Просто делал это по-своему, молча. И где он только раздобыл для меня целую гору яблок?

Невозможный кузнец.

Я поискала его и заметила сидящим у кострища. Он точил нож, то и дело поднося его ближе и щурясь, чтобы рассмотреть лезвие. А ежели его что-то не устраивало, хмурился и втягивал щёку, как будто прикусывал изнутри.

Никогда прежде не замечала, что он так делает.

Почувствовав на себе мой взгляд, он оторвался от своего занятия и внимательно посмотрел на меня. Его губы дрогнули, но он поджал их, явно не желая выдавать себя. Только в уголках его глаз всё равно залегли морщинки.

— Гляди-те ка! Яблочное богатство!

Еремей, как всегда, появился словно из-под земли.

— А то! — согласилась я. — Лови!

Запустила в него яблоком. Ерёма на миг растерялся, но всё же успел вскинуть руку и поймал его перед самым своим носом.

— Ишь ты…

Он постоял немного, подбрасывая яблоко на ладони, а потом вдруг швырнул обратно в меня. Я вскрикнула, потянулась вперёд, лишь чудом подхватив его у самой земли. Рассмеялась и начала примеряться, как бы зарядить Еремею прямо в лоб, когда рядом раздалось:

— Довольно вам хулиганить.

Ивор подошёл к нам, убирая нож за пояс. Он снова напустил на себя привычную угрюмость, но лукавый блеск в глазах выдал его с головой.

— Она первая начала, — нажаловался Еремей, хлопая ресницами.

— Какой же ты всё-таки ябедник, — пробурчала я.

Ивор указал рукой на зелёный склон, раскинувшийся впереди.

— Я на рассвете поднялся на тот холм, изучил местность. Ежели нигде не задержимся, к середине дня уже будем в лагере дружины.

Воздух застрял у меня в горле. Неужели это всё? Столько дней дороги, ночёвок под открытым небом, разбойники, мельница… И вот теперь до конца пути оставалось всего ничего.

И Ролло. Я увижу его уже сегодня.

Это утро началось так славно, так отрадно, но теперь я смотрела на тот холм и вдруг подумала, что он мог бы оказаться и подальше.

И когда на подходе к лагерю к нам навстречу вышли двое всадников, эта мысль всё ещё занозой сидела в моей голове.

Они появились из-за перелеска и сразу направили коней наперерез. Впереди ехал суровый мужчина с сединою в бороде и глубоким шрамом через бровь, следом за ним держался рыжий веснушчатый парень.

После вестей о засаде я ожидала увидеть измученных, едва державшихся в седле вояк, но эти двое выглядели так, будто только и искали, с кем бы силой помериться.

Перегородив нам дорогу, старший поднял руку:

— Стоять! Кто такие? Куда путь держите?

Ивор натянул поводья, остановил повозку и ответил:

— Из Мелеградского княжества идём. Везём обоз по приказу князя Ингвара.

Дружинник смерил нас тяжёлым взглядом исподлобья.

— Долго же вы добирались.

— Дорога непростая выдалась, — невозмутимо отозвался Ивор. — Нашлись желающие отнять обоз.

— И что с теми лиходеями сталось? — поинтересовался рыжий.

— Остались там же, где путь нам преградили.

Воспоминания о разбойниках заставили меня поёжиться, но в голосе Ивора прозвучало мрачное удовлетворение. Дружинники тоже это заметили и некоторое время оценивающе разглядывали его, а после наконец расслабились и убрали ладони с рукоятей мечей.

— Меня звать Борислав, я десятник, — представился старший и кивнул на своего спутника. — А это Лютко, дозорный.

Ивор назвал наши имена в ответ, и мужчины внимательнее пригляделись ко мне, к моим распущенным волосам, мужской рубахе и портам.

— А что девица с вами делает? На дороге её подобрали, что ли?

Я поймала на себе мимолетный взгляд серых глаз.

— Она моя женщина, — ответил Ивор.

Мы заранее об этом условились, решив, что среди незнакомых мужчин мне так будет проще и безопаснее. Но всё равно, стоило ему произнести эти слова, как по моей коже пробежали мурашки.

Лютко ещё раз оглядел меня с головы до ног и тяжело вздохнул.

— Следуйте за нами, проводим вас к смотрителю, — сказал Борислав. — Он припасами и оружием заведует.

Мы двинулись дальше, и совсем скоро лагерь, окруженный частоколом и рвом, показался впереди. К вратам вёл деревянный настил, по обе стороны которого несли караул вооруженные копьями бойцы.

— Славно вы тут обосновались, — присвистнул Ерёма. — Не лагерь, а самая настоящая крепость. От кого так защищаетесь?

— Логово упырей в нескольких верстах, — протянул Борислав. — Как солнце садится, прут они оттуда, твари проклятые. Почти каждую ночь отбиваемся.

Еремей тут же сник и пробормотал:

— Весело, однако…

— Поначалу совсем худо было. Приходилось целыми днями укрепления строить, а по ночам с нечистой драться. Нынче попроще стало.

— А как обстоят дела с Латорией? — спросил Ивор. — Последние вести до нас дошли, будто вы в засаду попали и почти всю дружину там потеряли.

Вояки разом усмехнулись.

— Так вот что гонцы говорят? — фыркнул Лютко. — Не засада то была. Так, не углядели малость.

— Малость? — покосился на него Борислав. — Они нас тогда до самого леса гнали.

— Да просто потрепали чутка. Уже через два дня мы им должок вернули. Встретили у Чёрных болот, да так, что уже они от нас бегали.

— Это верно. А ещё через пять дней мы их заставу на тракте взяли. Тут-то они и смекнули, что пора договариваться. Потому нынче у нас перемирие, покуда Ингвар с латорийским воеводой беседы ведёт.

Я спрятала руку в карман, крепко сжала лежавшую там вышивку. Выходило, беда была не так страшна, как мне чудилось.

Но что же тогда с Ролло?

У ворот Борислав перекинулся парой слов со стражей, после чего мы проехали внутрь.

Мы миновали укрепления, и лагерь раскрылся перед нами во всю ширь. Он чем-то даже напоминал нашу деревню, только вместо изб повсюду стояли шатры. Землю истоптали до черноты, меж кострищ сновали люди: кто-то нёс вёдра с водой, кто сидел над котлом с похлёбкой. Всё выглядело почти привычно, если бы не лязг оружия да раненые, то и дело попадавшиеся на глаза.

Я вертела головой, всматриваясь в лица, но Ролло пока не увидела.

Глупо, конечно. И на что я рассчитывала? Народу здесь столько, что хоть до завтра каждого разглядывай, всех не переберёшь.

Борислав провёл нас меж шатров к большому навесу. Там, среди ящиков и тюков, стоял грузный мужик с дощечкой в руках и что-то сердито доказывал женщине в белом платке. Через плечо у неё висела полотняная торба, из которой выглядывали пучки сушёных трав, а закатанные до локтей рукава потемнели от бурых пятен.

— Я тебе третий раз говорю: полотно мне нужно сегодня, — донёсся до нас её голос. — У меня шестеро раненых, а перевязывать их чем прикажешь?

— А я тебе третий раз отвечаю: нет у меня лишнего! — огрызнулся мужик. — Обоз придёт, тогда и получишь.

— Так вот же обоз.

Женщина обернулась и замерла с широко распахнутыми глазами, глядя мимо меня. Её губы чуть разомкнулись, но слова так и не сорвались с губ.

И тут мою грудь словно стянуло тугим ремнём, не давая вдохнуть. Я прижала к ней ладонь, сразу сообразив, чьё это потрясение, и повернулась к Ивору.

Он застыл как вкопанный, крепко стиснув поводья; плечи окаменели, а глаза неотрывно смотрели на незнакомку.

— Рагна?.. — выдохнул он.

Глава 31. Переговоры.

Я переводила взгляд между Ивором и незнакомкой с пронзительными глазами.

Вот тебе и раз.

Хотя чему я удивлялась? Он пришёл в Мелеград с Вольных земель. Не в лесу же до этого отшельником жил? Наверняка здесь остались люди, которых он знал прежде.

Только отчего он при виде Рагны застыл, будто гром среди ясного неба грянул?

Слева послышался странный хрип, и я повернулась в сторону звука. Увидела Еремея, который стоял с приоткрытым ртом и глотал воздух, как выброшенная на берег рыба.

Ну и дела. Бедолага, кажись, дар речи потерял. И что же в этой женщине такого?

Я внимательнее пригляделась к Рагне. В отличие от Ивора, она вовсе не казалась напряжённой или настороженной. Её плечи были широко расправлены, но руки она свободно держала перед собой, накрыв одну ладонь другой. Из-под платка выглядывала длинная чёрная коса, а её необыкновенные голубые глаза неторопливо оглядели нашу троицу. И только тогда она слегка приподняла одну бровь. Больше на её лице ничто не дрогнуло.

— Ты совсем не изменилась, — наконец выдавил из себя Ивор.

— Ты тоже. С тех пор как оставил меня четыре года назад.

Ивор помрачнел, а я закашлялась, вдруг подавившись воздухом. Рагна произнесла это без тени обиды или злости, но при том не оставалось сомнений, что стояло за её словами. Они когда-то были близки.

«Долго вы были вместе?»

«Долго».

Тот разговор казался сейчас таким давним, словно случился со мной в прошлой жизни. Тогда всё было проще: я искала Ролло и серчала на Еремея за расспросы о какой-то девице. Тогда я и подумать не могла, что вскоре Ивор проберётся мне под кожу и заполнит собой все мысли.

А сейчас, под обращёнными на меня взглядами, я впилась ногтями в ладони, мечтая, чтобы мне досталась хоть толика той невозмутимости, какой обладала женщина, которая была с ним до меня.

До меня… Да что за чушь я несу? Это она была с ним. А я нет. Он даже со мной не разговаривал. Мы просто попутчики. Кузнец Ивор и… просто Верея, невеста Ролло. Точнее, бывшая невеста. Точнее, буду таковой, ежели выясню, что он и впрямь меня бросил.

Боги, неужто я всё ещё в это не верила?

— Э-это она? — просипел Еремей, глядя на Ивора. — Она самая?!

— Хм.

— Ты рассказывал обо мне? — спросила Рагна. — Приятно это слышать. Может, познакомишь со своими друзьями?

Мне показалось, или на её лице и впрямь мелькнула улыбка?

— Это Еремей, — Ивор кивнул на него. — Из Мелеграда.

Тот спешно пригладил свои кудри. Шагнул вперёд, выпятив грудь, и на одном дыхании пролепетал:

— Не из Мелеграда. То есть из Мелеграда, конечно, но не из столицы, а с окраины княжества. У нас там деревенька маленькая, у неё даже имени нет. Глухомань. Лес рядом, речка. Места очень красивые, но куда им до тебя. Ты гораздо краше…

Ерёма осёкся, вдруг сообразив, что сказал, а его глаза испуганно забегали по сторонам. Я едва удержалась, чтоб не присвистнуть так, как это обычно делал он. Но пожалела беднягу.

Рагна чуть склонила голову, и с её губ сорвался тихий смешок.

— Ты такой милый, — тепло отозвалась она, отчего Еремей покраснел до кончиков ушей.

Я едва успела подобрать челюсть прежде, чем она перевела на меня взгляд, явно ожидая, что Ивор назовёт моё имя. Но он как будто не спешил с этим, али вовсе не собирался. Серые глаза намертво впились в меня, совсем как в ту ночь, когда он пытался выведать правду о том, что я делала на дне реки.

Пауза затягивалась, и от повисшей в ней неловкости мне захотелось выпрыгнуть из кожи.

— Я Верея! — не выдержала я. — Мы все из одной деревни пришли. С этим обозом.

Я со всей силы хлопнула ладонью по борту телеги. Кожу обожгло, но я зачем-то повторила это ещё раз, теперь сильнее. Стало совсем худо. Помахала рукой, пытаясь унять боль, а после пристроила её на пояс и выпалила:

— А ты сама откуда?

Ивор помрачнел ещё сильнее, и я мысленно застонала. Ну что со мной не так? Может, ещё поинтересоваться, замужем ли она? Не ради себя, конечно. Ради Ерёмы. Он должен знать правду.

Рагна скользнула взглядом по моей многострадальной руке и улыбнулась.

Ого. Она ещё и так умеет? Хотя немудрено. Ивор прикинулся каменным истуканом. Еремей, казалось, вот-вот грохнется в обморок. А я с перепугу повозку поколотила. Должно быть, со стороны мы втроём выглядели отменными дурнями.

— Из Латории прибыла, — ответила она. — Воевода прислал меня помочь с ранеными, в знак того, что готов говорить с мелеградским князем.

По нити ко мне пришёл короткий, болезненный толчок, от которого сбилось дыхание. Ивор явно был неприятно удивлён. Ему не по нраву, что она живёт в Латории? Или что служит воеводе? Или что лечит дружинников?

Снова повисло неловкое молчание, и на этот раз Рагна первой его прервала:

— Мне пора. Прошлой ночью многие пострадали, — она указала на самый большой шатёр, который я приметила ещё на входе в лагерь. — Вон там мы лечим раненых, и, если честно, лекарям рук не…

Не успела она договорить, как Еремей вдруг обрёл голос:

— Я помогу! Всё сделаю, только скажи!

Рагна улыбнулась ему, и он весь расхорохорился, как индюк. Только хвоста веером не хватало.

— Вы ведь на какое-то время останетесь здесь?

— Пока не известно, — ответил Ивор. — Но сегодня точно никуда не уйдем. Надо отдохнуть с дороги.

— Здесь никто не отдыхает. Особенно сейчас, когда на нас постоянно нападет нечисть.

Рагна кивнула куда-то в глубину лагеря.

— Ступайте к старшине. Вас накормят, место для ночлега найдут, но взамен к работе пристроят. Ежели дела подходящего не найдется, тогда приходите в шатёр к раненым. Нам всегда нужна помощь.

— Я приду, — заверил Еремей.

Кивнув на прощание, она перебросилась парой слов со смотрителем припасов, который всё это время пересчитывал мешки и что-то наскребывал на своей дощечке. С недовольным видом тот выдал ей несколько свёртков тканей для перевязки, и Рагна ушла.

Мы сняли с телеги свои пожитки и отправились искать старшину. Далеко отойти не успели, как Еремей подсел Ивору на уши:

— Это вправду та самая девица, о которой ты рассказывал?

— Хм.

— Ты мне скажи, кузнец, у тебя с головой всё ладно? Как можно было на такой женщине не жениться?

Меня будто кипятком ошпарило, и я прибавила шагу, оставив их за спиной. Не желала этого слушать, хотя тот же вопрос занозой засел у меня внутри, и ядовитая горечь растеклась по моим жилам.

Рагна ведь и вправду хороша. Красивая, невозмутимая, о людях забоится... Я провела с ней всего ничего, но уже понимала, отчего Еремей смотрел на неё, разинув рот.

А что, ежели с ней Ивор был другим? Они ведь долго были вместе, он сам об этом говорил. Значит, были дни, месяцы, годы, когда он просыпался рядом с ней. Целовал её не в приступе ярости, как это было со мной. И после не отстранялся, жалея о случившемся.

Может, дело было вовсе не в Иворе. Может, дело было во мне.

А Ролло? Ведь он когда-то собирался взять меня в жёны. А после прислал то паршивое письмо.

Он наверняка где-то здесь, и совсем скоро я узнаю, отчего он так со мной поступил.

От всех этих мыслей на душе стало совсем гадко. Я принялась глядеть по сторонам, прикидывая, где могли держать соколов. Птиц наверняка разместили подальше от суматохи. Точно не у коновязи с лошадьми, и явно подальше от места, где дружинники упражнялись с оружием.

Дальний край стана терялся за шатрами. Я вытянула шею, силясь разглядеть хоть что-нибудь, но без толку.

Доберусь туда, как только выпадет случай.

Старшину нам удалось найти уже ближе к закату, и первым делом он расспросил нас, кто на что горазд.

Ивор о кузнечном ремесле почему-то смолчал. Заявил, что хочет сражаться, и вызвался ходить в дозор. Старшина спорить не стал, выдал ему меч и велел присоединиться к остальным.

Ерёма наплёл с три короба про бабку-знахарку, которая чуть ли не с пелёнок учила его хвори врачевать да раны перевязывать. Я слушала, всё выше поднимая брови, однако выдавать его, конечно же, не стала. По словам Рагны, дела с ранеными обстояли худо, и, видимо, потому старшина закрыл глаза на очевидную брехню.

Мне же досталась самая спокойная работа. Во время ночной суматохи огонь попортил полотнища, которыми укрывали припасы. Теперь мне предстояло вооружиться иглой и залатать все прорехи, чтобы ночная сырость не добралась до муки и зерна.

Напоследок старшина рассказал, где искать свободные шатры, и разрешил нам занять сразу два.

— Пустых нынче хватает, — пояснил он, встретившись с нашими удивлёнными взглядами.

Как такое возможно? Куда ни глянь, тут повсюду сновали люди, а нам, путникам, доставившим обоз, отвели целых два шатра, будто каким-то почётным гостям.

— А куда все подевались? — спросил Ивор.

— Так князь многих с собой забрал. На переговоры.

Ивор ненадолго задумался, а после спросил:

— Сам поехал? Почему не послал своих гонцов?

Старшина хмыкнул.

— Так они уже сами встретиться успели. У Старых городищ сошлись, каждый со своими людьми. Видать, поладили, раз спустя пару дней воевода позвал Ингвара к себе в столицу, и князь приглашение принял.

Я подавила зевок. Повсюду только и разговоров, что о переговорах, и они уже успели мне порядком надоесть.

Князь встретился с воеводой. Принял приглашение. Уехал в Латорию.

Ну уехал и уехал. Разумеется, Ингвар не мог отправиться туда один. С ним ушли дружинники, слуги, и наверняка…

И тогда до меня наконец дошло.

Ингвар уехал в Латорию!

— А сокольник? — мой голос сорвался на писк. — Сокольник Ролло. Знаете такого? Где он сейчас?

Старшина задумался лишь на мгновение.

— Так сокольник вместе с князем. В Латории он сейчас.

Глава 32. Правда на чужих устах.

Я завязала узелок, отрезала нить и подтянула повыше полотно, чтоб найти в нём следующую прореху.

И почему мне снова выпало сидеть с иглой в руках? Будто на мельнице мало с ней намучилась. А что, ежели кикимора прокляла меня за грубость? Теперь до скончания веков мне будут подсовывать всякое тряпье, чтоб залатала…

Впрочем, я, наверное, заслужила. С самой Купалы только и делала, что на всех вокруг огрызалась. Что со мной сталось? Прав был Ерёма, когда заявил, что я совсем одичала.

Но в том Ивор виноват! Прежде я была тихой и покладистой. Только с его появлением покатилась по дурной дорожке…

К моменту, когда начала штопать последнюю дыру, я успела не только исколоть себе все пальцы, но вдобавок ещё изрядно себя накрутить.

Столько дней тащилась за Ролло через Вольные земли, а он укатил в Латорию! Всего лишь на седмицу разминулись. Ежели так дальше пойдёт, я состариться успею прежде, чем доберусь до него.

Ну и к лешему тебя, Ролло! Вот и сиди в своей Латории.

От этой мысли на душе полегчало, и я усмехнулась самой себе.

— Что тебя так развеселило?

Игла снова вонзилась мне в палец, отчего я зашипела. Прижав ранку к губам, обернулась и увидела Лютко.

— Вот так встреча, — промычала я.

Он подтянул ящик ногой. Сел рядом, уперев локти в колени. Наклонился ко мне, да так близко, что его лицо оказалось прямо перед моим носом, а длинная рыжая борода коснулась руки, удерживающей ткань. Я отпрянула и упёрлась затылком в ящики, крепче стиснув иглу.

Да что он себе позволяет?!

— Моему мужчине это не понравится, — процедила я.

Лютко указал куда-то в сторону, но я не стала смотреть, опасаясь оторвать взгляд от его лица.

— Ты про здоровяка? Так он сейчас с той стороны частокола, на обходе. К тому времени, как вернётся, мы с тобой уже успеем потолковать.

О нет. Только этого не хватало!

Страх ледяными пальцами сковал мне горло. Я сглотнула, лихорадочно соображая, что делать. Попытаться договориться? Или запугать? Но ежели он тронет меня, что тогда?

Пожалуй, воткну иглу аккурат ему в глаз, попробую сбежать. Вот только куда? К Ивору за ворота? Но уже стемнело, лагерь готовится к нападению упырей. Кто меня выпустит? Может, попробовать где-то спрятаться и переждать?

— Что тебе нужно? — спросила я, подавив дрожь в голосе.

Лютко почесал бороду и ответил:

— Я знаю, кто ты. Понял сразу же, как тебя увидел.

— Вот как.

Он склонил голову набок, не скрывая недоброй ухмылки.

— Верея, старшая дочь Ратибора и невеста сокольника Ролло.

Я подобралась, расправила плечи. Перед глазами как некстати возникла Рагна, с её прямой спиной, спокойным взглядом, и слегка приподнятой бровью.

Она бы сейчас даже не дрогнула.

Ну так и я не дрогну.

— Положим, угадал, — нарочито равнодушно произнесла я. — Дальше что?

— Мы с Ролло сдружились ещё в первые дни похода. Он многое сказывал о зеленоглазой девице, что ждёт его в родной деревне.

Лютко указал пальцем на соколиное перо у меня на шее.

— Даже про свой прощальный подарок он поведал. Мол, прекрасная невеста носит его у самого сердца. Так что обознаться было трудно. А теперь представь, каково мне было увидеть тебя в сотнях вёрст от Мелеграда, да ещё и рядом с каким-то мужиком.

Я глянула на его колено, которое чуть ли не касалось моего, и выдавила сквозь зубы:

— А теперь тоже представь. Ты подкрался ко мне со спины и прижал к ящикам. После этого тебя удивляет, отчего я попросила своего попутчика назваться моим мужчиной? Быть может, чтоб защититься от таких, как ты? Не думал об этом?

Насмешливый прищур исчез из его глаз.

— Отодвинься от меня. Сейчас же, — отчеканила я, вскинув подбородок.

Лютко встал так резво, будто я и впрямь ткнула его иглой. Оттащил ящик на добрых три шага и снова сел на него, уставившись себе под ноги.

Я наконец задышала полной грудью, а осознание, что сама сумела дать ему отпор, вскружило мне голову и немного остудило злость.

— Прости, — после небольшой паузы сказал Лютко. — Ролло мой друг. Как увидел тебя с тем здоровяком, я просто осерчал. И полез потому, что хотел выведать, соврала ты про него али нет.

Виновато посмотрев на меня, он добавил:

— Дурень я.

— С этим не поспоришь.

Он невесело усмехнулся:

— Заслужил.

Я снова взялась за полотно. Надо поскорее закончить работу, да… Но Лютко не торопился уходить, будто задумался о чём-то, а его слова никак не выходили из головы.

И тогда я решилась спросить:

— Ролло рассказывал тебе, что собирается написать мне письмо?

— Не припоминаю, — покачал головой он. — А что?

Я потянула нитку сквозь ткань, опустив глаза.

— Да так, неважно.

— Верея, я не дурак, всё понимаю. Неспроста ты пришла на Вольные земли и начала задавать вопросы. Ежели чем-то могу подсобить, то я готов. Может, хоть так вину свою заглажу.

Я помедлила, разглядывая стежки, и всё-таки отложила полотно в сторону.

Ни Ивору, ни Еремею так и не рассказала про письмо. Стыдно было признаться, что отправилась за Ролло после того, как он бросил меня. Еремей наверняка поднял бы меня на смех, а Ивор...

Нет уж. Даже думать об этом не хотелось.

Но Лютко вроде неплохо знал Ролло, и, глядишь, что-то подскажет. В конце концов, чего мне терять?

— Грамоте обучен? — спросила я.

— Самую малость, — удивился он. — А что?

Я потянулась к дорожному мешку. Старшина велел немедля приниматься за работу, и после разговора с ним я сразу направилась сюда. Славно вышло, что он как раз пригодился. Точнее, то, что лежало в нём.

Достав письмо, я отдала его Лютко. Он развернул его и неторопливо прочёл четыре строчки.

— И больше ничего? Просто «забудь меня»? Без объяснений даже?

— Как видишь.

Он снова уставился на выцарапанные слова, будто надеялся, что они от этого изменятся. Я хорошо понимала этот взгляд. У самой наверняка был тот же, когда гонец отдал мне эту бересту.

— Не по-мужски как-то. Когда ты это получила?

— На Купалу. Гонец сказал, что Ролло ещё до засады его написал.

— И ты всё равно пришла? — округлил глаза Лютко. — На твоём месте я бы не стал.

Я чуть помедлила, не сразу найдясь с ответом.

— Ну-у… как сказать. Всё непросто. Поначалу я не поверила, думала с ним беда случилась. Потом только узнала про князя и про Латорию. И вышивка ещё эта дурацкая, всё не могу разобрать…

— Погоди, — перебил Лютко. — Не понял. Какая ещё вышивка?

— Ох, долго рассказывать, — отмахнулась я, пряча бересту обратно в мешок. — Ты лучше скажи, ничего не припоминаешь? Может, он чудно себя вёл? Или говорил что-нибудь перед засадой?

Лютко уставился в пустоту, ладонью потёр колено. Тишина затягивалась, и я замерла в ожидании, стискивая рукой ткань.

— Было кое-что, — наконец произнёс он. — Когда мы на Вольные земли пришли, князь часто Ролло вызывать начал, а потом и вовсе велел ему подле себя держаться. Зачем Ингвару понадобился, он так и не сказал, только с тех пор стал ходить мрачнее тучи.

— Почему? Что его насторожило?

— Я спрашивал, но Ролло отмалчивался. А в один день, когда мы о доме заговорили, он случайно обмолвился, что может вовсе не вернуться.

— Странно. С чего бы? Князь вызвал его на замену отцу, пока тот не оправится от хвори, к осени обещал отпустить.

Лютко пожал плечами.

— Вот и меня это озадачило. Но первые дни на Вольных землях лихими выдались, мы много нечистой повстречали. И потому я решил, что просто струхнул наш сокольник. Так ему и сказал, мол, здесь всякий голову сложить может, но на то воля богов. Нечего прежде времени себя хоронить.

— А Ролло что?

— Сказал, что есть вещи похуже смерти.

Немного погодя Лютко ушёл в обход, а я, отдав заштопанные полотна смотрителю, побрела к своему шатру. Лишь когда кто-то налетел на меня плечом, спохватилась, что иду, ничего не видя перед собой, хотя весь лагерь был освещён факелами. А ещё через несколько шагов поняла, что забрела вовсе не туда. Прикинула, в какой стороне очутилась, и свернула на тропку левее.

«Есть вещи похуже смерти».

Что это ещё значит?

Прежде его письмо не давало мне покоя, а теперь выходило, что неладное началось куда раньше. Что стряслось с Ролло в походе, отчего он так переменился? Явно боялся он чего-то, иначе с чего бы ему было говорить, что может домой не вернуться? А ежели он всего лишь раздумал на мне жениться, стал бы тогда таиться от своего приятеля?

От этих дум разболелась голова. Я остановилась, потёрла виски и огляделась, пытаясь смекнуть, куда меня занесло, только свет сюда почти не доставал. Справа высился большой шатёр. Подле него стояли вонючие бочки с дёгтем, а на верёвках, натянутых меж столбиков, сушились простыни.

Я уж развернулась, собираясь выйти на освещённую тропу, как вдруг рядом со мной хрустнула щепка. От бочек донёсся шорох, но он тотчас стих.

Кто-то там притаился!

Я попятилась, стараясь ступать тише мыши. Ежели кто задумал дёготь своровать, вряд ли обрадуется, что я это увидела.

А вдруг там здоровенный мужик с мечом? Ох, не сносить мне тогда головы…

Опять меня угораздило в неприятности вляпаться!

Надо прикинуться слепой. И глухой. А лучше ещё и полоумной.

Я прищурилась и выставила руки, делая вид, что ничегошеньки не различаю перед собой. Пошла боком, ощупывая воздух. Хотела только добраться до угла да поскорее убраться восвояси, но не успела пройти и нескольких шагов, как из темноты донёсся сердитый шёпот:

— Ты совсем дурная? Я тебе уже который раз машу!

Простыни качнулись на ветру, и за ними показалась кудрявая макушка, едва различимая во мраке.

— Ерёма?! — прошипела я в ответ.

— Тс-с-с! Тише! Иди сюда!

Я протиснулась в нишу между двумя бочками и ненароком пнула его локтем.

— Осторожнее! — возмутился он. — Больно же.

— Подвинься тогда, — не осталась в долгу я.

— Уже жалею, что подозвал тебя.

— А что ты вообще тут делаешь?

Еремей ткнул пальцем в разошедшийся шов шатра, откуда пробивался свет. Я нагнулась к нему и заглянула внутрь. Первым на глаза попался стол, весь заставленный склянками, рядом лежали ступка и ворох тряпиц в бурых пятнах крови. А чуть поодаль друг против друга стояли Ивор и Рагна. Отсюда мне были видны только их лица.

— …в Латории по моей вине оказалась?

— С чего ты взял?

— Сама говорила, твой дом на Вольных землях, а когда я…

Простынь за моей спиной хлопнула на ветру, заглушив конец фразы.

— Пойми уж, не всё должно зависеть только от тебя…

Рагна продолжила что-то говорить, только теперь так тихо, что я не разобрала ни слова. Ивор склонился к ней, подставляя ухо, и от одного их вида будто колючий репей впился мне в сердце.

Я отпрянула и шикнула на Еремея:

— Ты что, подслушиваешь? Как не стыдно?

— Ой, только не говори, будто тебе самой не любопытно, — закатил он глаза.

— Нисколечко.

— Тогда ступай отсюда, врушка, и не мешай.

Он уселся на корточки, приложился ухом к просвету и, устраиваясь поудобнее, наступил мне на ногу. Я прикусила губу, едва не выругавшись вслух.

Мне вовсе не интересно, о чём они там толкуют. Вот совсем! Чужие разговоры подслушивать Ерёмино ремесло, а я девица совестливая и сейчас же уйду восвояси.

Но в следующий миг сама же ухом припала к бреши, что светилась над его кудрявой макушкой.

— …смогу вернуться в Латорию, ежели нападения прекратятся. Что ни ночь, новых раненых приносят. Все уже из сил выбились. Только ты можешь это прекратить.

На этот раз Рагну было слышно отчётливее, будто она подошла ближе к стенке шатра, за которой мы прятались. Ивор, поди, тоже. Как иначе ему с ней шушукаться?

Меня так и подмывало заглянуть внутрь хоть одним глазком, проверить, не трутся ли они там уже носами, да только теперь мне мешала Ерёмина голова. Я ткнула его пальцем, чтобы подвинулся, но он лишь сердито отмахнулся.

— А зачем, по-твоему, я в дозорные пошёл? С упырями сегодня же покончу. Не стану ждать, пока они доберутся до…

Ивор осёкся.

Погодите-ка. Он только что сказал, что сам уничтожит целое логово упырей? Один?

Я едва удержалась, чтобы не хлопнуть себя ладонью по лбу. Боги, ну отчего я такая тугодумка?

Кикимора при мне сказала, что Ивору под силу её убить, а я просто… мимо ушей пропустила! Вот теперь и удивляюсь. А для него это всё раз плюнуть.

— Ты из-за своей доли так решил? Или из-за Вереи?

А вот это уже любопытно. Что ещё за «доля»? И при чём тут я? Что Рагне обо мне ведомо? Неужто он ей рассказал?

Я начала тихо закипать от злости. С ней-то он, небось, по душам может потолковать, не то что со мной.

— Ясно, — произнесла Рагна, не дождавшись ответа.

— Ничего тебе не ясно, — огрызнулся Ивор.

За полотняной стенкой звякнуло стекло. Следом зашуршали ткани. Некоторое время стояла тишина, а когда Рагна наконец заговорила, в голосе её послышалось волнение.

— Скажешь, отчего ты тогда ушёл от меня?

— Рагна… — выдохнул он. — Ты же сама всё видела и прекрасно знаешь ответ.

Я вдруг обнаружила, что со всей силы вцепилась пальцами в плечо Еремея. А он даже не обратил внимания, вслушиваясь в каждое слово так же жадно, как и я.

— Знаю. Только ты не думай, зла я на тебя не держу. Теперь мой дом в Латории. Воевода мне доверяет, семью свою лечить дозволяет да платит щедро. Мне там хорошо.

— Из-за меня всего этого у тебя могло и не быть.

— Ивор… столько времени минуло. Неужто ты до сих пор думаешь, будто жизнь мне загубил? После всего, что я тебе сейчас сказала?

— Я чуть тебя не убил, Рагна! — выпалил он.

Что?!

Ерёма дёрнулся и затылком угодил мне в подбородок. Зубы клацнули, из глаз брызнули слёзы. Я едва не повалилась на шатёр, в последний миг ухватилась за бочку и тут же приложилась рёбрами о деревянный край.

Боль прошила бок. Я чуть не вскрикнула, но успела зажать рот ладонью, и наружу вырвалось одно лишь мычание.

Еремей так и сидел на корточках, обхватив голову руками. Скривился он знатно, только мне оттого легче не стало. Готова руку отдать на отсечение: мне досталось куда хуже. А ведь ещё малость, и выдали бы себя. По его милости!

Мы сердито глянули друг на друга и снова припали к просвету. Услышали лишь обрывок фразы Рагны:

— …ты никому из нас даже шанса не дал узнать наверняка.

Вот леший. Что узнать? И отчего она сказала «никому из нас», словно речь шла не только о ней одной? И как она вообще может так преспокойно с ним беседовать после того, как он пытался её убить?

— Ты прекрасно знаешь, на что я способен, — почти прорычал Ивор.

— Верно, — невозмутимо отозвалась она. — А ещё я знаю тебя. Ежели ты и вправду так страшен, как сам о себе думаешь, что тогда делаешь подле Вереи?

Ивор молчал, и я уже решила, что ответа мы так и не дождёмся. Он ведь всегда замыкается, стоит только подобраться к тому, о чём говорить не желает.

Но всё же он заговорил:

— Четыре года я старался держаться от неё в стороне. Много раз порывался уйти, но ничего не вышло. Чудище слишком сильно привязалось к ней.

Что?! Чудище?..

Я вцепилась в бочку и застыла над Еремеем, не смея даже двинуться. Казалось, камень застрял у меня в горле, не давая вдохнуть.

— Ну вот опять ты делишь себя надвое, — вздохнула Рагна. — Когда ты уже поймёшь, что вы с ним одно целое?

Перед глазами всё поплыло, ладони похолодели. Я выпрямилась и попятилась от шатра, не отрывая взгляда от просвета, пока в памяти звучали его слова.

«Лучше держись от меня подальше».

«Поверь, ты сама не хочешь знать правду».

«Я хуже нечисти, Верея. Разве ты ещё этого не поняла?»

Всё это время Ивор остерегал меня, стращал, гнал прочь. Только я его не боялась и впредь не собиралась. Скажи он мне прямо: «Я чудище, Верея, и однажды могу тебя убить», я бы всё равно постаралась его понять.

Вот только он ничего не сказал.

Рагне он доверял.

А мне — нет.

Я сорвалась с места. Прочь. Прочь отсюда!

Обогнула лекарский шатёр и выскочила на освещённую дорогу. В голове стоял гул, позади топал Еремей, звал меня, но я лишь ускорила шаг. Нащупала у ворота сорочки булавку, которую подарил мне Ивор, и на ходу рванула её с ткани. Острие впилось в ладонь. Я разжала пальцы и увидела посреди неё круглую каплю крови.

А после всё померкло.

Глава 33. У каждого своя доля.

Когда я очнулась, то поняла, что лежу на дороге, и вокруг меня тихо, как в могиле.

Над головой раскинулось чистое голубое небо, но солнце ещё не показалось, и потому всё вокруг выглядело тусклым и серым, как в ненастный день. Несколько мгновений я глядела в высь, не соображая, как здесь очутилась и отчего меня никто не поднял с земли.

Вспомнила. Из-за булавки я лишилась чувств.

Неужто я провалялась здесь до самого рассвета? Прямо посреди лагеря, где днём и ночью ходят дружинники? И куда делся Еремей? Он же шёл за мной, наверняка должен был видеть, что произошло.

Меня мучила жажда, я продрогла до самых костей. Со стоном перекатилась на бок и, кое-как усевшись, растёрла затёкшие руки и ноги. Огляделась. Рядом не было ни души.

— Кто-нибудь? — прокричала я. — Ау! Люди!

Прислушалась. Мой голос эхом прокатился меж шатров и стих. Ни голосов, ни звона железа, ни лошадиного ржания. И куда все подевались?

Нить под сердцем молчала. Значит, Ивора тоже поблизости не было.

Поёжившись, я поднялась и побрела по лагерю. Споткнулась о брошенный кем-то котелок, на дне которого осталась засохшая каша. Пройдя ещё немного, заметила чьи-то сапоги на лавке, рядом с которыми лежал недоеденный ломоть хлеба.

Казалось, сильнее замёрзнуть невозможно, однако озноб пробежал по моей спине.

Дружинники не стали бы бросать оружие, пожитки и снедь. А сейчас всё выглядело так, будто все они разом сгинули.

— Ивор! Еремей! Где вы?

Я направилась к воротам. Уж там-то должны быть дозорные?

По пути звала всех, кто только приходил на ум. Лютко. Борислава. Даже Рагну, хотя ещё вчера предпочла бы никогда не сталкиваться с ней.

Да где же все?

У распахнутых настежь ворот было пусто. За ними тянулась дорога, над которой стелился густой туман, а поодаль темнел лес. Я вышла наружу и, вложив два пальца в рот, свистнула, что есть мочи.

— Сивена! Сивена-а!

Задрала повыше голову, высматривая соколицу на небе. Ежели она поблизости, то обязательно прилетит, не оставит меня одну.

Погодите-ка. А почему не видать зарницы? Где-то же должно взойти солнце?

Я ещё раз огляделась и вдруг поняла. Из чащи не доносился щебет птиц. В траве под ногами не шуршали жучки. Куда ни глянь, вокруг не было ни единой живой твари.

Кроме меня.

Боги. Я что, умерла?

От этой мысли ноги подкосились, и я опустилась на колени. Похлопала себя ладонями по щекам, со всей силы ущипнула за плечо. Больно.

Мёртвые не чувствуют боли. Так ведь?

Наверное, я всё ещё живая?

— Где я?.. — пробормотала я себе под нос. — Что мне делать? Куда идти?

И тут туман передо мной расползся в стороны, открывая узкую тропку.

Вот тебе и ответ.

Отряхнув колени, я шагнула на неё, надеясь, что не пожалею об этом.

Тропа привела меня в лес. Она изгибалась, виляла меж деревьев, и совсем скоро я перестала соображать, в какой стороне остался лагерь.

В конце концов я вышла на небольшую поляну с избушкой. С виду самой обыкновенной: низкая крыша, крохотное оконце. Только стояла она высоко над землёй, на двух здоровенных куриных лапах.

— О, нет, — я зажмурилась и потёрла виски. — Только этого мне не хватало!

Я попятилась, собираясь убраться от неё подальше. Связываться с Ягой совсем не хотелось. Вот совсем!

Развернулась и поняла, что тропа исчезла. Меж деревьев клубился белёсый туман. Чаща, словно живая, менялась прямо на глазах. Поваленная сосна, мимо которой я прошла, исчезла, а там, где только что виднелся просвет, уже выросли молодые ели. Я отыскала другой проход и рванула к нему, но не успела сделать и пары шагов, как передо мной сомкнулись колючие ветви терновника.

— Да ты издеваешься… — простонала я.

Избушка начала топтаться, разбрасывая комья земли. В этом проклятом месте только она да растения подавали признаки жизни!

Я провела ладонью по лбу, откидывая упавшие на лицо волосы. Что ж. Хочешь-не хочешь, а с Ягой встретиться придётся.

— Избушка, избушка, повернись ко мне передом, к лесу задом!

Та сразу же развернулась. Курьи ноги подогнулись, и она осела с протяжным скрипом, от которого мне зубы свело.

Дверь распахнулась, открыв зияющий чернотой проём. Я сложила руки на груди, ожидая, когда в нём покажется хозяйка.

Но время шло, а она так и не появилась.

— Яга! — позвала я. — Выходи! Мне потолковать с тобой надобно!

В черноте что-то громыхнуло. Я подождала ещё с минуту-другую, нетерпеливо постукивая подошвой башмака. Она что, даже носа из избы высунуть не собиралась?

— Я знаю, что ты там!

В ответ послышалось сердитое ворчание:

— Ишь, разоралась, будто корову потеряла! А разговаривать по-людски тебя матушка не учила?

Я даже рот приоткрыла. Она ещё меня отчитывать будет?

— А что тебе не нравится? Я всего лишь попросила тебя выйти!

— По-твоему так люди просят? Ты меня из дому гонишь, а сама доброго слова сказать не удосужилась!

Вот ведь карга старая! Я стиснула зубы и процедила:

— Ладно. Яга, выйди, пожалуйста. Мне очень нужно с тобой поговорить.

— Ты своё «пожалуйста» мне бросила, словно кость собаке.

Я подняла глаза к небу. Да мне проще будет с терновником договориться, чем с ней!

— Яга, будь добра, выйди ко мне. Прошу тебя.

И лишь тогда она соизволила показаться из черноты.

Я ожидала увидеть скрюченную бабку, но Яга оказалась высокой и спину держала прямо. Блестящие седые волосы свободно спадали по плечам, а поверх простого платья с широкими рукавами она носила ожерелье из красных ягод. Морщины избороздили её лицо, но тёмные глаза казались молодыми и ясными, будто старость до них не добралась.

Яга опёрлась ладонью на дверной косяк, постучав по нему длинными чёрными ногтями.

— Ну так. Говори, чего хотела! А то заявилась ко мне и теперь стоишь, словно в рот воды набрала.

— Я не заявилась! Меня сюда занесло невесть как. Я же не умерла?

Яга хмыкнула и начала спускаться с крыльца, подобрав юбку. Сперва из-под подола показалась босая ступня, но, когда её сменила вторая, я невольно вздрогнула. На ней не было ни кожи, ни плоти, только пожелтевшие кости и серые сухожилия.

— Хватит таращиться, — проворчала она, заметив мой взгляд. — Пожила бы с моё, ещё и не такого насмотрелась бы.

С неожиданной прытью она подошла ко мне и шумно втянула воздух прямо перед моим лицом.

— Ты чего делаешь?! — Я отшатнулась.

Яга поморщилась, почесав кончик носа.

— Не померла ты. Живым духом от тебя разит, — она придвинулась ближе и снова обнюхала меня. — И вдобавок ещё колдовством, какое не всякому ведомо. Оно тебя и привело в Междумирье.

— Между… что?

— Ты совсем недалёкая? Перепутье такое, что соединяет царство живых и мёртвых. Тебе оно знакомо должно быть: всякий человек во снах сюда захаживает. И ты сама тут не раз уже бывала.

Я шумно выдохнула и оглянулась на безмолвный лес. Так я просто сплю? Это обнадёживает. Скоро весь этот кошмар закончится, и я снова увижу Ивора, Ерёму и Сивену. Кажется… я уже скучала по ним.

— И когда я проснусь?

— Да кто ж тебя знает, — пожала плечами Яга. — Сон-то у тебя колдовской. Может, и вовсе не очухаешься.

— Что?! — я вытаращила глаза.

— Что?! — передразнила меня она. — Не дрейфь, Яга тебе поможет. Я нынче добрая. Сказывай, что с тобой случилось перед тем, как ты в Междумирье угодила.

Я поведала ей и про торговку, и про то, как укололась. Яга слушала, поджав губы, и когда я закончила говорить, окинула меня таким взглядом, будто я дитя малое, что пальцы в огонь сунуло.

— А вот нечего было на базаре сонную булавку покупать. Ума палата.

— Да откуда ж нам было знать, что торговка на самом деле продала?

— А голову она тебе заодно не продала? Своя-то, видать, тебе без надобности.

Я стиснула зубы. Да поняла я уже, что она меня за полную дурёху держит! Зачем же постоянно об этом напоминать?

— Лучше скажи, как мне выбраться.

— Это-то можно, — прищурилась Яга. — Только чего тебе так не терпится? Сокольника своего торопишься найти? Али с кузнецом объясниться хочешь после того, что услышала?

— Да откуда ты…

— Ой, только не начинай, — отмахнулась она. — Мне многое ведомо. Вопросов у тебя полна голова, и на многие из них ты только в Междумирье ответы получить можешь.

Ответы…

Она знала, чем меня искусить!

Я в нерешительности открывала и закрывала рот, но Яга словно уже прочитала все чаяния то ли у меня на лице, то ли в мыслях. Она направилась к избушке, бросив через плечо, чтобы я обождала, а вскоре вернулась и сунула мне в руки бурдюк.

— Попей воды. А то у тебя аж губы пересохли.

Вода! Мой язык уже давно превратился в наждак, и потому, выдернув пробку, я припала к горлышку. Прохладная влага заполнила рот, и я пила долго, жадно. Наверняка бы осушила всё, да только Яга отобрала у меня бурдюк.

— Будет с тебя. А теперь ступай за мной. Покажу тебе кое-что.

Деревья перед нами расступились. Туман образовал тропку, и Яга бодро заковыляла по ней. Вытерев рот тыльной стороной ладони, я поплелась следом.

Прошли мы совсем немного, когда лес вдруг ожил. Совсем рядом сорвалась с ветки птица. Над головой зашелестела листва, тёплый ветер коснулся щёк, и после мёртвой тишины Междумирья от этих звуков у меня защемило на сердце.

Я обернулась. Обнаружила, что старухи уже рядом нет.

— Яга?..

И тут послышался голос, пробравший меня до костей:

— Верея! Верея, вернись!

Матушка?

Я поспешила на её зов, продираясь сквозь чащу. Где же она? Неужто и впрямь увижу её? Как же я скучала…

Меж деревьев мелькнуло светлое платьице, а мимо меня пробежала девочка с плетёной корзинкой в руках. Я остановилась так резко, что едва не споткнулась, сразу узнав в ней себя.

Мне было лет семь.

— Верея! — снова позвала матушка. — Не ходи туда.

— Но там такие ягоды!

Девчонка сложила ладошки кружком, показывая, какие они огромные.

— Вечереет уже, — спокойно отозвалась мама, перевязывая собранный в лесу хворост. — Завтра с тобой сходим, а сейчас давай домой. Скоро папенька вернётся, встретишь его у порога.

Я уже и не помнила, что когда-то она говорила со мной с такой теплотой.

А семилетняя Верея насупилась и покосилась в сторону поляны с ягодами. Потом на матушку, всё ещё занятую хворостом. Шагнула назад. Ещё раз. И когда поняла, что она не смотрит, убежала в лес.

Я кинулась следом, и ко мне начали возвращаться воспоминания о том дне.

Маленькая Верея была уверена: она просто не понимает! До завтра такие ягоды уже соберёт кто-то другой, и нам ничего не достанется! Тогда она решила, что быстро сбегает, хотя бы пол корзинки наполнит. Так быстро, что матушка даже рассердиться не успеет.

Вскоре девочка остановилась и огляделась. Она уже понимала, что убежала слишком далеко, а поляна с ягодами всё не появлялась. И потому повернула назад, что-то бормоча себе под нос. Всё ещё прикидывала, успеет ли вернуться прежде, чем её хватятся.

Но вскоре поняла, что заблудилась.

Испугавшись, она принялась звать маму, бегая меж деревьев и цепляясь платьицем за ветки. А когда начало темнеть, забилась под корни старой ели и горько заплакала, уже не надеясь отыскать ни ягоды, ни дороги домой.

Но только теперь я видела то, чего семилетняя Верея никак заметить не могла.

Лес менялся всё время. Стоило ей отвернуться, и тропа за спиной зарастала. Знакомые деревья исчезали, на их месте вырастали другие. Всякий раз, когда она находила верное направление к дому, чаща незаметно уводила её обратно.

— Не матушка отдала меня Лесу, — прошептала я. — Он сам забрал меня.

— Верно, — вдруг раздался за спиной голос Яги.

Она стояла, прислонившись плечом к сосне, словно никуда и не исчезала.

— Но зачем?

— У старого дурня свои чаяния. Хозяйка ему понадобилась, вот он и прибрал к рукам маленькую непослушную девчонку.

«Что ж ты бьёшься, будущая Хозяйка?.. Лес тебя признал, мы чуем его метку. Не людская твоя доля».

— Так вот о чём говорила мне русалка… Я должна стать Хозяйкой леса? Такую судьбу он мне уготовил?

— Ну наконец-то к тебе хоть какое-то разумение пришло.

Я пропустила ворчание Яги мимо ушей.

— Но уже есть Хозяин… На кой я-то ещё понадобилась?!

— Лес древний, как этот мир, и что ему надобно, неведомо даже мне, — пожала плечами старуха. — Знаю только, что судьбы Хозяйки и Хозяина он связал накрепко, дабы оба ему служили.

Я уже хотела спросить, кто же тот загадочный Хозяин, но слова застряли на языке.

Только с одним человеком у меня была необъяснимая связь.

— Ивор и есть Хозяин леса, — заключила я.

— Ты всегда проговариваешь очевидное вслух? — с раздражением отозвалась Яга.

Я даже огрызнуться в ответ не смогла.

Быть может, не зря Еремей однажды обозвал меня упрямой кобылой? Я ведь только и делала, что шла вперёд, задрав подбородок и нацепив шоры на глаза.

Но теперь мне совсем не нравилось то, что я увидела. А что, если наша с Ивором нить и моё помешательство на нём — всего лишь чары Леса? Что, если на самом деле всё, что я чувствую к нему, мне не принадлежит? Что, если я сама себе не принадлежу?

Я снова посмотрела на семилетнюю себя. Она тихо всхлипывала, свернувшись в клубочек под ёлкой, и даже не подозревала, что в эту самую минуту Лес уже распорядился её жизнью.

Мои пальцы задрожали, и всё нутро обожгло яростью.

— Так это Лес всё устроил? — мой голос дрожал. — Выбрал мне Хозяина и связал с ним, даже не спросив? Это несправедливо!

— Разве кто-то тебе обещал, что жизнь справедлива будет? — всплеснула руками Яга. — Всякому в ней своя доля выпадает. Нравится али нет, а нести приходится.

— Я становиться Хозяйкой не собираюсь! Мне до этого никакого дела нет!

— Но в тот день за ягодами ты сама пошла. А этого могло и не случиться, кабы матушку свою послушала.

— Я была ребёнком!

— И до сих пор как дитя малое себя ведешь! — отрезала старуха.

Я чуть не задохнулась от возмущения. Горло драло так, будто в него насыпали горсть песка. Проклятая жажда!

Недолго думая, я выхватила из рук Яги бурдюк с водой.

— Эй!

Но пробка уже отлетела в траву. Я припала к горлышку. Прохладная вода стекла по подбородку, за ворот рубахи. Успела сделать несколько больших глотков, пока старуха снова не отобрала у меня бурдюк.

Я перевела дух и потёрла переносицу двумя пальцами:

— Ежели Лесу так нужна Хозяйка, зачем он заключил уговор с матушкой? Почему позволил мне вернуться домой?

— А мне откуда знать? — пожала плечами Яга. — Видать, в добром расположении был. Время, что ты провела со своей семьёй, для такой древней сущности всего лишь миг.

Я призадумалась. Для матушки эти годы были всем, что ей удалось выторговать. Но я не могла припомнить ни одного дня, когда она радовалась бы, что я всё ещё рядом.

— Почему с тех пор она меня сторонилась?

Старуха склонила голову набок, внимательно разглядывая меня.

— Это твой первый толковый вопрос за сегодня. И я покажу ответ.

Она махнула костлявой рукой. Лес перед глазами поплыл, туман под ногами заклубился, а в следующий миг я уже стояла посреди родной избы.

Я увидела на пороге себя, мне было лет одиннадцать-двенадцать. В тот вечер я пришла домой затемно, загулявшись с подругами. Матушка сурово отчитала меня, велела немедля ступать в постель, и я, надувшись, прошла мимо неё. Теперь я видела, как, закрыв дверь, она прислонилась лбом к косяку, едва сдерживая слёзы, и прошептала себе под нос:

— Вернулась… Всё-таки вернулась.

Картинка сменилась. Глубокая ночь, мы с сёстрами спим, а матушка босиком крадётся к полатям. Она поправила одеяло Весте, убрала волосы с лица Милены, а подле меня задержалась. Смотрела долго-долго, дрожащими пальцами потянулась к моей щеке, словно хотела погладить… но так и не коснулась. Опустив руку, она потушила лучину и ушла.

Видение дрогнуло, и теперь матушка стояла в горнице, растрёпанная, с покрасневшими и пустыми глазами.

— Как ты мог её отпустить?! — кричала она в слезах. — Почему ты позволил? Она… она точно попадёт к Лесу! Мы потеряли. Мы потеряли нашу дочь, Ратибор…

Папенька стоял перед ней, как бледная тень самого себя, и крепко стискивал её ладони, пока рыдания сотрясали её тело.

— Твои руки, как всегда, холодны от ужаса, милая, — тихо сказал он. — Лес вернул её нам на время, и мы оба знали, что однажды придётся за это заплатить.

— И ты решил заплатить нашей дочерью?!

— Сколько ещё ты собиралась держать её подле себя? Год? Пять? Всю жизнь?

— Я делала всё, чтобы её уберечь!

— От судьбы? Разве это возможно?

Матушка выдернула свои пальцы и села за стол, спрятав лицо в ладонях.

— Мне просто было страшно, Ратибор.

— Знаю. Я много лет смотрел, как ты изводишь себя, и Верею заодно. И что вышло? Сама от дочери отдалилась, но и от себя её ни на шаг не отпускала. А она всё никак понять не могла, отчего ты так с ней поступаешь.

— Не смей, — процедила она. — Не смей мне это говорить, слышишь?!

Матушка уткнулась лбом в столешницу и снова зарыдала. Папенька сел напротив и положил ладонь ей на плечо.

— Милая, подумай лучше, какую славную доченьку мы вырастили. Смелую, крепкую духом, добрую сердцем. Мы дали ей всё, что могли.

— И этого, по-твоему, должно хватить?

— Я верю, она справится. И ты тоже в неё поверь.

Когда морок рассеялся, я согнулась пополам и прижала ладонь ко рту, лишь бы не зареветь в голос. Слёзы горячими дорожками потекли по щекам.

— Матушка…

Костлявая ладонь невесомо погладила меня по спине.

— Знаю, знаю, девочка… Поплачь. Не всякому под силу столько лет ждать расплаты. А Лесу людское горе неведомо. Но ты не переживай, в Междумирье он до тебя не доберётся.

Я плакала долго, до ломоты в груди и сухой горечи во рту. А когда слёзы наконец иссякли, Яга сама протянула мне бурдюк.

— Попей, легче станет.

Когда я испила до самого дна, то вдруг услышала мужской голос:

«Верея, прошу тебя. Проснись».

Я замерла, прикрыв глаза. Едва-едва доносился...

«Ты слышишь меня? Верея…»

Мне хотелось, чтобы этот прекрасный голос позвал меня снова. Чтобы он говорил со мной, неважно о чём, лишь бы не умолкал.

Странно. Он казался мне до боли знакомым.

Но я его не узнавала.

Глава 34. Вкус жизни.

Жизнь моя — щедрый пир, и я ненасытна.

Мне мало солнца, с утра золотящего стены горницы, мало тёплой земли под босыми пятками и долгих дней у реки, куда я, Милена и Веста бежим сразу после завтрака. Мы наперегонки несёмся с пригорка к воде, купаемся и хохочем, осыпая друг друга брызгами. А после сохнем на солнце, объедаем малинник и долго-долго валяемся в траве, болтая обо всём на свете.

Домой мы возвращаемся ещё засветло и втроём принимаемся хлопотать над ужином. Милена отбирает у меня ложку, потому как нынче её черёд за похлёбкой приглядывать. А когда по избе расползаются запахи, от которых в животе начинает урчать, матушка выходит за ворота встречать папеньку. Я про себя посмеиваюсь над нею: он каждый вечер домой возвращается, а она всякий раз ждёт его так, будто целый год не видала.

Мы с сёстрами выглядываем в оконце и следим за ними, затаив дыхание. Папенька ещё издали примечает матушку и расплывается в улыбке, а она поправляет волосы и машет ему рукой. Подойдя ближе, он сгребает её в объятия и что-то шепчет на ухо, отчего она смеётся и легонько толкает его ладонью в грудь.

А после мы всей семьёй усаживаемся за стол. Папенька рассказывает, что приключилось за день в деревне, и кажется, будто историям его не будет конца. Мы наперебой расспрашиваем его, встреваем, спорим, покуда матушка качает головой и твердит, чтобы мы сперва прожевали, а не то подавимся.

Перед сном она расчёсывает нам волосы, напевая песню, и мы с сёстрами дружно подхватываем слова. Да только то собьёмся, то вперёд забежим, а то и вовсе начинаем друг над дружкой потешаться. Матушка не сердится и приговаривает, что песнь силой не вытянуть, надобно просто дать своему голосу волю.

Воля.

Я замолкаю и смотрю в распахнутое оконце. Сама не знаю, отчего вдруг набираю полную грудь воздуха. Его всё равно не хватает, и тогда я расправляю плечи, запрокидываю голову, будто так сумею глубже вдохнуть.

— Ты чего, Вереюшка? — спрашивает матушка.

По горнице разливается терпкий запах трав, горечью оседает на языке. А следом, едва слышно, до меня доносится незнакомый женский голос:

«Я сделала всё, что могла. Чары её больше не держат. Коли не просыпается, значит, сама за сон держится».

Я поворачиваюсь к матушке.

— Ты что-то сказала?

Она улыбается, гладит меня по макушке, а после ненадолго отходит и возвращается с кружкой воды. Я благодарю её и выпиваю всё до последней капли.

Жизнь моя — благодатное лето, и я беспечна.

Сегодня нам вздумалось идти на базар за лентами, потому как Милена объявила, что зелёная ей до смерти наскучила и теперь непременно надобна алая. Матушка лишь посмеялась, дала нам несколько монет и велела заодно присмотреть чего-нибудь и для неё.

На торжище мы пропадаем до полудня. Перебираем всякие безделушки, которых всё равно не купим, спорим, кому из нас больше к лицу синий цвет, а после тратим часть денег на медовые пряники. Милена всё-таки находит подходящую ленту, да только Веста выхватывает её и, хохоча во весь голос, бросается прочь.

— А ну отдай!

Милена срывается следом, а я наспех отсчитываю торговцу монеты и тоже бегу за сёстрами. Несусь через весь базар, едва не сбиваю лоточника с цветами, уворачиваюсь от телеги и налетаю на какого-то мужика. Тот сердито шарахается от меня, прижимая к груди котелок.

— Глаза разуй! — рявкает он.

Я потираю ушибленный лоб, бормочу извинения, и ладони мои вдруг теплеют, а во рту проступает странный травяной привкус.

— Верея! — кричит Веста, размахивая лентой над головой. — Ты чего там застряла?

Я облизываю пересохшие губы. Гоняться за ними уже нет мочи, и потому я просто прибавляю шагу. Двух негодниц встречаю уже у выхода с торжища, запыхавшихся, раскрасневшихся и донельзя довольных собой.

Мы идём домой, и тут меж двух изб я замечаю узкую дорожку. Сама не ведая зачем, сворачиваю на неё, оставив сестёр позади.

— Ты куда? — окликает меня Милена.

Хочу ей что-нибудь ответить, да только сказать нечего. Просто нутром чую: надобно мне туда.

Ноги приводят меня к старому колодцу. Я подхожу ближе, заглядываю в него, и вдруг колени подгибаются, будто земля ушла из-под ног. Хватаюсь обеими руками за потемневший сруб, дабы не упасть, и слышу из глубины голос:

«Ну здравствуй, Верейка. Кузнец ушёл в дозор, велел мне за тобой приглядеть. Вот скажи, разве похож я на няньку? Молчишь? Ну ещё бы. Придётся тебе потерпеть мою болтовню. Только потом не жалуйся, мол, я тебе голову всякой чепухой забил. Сама виновата, что возразить не можешь…»

Голос внезапно смолкает, и я хмурюсь, глядя, как внизу дрожит тёмная вода.

Это что сейчас было?

— Эй, Верея! — слышу за спиной Весту. — Ты пить хочешь?

— Я?.. Да. То есть… да, хочу.

Нащупываю рукой ведро и бросаю его в колодец.

Жизнь моя — хмельной мёд, и я сластолюбива.

Милена с Вестой зовут меня купаться, да только я не иду. Говорю, что не хочется, но сама ещё долго смотрю им вслед, потирая запястья и пытаясь понять, отчего при одной мысли о реке внутри заскреблось недоброе беспокойство.

Думать об этом неприятно, и я выбрасываю странность из головы.

Выхожу из избы во двор и растягиваюсь на лавке. Солнце пригревает лицо, ветерок ласкает босые ступни, и вскоре мне становится лень даже на другой бок перевернуться.

Как же я люблю лето!

Матушка выходит на крыльцо, замечает меня и усмехается:

— Ишь, разнежилась как.

Я приподнимаюсь, хватаюсь за край лавки, потому как перед глазами всё плывёт.

— Тебе помощь моя нужна?

— Лежи уж, — отмахивается она. — Сама управлюсь.

От этих слов что-то неприятно царапает в груди. Я хмурюсь, глядя, как матушка берёт метлу, подпирает дверь ведром и скрывается обратно в избе.

И отчего мне чудится, будто она врёт?

До вечера ещё далеко, а заняться нечем. Я опускаю ноги в лапти, выхожу за ворота и бреду куда глаза глядят. У соседнего двора ненадолго останавливаюсь поглазеть на цыплят, а после бегу следом за бабочкой, покуда та не садится на цветок.

И тут мне вспоминается голос из колодца. Кто же он, тот человек, что назвал меня Верейкой? И что за кузнец велел ему за мной приглядеть?

Последняя мысль пристаёт ко мне, как репей. Наверное, стоит его отыскать, хоть я и не ведаю зачем. Силюсь припомнить, в какой стороне кузница, да только в голове пусто, а на душе скребут кошки.

Плетусь дальше по дороге, высматривая дым над крышами и прислушиваясь к шуму деревни. Быть может, донесётся до меня стук молота али звон железа?

Миновав амбар и конюшни, я выбираюсь за околицу. Солнце нещадно печёт макушку, лапти набиваются пылью, рубаха липнет к спине. Меня снова мучает жажда. Хоть бы ручеёк найти или колодец, да кругом только дорога да выгоревшая трава.

Не может кузница стоять так далеко от деревни, это и мне ясно, однако одна мысль повернуть назад почему-то злит, и я упрямо стискиваю зубы, шагая дальше.

И тут, за рощицей замечаю узкую тропу. Сворачиваю на неё, протискиваюсь между ветвями, и оказываюсь в яблоневом саду.

Откуда ему здесь взяться?

Кругом ни изгороди, ни жилья, а ухоженные яблони стоят ровными рядами, усыпанные спелыми плодами, и ветви под их тяжестью клонятся едва ли не до самой земли.

Я срываю самое крупное да румяное яблоко и вгрызаюсь в тугой бок. Сладость наполняет рот, сок стекает по подбородку, и я прикрываю глаза, тихонько постанывая от удовольствия.

«Верея…»

Боги! Тот самый прекрасный голос! Я вновь слышу его.

Улыбка трогает мои губы. Я замираю, прислушиваясь. По щеке скользит прохлада, и мне чудится, будто не ветер коснулся меня, а чья-то ласковая ладонь.

«Я глупец, Верея. Столько времени твердил себе, что даже не прикоснусь к тебе, но всё равно поцеловал. И после я повёл себя как трус, нарушил данное тебе слово. Ты — чужая невеста, и коли найдёшь сокольника, я не ведаю, что сотворю. Не ведаю, смогу ли не убить его, лишь бы не позволить забрать тебя у меня…»

Голос смолкает, и улыбка сходит с моих губ. Я не знаю никакого сокольника, не разумею, о чём он толкует, но мне чудится, будто острое лезвие полоснуло меня по сердцу. Дышать становится трудно, и я опускаюсь на землю, прижимаясь спиной к яблоне.

— Прошу… не молчи, — шепчу я ветру.

И он откликается.

«Я отдал бы всё, лишь бы ты проснулась. Пусть ты будешь сердиться на меня, али и вовсе велишь убираться прочь после всего, что я скрывал… До тебя я просто существовал, Верея, полагая, что большего мне не надобно. Но ты вернула мне вкус к жизни, заставила снова чего-то хотеть. И теперь мне невыносима мысль, что ты можешь больше не увидеть солнца, не засмеяться над бреднями Еремея, не сорваться по глупости в путь… Пусть даже без меня. Только проснись, прошу».

Эти слова лишают меня покоя, но я всё сижу неподвижно, гляжу перед собой и ничего толком не вижу. По щекам катятся слёзы. Хочется вскочить, убежать, спрятаться от этой боли… да только голос его — всё, что у меня есть, и ежели он больше не заговорит, душа моя точно изойдёт тоской.

Всхлипнув, я шепчу в тишину:

— Ещё… Хоть словечко…

«Я не знаю другой такой женщины, как ты, Верея. Да и не хочу знать. Каждый раз, когда смотрю на тебя, я понимаю, для чего боги даровали мне глаза. Поэтому борись, слышишь? Что бы там тебя ни держало, с какой бы силой тебе ни пришлось сцепиться. Ругайся, упрямься, кусайся, только не сдавайся. Ты умеешь. Я знаю, что умеешь. Вернись ко мне…»

Мне чудится, будто меня опутали верёвки, они тянут в разные стороны, того и гляди разорвут надвое.

Мне надобно домой. К матушке и папеньке, к Милене и Весте. Это моя семья, и лишь подле них жизнь моя полна любви да отрады.

Но другая половина меня рвётся прочь. К человеку, которому принадлежит этот голос. А я даже имени его не ведаю!

— Куда? — кричу в прижатую ко рту ладонь. — Куда я должна вернуться?

Долго рыдаю, зову его, надрывая горло, да только больше он не отвечает.

Яблоко в моей руке размягчается, и я разжимаю пальцы. Спелый плод сморщился, потемнел, и серой жижей стек на мои колени.

Я вскакиваю на ноги, кричу и трясу руками, пытаясь стряхнуть с себя эту мерзость.

Сад меняется у меня на глазах. Листья желтеют и осыпаются наземь, с ветвей градом валятся гнилые плоды. Солнечный свет меркнет, тёплый воздух сыреет и стынет, а меж серых, словно пепел, стволов к моим ногам ползёт густой туман.

— Нет… нет!

Я разворачиваюсь и бегу прочь со всех ног. Мне надобно домой. Стоит лишь добраться до матушки, уткнуться лицом ей в плечо, и всё снова будет как прежде.

Вернувшись, я едва узнаю родную деревню. Будто кто-то вытянул из неё все краски: поблёкла трава, потемнели избы, даже пёстрые лоскуты на плетнях серыми тряпицами трепещут на ветру.

Лапти скользят по рыхлой чёрной земле, но я не останавливаюсь. Дом совсем близко, и я из последних сил подбегаю к нему, уже собираясь влететь во двор…

И вдруг среди серой хмари вспыхивает золотой свет.

Я шарахаюсь назад, заслоняя лицо ладонью, щурюсь сквозь сияние и различаю на калитке соколицу.

Ветер перебирает её перья, что светятся так ярко, будто в каждом сокрыта крупица солнечного света. Длинные когти впились в дерево, загнутый клюв приоткрыт, а сама она глядит на меня так, словно знает всю мою жизнь, знает обо мне даже то, чего я сама не ведаю.

И мне чудится, будто некогда от души моей отделилась частица, обросла золотыми перьями, а ныне вернулась и уставилась на меня птичьими глазами.

Крик срывается с губ, и боль пронзает всё тело. Я падаю наземь, скручиваюсь пополам и дрожу, впиваясь ногтями в виски. Голоса врываются в голову, перебивают друг друга и звучат всё громче:

«Что с ней? Она умирает?!»

«Я не знаю! Похоже, у неё горячка!»

«Помоги ей!»

«Отойди, Ивор! Лучше принеси воду!»

Поток золотого света врывается в меня, рвёт изнутри, заполняет пустоту, и я уже не разумею, плачу ли, кричу ли, дышу ли вовсе. Чувствую лишь, как возвращается всё, чего меня лишили.

И следом возвращаюсь я сама.

***

Жизнь моя — вольная дорога, и я непокорна.

Я встала на ноги и увидела, как осыпался морок, а родной дом обратился избушкой на курьих ножках. Крепко стиснула кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и вместо крови по моим жилам растеклась горящая смола.

Рагна была права, у меня и впрямь горячка, только породили её не чары и не хворь, а ярость, вспыхнувшая в тот миг, когда ко мне вернулась память.

— Избушка, избушка, повернись ко мне передом, к лесу задом.

Голос мой прозвучал на диво спокойно, хотя внутри всё клокотало. Крыльцо опустилось на землю, дверь тотчас отворилась, и на пороге показалась Яга.

— Ты меня опоила, — первым делом бросила я. — Говори, зачем, старая.

— А чего это ты на меня взъелась? — она упёрла кулак в бок. — Я сотню лет случая ждала Лесу насолить, а тут его Хозяйка сама ко мне в руки пришла. Неужто должна была такую удачу упускать?

Я прищурилась, чувствуя, как дёрнулась щека. Она всерьёз это сказала али просто поглумилась надо мной?

— Стало быть, ты, — процедила я каждое слово, — мороком меня опутала из-за своих распрей с Лесом? Совсем умом тронулась, нечистая? Кто тебе право дал?

Яга долго глядела на меня, а после фыркнула.

— Ой, что-то не вижу я перед собой горемычной девицы. Только маленькую злобную грубиянку! Лучше бы спасибо сказала.

— Да как ты смеешь ещё благодарности от меня требовать?

Она склонила голову набок, и в её тёмных глазах мелькнула насмешка.

— Хочешь сказать, не о том ты мечтала? Жить беззаботно да припеваючи в своём человечьем мирке?

Я открыла рот, собираясь возразить, но тут же закрыла, ибо солгала бы.

— Хотела, — медленно выговорила я. — Только не такой ценой. Ты заставила меня позабыть тех, кто мне дорог.

— Ох, да что ты! — она всплеснула руками и скривилась. — Всё твердишь, мол, ты сама себе хозяйка. А на деле только из-за других маешься. Ах, матушка меня не любит! Ах, сёстры без меня пропадут! Ах, сокольник бросил, кузнец правды не говорит! Ах, Яга меня опоила!

— Ой, да пошла ты, — выплюнула я.

На её костлявом лице проступили желваки.

— А ежели всех твоей жизни убрать, что же тогда от тебя останется, хозяйка?

Вопрос застал меня врасплох. И правда, что же?

Но тут же мысленно одёрнула себя. Да ведь она уже сотворила это со мной! Отняла даже память, а я всё равно вернулась, да ещё пуще прежнего разъярилась. Теперь ей меня нипочём не удержать.

— Я всё одно останусь собой, — вскинула подбородок. — Но только не в твоём поганом Междумирье. А теперь говори, старая, как мне отсюда выбраться.

Яга довольно улыбнулась, отчего я невольно насторожилась. Она запустила руку за пазуху и достала клубок золотых нитей, сияющий в её узловатых пальцах точь-в-точь как недавно Сивена.

— Куда клубочек покатится, туда и ступай. Он тебя выведет в царство живых.

Я потянулась к нему, но Яга тотчас спрятала руку за спину.

— Э-э, нет. Сперва плата.

Ну конечно! Нечисть окаянная! И снова я попалась на это.

— И что тебе надобно?

Яга подцепила мою косу кончиком ногтя и оскалилась так, что у меня волосы на затылке дыбом встали.

— Эй! Не трогай, — отступила я на шаг.

— Знаешь ли, отчего девичьи волосы испокон веков столь высоко ценятся? Потому как сокрыты в них сила женская да краса. Не зря мужики на девицу с доброй косой засматриваются, а иные и вовсе голову теряют. Отрежь косу. И тогда покинешь Междумирье.

Нет! Мои волосы — моя гордость. Я знала, что они хороши, любила их всей душой, и от одной лишь мысли, что вместо густой косы останутся жалкие обрубленные пряди, меня пробрало холодом до самых костей.

Пусть старая карга идет лесом!

— Назови другую цену, — потребовала я.

— А что же так? — пропела Яга. — Ты ведь сама только что уверяла, будто, чего бы ни лишилась, всё одно собой останешься. Вот и поглядим, кем станешь без своей красы. Али испугалась? Как же тогда поглядит на тебя сокольник твой? Или… кузнец?

Она достала из-за пояса нож и протянула рукоятью вперёд. Я уставилась на него, и мне до одури захотелось схватить да вогнать старухе под самое горло.

— Такова моя цена, и другой не будет, — желчно изрекла Яга. — Решай, девица, сколь дорога тебе твоя воля. Али ступай, напейся воды да до скончания дней живи в своём сладком мороке.

До сего дня я думала, что страшнее платы, чем папенькин посох, на свете быть не может. Как же я ошибалась.

Меня трясло, сердце набатом билось в груди, а липкий, мерзкий страх стискивал тело, опутывал по рукам и ногам, не давая полной грудью вдохнуть.

Но стоило закрыть глаза, и в памяти вспыли все, кто мне дорог.

Еремей, Сивена, Ивор… Всё это время они тянули меня обратно, и лишь благодаря им я сумела разорвать морок.

Яга всё-таки подловила меня.

Кем я буду без них? Да всё той же Вереей.

Только хочу ли я быть без них?

Нет. Я хочу без конца слушать Еремееву болтовню, день за днём любоваться полётом Сивены, утонуть в жарких объятиях Ивора, и мне всё равно, что сам он считает себя чудищем.

Неужто волосы столь великая плата за то, чтобы вернуться к ним?

Быть хозяйкой своей жизни не значит жить так, будто никто тебе не нужен. Это значит самой решать, с кем разделить дорогу, и покуда этот выбор за мной, вольна и я.

— Давай сюда свой нож.

Глава 35. Откровения.

Открыв глаза, я первым делом увидела тканый потолок шатра, на котором дрожали отблески свечи. Щёку колола набитая соломой подушка, одеяло грело ноги, а поперёк живота лежало что-то тяжёлое и тёплое.

Голова казалась непривычно лёгкой. То ли оттого, что я выспалась, то ли от пустоты в мыслях, и несколько мгновений я просто привыкала к полумраку. Но стоило поднять руку и провести по волосам, которые не доставали до плеч, я наконец поняла, в чём была причина.

А ведь до последнего надеялась, что всё это не взаправду. Что случившееся в Междумирье так там и останется.

Я не плакала, когда рубила косу, а Яга стояла надо мной и ухмылялась. Не плакала, когда швырнула свои волосы ей в лицо и вырвала из чёрных когтей клубок золотых нитей. Не плакала и после, когда брела за ним сквозь туман и переменчивый лес обратно к пустому лагерю, а воздух холодил нагую шею.

Но теперь губы мои задрожали, и горячие дорожки слёз устремились к вискам. И поняла я, что в тот миг плакала не только из-за утраченной косы. Я оплакивала беззаботные дни, прожитые в мороке, матушку, что была ласкова со мной, и сестёр, таких, каких сама себе навыдумывала. Я оплакивала Верею, у которой не было поводов для слёз, жадную до жизни, беспечную, полную отрады и веры в то, что счастье даётся просто так.

По животу расползалось тепло, и вскоре мне стало жарко. Я наконец поглядела, что же прижимало меня к постели. Проследила взглядом от ладони к предплечью, а затем ещё дальше…

Рядом спал Ивор.

Он лежал на боку, обнимал меня во сне и, судя по ровному дыханию, вовсе не ведал, что творит. Черты его лица разгладились, волосы растрепались по подушке, а на щеке дрожала тень от свечи. Он казался таким спокойным, умиротворённым, беззащитным даже, хотя это слово никак с ним не вязалось.

Чувство, что разрослось во мне, было больнее и слаще всякого морока, и нить между нами дрогнула. По ней прокатилось тепло, отчего мне тотчас захотелось забраться в его объятия, дабы остаться там навечно.

Ресницы Ивора дрогнули. Он не проснулся, лишь нахмурился. Рука напряглась, притягивая меня ближе, и я перекатилась набок, уткнулась ему в шею, невольно шмыгнув носом.

Его мышцы вдруг окаменели, а грудь под щекой раздалась от глубокого вдоха.

— Верея?.. — хрипло прошептал он.

Я затаилась, притворяясь спящей. Крала для себя время, оттягивая миг, когда придётся отстраниться. Было в том плутовство, ведь я знала, что он ждал меня, однако совесть моя молчала.

Ивор издал тихий смешок.

— Я тоже по тебе истосковался.

После услышанного в мороке я знала, как много он вкладывал в это слово. Улыбка растянулась на моих губах, и я потёрлась щекой о его подбородок, будто кошка, жаждущая ласки.

Ивор крепче прижал меня к себе, запустив ладонь в мои волосы. А я таяла в его руках, льнула к нему всем телом, жадная до его объятий. Морок открыл кое-что и обо мне: чем щедрее жизнь одаривала меня желаемым, тем ненасытнее становилась я.

— Это точно не сон? — тихонько спросила у него.

Я заглянула в его потемневшие глаза и вдруг поняла, что ему тоже было мало. От этого открытия последние мысли разом покинули мою голову.

— Сам не ведаю. Но ежели это так, то просыпаться не хочу.

Я успела лишь судорожно вдохнуть, прежде чем он поцеловал меня.

Губы Ивора неспешно ласкали мои, пальцы гладили лицо, шею, ключицы, оставляя на коже пылающие следы. Я совсем размякла в его руках, упиваясь его вкусом и запахом, и с каждой минутой пьянела всё сильней.

Его ладонь скользнула мне за спину, и он подмял меня под себя. Я ощутила тяжесть горячего тела, отчего внизу живота сладко заныло. Бесстыдно обвила его ногами, блуждая ладонями по спине и плечам, и наслаждалась тем, как под моими пальцами напрягались его мышцы.

Он отстранился и посмотрел на меня с немым вопросом. А я, не желая отпускать его, потянулась следом. Поцеловала уголок рта, скользнула к подбородку, после легонько прихватила зубами кожу на шее. Ивор издал хриплый стон, и кровь в моих жилах тут же обратилась в кипяток.

Он пробормотал что-то невнятное и взял моё лицо в ладони. Его губы с яростью смяли мои, язык ворвался мне в рот, и всё внутри запело от восторга. Дрожащими пальцами я вцепилась в завязки на его рубахе, но проклятые узлы никак не желали поддаваться.

— Нетерпеливая. — На его лице проступило что-то дикое.

Ивор ухватился за ворот, одним движением разорвал рубаху и отбросил её прочь. Мои ладони легли ему на грудь, и я вздрогнула. Над старым рубцом, который впервые увидела, когда просила его взять меня в обоз, была длинная багровая рана, ещё не успевшая затянуться до конца.

— Пустяки… С Лютко подрался, — прохрипел он. — К утру заживёт.

Хотела спросить, из-за чего они повздорили, но тут же позабыла об этом, когда Ивор припал губами к моей шее. Его руки уже стягивали с меня одежду, и я запрокинула голову, выгнулась ему навстречу.

Он прикусил меня за плечо, и нить между нами натянулась, как тетива. Я потянула его за волосы, ловя губами его дыхание. Всё смешалось: наши неистовые поцелуи, шелест ткани и жаркий шёпот Ивора, полный признаний. С каждым словом его голос становился всё ниже и глуше, пока в нём не осталось почти ничего человеческого.

— Никому тебя не отдам, Верея. Никому...

Я взяла его лицо в ладони и посмотрела прямо в глаза.

— Хочу быть с тобой, Ивор. И во сне, и наяву.

***

Я распласталась поверх Ивора и слушала биение его сердца, пока он водил пальцами по моей спине.

Шевелиться не хотелось. Не хотелось даже думать.

Я пахла им. Он пах мной. Воздух в шатре пропитался нами. Стоило прикрыть глаза, и перед ними тотчас замелькало, как совсем недавно он довёл меня до исступления, а после и сам потерял голову, когда я отплатила ему тем же.

Щёки запылали, и я спрятала лицо у него на груди, довольно улыбнувшись.

Мне было хорошо, и, даже если бы захотела, не сыскала бы в себе ни капли сожаления. Напротив, всерьёз раздумывала, а не остаться ли в этом шатре навеки. Под лёгкими, почти невесомыми прикосновениями его пальцев всё моё нутро уже вновь разгоралось от желания.

Подняв голову, заглянула Ивору в глаза, под которыми залегли тени усталости. Что же здесь творилось, пока я блуждала в Междумирье? Спал ли он хоть немного? И отчего, к слову, кроме него, моё тело больше ничего не требовало? Ни еды, ни воды…

— Сколько? — я не сумела вымолвить ничего вразумительнее этого.

Но Ивор понял. Я увидела это на его лице, когда он совсем невесело улыбнулся.

— Ты спала одиннадцать дней.

— Сколько-сколько? — переспросила я, уверенная, что ослышалась.

— Одиннадцать, Верея.

Никак не могла взять этого в толк.

— Э-м-м, — промычала я, мучительно подбирая слова. — А как… Почему я не умерла?

— О тебе позаботилась Рагна. Она не только врачевать умеет, но знает ещё и ведовские премудрости. Смекнула, что сон у тебя колдовской, сняла чары. Только ты всё равно не проснулась. Тогда она приготовила отвар и велела понемногу тебя поить. Сказала, он усмирит тело, чтобы оно не ведало ни голода, ни жажды, покуда разум где-то блуждает.

Я сползла с Ивора и перевернулась на спину. Уставилась в потолок, подтянув одеяло к подбородку. Бывшая женщина Ивора спасла мне жизнь. А я очнулась и первым делом…

Ох, боги.

Я закрыла лицо ладонями и застонала. Ивор усмехнулся, сообразив, о чём я подумала, повернулся набок и подпер голову ладонью.

— Только есть ещё кое-что. Те дни, что отвар поддерживал в тебе жизнь, он заберёт из отпущенного тебе срока.

Одиннадцать дней через много-много лет, когда я уже об этом и не вспомню. После всего, что мне довелось пережить, плата казалась не такой уж страшной.

— А когда действие закончится, — продолжил Ивор, — голод и жажда вернутся. Только во много крат сильнее.

Мне вдруг захотелось промочить горло. О нет. Неужто началось?

— И когда оно… отпустит меня?

— Ближе к закату.

Призадумавшись, я покосилась на Ивора. Ежели до вечера моё тело не будет ведать никаких нужд, то отчего бы не провести это время за единственным занятием, которого оно сейчас требовало?..

Он низко и хрипло рассмеялся, притянул меня к себе, а его губы коснулись моего виска.

— Меня уговаривать не придётся, — пробормотал он. — Я ещё тобой не насытился. И едва ли когда-нибудь смогу.

От этих слов в груди разлилось тепло, а по телу прокатилась приятная дрожь. Я прижалась к нему, обхватила руками за шею, уже представляя, как он подтвердит сказанное делом. Видать, и мне никогда им не насытиться.

— Ты что, мысли мои читаешь?

— Нет. У тебя больно глаза выразительные, — усмехнулся он.

Я коснулась его лица, а Ивор подцепил прядь моих волос и намотал её на палец.

— Поведаешь, что с тобой случилось?

— Не хочу на разговоры время тратить, — пробурчала я.

На самом деле я жаждала забыть Междумирье, словно дурной сон, которым оно, по сути, и было. Не возвращаться туда даже мыслями.

Но Ивор глядел на меня серьёзно, а по нити вдруг пробрался холодок, от которого перехватило дыхание.

— Верея. Я одиннадцать дней провёл в неведении. А когда у тебя началась горячка, и после коса твоя стала… — Он замялся, подбирая слово. — Исчезать прямо у меня на глазах, я подумал, что ты уже не вернёшься. Так что да, я хочу тебя, но ещё больше хочу знать, что там с тобой творилось.

Прежде мне казалось, будто только я побывала в кошмаре. Но стоило представить Ивора, лежащего рядом без движения, представить, как зову его, а он не открывает глаз, и я ничем не могу помочь…

Я переплела наши пальцы и рассказала ему всё.

— Рагну тоже слышала, — призналась я под конец. — Она сказала, что я сама держусь за сон. Так что я знала об этом, но… мне там было хорошо. Ежели бы вы со мной не разговаривали да Сивена не явилась, я бы так там и осталась.

До чего же мерзко было произносить это, лёжа рядом с человеком, который считал дни в ожидании, когда я открою глаза.

Я думала, Ивор нахмурится, отстранится, хоть чем-нибудь выдаст разочарование. Но взгляд его, напротив, потеплел, и он поднёс мою руку к губам.

— Я просил тебя бороться. Не сдаваться. — Он поцеловал кончики моих пальцев. — И ты нашла дорогу домой. Даже не представляешь, как я рад, что хоть в этом ты послушала меня.

Я прикрыла глаза, когда он скользнул от ладони к запястью и оставил на коже горячий поцелуй. Потом ещё один. И ещё.

— Ивор… — Я с трудом ухватилась за ускользающую мысль. — Хозяин и Хозяйка… Ты знал, что мы с тобой связаны?

— Нет.

— И тебя это не тревожит?

Он поцеловал сгиб моего локтя и двинулся выше.

— Я твой. Ты моя. Как по мне, лучше и быть не может.

Вот так у него всё просто. А хотела бы я его столь же сильно, кабы Лес не вмешал…

Не успела додумать эту мысль. Ивор уже подобрался к моей шее, по нити хлынуло его желание, в котором я утонула. Притянула его к себе, а вскоре нам обоим вновь стало не до разговоров.

***

— Так почему ты с Лютко подрался?

Свеча давно догорела, но сквозь щели в пологе сочился дневной свет. Мы лежали лицом друг к другу, и я лениво водила пальцем по груди Ивора. Как он и говорил, рана затянулась, оставив на коже лишь бледный след.

— Он рассказал мне про твоё письмо.

Лицо моё тут же запылало. Я отвернулась, спрятала глаза, да только вслед за стыдом испытала малодушное облегчение. Не мне пришлось открывать эту правду. Не мне признаваться, что я пошла за человеком, который от меня отрёкся.

Хороша, ничего не сказать.

Впрочем, чем я хуже Ивора? О его чудище я тоже узнала из чужих уст. Видать, мы и впрямь стоили друг друга. Хозяин и Хозяйка, которые поговорить друг с другом не могут. Вот уж славную парочку выбрал Лес.

— Потому вы сцепились? — уточнила я. — Ты осерчал на него?

— Нет. Наоборот, обрадовался, что сокольник более меж нами не стоит. Но потом Лютко проговорился, что плохо обошёлся с тобой. Вот тогда я осерчал. Выхватил меч. Он тоже. Мы бились, покуда Борислав нас не разнял.

Я уставилась на Ивора, не зная, то ли возмутиться, то ли поцеловать его.

— Лютко уже повинился передо мной за тот поступок.

— И потому я не убил его, хотя очень хотелось.

Надобно было отчитать его, сказать, что я и сама за себя постоять умею, да только уголки моего рта задрожали, норовя растянуться в предательскую улыбку. Теперь, когда меж нами пали все преграды, я наконец увидела, что он был так же сильно одержим мной, как и я им.

— Ты не можешь убивать всякого, кто меня обидит, — я легонько толкнула его ладонью в плечо.

Ивор даже бровью не повёл.

— Это ещё почему?

Я ждала, что на его лице вот-вот мелькнёт смешинка. Но её всё не было, и лишь тогда я по-настоящему уразумела смысл слов о том, что он хуже нечисти. А моя душа, доселе белая, словно свежевыстиранное полотно, в тот миг окрасилась в чёрный.

Мне была по нраву мысль, что он готов проливать за меня кровь. Всякий раз, когда я целовала его, радужки его глаз становились цвета опалённой стали, а в голосе проступало что-то звериное. Я чуяла: внутри него таится нечто тёмное, первобытное, то, что он звал чудищем. И это должно было ужасать, но на деле просто сводило меня с ума.

Я едва могла пошевелиться после всего, что мы делали друг с другом, и, казалось, куда уж желать этого снова, но стоило мне впиться в его губы, а ему ответить, как тело сказало иное. Только страсть придаёт жизни смысл, а с ним я чувствовала себя как никогда живой.

Кажется, я полюбила не только Ивора, но и его чудище.

***

Чуть погодя мы вновь лежали рядом, тяжело дыша. Ивор обнимал меня со спины, зарывшись лицом мне в волосы. Я провела ладонями по его предплечьям и вспомнила: прежде, когда он работал в кузнице, кожа на них вечно была в ожогах.

— Ежели на тебе всё заживает, откуда тогда тот шрам на груди?

Его дыхание пощекотало мне затылок.

— Я получил его ещё до чудища. Пятнадцать зим мне было, когда на охоте возомнил о себе невесть что да полез на кабана вперёд отца.

Трудно было представить его мальчишкой, а ещё труднее поверить, что он когда-то совершал дурости. Казалось, Ивор таким и явился на свет: взрослым, сильным, неуязвимым. Нет, он никак не мог быть обыкновенным человеком из плоти и крови, и уж тем более его не мог одолеть какой-то кабан.

— Отец тогда несколько вёрст нёс меня на руках и бранил так, что уши вяли.

Я услышала улыбку в его голосе.

— А где он нынче?

— Умер. Он был таким же, как я. В день его смерти мне досталась доля Хозяина леса. То была последняя наша охота.

Я так долго хотела, чтоб Ивор перестал таиться от меня, а нынче, когда он поведал горькую правду, растерялась. Что говорят человеку, который в пятнадцать лет лишился отца и обрёл чудище?

Жалеть его не хотелось, бередить старую рану расспросами тоже. Потому я лишь повернулась к Ивору да обвила его руками и ногами так крепко, как могла.

— Только не печалься обо мне, — тихо проговорил он. — Ежели бы этого не случилось, я никогда бы тебя не встретил. Когда чудище привело меня в твою деревню, я долго не мог взять в толк, отчего нас тянет именно к тебе. Во мне хранится опыт прежних Хозяев, но ни один из них подобного не испытывал, и я наконец понял, почему. До тебя Хозяйки леса не было. Ты первая и единственная в своём роде.

Я долго молчала, пытаясь уложить в голове всё, что он сказал. Выходило скверно. Ивор хотя бы знал, что до него были другие. А за моей спиной не было никого.

Паршивый Лес! Ненавижу его.

— И что всё это значит? У меня тоже появится чудище?

— Мне этого неведомо, Верея, — тяжело вздохнул Ивор. — Но мы непременно разузнаем, какая доля выпала тебе. Вместе.

Он произнёс это так легко, так буднично, словно давно уже всё для себя решил. И я ведь тоже того хотела, только всё никак не могла поверить, что не сплю, что всё это взаправду.

Словно в подтверждение во рту вдруг пересохло, а горло неприятно засаднило.

— А ты покажешь мне чудище? — прохрипела я.

Ивор отстранился и внимательно меня оглядел. На лице его мелькнуло сожаление, когда он понял, что наше сладкое безумство подошло к концу.

— Проси у меня чего угодно, Верея. Только не этого. День, когда ты увидишь чудище так близко, как нынче видишь меня, верно, станет последним в твоей жизни.

По нашей нити я ощутила весь ужас, охвативший его при одной мысли об этом. И всё же обида ядом растеклась по жилам.

Что ж. Быть может, когда-нибудь я свыкнусь с тем, что в Иворе останется нечто, чего он мне никогда не покажет.

Пора было выбираться из шатра. Помимо загадок Леса оставалось ещё кое-что, с чем мне надлежало покончить.

— Я должна пойти в Латорию и поговорить с Ролло, — немного помолчала, набираясь духу. — Не вправе тебя просить, но мне бы хотелось…

— Верея, я иду с тобой, — прервал меня Ивор. — Уже говорил, что никогда тебя не оставлю.

Глава 36. Дар Великодушного бога.

Ивор.

Головой я разумел, отчего Верея шла в Латорию к сокольнику. Хоть мне самому всё это было не по нраву, но на её месте любой поступил бы так же.

Она ничего не утаила: рассказала и про вышивку, и про то, что поведал Лютко, и про вопросы, которые грызли её всё время. Сказала, что хочет докопаться до правды да убедиться, что с ним не стряслось никакой беды.

Только я видел в её стремлении совсем другое, то, чего, возможно, она сама в себе пока не чуяла.

Сокольник обошёлся с ней подло. По дурости али под страхом смерти, неважно. Вся беда в том, что он духу не набрался сказать всё это в глаза.

И теперь ей надобно было спросить с него за всё, что он сотворил.

Моя Хозяйка леса на самом деле жаждала устроить ему взбучку.

Я усмехнулся, глядя, как Верея вгрызлась в кусочек вяленого мяса с голодным блеском в глазах. На самом деле, она такая же безобидная, как и её оголтелая соколица, что кружила сейчас над нашими головами.

Теперь я понимал, отчего древний охламон из всех людей на белом свете выбрал именно Верею. Всю жизнь её учили кротости, а она всё одно осталась дикой, словно зверь, который сам придёт к тебе за лаской, но скорее отгрызёт себе лапу, чем позволит посадить себя на цепь.

И мне посчастливилось узнать эту её сторону особенно близко. Кровь тут же вскипела, стоило только вспомнить, как она извивалась, оставляя царапины на моей спине. Жаль, что носить их мне довелось недолго.

Эта женщина была моей парой. Лучшей доли и пожелать нельзя.

Из мыслей меня выдернул сердитый голос Рагны:

— Я тебя стукну, ежели ещё раз так его назовёшь. Перестань глумиться над чужой верой!

После того как я уничтожил гнездо упырей, нападения на лагерь прекратились, и Рагне больше незачем было там оставаться. Она собиралась домой, дорогу знала хорошо, а потому идти порознь было попросту глупо.

Теперь они с Еремеем шагали впереди телеги. Уже добрую часть дня Рагна сказывала ему про жизнь в Латории да про обычаи. Ерёма от неё не отходил и всякий раз сиял, будто начищенный пятак, стоило ей засмеяться над очередной его дуростью.

— Мы зовём его Левар Великодушный. Он дарует людям радость, собирает их за одним столом, любит песни да пляски. А ещё в конце лета мы чествуем его за урожай винограда.

Ерёма растянул рот в ехидной улыбке.

— Погоди-ка. Вы славите его за ягоду, из которой вино делают, и ты всё равно уверяешь, будто он вовсе не Пьяный бог? Как по мне, моё имя куда лучше объясняет…

У меня едва челюсть не отвисла, когда Рагна на него ладонью замахнулась. Даже не подозревал, что её вообще возможно вывести из себя. Впрочем, до встречи с Еремеем я и сам был куда сдержаннее.

— Только не бей по лицу! — пропищал он. — Ты же не хочешь испортить мою красоту?

Рагна рассмеялась, но всё равно отвесила ему лёгкий подзатыльник.

— Для целительницы ты слишком жестока...

Обиженным Ерёма, однако, не выглядел. Скорее наоборот, довольным, как сытый кот. Какое-то время он загадочно молчал, только плечи его слегка подрагивали.

Я усмехался себе под нос, глядя, как Рагна хмурится, силясь не показать, до чего же сильно он её веселит. Чудно было видеть её вновь в своей жизни, а ещё чуднее, что она, кажись, прекрасно ладила с этим балбесом.

После всего, что она сделала для Вереи, я был обязан ей больше, чем кому-либо. Четыре года назад я обошёлся с ней скверно и недавно попросил за то прощения. А после пообещал ей любую услугу, какая только может понадобиться от Хозяина леса. В любое время до конца моих дней.

На том мы отпустили прошлое.

— Скажи, а твой Великодушный бог карает тех, кто вина не пьёт?

Выпалив это, Еремей звонко расхохотался.

— Ты ведь нарочно всё это выдумываешь. — Рагна скрестила руки на груди. — И откуда только в твоей голове берутся такие дурости?

Какое-то время они шли плечом к плечу, поглядывая друг на друга, а после оба не выдержали и прыснули со смеху.

Я же глянул на Верею. Она сидела на облучке, поджав под себя ногу, и отрешённо смотрела по сторонам, будто не слышала никого вокруг. Ела ягоды, которые я собрал ей на рассвете.

Моя челюсть заныла от того, как крепко я её стиснул, когда заметил, что из-под ворота её рубахи выглянул тонкий шнурок.

Подарок сокольника она так и не сняла.

Лучше бы Ролло мне на глаза не попадался. Я и без того слишком долго хотел свернуть ему шею, только прежде ещё можно было пенять на чудище.

Нынче не выйдет, ведь оно вело себя тише воды. Притаилось внутри, сытое и довольное. Впервые за четыре года меня не терзал голод, и поначалу от непривычной тишины я даже струхнул.

Но то, что происходило с Вереей, пугало меня куда сильнее.

Рагна предупредила: первые два-три дня после отвара будут самыми тяжёлыми. Велела ей пить да кормиться понемногу, но часто.

Я подготовился. Выкупил у смотрителя запасов сыр, вяленое мясо и орехи. Серебра он содрал немало, да мне было плевать.

Моя женщина будет голодна? Значит, у неё будет еда.

Я видел пересохшие губы Вереи, заострившиеся черты лица и хорошо знал, что ей приходится терпеть. Но она делала всё, как велела Рагна, и ни разу не пожаловалась.

— Возьми, — протянул ей бурдюк с водой.

Она вымученно улыбнулась мне и отложила его в сторону. А после вновь принялась есть ягоды одну за другой и, заметив сок на пальцах, слизнула его кончиком языка.

Проклятье.

Жар тут же разлился по нутру. Я стиснул зубы и отвернулся к дороге, силясь выкинуть увиденное из головы. Теперь, когда я знал, как раскрываются её губы под моими и как сладко звучит на них моё имя, когда она его выкрикивает…

Остыть удалось только к вечернему привалу.

Осень уже подступала. День становился короче, ночи холодали, а стоило солнцу скрыться за верхушками деревьев, как от земли потянуло сыростью. Едва мы остановились, первым делом развели огонь.

Верея спустилась с телеги и пошатнулась, едва ступив на землю. Благо, я стоял рядом и успел её подхватить.

— Ты чего?

Она зажмурилась и несколько мгновений стояла, привалившись ко мне, а после глубоко вдохнула.

— Всё хорошо, — прохрипела она. — Просто голова закружилась.

За весь день я впервые услышал её голос и хорошо понимал, отчего она молчала. Когда меня терзал голод, я и сам мог часами не раскрывать рта. Так было легче его терпеть.

Я взял её хладные руки в свои, подвёл к костру и усадил на расстеленный плащ. Принёс сыру, думая, что Верея сразу на него накинется, но она долго жевала один кусочек, а после с трудом его проглотила.

Я нахмурился. Голодная женщина не ест сыр. Никак испортился?

Отломил немного себе, пожевал. Нет. Хороший и солёный в меру.

— Ивор, — тихо позвала Верея, кутаясь в плащ. — А есть ещё ягоды?

Я снова пошёл к телеге, порылся в припасах и увидел, что мешочек с ягодами изрядно отощал, хотя набрал я их немало. Решив, что на рассвете первым делом снова отправлюсь за ними в лес, вернулся к ней.

Но Верея уже уснула, хотя ушёл-то я совсем ненадолго. Сыр так и остался нетронутым.

Я улёгся рядом, притянул её к себе, а сам ещё долго не смыкал глаз.

Ту булавку подарил ей я. Когда Рагна сняла чары, я первым делом переломил проклятую вещицу надвое. После разбил самоцвет рукоятью меча, швырнул обломки в огонь и долго глядел, как их лижет пламя, но даже это не умерило моей злости.

От колдовской булавки остался один пепел, а Верея всё ещё расплачивалась за мою оплошность.

Наутро она выглядела ещё более измождённой. Лицо осунулось, потрескавшиеся губы почти утратили цвет. Рагна, едва её увидев, нахмурилась, но Верея заверила, что просто дурно спала, и сказала, что попробует подремать в дороге.

Я постелил на дно телеги одеяло и помог ей забраться внутрь. Верея устроилась у борта, подобрала под себя ноги, закинула в рот несколько ягод. Пока Еремей с Рагной собирали разбросанные по поляне пожитки, нам выпало немного времени побыть вдвоём, и будь я проклят, если упущу такую возможность.

Я провёл большим пальцем по её скуле, убрал за ухо выбившуюся прядь. Верея накрыла мою руку своей, прижалась щекой к ладони и тихо спросила:

— Ивор, мы спали вместе при Рагне и Еремее?

— Было дело, — хмыкнул я.

Отрада охватила меня, когда на её щеках проступил лёгкий румянец. Вот только глаза Вереи сузились, и тут я понял, что мне сулят неприятности.

— Мы не должны так бесстыдно вести себя.

— Ты мёрзла, а я тебя согрел. К тому же, мы просто спали, а не плясали нагишом у костра. Чего нам стыдиться?

— Ивор, — тихо возмутилась она. — Тебя совсем не заботит, что они подумают?

Я коротко рассмеялся и обнял её.

— Нет. Рагна в прошлом. Прятаться от неё я не собираюсь. А Ерёма дурачком только прикидывается. На деле он уже давно всё понял.

Верея немного помолчала, а после поймала мою ладонь и переплела наши пальцы. Так мы и сидели, не отпуская друг друга, покуда Еремей не заголосил на всю поляну, что пора складывать пожитки в телегу.

— Постарайся поспать, — шепнул я, оставив поцелуй на её виске.

Нам оставалось ещё два дня пути. Верея то дремала, то часами глядела на дорогу невидящим взглядом. Я тешил себя надеждой, что к Латории эта напасть отступит, надо лишь перетерпеть ещё немного.

Но всё равно, нечто скребло меня изнутри, и то было не чудище. Казалось, будто я что-то важное упускаю из виду, но никак не могу уразуметь, что именно.

Сгущались сумерки, и мы присмотрели для ночлега поляну за невысоким холмом. Ерёма пошёл впереди, а я повёл телегу следом. До поляны оставалось каких-то двадцать шагов, когда колесо наскочило на корень, а следом за спиной что-то глухо ударилось о землю.

Я обернулся и забыл, как дышать.

Верея выпала из телеги.

Проклятье!

Не помню, как оказался возле неё. Упал на колени, перевернул на спину. Глаза её были закрыты, а голова безвольно мотнулась в сторону.

— Верея.

Я похлопал её по щеке, но она не очнулась.

— Рагна!

Та подбежала, опустилась рядом и нащупала жилку на её запястье. Ерёма, белый как полотно, схватился за свои кудри и дрогнувшим голосом пробормотал:

— Она же дышит? Дышит ведь?

— Не стой над душой, лучше принеси факел.

Еремей сделал, что велено. Пока Рагна осматривала Верею, я следил за её лицом, пытаясь понять хоть что-нибудь, но оно оставалось непроницаемым. Невозмутимая и собранная, такой она становилась всякий раз, когда бралась лечить людей.

— Она сегодня воду пила?

— Отдал ей свой бурдюк ещё вчера, — без задней мысли сказал я.

— А я спрашиваю не об этом, Ивор. Ты видел, чтобы она из него пила?

И тут я смекнул, что ответа у меня не было.

В два шага я оказался у телеги. Бурдюк лежал там же, где Верея оставила его вчера. Схватил его и уже по одному весу всё понял.

Проклятье. Она даже не притронулась к воде!

Я так и застыл, стискивая кожаные бока бурдюка до скрипа. Рагне хватило одного взгляда на меня, чтобы тоже всё понять.

— Неси сюда скорее.

Она показала мне, как держать Верее голову, и принялась понемногу её поить. Первые три раза та сглотнула, не приходя в себя, но на четвёртый глаза её вдруг распахнулись, и, закашлявшись, она выплюнула воду.

Пару ударов сердца она глядела на нас, не разумея, что стряслось. Но едва взгляд её упал на бурдюк, отшатнулась и со всего маху заехала мне затылком в подбородок.

Челюсть хрустнула, но я стерпел. Верея же схватилась за ушибленный затылок, замычала от боли, отползла в сторону и прошипела:

— Уберите это от меня.

Рагна без лишних слов отложила бурдюк и спросила:

— Когда ты пила воду в последний раз?

Вместо ответа Верея села, скрестив перед собой ноги, и спрятала лицо в ладонях. Мы ждали, что она заговорит. Но время шло, а она всё молчала.

— Хорошо, — спокойно произнесла Рагна. — Тогда объясни, почему ты её не пьёшь.

— Что не так с водой, Верея? — спросил я.

— Не наседайте, — вмешался Еремей. — Не видите разве? Она не в себе.

— А тебя кто вообще спрашивал? — бросил ему я.

— А ты хоть раз можешь побыть не толстолобым варваром? — огрызнулся тот.

— А вы оба можете заткнуться? — одёрнула Рагна.

— В мороке тоже была вода! — вдруг выпалила Верея.

Я провёл ладонью по лбу и тяжело выдохнул. Вот дурак. Она же сама поведала мне обо всём.

— Верея. Ты что, с самого пробуждения воды не пьёшь?

Она отняла ладони от лица и кивнула.

У меня свело челюсть. Три проклятых дня!

— Ты же понимаешь, что на одной влаге из ягод долго не протянешь?

— Я не сошла с ума, Ивор, — устало отозвалась она. — Всё я понимаю.

— Никто и не говорит, что сошла, — мягко отозвалась Рагна. — Вот только почему ничего не сказала? Мы бы придумали, как тебе помочь.

— Думала, сама справлюсь. Знаю я, что тут обычная вода. Знаю. Но всякий раз вспоминаю, как в мороке она отнимала у меня память, заставляла забывать вас одного за другим… И я просто… не могу.

Повисла мёртвая тишина. Да и что тут было сказать? Она мучилась от жажды и всё равно не могла заставить себя выпить воды. Я и помыслить о таком не мог.

— Знаю, что делать, Верейка!

Мы повернулись к Еремею, глядя, как он с факелом в руках полез в телегу и принялся рыться в наших пожитках, без разбора вышвыривая на землю свёртки да мешки. Вскоре возле колеса выросла целая куча, а он всё копался.

— Да где же ты… Нашёл!

Ерёма спрыгнул наземь, прижимая к груди пузатый кувшин с залитым воском горлышком.

— Что это?

— А это, друзья мои, дар Пья… Ой! Хотел сказать дар Великодушного бога!

Рагна изогнула бровь.

— Откуда у тебя вино?

— Я его у Борислава забрал.

— И с чего бы Бориславу отдавать его тебе? — спросил я.

— А он не по своей воле это сделал.

Мы молча уставились на него.

— Ну, то есть по своей, только не сказать, чтобы очень этого хотел, — уточнил Еремей. — В общем, играли мы с ним в кости. Он поставил свой нож. А когда проиграл, обиделся и обозвал меня жуликом. А я ему сказал, что точно не жулик, и вообще, он ещё с мельниками не играл. Вот они самые настоящие жулики! Я сам с ними зарёкся…

— Ерёма, — оборвал его я. — Давай ближе к сути.

— Сам спросил, кузнец, вот теперь терпи, — фыркнул он. — В общем, после разговора о мельниках, я предложил Бориславу отыграться. И он согласился.

Как же мне хотелось дать ему подзатыльник.

— И-и-и?

— А теперь у меня есть и вино, и нож!

Рядом тихонько рассмеялась Верея. Я покосился на неё и сам невольно усмехнулся.

А ведь зря я его торопил. Пусть хоть до утра свои байки травит, ежели они её веселят.

Ерёма просиял.

— Теперь-то я знаю, что Пьяный бог в тот день мою руку направлял.

— Левар Великодушный, — поправила Рагна. — И ежели ты задумал напоить Верею вином, то я против. Оно сушит тело, дурманит голову, а пользы ей от него никакой.

— А я и не говорил, что мы станем её вином поить! — Еремей посмотрел на неё почти оскорблённо. — Плеснём самую малость в воду. Чтоб только запах был да вкус.

Рагна задумчиво посмотрела сперва на кувшин в его руках, а после на Верею.

— Ежели и правда самую малость… попробовать можно.

Еремей опустился перед Вереей на корточки.

— Ну что, Верейка? Примешь дар Великодушного бога?

На её губах мелькнула слабая улыбка.

— Давай попробуем.

Глава 37. Зверь и добыча.

К полудню четвёртого дня мы наконец добрались до Латории. Затея Ерёмы удалась, мне стало куда легче. Голова больше не кружилась от голода, и горло не саднило так, будто в него песок насыпали.

В град мы въехали по каменной дороге. Такой я прежде не видывала. Сколько же булыжников да труда извели, чтоб её выложить?

Мы шли и шли, колёса телеги грохотали, а камню всё конца не было. Да они тут все улицы им укрыли! Вот бы и у нас в деревне так сделать, а то после доброго ливня башмак из грязи не выдернешь.

А после оказалось, что и избы в Латории каменные, да ещё какие: в два этажа, а иные даже в три, со стенами, выбеленными известью, сквозь которую проглядывала кладка, крышами из дранки и ставнями, выкрашенными охрой. Сперва я решила, что мы забрели к палатам самого воеводы, но Рагна заверила, что здесь простой люд живёт.

Которого, к слову, вокруг набралось столько, сколько на всех Вольных землях не сыщешь. Будто мы угодили аккурат на ярмарку. Всё шли и шли, а толпа не редела, да и торговым рядам конца не было. У них тут что, весь град — один сплошной базар?

Одежды латорийцев чем-то походили на наши, да только крой был иной, а ткани куда ярче и тоньше. Мужчины носили короткие кафтаны с пёстрыми поясами, а женщины — расшитые платья, узкие в стане и широкие книзу. У одной прохожей по краю платка ещё и монетки висели.

Я едва шею не свернула, провожая её взглядом.

Надо же. Не боится ведь растерять...

Пахло здесь тоже всем на свете: кожей, лошадьми, дымом, мёдом, свежим хлебом. Откуда-то потянуло тушёным мясом, и живот тут же свело от голода. Я закинула в рот горсть орехов.

— Когда впервые сюда пришла, тоже головой вертела, как вы, — усмехнулась Рагна. — А ведь это одна лишь столица. Земли Латории отсюда ещё далеко тянутся, до самого моря.

— Ежели она такая большая, отчего же здесь народу столько? — спросил Еремей. — Все как рыбы в бочку набились.

— В этих местах две полноводные реки сходятся. По ним товары с востока на юг везут. Потому сюда и тянутся купцы, ремесленники да возчики, всяк себе дело ищет.

— Ах вот оно как, — задумчиво протянул Еремей.

Ивор шёл рядом и помалкивал. Толчея ему ничуть не мешала: люди сами сторонились, уступали дорогу, а он словно того не замечал и с каждым шагом становился всё мрачнее.

Впрочем, неладное я приметила ещё в дороге. Поначалу решила, мол, сама себе невесть чего навыдумывала. Ивор почти не отходил от меня, заботился, по ночам грел в объятиях, будто всё меж нами шло своим чередом. Вот только отводил глаза, стоило мне поймать его взгляд, а порой в нём и вовсе проглядывал тот несносный кузнец, каким он был после нашего поцелуя на крыльце.

Да и нить не давала отмахнуться от дурных мыслей. Что бы Ивор ни таил, от меня не укрылись ни его досада, ни горечь, ни тревога, от которых моя душа всякий раз уходила в пятки. Пыталась спросить, что с ним творится, но только он отмалчивался.

Вот ведь напасть. Чувствовать его я могла, а понимать оттого лучше не стала. Залезть бы в эту упрямую голову да вызнать, что его гложет...

Еремей вдруг присвистнул так громко, что я вздрогнула. Мы уже свернули с людной улицы и остановились у высокой ограды, за которой высились богатые палаты с резными ставнями и широким крыльцом. Кто-то с той стороны принялся распахивать пред нами врата, а за ними виднелся мощёный двор, да такой, что на нём ещё две избы поставить можно было.

— Здесь я живу, — скромно поведала Рагна.

На этот раз присвистнула я, не удержавшись. Мы ещё из лагеря не вышли, когда она предложила нам погостить у неё в Латории. Я и Ивор сперва хотели отказаться, но Ерёма так крепко присел нам на уши и так долго не унимался, что под конец идея пожить с Рагной под одной крышей уже не казалась нам столь неловкой.

А я-то гадала, каково нам будет ютиться в одной избе. Теперь же смотрела на эти хоромы и думала, что за те несколько дней, что мы собирались здесь пробыть, можно в них ни разу с Рагной не встретиться.

Навстречу поспешил седоватый мужчина со связкой ключей на поясе и почтительно склонил голову.

— Госпожа. Не чаяли вас так скоро увидеть.

Брови Ивора изумлённо поползли вверх. У Еремея отвисла челюсть. Я захлопала ресницами.

— Как видишь, Мирош, не одна я прибыла, а с гостями, — мягко улыбнулась Рагна. — Передай Божене, чтоб помогла им расположиться, а сам баню затопи.

Она прошла за ворота, на ходу справляясь, всё ли ладно в хозяйстве, и не сразу приметила, что мы втроём так и остались стоять на месте. Перекинулась ещё парой слов с Мирошем и вернулась к нам.

— Эй, вы чего?

— Э-э-э, — ответил Еремей.

— Хм, — выдавил Ивор.

Я не стала больше ничего добавлять.

С пару минут она глядела на нас с немым вопросом, а после развела руками и коротко рассмеялась.

— Эти палаты пожаловал мне воевода за то, что я вылечила от страшной хвори его детей, когда другие целители ничем помочь не могли. С той поры я у него на службе. А теперь перестаньте так таращиться и пойдём уже. Все с дороги устали.

Нерешительно кивнув, мы прошли во двор, где Ивор передал лошадь Мирошу, а Еремей принялся снимать с телеги наши пожитки.

— Ого! Это ещё что?

Он потряс над головой кожаной сумой, а после сунул в неё нос. Глаза его загорелись, когда он выудил на свет золотое яйцо и покрутил его в пальцах.

— Еремей, — буркнул Ивор. — Положи на место.

— Это… то, о чём я думаю?

Ивор шагнул к телеге, но Ерёма спрыгнул наземь, отбежал в сторону и даже попробовал яйцо на зуб.

— Кузнец, это же настоящее золото! Откуда оно?!

— Разбойники оставили.

Еремей чуть воздухом не поперхнулся.

— Да на это целую деревню купить можно! Мы столько времени этакое богатство за собой возили, а ты молчал?!

— А ты ещё громче покричи об этом, дурень, — рявкнул Ивор, выхватывая яйцо вместе с сумой из его рук. — Чтоб вся Латория услыхала.

— Да что с тобой не так, кузнец? — возмутился Ерёма, сложив руки на груди.

Тот больше препираться не стал. Подхватил с земли мешки и направился к крыльцу, а я потопала следом.

Едва мы переступили порог, Еремей вызвался помочь Рагне с её пожитками, а Божена, жена Мироша, что заправляла хозяйством, повела нас с Ивором вглубь палат. Я шла за нею и ёжилась: каменные стены окружали со всех сторон, и как их ни выбеливай, ни завешивай узорными тканями, ни заставляй сундуками да лавками с цветными подушками, мне чудилось, будто забралась я в нарядную пещеру.

Божена показала нам горницы на выбор. Всё сказывала, где лучше спится да куда сподручнее пожитки сложить, а я только кивала, не разумея, чем одна лучше другой. Мягкое ложе имелось всюду, крыша над головой тоже. Чего ещё надобно?

Когда я умоляюще покосилась на Ивора, он заявил, что будет спать там же, где и я, на что Божена лишь плечами пожала, отворила ближайшую дверь и велела кликнуть её, ежели чего понадобится.

Ивор сложил вещи у сундука, сверху пристроил суму. Затем подошёл, огладил ладонями мои плечи, и его тревога прокатилась по нити холодной волной.

— Ты который день сам не свой, — сказала я.

Быть может, хоть сейчас об этом поговорим?

Но он лишь притянул меня к себе и зарылся лицом в мои волосы. Я прикрыла глаза и обмякла в его руках, тотчас позабыв обо всём и пригревшись в его объятиях.

— Мне надобно ненадолго уйти. Есть одно дело. Ты покуда отдохни, ладно?

Я отстранилась, заглянула Ивору в глаза. Мы же только добрались. Так хотелось побыть вместе, забраться с ним под одеяло... И куда его понесло?

Спросить не успела. Поцеловав мои пальцы, Ивор оставил меня одну. Я ещё долго глядела на дверь, пока под моим сердцем разрасталась мерзкая пустота.

Но когда погодя я, распаренная и чистая, вышла из бани, на душе уже было не столь паршиво: кожа пахла травами, а по телу разлилась приятная слабость. Долго бродила по дому, пытаясь отыскать горницу. А когда наконец нашла, то замерла, едва увидев то, что было оставлено на ложе.

Ну просто диво какое платье! Красно-белое, с длинными рукавами и широким поясом, от которого ворохом мягких складок расходилась юбка, расшитая золотой тесьмой да блестящими бусинами.

Неужто это мне? Да я сроду такой красоты не носила.

Завидев лежавшее рядом яблоко, прижала ладонь ко рту, чтоб не завизжать от восторга. Вот же несносный кузнец!

Провела пальцами по ткани. Такая мягкая! Зажмурилась, представляя, как она коснётся моей кожи, как заструится вдоль ног…

Ох, надо скорее примерить!

Натянув платье, я пригладила складки. Как же ладно оно село, будто по мне шили!

Ну всё. Снимать его не стану. Никогда.

Я хихикнула от этой мысли и повертелась на месте, любуясь, как красиво расходится у щиколоток подол. Кружилась, покуда волосы не полезли в глаза, стены не поплыли, а я не запнулась о свою же ногу и не рухнула на ложе.

— Ох!

Я раскинула руки, глядела в потолок и смеялась так, что не могла остановиться. Ну до чего же меня распирало!

Нет уж, лежать было невмочь. Вскочила на ноги, подобрала юбку двумя пальцами и важно прошлась от ложа до двери и обратно, задрав подбородок. Всё вышагивала по горнице туда-сюда, аки княжеская дщерь, покуда не услыхала за спиной тихий смешок.

Вздрогнула и медленно обернулась, встретившись взглядом с Ивором. Влажные волосы он зачесал назад, а на плечах рубахи темнели упавшие с них капли. Он стоял, едва помещаясь в проёме и привалившись плечом к косяку. Улыбался так, что к моим щекам тут же прилила кровь, а сердце гулко заколотилось о рёбра.

— И давно ты тут? — спросила я, прикусив губу.

В ответ Ивор лишь усмехнулся и оглядел меня с ног до головы. Взгляд задержался на вышивке вдоль квадратного выреза, под которым тяжело вздымалась моя грудь. Улыбка ещё играла на его губах, но веселья в почерневших глазах уже не осталось. Теперь он смотрел так, будто собирался меня съесть.

— Ты восхитительна, Верея. Даже немного жаль, что я собираюсь снять с тебя это платье.

Едва его утробный голос коснулся слуха, в моём теле вспыхнул пожар. Не надобно было мне ни к нити прислушиваться, ни мысли его угадывать, чтобы ведать, чего он хочет, но уж больно захотелось проверить, надолго ли хватит его выдержки.

Я вскинула подбородок.

— Ещё чего! Я только-только его надела.

Ивор шагнул в горницу, и та будто разом стала теснее. Он чуть склонил голову набок, его рот изогнулся в коварной ухмылке, а язык медленно скользнул по нижней губе. Внизу живота затянулся тугой узел, и я невольно сжала бёдра под платьем. Мой ненасытный, совершенно несносный мужчина, которого я желала до ломоты под рёбрами и дрожи в коленях.

— Вот как, — осклабился он.

Я уже пожалела о своей затее, да отступать не собиралась. Вытянулась струной и затаила дыхание, когда Ивор двинулся ко мне, неспешно обошёл кругом, разглядывая, словно добычу. Не ведала я, какое чудище таится под его кожей, но всякий раз, когда наружу проглядывала его нечеловечья часть, я и сама будто становилась зверем, запертым в людском теле, которому хотелось лишь одного: чтобы он поймал меня.

Ивор замер за моей спиной, и горячее дыхание коснулось шеи.

— Впрочем, твоя правда, — прошептал он. — Такую красоту надобно выгулять.

Я прикрыла глаза, глубоко вдохнула, силясь разгадать, что он задумал, да мысли уже путались, точно их туманом заволокло.

— Ч-что?

— Слыхал, Еремей с Рагной в корчму собрались. Пойдём с ними. Не сидеть же тебе такой нарядной взаперти.

Когда до меня наконец дошёл смысл его слов, я едва язык от удивления не прикусила.

Ах вот как?! Поиздеваться он, значит, вздумал.

Вспыхнув, будто сухое полено, я резко обернулась и увидела, что Ивор уже направился к сундуку.

— Ты никак с дуба рухнул, кузнец? — бросила ему в спину.

— А что такое? — невозмутимо отозвался он. — Небось они обрадуются, коли мы к ним присоединимся.

— Да Еремей скорее язык себе откусит, чем позовёт нас за свой с Рагной стол!

Ивор достал кафтан, сшитый по латорийской моде, накинул его и одёрнул полы.

— Как думаешь, в корчме за своего сойду? Хотя, уверен, все вокруг будут глазеть только на тебя.

Я набрала побольше воздуха, собираясь осадить наглеца, да ругань так и застряла на языке. Этот кафтан шёл ему до неприличия и каким-то непостижимым образом делал Ивора ещё выше ростом. Высокий расшитый ворот вместо того, чтобы придать ему благородства, лишь сильнее подчёркивал диковатую суровость его лица. А когда он сложил руки на груди, тёмно-зелёное сукно натянулось на широких плечах, обрисовав мышцы…

Да всякая девица, у которой глаза имеются, будет на него пялиться!

— Никуда ты в этом не пойдешь, — мрачно отчеканила я. — Снимай. Немедля.

Ивор замер, а глаза его вновь налились чернотой. Уголок рта медленно пополз вверх. Казалось, ещё немного, и он довольно оскалится.

— Только ежели ты сама меня разденешь, моя свирепая Верея.

Его слова пробрали меня до самых пят, и я задохнулась от пьянящей смеси злости и возбуждения. С того дня, когда Ивор впервые меня поцеловал, я знала: меж нами никогда не будет тихо да кротко. Мы не умели желать друг друга вполсилы, и уж точно мы не были обычными людьми.

Мы были голодными.

В глазах моих потемнело. И вот я уже повисла на нём, обхватив ногами его торс, а его губы накрыли мои, крадя дыхание. Ну и пускай. Без воздуха я ещё как-нибудь протяну, а вот без него не выдержу больше ни мгновения.

Спина вдруг упёрлась во что-то твёрдое и холодное. Я вздрогнула от неожиданности, но от его губ не оторвалась, лишь крепче вцепилась в проклятый кафтан, норовя стянуть его с плеч. На талии дёргались завязки платья, одна за другой поддаваясь его нетерпеливым пальцам.

Горячие ладони Ивора впились в мои бёдра, и он что-то прорычал мне в рот. Целовал всё глубже, всё жаднее, вырывая из меня стоны, а по нити накатывали волны нежности и вожделения, такие жаркие, что я почти не замечала едва ощутимой горечи, что порой проступала сквозь них.