Читать книгу: «Павлик»

Часть 1
Начало

Приемная была просторна и шикарна. А секретарша – молода, красива и сексапильна. Павлик с интересом разглядывал и первое, и второе. На девушку смотреть было интереснее, но как только она села за массивный стол, скрыв таким образом от Павлика свою нижнюю половину, мотивация уменьшилась ровно в два раза. Впрочем, верхняя половина девушки тоже была что надо. «Лет двадцать пять, максимум – двадцать семь», – прикинул Павлик. Высокая, сто семьдесят точно, даже пожалуй чуть выше. Длинные русые волосы, кругленькое личико со смешно вздернутым носиком, пухлые губы, чуть тронутые неяркой помадой, и огромные глаза. «Как у трепетной лани, – подумал Павлик и улыбнулся. – Вот ведь, – продолжил он размышлять, исподтишка поглядывая на хозяйку приемной, – трепетную лань, поди, никто толком и не видел, а глаза такие: как встретишь – и уже не сомневаешься, чьи они. Устойчивый архетип», – он улыбнулся еще раз, но уже про себя, и продолжил наблюдать за обладательницей трепетных глаз. Та что-то сосредоточенно печатала, изредка отрываясь от монитора и заглядывая в лежащие перед ней на столе листы. Она тихонько шевелила губами, словно проговаривая про себя текст, и выглядело это на редкость серьезно, но Павлик снова подумал о том, что трепетности и трогательности в ее облике гораздо больше, а неприступность – лишь фасад, за которым подлинная суть скрыта от посторонних и докучливых глаз. Тонкие пальцы бегали по клавиатуре с невероятной скоростью. Вдруг, словно вспомнив о чем-то, секретарша на миг отвлеклась от монитора и посмотрела на Павлика:

– Может быть, все-таки кофе или чай?

Хотя спросила девушка вроде бы довольно приветливо, молодой человек внезапно смутился и неловко махнул рукой:

– Не, спасибо, уже достаточно на сегодня.

Она кивнула и снова повернулась к компьютеру, а Павлик смутился еще сильнее и неожиданно разозлился на себя:

– Хотя нет, раз так, давайте кофе!

Непоследовательность посетителя, похоже, никак не удивила девушку, а если и удивила, то ей удалось никак этого не показать.

– Черный? Сахар, сливки?

– Черный с сахаром, сливок не нужно.

Павлик поерзал на диване и уставился в огромное окно. Москва была где-то далеко внизу. В нескончаемой пробке ползли машины по набережной Москва-реки, сновали толпы людей, похожих отсюда на муравьев. Павлику почему-то пришла на ум огромная анаконда, бесцельно ползущая из безымянного ниоткуда в не менее загадочное никуда. Очевидными становились тяжкие внутренние противоречия, которые раздирали ее, однако некая скрытая и только ей самой понятная внутренняя мотивация заставляла эту змею лениво изгибаться, замирать на время, и все это только затем, чтобы снова начать движение к цели, весьма при этом смутно ею самой осознаваемой. Небо было пронзительно синим и приветливым. Небольшие кучевые облачка походили на редких косматых барашков, пасущихся на голубых просторах. От неба веяло покоем и благодатью, от судорожных перемещений гигантской анаконды внизу – обреченной неустроенностью, но все вместе – покой горнего и неустроенность дольнего московских улиц – создавало общее ощущение завершенности и странной гармонии. Впрочем, стоило только сместить фокус внимания на что-то одно – на медленно передвигающиеся по небу облака или на судорожные движения неприкаянной анаконды внизу – гармония тут же рушилась, и чтобы ощутить ее еще раз, приходилось делать усилие и снова собирать в фокусе внимания верх и низ.

Павлик оторвал взгляд от пейзажа за окном и принялся рассматривать приемную. Большое и довольно-таки пустое пространство: почти правильный квадрат, минимум обстановки, блестящий паркет со спокойным рисунком, светлые стены. Массивный стол хозяйки приемной, небольшая тумба с офисной техникой да гостевой диван, на котором устроился он сам. На столе царил сверхстрогий, почти спартанский порядок: лишь одинокий компьютер, телефонный аппарат да перекидной календарь украшали его широкую сверкающую поверхность. Ни картин на стенах, ни каких-нибудь обычных офисных безделушек на столе секретарши. В небольшой и неприметной нише рядом со столом примостился открытый шкаф с несколькими папками. Очевидно, из-за огромных окон – от самого пола и до потолка – размеры приемной казались еще больше, а может быть, дело было в потоках света, наполнявших пространство. Временами Павлику с легкостью представлялось, будто квадрат приемной – лоскуток ковра-самолета, который парит над кипящей от зноя Москвой в бездонном небе. От размышлений его отвлек звонок мобильного. Девушка поднесла трубку к уху скупым отточенным движением, а затем легкая улыбка чуть тронула ее губы.

– Да, Игорь Сергеевич, гость тут. Ждет. Да, кофе предложила. Хорошо, сейчас все сделаю.

Павлик внимательно смотрел на секретаршу, и потому не пропустил ни легкого румянца, внезапно полыхнувшего на ее щеках, ни искру смешинки в серьезных, если не сказать строгих, глазах. Он встряхнул головой и даже немного расстроился: уж больно хороша была девушка, а едва заметная метаморфоза, произошедшая с ней после звонка, лишь добавила ей очарования. Она подняла глаза на Павлика, и он снова поразился: и смешинка, и румянец исчезли без следа. Взгляд снова стал строгим, деловым и даже, пожалуй, оценивающим. «Ледяное гостеприимство», – почему-то пришло на ум Павлику, и он даже помотал головой, словно отгоняя от себя наваждение.

Девушка вышла из-за стола, и взору Павлика открылась нижняя половина хозяйки приемной, увидеть которую ему удалось лишь мельком, когда он только вошел. Эта нижняя половина, действительно, была что надо, а в сочетании с верхней, разглядеть которую получилось более-менее подробно, все выглядело так, что становилось понятно, как именно родилась поговорка «Ни убавить, ни добавить». Судя по всему, автор ее увидел нечто подобное, совершил несколько итераций в попытке улучшить увиденное, а потом, осознав тщетность и бесперспективность этого занятия, бросил безнадежное дело и ограничился той самой поговоркой для пользы грядущих поколений. «Вот уж правда, – подытожил Павлик, – ни убавить, ни добавить, причем нигде: ни сверху, ни снизу, ни с боков». Везде всего было столько, сколько нужно, и Павлик, сам себе не отдавая отчета, очень быстро провалился в бездумное созерцание открывшейся ему целостности образа хозяйки приемной. Серый костюм в легкую светлую полоску – пиджак и юбка – подчеркивал все, что надо было подчеркнуть, скрывал все, что требовалось скрыть, и оставлял простор для фантазии ровно в таком объеме, что мысли молодого человека моментально приняли направление не совсем приличное. Девушка спокойно стояла и ждала, когда гость закончит осмотр, и лишь курносый и аккуратный носик, казалось, вздернулся еще больше, а в глазах, правда, пока еще едва заметно, посверкивали льдинки.

Павлик внезапно осознал, что пауза затянулась совсем неприлично, покраснел и вскочил с дивана. Секретарша уже направилась к неприметной двери, за которой, как он понял ранее, находился кабинет владельца всего этого великолепия.

– Игорь Сергеевич будет буквально через пять-семь минут, – она слегка повернула голову, и Павлик едва не пустил слюну. В этот момент на нее упали солнечные лучи, и все вместе: грациозный поворот головы, золотой нимб над русыми волосами, непослушная прядь – создало внезапно ощущение, что рядом с ним оказалась некая древняя и чудом ожившая икона, которая за тьму веков стосковалась по живому человеческому общению и начала по этой банальной причине коммуникацию с простыми смертными.

– Игорь Сергеевич просил провести вас к нему, кофе я подам буквально через несколько минут, – девушка открыла дверь и сделала приглашающий жест, предлагая Павлику проходить.

Не без робости тот шагнул в открытый проем и переступил порог кабинета. С первого взгляда ему показалось, что пространство за дверью – точная копия приемной, только большего размера, а мгновение спустя понял, что дело тут в общности концепций: в обеих помещениях было минимум мебели, максимум свободного пространства и много света. Девушка подвела гостя к массивному столу с небольшой приставкой, вокруг которой разместились два внушительных кожаных кресла.

– Присаживайтесь, – она кивнула в их сторону, – Игорь Сергеевич будет с минуты на минуту, кофе сейчас подам.

Она направилась к выходу, а Павлик совершенно неожиданно для себя снова расстроился, резко отвернувшись от соблазнительной картины. Дверь закрылась, и он начал вертеть головой, с интересом разглядывая кабинет. Если приемная была ровным (ну или почти ровным) квадратом, то форма кабинета оказалась, скорее, прямоугольной. «Метров двенадцать в длину, – прикинул Павлик. – Хотя даже больше. А в ширину – метров под десять». Паркетный пол нежился в солнечных лучах, в изобилии проникавших внутрь через панорамные окна, кипельно-белые стены усиливали ощущение открытости и простора. Стол хозяина кабинета расположился прямо напротив входной двери, а то расстояние, что приходилось пройти гостю до него от входа, должно было, очевидно, символизировать долгий и тернистый путь, который преодолел сам владелец всей этой роскоши, прежде чем укорениться в ней и в итоге будто бы парить в восходящих потоках над поверженным городом. Совершенно явной была дороговизна стола, а вот породу дерева благородного коньячного цвета Павлик определить не сумел. Кресло немедленно вызвало ассоциации с троном: массивной горой оно возвышалось над сияющей столешницей, спинка интриговала причудливой резьбой и парой каких-то непонятных толстых жгутов матово-белого цвета, похожих на сплетенные бивни животного, экзотического и загадочного. По левую руку от стола помещение обрывалось все той же пропастью окна, открывая взору величественную панораму. Справа же, у стены, возвышалась небольшая горка с несколькими фотографиями в рамках и – а вот и они! – безделушками. Поверхность стола, точно так же, как и в кабинете красивой секретарши, смело можно было бы назвать пустой, если не считать большого монитора, перекидного календаря да письменного прибора, мастерски выполненного из какого-то зеленого камня. Над креслом-троном висел портрет президента в одном из самых его узнаваемых образов: камуфляжные штаны, серая футболка с короткими рукавами, открывающая сильные и еще не старые руки, знаменитая панама. Президент смотрел на Павлика требовательно, и в то же время в глазах затаилась едва заметная смешинка. Весь его облик, казалось, говорил, что всех сукиных детей он видит насквозь и даже на отдыхе вынужден бдить интересы Родины и мира.

Павлик подмигнул президенту и плюхнулся в кресло. Он выбрал то, что стояло спиной к окну, и его внимание сразу привлекла картина на стене напротив. На холсте красовалась огромная пирамида, судя по всему, из мексиканских, на заднем плане, совсем вдалеке, мутнели очертания гор. В картине было что-то неуловимо странное. Павлик несколько секунд вглядывался в изображение, прежде чем сообразил, в чем дело. Неизвестный художник придал пирамиде ощутимый крен слева направо, и она не то чтобы падала, но точку опоры явно потеряла, и теперь словно бы раздумывала, что же ей на итог предпринять, застыв покамест в неустойчивой задумчивости. Подножье массивного сооружения скрывали клубы какого-то марева, но полотно висело далековато, и разглядеть все детали было сложно. Павлик решил было обойти стол, чтобы рассмотреть картину поближе, да передумал и отметил лишь про себя, что та на редкость органично вписалась в пространство кабинета. Он приготовился к ожиданию, но не прошло и минуты, как дверь распахнулась, и Павлик принялся неловко выбираться из глубин роскошного кресла.

Хозяин кабинета уже шел от дверей, радушно улыбаясь гостю. Игорю Сергеевичу было где-то за пятьдесят. Его крепкую спортивную фигуру расчетливо подчеркивала тонкая серая футболка с коротким рукавом, открывая приличные бицепсы и крепкие предплечья. Столь же нарочито не скрывала она ни широких плеч, ни развитых грудных мышц. Было очевидно, что вошедший мужчина не чужд некоторых силовых забав, и лишь едва наметившийся, но все же заметный животик немного сглаживал облик спортивного мачо. Впрочем, и животик его не портил. Скорее, он давал понять, что Игорь Сергеевич не чурается и обычных человеческих слабостей, и в равной степени готов уделить внимание как теннисному корту и тренажерному залу, так и мангалу с дымящимися над углями кусками сочного мяса. Строгие белесо-голубые джинсы, расчетливо-небрежно надорванные неизвестным дизайнером, очевидно, должны были продемонстрировать готовность их обладателя к смелым экспериментам и его любовь к игре на контрастах. Мягкие мокасины оранжевого цвета Игорь Сергеевич носил на босу ногу, из-за чего общий вид сразу делался каким-то очень домашним. В чертах лица ничего особо примечательного не выделялось – настолько все было округлым и усредненно-приятным. Ежик черных некогда волос уже подернула заметная седина, ровный и густой загар добавлял свежести, на широком лбу не было ни морщинки. В целом Игорь Сергеевич производил впечатление человека, который знает себе цену, очень доволен жизнью и стремится всячески выразить это удовольствие по максимуму каждым доступным ему способом. Рукопожатие его оказалось читаемо крепким.

– Очень рад вас видеть, Павел! И прошу прощения, что заставил ждать. Пробки!

Павлик взглянул на часы.

– Да вы и не заставили, это я пораньше приехал. Вы – как часы швейцарские, – он бросил взгляд на запястье Игоря Сергеевича, на котором красовался массивный и явно очень дорогой хронометр.

Хозяин кабинета сделал приглашающий жест в направлении кресел.

– Я, с вашего позволения, напротив устроюсь, чтобы у нас с вами атмосфера не такая официальная сложилась, – он широко улыбнулся, демонстрируя то ли шикарные природные данные, то ли впечатляющую работу дантиста. – Сейчас Танюша вам кофе подаст, мне – чай, и можно будет познакомиться и спокойно пообщаться.

Павлик открыл рот, но сказать ничего не успел. Раздался стук, и на ответное «да-да» Игоря Сергеевича секретарша Танюша вкатила в кабинет сервировочный столик. Хозяин кабинета поднялся ей навстречу и несмотря на ее слабые протесты принял деятельное участие в перемещении чайно-кофейных аксессуаров на приставной столик. Закончив сервировку, девушка еле заметно улыбнулась, кивнула гостю и хозяину кабинета и направилась к выходу.

– Меня часика полтора попросите не беспокоить, Танюша, – негромко попросил вдогонку Игорь Сергеевич, – если только что-то очень срочное.

Девушка еще раз кивнула, мило улыбнувшись, и Игорь Сергеевич с Павликом остались одни.

Хозяин кабинета рассматривал гостя с улыбкой и явным интересом. Павлик отлично знал, что именно Игорь Сергеевич видит перед собой. Собираясь на встречу, он минут пятнадцать проторчал перед зеркалом, разглядывая себя, и пробовал хоть как-нибудь скрыть следы свежего пореза на щеке. Порез образовался днем раньше, когда Павлик травмировал себя опасной бритвой, пытаясь соскоблить несуществующую щетину непривычным и, как оказалось, действительно крайне опасным инструментом. Внешность Павлика, как он признавал сам, ничего особо выдающего стороннему наблюдателю не являла: короткая стрижка, непослушные черные волосы местами топорщатся, не желая соответствовать генеральному замыслу парикмахера, слегка приплюснутый нос – сказывался давнишний перелом, карие глаза… Все остальное тоже было в пределах нормы, как в свое время шутил отец. Сто семьдесят шесть роста, в плечах – не узок, не широк, фигура – и не дохляк совсем, но уж точно и ни разу не «кач». В общем, ничего запредельного, все по крепкому, но весьма среднему стандарту. Игорь Сергеевич потянулся за чаем.

– Ну что, Павел, как добрались? Как Танюша встретила, как вид за окном? – он весь прямо-таки лучился довольствием. Павлик подумал, что так притворяться просто невозможно. Видимо, градус удовлетворенности этого человека от процесса бытия был таков, что он с высоты своего персонального Олимпа испытывал ко всему, чему не удалось добраться до этой вершины, только теплое и дружеское сочувствие.

– Спасибо, – Павлик кивнул, – все в порядке. Добрался хорошо, Танюша ваша – одна сплошная забота, – Игорь Сергеевич с легкой улыбкой посмотрел на гостя и едва заметно кивнул. – Вид за окном – вообще бомба. Вам тут надписи только этой латинской не хватает для полноты картины…

Игорь Сергеевич с интересом поглядел на Павлика:

– Какой такой надписи?

– Ну той, про мир у твоих ног… Из «Лица со шрамом»… Не смотрели разве этого фильма?

Игорь Сергеевич после секундной заминки отрицательно качнул головой:

– Нет, Павел. Может быть, по молодости, да подзабыл. А что там за надпись?

– Да если бы смотрели, не забыли бы, – Павлик шмыгнул носом. – Это же про гангстера фильм, где Аль Пачино играет. Он там всю кокаиновую мафию под себя, по сценарию, подмял. Стал, как в народе говорят, выше гор и круче небес. А по ходу фильма там дирижабль летает с этой надписью – «Le monde est a toi». Я потом перевод посмотрел – вроде как «Весь мир принадлежит тебе» она значит. Так он, гангстер этот, дома у себя эту надпись-то и изобразил. Совсем, видимо, решил, что ему весь мир теперь принадлежит, без остатка. А потом у него заруб с колумбийской мафией приключился, – он потянулся к чашке и глотнул кофе.

Игорь Сергеевич с интересом слушал и улыбался.

– И что дальше?

– Дальше закономерно все, – Павлик снова как-то очень по-детски шмыгнул носом. – Когда человек себя круче всех гор начинает считать, а потом с колумбийцами всерьез зарубается, конец один только может быть. И совершенно предсказуемый. Мужик же мочить колумбийцев начал, гангстер этот, которого Аль Пачино играет, – он сделал еще глоток и поставил чашку. – Ну а потом и колумбийцы за дело взялись. Пришли к нему в дом целой толпой и стали мочить уже его. Слуг всех завалили, охрану и до него добрались. А он, гангстер этот, как заговоренный прямо! Дырок пятьдесят в нем сделали уже, а он все не угомонится никак: бегает еще резво, стреляет. Потом, конечно, контрольным выстрелом его главный киллер колумбийский добил все-таки. Вот он и рухнул в бассейн собственный, а сверху эта надпись над ним прямо – «Весь мир принадлежит тебе». А на балкончике, над надписью этой, киллер стоит с обрезом в руке, а у него эта надпись – под ногами. Вот и думай теперь, кому мир в действительности принадлежит. Переменчиво все очень, – Павлик вздохнул. – А вот у вас тут эта надпись бы вообще очень органично смотрелась, – он кивнул на город внизу. – Вы – сверху, мир – под ногами. Только горки кокса, как у гангстера этого, на столе не хватает, – Павлик искоса посмотрел на Игоря Сергеевича и еле заметно покраснел. – Извините.

– Да бросьте, Павел, – Игорь Сергеевич добродушно засмеялся, – все нормально. Только кокса вот, как вы выразиться изволили, я не держу. Немодно уже сейчас, – хозяин кабинета с легкой улыбкой подмигнул гостю. – Да и когда модно было, не сподобился, слава богу, – он взял с приставного столика стакан с чаем. Старомодный, настоящий граненый стакан угнездился в подстаканнике – то ли серебряном, то ли мельхиоровом (Павлик определить не смог) – и в нем плавала одинокая долька лимона.

– Привычка, – Игорь Сергеевич поймал взгляд гостя и подмигнул. – Не принимает душа чашечек этих. Тут берешь в руки – маешь вещь, – он улыбнулся и посмотрел на Павлика. – Ну что, молодой человек, давайте к делу потихоньку переходить? Я ваше резюме внимательно изучил, да и слышал о вас уже достаточно, но если вас не затруднит, вы пару слов все-таки о себе сами расскажите. Бумаги – бумагами, рассказы – рассказами, а личное впечатление заменить чем-то сложно. А дальше мы вместе уже подумаем, как сделать так, чтобы ваши многочисленные таланты могли пользе общей служить с максимальным, так сказать, экономическим эффектом для всех вовлеченных в процесс сторон, – Игорь Сергеевич снова улыбнулся, очевидно давая понять, что нисколько не сомневается в многочисленных талантах Павлика, и приглашающе кивнул. Павлик в ответ неловко заворочался в кресле и тяжело вздохнул.

– Игорь Сергеевич, вы меня уж простите, но можно я с вами сразу откровенен буду?

Брови хозяина кабинета поползли вверх, и он снова улыбнулся.

– Конечно, Павел. Я, собственно, на откровенность и рассчитываю. Хотелось бы представлять, на что рассчитываете вы сами, какие пожелания у вас, мечты, так сказать, устремления? В какой области намерены потенциал свой по максимуму реализовать?

Павлик опять несолидно шмыгнул носом.

– Тут дело такое, – он немного замялся. – Я, честно говоря, даже и не знаю, как начать правильно…

– Ну, как говорится, если не знаешь с чего начать – начни с самого начала! – Игорь Сергеевич улыбнулся, сделал аккуратный глоток чая и вернул подстаканник на стол.

– Да тут сложно с начала начать. Нет тут никакого начала, если уж начистоту говорить, – Павлик на мгновение задумался, а потом, видимо, приняв для себя какое-то решение, встрепенулся и махнул рукой. – А, ладно!.. Я же, Игорь Сергеевич, знаю, о чем тетушка с вами говорила. Догадываюсь, правильнее будет сказать, но общий смысл-то ясен. И встреча наша с вами – ее инициатива, если честно, а не моя совсем. Это все старая история, которая уже не один год тянется. Она, тетушка, в смысле, все меня в люди вывести пытается, в меру понимания своего. Спасти хочет, если уж совсем начистоту говорить, на путь истинный наставить. Я сколько раз уже и ей, и мамулику говорил: сами живете – дайте другим спокойно жить. Я же к вам не лезу, жизни не учу, ваше бытие не обустраиваю! А они раз за разом – то им то не так, то это не этак. Мамулик-то смирилась уже, по-моему, – на этих словах он с тяжелым вздохом помотал головой, весьма, надо добавить, обреченно. – А тетушка – ни в какую. Вот теперь еще и вас до кучи подключила…

Собеседник с удивлением и интересом выслушал признание и немного подался впред.

– Подождите, Павел, не совсем, признаюсь, вас понял. Так что, вам, значит, работа не нужна?

– Работа?.. Мне??! – переспросил молодой человек и продолжил ломать сценарий нормального собеседования, раздосадовано помотав головой. – Да нет, конечно!.. Что я, по-вашему, раб, что ли, чтобы мне работа требовалась?

Игорь Сергеевич откинулся в кресле и с изумлением посмотрел на своего молодого гостя.

– Однако!.. Теперь я понимаю, почему ваша тетушка о вас как об известном оригинале говорила! Но, признаться, логику вашу не совсем уловил. Причем тут рабство?

– Как это – при чем? – Павлик насупился и пожал плечами. – Мы же с вами сейчас про работу говорим? Так я и повторяю: что я, раб, что ли, чтобы мне работа требовалась?

– Странная какая-то у вас логика, – Игорь Сергеевич с удивлением смотрел на собеседника, чуть заметно покачивая головой.

Павлик сконфуженно завозился в кресле.

– Игорь Сергеевич, вы только не обижайтесь. Я же сразу вам сказал: не знаю, как к вопросу правильно подойти.

Если собеседник Павлика и был задет, то ему удалось сей факт ловко скрыть, потому как он с прежним веселым интересом снова уставился на сидящего перед ним гостя.

– Бросьте, Павел! Что я, гимназистка, что ли, – обижаться? – он еще раз улыбнулся, демонстрируя беззаботное удивление, и пожал широкими плечами. – Просто логика ваша меня немного удивляет.

– А что ей удивляться-то? – Павлик, казалось, помрачнел. – Логика либо есть, либо ее нет вовсе, и странной она быть не может…

Он протянул руку и взял со стола фарфоровую чашечку. Кофе его давно остыл, и он осушил ее до дна одним глотком. Игорь Сергеевич еще раз улыбнулся. Стороннему наблюдателю было бы ясно, что этот чудной разговор забавляет его все больше и больше.

– Так что вы там про рабство-то говорили, молодой человек? Почему это у вас такие ассоциации вдруг возникают?

Павлик насупился.

– Да у меня никаких ассоциаций, как вы выразиться изволили, и не возникает. И логика моя, кстати, самая что ни на есть обыкновенная. Вы сами с точки зрения логики той же посмотрите, что у нас тут получается? Рабы работают, труженики трудятся, управленцы управляют, владельцы владеют… Ну и так далее, по всему длинному списку, – он потянулся к своей чашке, но вдруг отдернул руку. – Игорь Сергеевич, а кофе еще можно попросить?

Собеседник Павлика, все это время с глядевший на своего гостя с нарастающим интересом, встряхнулся и поднялся из кресла.

– Конечно, молодой человек, а мне заодно Танюша чайку свежего нальет.

Он дошел до двери, открыл ее и что-то сказал в пространство приемной. Закрыв дверь и вернувшись к креслу, отверженный работодатель мягко опустился в него и не без любопытства принялся поглядывать на своего визави.

– Признаюсь, удивили, – Игорь Сергеевич правой рукой потеребил себя за мочку уха. – Никогда я под таким углом не рассматривал этот вопрос. Вы меня, честно говоря, немного озадачили, – он улыбнулся. – Слушайте, а если вашей логикой пользоваться, я тоже раб получаюсь? – Хозяин кабинета подмигнул. – Вы, Павел, не стесняйтесь, режьте, как говорится, правду-матку, хоть что-то новое о себе узнаю, – мельком взглянув на часы, он в нетерпении продолжил смотреть на гостя, ожидая его ответа.

Павлик вздохнул:

– Вас, Игорь Сергеевич, мое мнение касательно этого вопроса интересует?

– Ваше, конечно. Если бы Танюшино интересовало, я бы у нее спросил. Так что вы, еще раз повторюсь, не стесняйтесь. Уж лучше про себя суровую правду сразу услышать – все легче будет.

Павлик открыл рот, чтобы ответить, но не успел. Раздался тихий стук в дверь, и секретарша Танюша вкатила сервировочный столик. Танцы с вазочками и чашками повторились, включая слабые протесты одной и легкие смешки другого. Закончив перемену приборов, Танюша удалилась из кабинета.

– Знаете, – Павлик слегка наморщил лоб, – тут главное – с какой точки зрения вопрос рассматривать. Если так, в лоб и примитивно, то какой же вы раб? Если бы вы, Игорь Сергеевич, рабом были, то сейчас бы в приемной кофе готовили или на охране пропуска проверяли. А у вас тут вон, – он кивнул в сторону панорамы за окном, – весь мир у ног и в прямом смысле, и в переносном. Так что, если таким образом к вопросу подходить, рабом вас, конечно, назвать сложно.

Игорь Сергеевич добродушно рассмеялся и аккуратно отпил чаю из своего старомодного стакана. – Ну, спасибо, на добром слове. Но это, вы сказали, если с одной точки зрения смотреть. А что, есть и другие?

Павлик глотнул кофе и поставил чашку на стол.

– Конечно. А как вы хотели-то? Точек зрения всегда много. Можно с любой посмотреть, и картинка всегда разная будет.

– Вот и посмотрите с другой, – Игорь Сергеевич снова улыбнулся, – и мне покажите.

– Ну, раз вы сами просите, – Павлик на секунду задумался. – Вы прямо сейчас можете все это, – он широким взмахом руки обвел кабинет, – бросить к чертовой матери и куда-нибудь свалить на пару месяцев?

Собеседник удивленно посмотрел в ответ.

– Свалить? На пару месяцев? А зачем мне, как вы выражаетесь, валить куда-то?

– Так это же я для примера просто! А куда? Да хотя бы вон на Мальдивы какие-нибудь. Танюшу прихватили, послали всех к чертовой бабушке – и в аэропорт. Там по бокалу мартини – и вперед, с песней и в шлепках!

Игорь Сергеевич расхохотался. Отсмеявшись, он запил веселье из своего старомодного стакана.

– Нет, Павел. Так, как вы говорите, не смогу, и причин много.

– А какие? – Павлик даже подался вперед.

– Ну, во-первых, Танюша вряд ли согласится, – Игорь Сергеевич добродушно улыбнулся и подмигнул ему.

– Хм… А вы ее спрашивали когда?

– Нет, Павел, ни разу не спрашивал, – хозяин кабинета рассмеялся и покачал головой. – Боюсь, формат наших отношений такого не позволяет…

– Знаете что, – Павлик потрогал порез на щеке и слегка поморщился, – вы зря боитесь. Я пять к одному дам, что вам только предложить нужно. А дальше – все как по накатанной: аэропорт, мартини, шлепки, Мальдивы, – он снова потянулся к своей чашке.

Игорь Сергеевич удивленно посмотрел в ответ и пожал плечами:

– А почему вы так решили, с позволения спросить? У нас с Танюшей исключительно деловые отношения, – при этом он все же несколько неуверенно помотал головой. – Так что это, уж извините, фантазия. Хотя, конечно, и красивая, не спорю.

– А чего мне решать? – Павлик усмехнулся и пожал плечами, – Я вижу. Когда видишь что-то, какие там решения или фантазии могут быть? Когда видишь – так это знание уже прямое, а не догадки.

– И что же вы видите? И почему я тогда ничего не вижу? – собеседник Павлика смотрел на него с веселым интересом. Разговор, похоже, занимал его все больше и больше.

– А что тут удивительного-то? – тот пожал плечами и усмехнулся, – У вас, извините, взгляд давно замылился, а у меня – свежий. Я вам сразу и говорю: было бы только ваше желание. Да и потом, а чего вы, собственно, удивляетесь-то? Вы на себя со стороны посмотрите: мужчина вы видный, обеспеченный, мягко говоря. Харизма есть, обаяние. А она, Танюша ваша, в самом, так сказать, репродуктивном возрасте. Ей сейчас самое время определяться, с кем гнездо вить да как свою жизнь обустраивать. Так что время сейчас во всех смыслах – самое то. И для вас, и для нее!

Игорь Сергеевич захохотал. Хохотал он долго и искренне. Отсмеявшись, он снова потянулся к чаю, однако на полдороге, кажется, передумал и пристально посмотрел на Павлика.

– Слушайте, Павел… – он на секунду запнулся. – А как вы отнесетесь, если я вам предложу коньяку к кофе? – он взглянул на роскошный брегет на запястье. – Время сейчас – обед. У меня-то на сегодня никаких дел уже срочных нет, а вы меня развеселили, признаюсь. Направили мысли в нерабочее русло, – он снова хохотнул, очевидно, что-то вспомнив. – Так что, если позволите…

– Я-то нормально отнесусь, хорошо даже, – Павлик поерзал в кресле, – только вот не лишнее ли оно? У вас, как мне кажется, и своих дел хватает, а тут я еще… Мало того, что пришел зря, время ваше трачу и голову морочу, так вы меня и коньяком еще поить будете…

– Ну, за это вы не переживайте, – Игорь Сергеевич мягко улыбнулся. – А то, что зря пришли, так это вы погодите спешить. У меня вот коллега один утверждает, что зря никто и ни к кому не приходит.

– С этим я согласен. Только…

– Ну вот и чудесно! – Игорь Сергеевич слегка поднял руку, останавливая поток возражений. – Я, с вашего позволения, минут на десять вас покину. Чтобы нам с вами потом не прерываться уже, отдам распоряжения кое-какие вниз по команде, – он подмигнул гостю, поднялся из кресла и направился к выходу из кабинета.

Павлик допил кофе, поставил чашку на столик и тоже выбрался из роскошного седалища. Он развернулся и подошел к окну. На небе ничего не изменилось. На земле, кстати, тоже. Редкие барашки облаков все так же неторопливо плыли по небу. Раздираемая внутренними противоречиями анаконда по-прежнему бесцельно клубилась внизу. Некоторое время Павлик бездумно разглядывал панораму, а потом, движимый внезапным озарением, направился от окна к столу, обошел его и остановился перед картиной, которая привлекла его внимание еще в самом начале.

Картина была довольно большой: около метра в длину и сантиметров восемьдесят в ширину. Огромная пирамида занимала почти все пространство полотна, где-то далеко, на заднем плане, виднелись размытые очертания гор. Пирамиде, как уже отметил в прошлый раз Павлик, неизвестный художник придал довольно таки странный ракурс – массивное сооружение ощутимо кренилось вправо. Словно гигантская невидимая рука толкнула ее в левый бок, а она, хоть и вросла в выжженную солнцем землю за века и тысячелетия, внезапно утеряла точку опоры и теперь в задумчивости балансировала, решая, то ли продолжить начатое падение, то ли собраться с силами и отстоять привычный статус-кво. Клубящееся марево оказалось толпами маленьких человечков, которые будто волны захлестнули подножье могучей твердыни. Люди больше походили на муравьев, штурмом берущих вражеские укрепления, и Павлик отдал должное мастерству художника. С первого взгляда в картине чувствовались странная экспрессия и какая-то тревожная обреченность одновременно. Приглядевшись, молодой человек заметил, что толпы человечков не просто бесцельно роятся вокруг пирамиды, а явно осуществляют заранее продуманный замысел. Бревна или еще какие длинные блоки торчали из марева, то ли подпирая почти невидимый нижний край пирамиды, то ли выполняя другую, неизвестную зрителю функцию. Павлик понял, что толпы человечков-муравьев что-то делают с циклопическим сооружением. «Вот только что? – думал он, с интересом пытаясь проникнуть в замысел неизвестного художника. – То ли опрокинуть собрались, то ли наоборот – удержать эту падающую конструкцию на месте». Почему-то подумалось, что, вероятнее всего, именно удержать. Павлик сам не мог понять, почему у него возникло такое ощущение, а потом сообразил: дело, скорее всего, было именно в ощущении обреченности, которое возникало при первом взгляде на картину. Было похоже, что пирамида таки падала сама, без волевого участия маленького народца, который в меру сил и понимания пытался лишь отсрочить неизбежное, наплывая волнами на гигантское подножие, вооруженный всем, что предоставили близлежащие джунгли и технический прогресс. Из-за приглушенных тонов картины солнца на ней видно не было, но Павлику почему-то стало ясно, что художник изобразил время на закате дня. «А может быть, имелся в виду вовсе и не закат дня, – снова колыхнулось где-то у него внутри, – а закат мира… Точно!» Он тряхнул головой и посмотрел на полотно с новым, внезапно родившимся пониманием. Похоже, картина являла зрителю именно закат мира, а падающая пирамида символизировала крах всего, что было так дорого и значимо для маленьких человечков, пытающихся отсрочить грозный финал.

– Как вам картина? Нравится?

Павлик вздрогнул от неожиданности и обернулся. Хозяин кабинета протягивал ему бокал с коричневой жидкостью и с интересом смотрел на своего гостя.

– Угу, – он пригубил из бокала и поцокал языком, уважительно вытянув губы трубочкой. – Бомба, а не картина! Я вот только понять не могу, то ли она падает, а они ее удержать пытаются, то ли наоборот, сковырнуть хотят, а она – ни в какую.

Игорь Сергеевич тоже отпил из своего бокала, так же одобрительно цокнул языком и повернулся к предмету обсуждения.

– Да, мы с Танюшей уже голову ломали по этому поводу, но к общему знаменателю так и не пришли. Странная картина, конечно… Тревожная, если так выразиться можно, – он снова сделал маленький глоток коньяка и приглашающе повел рукой в сторону кресла. Павлик направился к своему месту.

– Точно! Вот и у меня сразу такое впечатление! Тревога какая-то внутренняя, – он отхлебнул из бокала и одобрительно сморщился, – но и экспрессия тут – будь здоров! Словно бы конец мира художник передать хотел… Как он видит его…

Щека Игоря Сергеевича заметно дернулась, и он как-то странно посмотрел на собеседника.

– Да, приблизительно такое же впечатление и у нас с Танюшей возникло.

Павлик снова перевел взгляд на картину, а потом с интересом посмотрел на хозяина кабинета.

– А что за автор-то? Художник, в смысле?

– Художник-то? А этого, молодой человек, никто не знает. Картина работы неизвестного мастера, одним словом, – Игорь Сергеевич неопределенно взмахнул рукой и улыбнулся.

– А купили хоть где? – Павлик с интересом переводил взгляд с собеседника на картину за его спиной.

– Танюша купила, – задумчиво пояснил Игорь Сергеевич, словно припоминая подробности, – в Мексике.

– В Мексике?.. – Павлик дернулся в кресле и чуть не расплескал свой коньяк. – Да вы что?!.

Игорь Сергеевич удивленно посмотрел на него.

– В Мексике, Павел, в Мексике. А что вас поразило-то то так?

Однако в ответ тот неопределенно мотнул головой.

– Да это я так… Ассоциации кое-какие возникли, вот и спросил…

Хозяин кабинета немного призадумался, слегка покачивая головой, а потом опять обернулся и еще раз посмотрел на картину.

– Да, тревогой какой-то от нее веет. И экспрессия, конечно, в ней своеобразная, это вы совершенно верно подметили. Да и вообще, мистика с картиной этой сплошная…

– А какая мистика-то? – Павлик снова поерзал в роскошном своем кресле и протянул руку к чашке с остывшим кофе.

– Мистика-то какая? – Игорь Сергеевич бросил очередной задумчивый взгляд на полотно. – Да форменная, Павел, мистика… По-другому, наверное, и не скажешь. Я в конце прошлого года, буквально перед праздниками новогодними, за несколько дней, сон видел, – он нахмурился, будто речь зашла о чем-то не очень приятном. – Я снов-то и не вижу почти, а этот – яркий такой, как будто и не сон, а явь…

Он несколько раз пощелкал в воздухе пальцами. Павлик не совсем понял, что сей жест призван был обозначить, но на всякий случай согласно кивнул. Приятное тепло от коньяка уже разлилось по телу, и Павлику стало так хорошо и комфортно, что согласиться в данный момент ему было приятнее всего прочего. Его собеседник тем временем собирался с мыслями и вспоминал подробности забытого сна.

– В общем, и не сон это был как будто, а вживую все, даже еще и поярче, пожалуй, чем наяву… И снится мне, Павел, точно такая же пирамида, ну, или похожая очень. Я пирамид-то сам не видел – так, на картинках только. И вот, значит, стою я перед ней… Не рядом, но и не то чтобы далеко очень… Где я, кто я – сам не помню или не знаю, а помню только ее на фоне неба. А оно цвета такого, понимаете, грозного: то ли от пожара зарево на ней, то ли закат такой… И вдруг эта пирамида крениться начинает, и, если я правильно сон вспомнил, как раз слева направо, – хозяин кабинета задумчиво посмотрел на притихшего гостя и чуть улыбнулся. – Неторопливо так кренится, как в съемке замедленной, а вокруг – толпа. И не сотни людей, а тысячи! Роятся все, как пчелы, и рев какой-то стоит или гул, – Игорь Сергеевич снова нахмурился. – Короче, не по себе мне немного стало. Хотя и далековато пирамида эта от меня была.

Павлик слушал, забыв и про остывший кофе, и про бокал с коньяком.

– А дальше?

– А что – дальше? – Игорь Сергеевич широко улыбнулся и пожал плечами. – Проснулся я дальше! Встал, воды попил да опять лег. Я и забыл бы, наверное, сон этот вообще, но буквально через несколько дней все это опять мне снится! Один в один, как под копирку: пирамида эта, тревога какая-то, людей толпы… Только дольше сон был, – он задумался и ушел в себя, – хотя подробностей я и не помню толком. Только вот, что толпы эти на пирамиду лезут, будто на штурм идут. А потом опять проснулся, вскочил мокрый, как мышь, и до утра заснуть не смог. И не сказать, чтобы там угроза какая была, – Игорь Сергеевич покрутил головой и отпил из бокала. – Нет, просто ощущение такое, что мне что-то делать нужно, причем немедленно. То ли бежать к пирамиде этой, то ли наоборот – от нее. Скорее всего, из-за этого-то и осадок остался странный, от неопределенности этой.

Павлик слушал, открыв рот и позабыв про все на свете.

– И?..

– На следующее утро Танюше рассказал, – улыбнулся Игорь Сергеевич, – «Вам, – говорю, – Танюша, сны не снятся?» Она смеется: «Редко!» – отвечает. Вот я ей и рассказал все – подивились оба.

– А она что? – не унимался Павлик, поглядывая краем глаза на картину.

– Она лекцию прочла, – его собеседник добродушно усмехнулся и сделал глоток из бокала. – Работать нужно меньше, говорит, а времени себе уделять – больше. Да я бы и забыл, может быть, про сны эти, но Танюша сразу после Нового года в Мексику с подругой на две недели уезжала. В Канкун, по-моему. И что вы думаете? Привозит она мне оттуда, – Игорь Сергеевич выдержал театральную паузу и подмигнул притихшему гостю, – вот эту самую картину и привозит!

– Да ла-а-адно! – глаза Павлика распахнулись, и в них засквозило недоверие.

Его визави засмеялся, довольный произведенным впечатлением.

– Вы мою реакцию себе представить не можете, когда я эту картину увидел! Мне передать сложно словами, но как увидел ее, так будто пол под ногами поплыл. Такое ощущение, что снова в том сне очутился… А Танюша рассказала потом, что на экскурсии они где-то там были, и подруга ее в магазинчик сувенирный затащила. Вот там, на стене, она ее и увидела, и тут же, говорит, сразу мой рассказ – как живой, перед глазами. Ну и, – Игорь Сергеевич развел руками, – естественно, купила тут же.

– Охренеть! – Павлик залпом допил остатки коньяка, не обращая внимания на вкус, и тут же покраснел. – Извините, Игорь Сергеевич!

Тот добродушно засмеялся.

– Знаете, Павел, вы уж палку не перегибайте. Да и потом, – он лукаво подмигнул, – вы себе мою реакцию в тот момент даже представить не сможете! Сказать, что я был удивлен, – вообще ничего не сказать! Даже, не поверите, иррациональные какие-то чувства проснулись… Страх – не страх, но как-то не по себе мне от таких совпадений стало. Вначале вообще сомневался – вешать ее здесь или нет, однако прикипел я к ней, надо признаться, – Игорь Сергеевич с улыбкой посмотрел на гостя и опять подмигнул. – Интригует она меня, завораживает, если честно, – он неопределенно покрутил головой. – Да и в кабинете весьма органично смотрится. Такое ощущение, что всегда висела здесь, – он потянулся к бутылке и разлил густую янтарную жидкость по бокалам. – Как, кстати, коньяк вам, Павел?

Тот неловко сморщился и усмехнулся:

– Да я не сказать чтобы знаток, если уж так-то, по-честному… Тонкостей не уловлю, но то, что коньяк хороший, – потрохами чую! – он немного смущенно улыбнулся собеседнику и пригубил коньяк.

Игорь Сергеевич добродушно рассмеялся, отсалютовал своим бокалом в ответ, продолжая:

– Правильные потроха у вас, Павлик, чувствительные. Это «Людовик Тринадцатый», товарищ привез из Франции. Грешен я – люблю иногда себя хорошим побаловать, – он поставил бокал на стол и подмигнул собеседнику. – Так на чем мы с вами остановились?

Павлик сосредоточенно наморщил лоб, а потом хлопнул по нему ладонью с неожиданной искренностью в театральном этом движении:

– На гнезде! Мы с вами как раз про гнездо разговаривали, когда вы за коньяком пошли!

Игорь Сергеевич с удивлением уставился на него и несколько ошалело покрутил головой.

– На каком таком гнезде?

– Так на Танюшином же! – просиял Павлик. – Вы про рабство спросили, а потом разговор про Танюшу зашел – поедет она с вами или нет. А я сразу и сказал: поедет! Ей самое время гнездо вить, обустраиваться. Так что все козыри – у вас на руках!

Хозяин кабинета издал звук, похожий на недоуменное кряканье, и снова потянулся к бокалу за спасительным в подобной ситуации глотком коньяка.

– Да ладно, Павел!.. Бог с ней, с Танюшей и ее гнездом… Наговорите, введете в смуту и блуд! – он лукаво улыбнулся. – А что это вы так категоричны-то, молодой человек? Сразу – гнездо, возраст репродуктивный. Можно подумать, у молодых и красивых девушек один интерес: гнездо, как вы выражаетесь, свить да птенцов наплодить!

– А вы что ж думаете! – Павлик разрумянился и разгорячился. Действие «Людовика Тринадцатого» становилось заметно невооруженным глазом. – Еще Ницше в свое время сказал: «Мужчина создан для битв, женщина – для отдохновения воина. Все остальное – глупость». Так что хватать нужно – и на острова!

Хохотать Игорь Сергеевич, как немедля выяснилось, умел и, кажется, любил. Он даже расплескал немного благородной жидкости на паркет, пока пытался перебороть себя, чего, надо отметить, сделать так и не смог, а посему продолжил хохотать с завидной самоотдачей. Немного успокоившись, он потянулся к стакану с остывшим чаем.

– Н-да, Павел!.. Давненько меня так никто не развлекал! Вы уж за реакцию извините – я очень живо себе представил: выхожу такой в приемную, хватаю Танюшу, в машину… А там вы уже маршрут обрисовали! Аэропорт, самолет, острова, – он покачал головой, улыбнулся и с легким прищуром посмотрел на своего молодого собеседника. – Ну хорошо, у вас все ловко и просто получается… А как же загадка в женщине? Тайна? Ницше ваш по этому поводу ничего не уточнял?

Павлик чуть насупился и пожал плечами:

– Почему же не уточнял? Ницше как раз по этому поводу однозначно и сказал, прямо-таки со всей космической прямотой: «Загадок в женщине – тьма, а разгадка одна – беременность!». По поводу тайны не знаю, а во всем остальном я с ним согласен, – он в своей манере, немного по-детски, шмыгнул носом и потянулся к бокалу.

– Загадок много, а разгадка одна, выходит? Эх, молодой человек!.. Феминисток на вас нет с идеей равенства полов и прочими прогрессивными тенденциями…

Павлик нахмурился еще больше:

– Знаете, что я вам скажу, – он покрутил в руках свой бокал и поставил его на стол. – Феминистки эти ваши и прочие разные гоблины – от них вот вся хрень и идет. Простые и естественные законы природы вспять развернуть хотят! Мне вообще кажется, что мир наш уже давно с катушек, извините, слетел! Вначале тетки за свои права бороться начинают, которые у них не отбирал никто, вместо того, чтобы родить спокойно и делом своим заниматься. А потом, следом, – Павлик саркастически хмыкнул, – остальные подтягиваются и вносят смуту и блуд в стройные ряды мирных обитателей социума. Начинается, кстати, все с теток, как правило, – он тяжело вздохнул и искоса посмотрел на своего оппонента, – а заканчивается пидорами всякими, уж извините за мой французский…

Игорь Сергеевич вновь расхохотался, с веселым удивлением поглядывая на собеседника: похоже, горячность Павлика его забавляла. Он без дегустационных изысков сделал приличный глоток «Людовика».

– А геи-то вам, молодой человек, чем не угодили?

Павлик недоуменно пожал плечами:

– А кто тут про геев-то говорил?

– Так вы же сами только что сказали, – Игорь Сергеевич пощелкал пальцами, словно копируя своего собеседника, – а потом, дескать, и эти подтягиваются!

– Я про геев – вообще ни полслова! – тот завозился в кресле и возмущенно затряс головой. – Я, может быть, и не сильно толерантен в этом вопросе, но к геям у меня никаких особых претензий нет! До тех пор, конечно, пока клубятся междусобойчиком содомитским промеж друг друга и свои прогрессивные идеи в массы широкие не несут! Я, вообще-то, именно пидоров разных в виду имел. А пидоры и геи – это, – Павлик пощелкал пальцами, – две большие разницы, как в Одессе говорят.

Игорь Сергеевич хмыкнул и опять пригубил бокал.

– Категорично! А где у вас, уж извините меня, водораздел проходит? Между первыми и вторыми? – он усмехнулся и лукаво подмигнул. – Как вы, молодой человек, дефиницию тут осуществляете?

– Интуитивно, конечно! – Павлик утвердительно покивал. – В этом вопросе, если хотите мое мнение знать, только так эту самую вашу дефиницию осуществлять и возможно: исключительно интуитивно. И любой русский человек, кстати, – он тоже усмехнулся и подмигнул собеседнику в ответ, – никаких сложностей в данном вопросе не испытает. За другие нации я вам не отвечу, а уж русский человек задницей, можно сказать, этот водораздел ощущает. А ум тут как раз – советчик никудышный, – Павлик задумчиво пригладил непослушную шевелюру и посмотрел за спину собеседника.

– А если ошибетесь? Начнете интуитивно дефиницию осуществлять и ошибетесь?

– И такое бывает, конечно, – молодой человек потрогал на щеке порез и страдальчески скривился. – Тут все опыт личный решает, впрочем, как везде и всегда. Тот самый опыт, про который классик еще написал: «И опыт, сын ошибок трудных…», – он ухмыльнулся. – Можете мне на слово поверить, что стоит вам только пару раз дефиницию эту неправильно осуществить да пидора за гея обычного принять, у вас дальше механизмы самосохранения автоматически включатся. От геев-то, – он мрачно вздохнул, – особого вреда, считай, и нет. Это же отклонение просто, сбой программы, если хотите. Можно просто сказать: больные люди. А вот пидоры, Игорь Сергеевич, – это совсем другая история. От них только гадость разная космических масштабов да прочие глобальные проблемы в среднесрочной перспективе…

Павлик залпом допил коньяк. Действие «Людовика Тринадцатого» явно набирало обороты: щеки у него раскраснелись, движения стали живее и размашистее.

– Значит, говорите, все беды от них? От этих самых, – Игорь Сергеевич помахал в воздухе пальцами, – от нехороших людей?

– Да нет, конечно, – Павлик пожал плечами и нахмурился. – Это вторично все, по большому счету. Беды все настоящие от неумения людей дефиницию эту вашу осуществлять возникают да от политкорректности проклятой. Встретят, к примеру, такого вот персонажа нехорошего на своем пути и начинают мяться в нерешительности. А стоит ли, дескать, сейчас эту дефиницию осуществлять? А не обидим ли мы, часом, товарища пидора такой вот дефиницией? А может быть, и не пидор это вовсе, а гей самый обычный? Вот и мнут люди сиськи до бесконечности, уж простите за метафору, отдавая инициативу нехорошему товарищу и собственное время понапрасну теряя. А этим, – он опять прищелкнул пальцами и подмигнул своему визави, – нехорошим людям, как вы их все назвать норовите, только того и надобно! Они с этой инициативой, что из-за вашей нерешительности у вас же и перехватили, да форой временной таких дел натворят! Нет, Игорь Сергеевич, не в них дело, не в пидорах. Люди сами виноваты во всем, если уж с этим вопросом подробно разбираться. Начинается все с нерешительности, потом уже и полутона всяческие в дело вступают вместо четкой и однозначной дефиниции, а дальше люди слезы лить начинают, когда пидор весь свой потенциал неожиданно для них раскроет. А если сразу водораздел сей ощутить интуитивно и дефиницию безошибочно осуществить, то потом уже проблем значительно меньше будет. И у вас, и у пидоров, и, кстати, даже у геев, – Павлик с сожалением осмотрел опустевший бокал. – Предупрежден – значит вооружен, как кто-то из великих еще сказал. А дефиниция безошибочная и решительность – как раз самое первое оружие и есть, чтобы сразу себе отчет отдавать, кто перед тобой и как с этим сабжем впоследствии вести себя нужно…

Собеседник смотрел на Павлика с широкой улыбкой и откровенно наслаждался разговором. Он еще плеснул из пузатой бутылки по бокалам, отсалютовал своим и аккуратно пригубил его.

– Значит, от политкорректности все беды?

Павлик потянулся было к своему коньяку тоже, но, внезапно передумав, отдернул руку:

– А можно чайку попросить горячего? А то коньяк ваш больно легко идет. Как бы не переборщить…

– Конечно, – Игорь Сергеевич встал с кресла, направился к двери, вышел в приемную и заговорил с Танюшей.

Павлик тоже покинул кресло и подошел к окну. Анаконда внизу все так же медленно и бесцельно клубилась, то сжимая, то разжимая гигантские кольца пробок. Маленькие человечки обреченно сновали к клубах сизого автомобильного смога. Он подумал, что именно так мог бы выглядеть гигантский муравейник, все обитатели которого разом потеряли жизненные цели и ориентиры, но сохранили достаточный заряд бодрости для передвижения, чтобы туманные воспоминания гнали их по привычным и набитым маршрутам, и на некоторое время даже потерял себя, растворившись в городском пейзаже, но голос хозяина кабинета выдернул его обратно в реальность.

– Угощайтесь, Павел, пока горячий.

Павлик повернулся. На приставном столике появились чайный сервиз и вазочка с печеньем. Игорь Сергеевич хитро взглянул на собеседника и, по своему обыкновению, подмигнул:

– Теперь, выходит, политкорректность во всем виновата?

– Можно сказать и так, конечно, – Павлик глотнул чаю. – Но и это вторично, по большому счету, если хотите мое мнение по этому поводу знать. Основная беда в том, что мир сейчас с ума окончательно сходит, словно конец света уже не за горами. Сами смотрите, что творится: вначале тетки за свои права бороться начинают, потом геи к ним подключаются, следом – еще какие-нибудь прогрессивные и сексуальные меньшинства. Еще десять лет назад все вроде бы чинно и спокойно было, а сейчас – сплошная революция налицо! Тетки – революционеры, геи – революционеры, прочие разные извращенцы, которые раньше тише воды и ниже травы по углам сидели, – опять революционеры! И все про права свои орут, а про обязанности – молчок, как будто и нету ни у кого никаких обязанностей. Это что, норма, что ли, теперь такая? – он возмущенно покрутил головой и снова сделал глоток из чашки. – У вас, подозреваю, ощущение сложиться может, что я шовинист какой, – Павлик слегка улыбнулся, – но это ведь совсем не так! Я же ни против теток, ни против этих, которые, слава богу, в меньшинстве пока что еще выступают, ничего особенного не имею. А вот то, что законы природные с ног на голову повернуть хотят, понятия базовые и фундаментальные размыть, вот это мне, Игорь Сергеевич, совершенно не симпатично, если мягко обозначать свое отношение к ситуации происходящей. Да и потом, бред же один и сплошной получается, если с каждым вопросом отдельно разбираться начать. Давайте хоть теток возьмем, которые за права свои непонятные все копья уже поломали. Тут ведь основной вопрос-то в чем? Правильно, равноправия они хотят, с мужиками все возможностями и способностями меряются. Но разве мать-природа мужиков и теток одинаковыми да равными создала? Да нет, конечно! И слабее женщина, и организация у нее совершенно другая, и функция в этом мире вполне определенная есть: детей родить, воспитать и вырастить. А они все работать наравне с мужиками рвутся, как будто им радости никакой больше нет, кроме как наравне со здоровым лосем на дядю чужого горбатиться. И на хрена равенство-то такое нужно, я одного в толк не возьму? Как по мне, так функции всем мать-природа вполне адекватно и разумно определила. Мужик воюет, добычу в дом несет, врагов от родной деревни отгоняет. Тетка за очагом следит, детей рожает и воспитывает, уюты в доме наводит, атмосферу создает, чтобы добытчик не по чужим пещерам шлялся, а в свою вернуться спешил! Это же не я такое выдумал, – Павлик возмущенно потряс головой и развел руками, словно призывая Игоря Сергеевича в свидетели, – это же природа все так устроила и отрегулировала! А тут про права женщин начинают контуженные всякие верещать, которые нарушены якобы! Какие права у них нарушены? Вместо мужика по башке дубиной получить, когда соседи на деревню набег устроят? Мамонта дрекольем закидывать рвутся, когда мясо на ужин добыть нужно, или что? Пахать хотят по четырнадцать часов в день? Это же охренеть можно, прости меня господи! – щеки Павлика пошли крупными пятнами, а сам он стал похож на грозного взъерошенного вороненка. – Так если бы мать-природа равноправие предусматривала, она бы теткам и мышцы, как у мужиков, дала бы, чтоб им дубиной махать сподручнее было, и мужикам – возможность рожать, пока тетки деревня на деревню с дрекольем ходят! Так ведь нет этого ничего! У тетки право одно – любимой быть, самой любить мужа, детей своих! А биться за право на равных с мужиком горбатиться, – он перевел дух и жадно припал к остывшему чаю, – только совсем полоумные и могут, если вам мое мнение интересно. Вон Танюша у вас в приемной… Молодая, красивая.. Ей что, рабочий день длиною в восемь часов для счастья женского необходим? Да нет, естественно! Руки мужские заботливые, дом – полная чаша, пляж солнечный, куда из Москвы промозглой зимней сорваться можно, да бэбики кучерявые, чтобы им глаза на мир этот чудесный открывать! Вот Ницше поэтому и сказал так, как сказал: «Мужчина создан для битв. Женщина – для отдохновения воина. Все остальное – глупость!» Ницше, может быть, под старость лет со своей философией умом-то и повредился, как некоторые считают, но тут он все в точку подметил. Против природы идти – голову сломить в среднесрочной перспективе.

– Однако! Как вас за живое-то задевает!

– Так я ж не в безвоздушном пространстве живу, – Павлик развел руками и криво усмехнулся. – Да ладно – тетки еще, с них, в силу известных причин, и взятки гладки! А эти, в меньшинстве которые еще пока, с ними-то все гораздо печальнее и беспокойнее получается! Они же вслед за тетками начинают за права свои бороться! – он закатил глаза, видимо, пытаясь передать собеседнику крайнюю степень своего негодования и гневно потряс головой. – Это же вообще полный трындец, прости меня господи, если к этому серьезно относиться начать! У них-то какие права, извиняюсь, нарушены? Содомусом взаимным им заниматься, что ли, кто-то запрещает или с гневным осуждением во время процесса со свечкой стоит? Да нет вроде… Сейчас же размягчение нравов всеобщее, хочешь – хоть в ухо, хоть в глаз, хоть куда ради страсти своей присовывай, никто уж и не удивится и слова худого не скажет. Я же вам недаром до этого про права и обязанности сказал, что про первые все вроде как помнят, а вторых, считай, ни у кого уже и в помине нет! Но им-то мало прав своих, в которые не лезет никто, они же со своим, извиняюсь, свиным рылом в мой калашный ряд лезут! – Павлик залпом махнул остатки коньяка, отер разгоряченный лоб. – Им же содомию свою напоказ выставить нужно, в нос ею ткнуть, чтобы видели все и восторгались! Смотрите, дескать, как я могу! А я вот ни фига не хочу на это непотребство смотреть, да и слышать про него ничего тоже не хочу! – он мрачно покивал, с сожалением глядя на пустой бокал, и прицокнул языком. – Мое право – непотребства этого не видеть – оно кого тут интересует? За него почему никто бороться не спешит? Ладно, дали вам права ковырять друг друга как хотите, так ведь и обязанности еще должны быть! Втихаря, например, дело свое делать, умы посторонние не смущая и психику хрупкую да неподготовленную не коверкая, так нет же! Я вот что-то ни одной демонстрации не припомню, – Павлик издал саркастический смешок, – которая бы за обязанности геев боролась. За права – пожалуйста, а за обязанности – никто и слова не скажет. Справедливо это разве, если пристально и внимательно вопрос этот изучать начнем? Ясен перец, что нет. Так это еще цветочки, – он безнадежно махнул рукой и посуровел лицом. – За ними-то и прочий творческий народ ведь подтянется! Одному дай право овечек любить, второму – собачек, третьему – девочек и мальчиков маленьких, а потом и за право по телевизору разврат свой транслировать с трусами наперевес на улицу выйдут! А я не хочу! – Павлик окончательно помрачнел и для убедительности покивал, исподлобья взглянув на собеседника, который всю тираду выслушал молча и лишь улыбался. – Не хочу я такую хрень на голубом экране вечером видеть. И чтобы дети мои такое видели, если будут дети, конечно, тоже не хочу! Но мое право не видеть и не слышать бардака этого, оно почему-то никого в принципе не интересует. У меня скоро вообще никаких прав не останется, кроме обязанности на это творческое меньшинство в агрессивном экстазе смотреть. Зато у них – обязанностей ноль, а прав – вагон и маленькая тележка. И заметьте! – он торжествующе качнул головой. – Что ни пример – сплошное извращение природных устоев и размывание всяческих норм! Вот что меня в первую очередь во всей этой истории и волнует. Вначале – толерантность эта, чтобы душа привыкала на непотребство спокойно смотреть, потом – полутона всякие, размытость и неопределенность. А дальше – спохватиться не успеешь, как «хорошо» и «плохо» местами между собой поменяются, и тогда через десяток лет, если так дело пойдет, хочешь – не хочешь, а будь любезен с мужиком в постель ложиться или с собачкой, на худой конец! А я отказываюсь! – Павлик в сердцах стукнул ладонью по подлокотнику кресла и отпил остывшего уже чаю.

– Н-да, – Игорь Сергеевич с улыбкой смотрел на разгоряченного гостя и восхищенно улыбался. – Какая экспрессия, однако, молодой человек! Видно, что задевают вас все эти меньшинства творческие, как вы изящно выразиться изволили.

– Бросьте! – тот опять невесело усмехнулся. – Вы меня вообще неправильно понимаете, как я погляжу. Плевать я хотел на все эти меньшинства, пока они лично ко мне со своими творческими планами не лезут! Дело совсем не в них. А дело тут в тех, кто все эти фундаментальные природные устои размыть норовит и белое черным заменить, чтобы людям окончательно мозги запудрить было можно. И вот это-то как раз, если мое мнение вас интересует еще, на пидоров работу и похоже. Только им подобная изощренность свойственна, и размах тоже их масштаба. Да и на перспективу они работать умеют, чему в истории, к сожалению, есть примеры. Так что, если у меня к кому претензии и есть, так только к этим вот нехорошим персонажам, – Павлик с благодарностью принял очередной бокал и принялся в задумчивости смаковать благородный напиток, который к тому же дарил ощущения исключительно приятные.

– Интересные у вас взгляды, – Игорь Сергеевич с неизменной улыбкой покачал головой. – Но это эмоции все больше. Вы бы пример какой-нибудь наглядный привели, чтобы мне понятно стало, каким образом вы представителей творческого меньшинства, как вы их называете, от этих самых, кто устои фундаментальные размывает, отличаете? – он взял в руки свой бокал и, потягивая элитный напиток, добродушно ждал ответа.

– А что тут приводить, – Павлик свел брови, – вся история – один и большой пример. Вон, в Индии, к примеру, в 19-м веке у англичан с индусами конфликт произошел. Индусы по всему миру как начали ткани свои продвигать, так английские-то на складах и подзависли конкретно. Индусы же – по тканям мастера еще те! – он одобрительно поцокал языком, словно вспоминая индийские ткани и неизвестных мастеров. – А у англичан – свои мануфактуры да фабрики. Нет сбыта – нет работы, и народец английский потихоньку бунтовать принялся: какого, дескать, лешего ткани наши никому не нужны и товар на складах без движений? Так вы знаете, как изящно эти товарищи английские вопрос с конкуренцией решили? Пять тысяч ткачей индийских в один день в поле вывели и всем пяти тысячам пальцы на правой руке – вжик! – он сделал характерный жест усекновения. – Чтобы конкуренцию на корню изничтожить! Вы вот мне теперь и скажите после этого – ну не пидоры разве? Ладно бы там санкции ввели какие-нибудь, эмбарго или что еще бывает… Нет, по живому сразу, чтоб наверняка!

У него на лице снова вспыхнули пунцовые пятна. Было непонятно: то ли тема так сильно задела его за живое, то ли действие напитка с венценосным именем усиливалось. – Да ладно – Индия с ткачами, – досадливый взмах рукой. – Грех такое говорить, конечно, но там ведь пять тысяч человек всего, да и живы все в итоге остались, пусть и без пальцев. А Китай возьмите, в котором эти нехорошие английские люди опиум продавали! Там же на сотни тысяч – нет! – на миллионы жизней сломанных счет-то шел! А когда правительство китайское запрет ввело на продажу дури этой страшной, так кое-какие несознательные товарищи еще и войну Китаю объявили! И ведь расфигачили, естественно, китайскую армию вместе со всем их гуманитарным протестом, а для верности контрибуцию наложили – сиречь, ограбили страну и право дурь в нее поставлять беспошлинно себе обеспечили. Вот вам и гешефт: в Индии опиум растили, в Китае полстраны на дрянь эту подсадили, чтобы деньги выкачивать. Ну и как называть теперь этих самых нехороших людей с сомнительными моделями поведения?

Теперь уже Игорь Сергеевич хмурился и смотрел недоверчиво:

– А вы где это взяли, Павел? Откуда информация?

Тот удивленно поднял глаза:

– Как – откуда? Из истории. Учебник вон откройте – там все есть.

– Да… Не в курсе был. Ну, если так, то тут с вами спорить сложно. Действительно, – он грустно покачал головой, – беспредел, соглашусь.

– Ага, – Павлик кивнул, – беспредел. Это уже не беспредел, как по мне, это уже гора-а-аздо хуже! Впрочем, от этих рептилоидов ничего другого и ждать нечего.

Игорь Сергеевич уставился на гостя в изумлении:

– От кого, простите?

– От рептилоидов, – чувствуя надежную поддержку «Людовика XIII», Павлик решительно кивнул. – Нормальным людям такого в век не удумать. Тут уже, извините, вообще мышление другое нужно, чтобы подобное придумать и воплотить. И сознание другое. Такие только у рептилоидов быть и могут!

Игорь Сергеевич склонил голову влево, потом вправо, словно пробовал уложить в мозгу такой вираж мысли, для пущей надежности призвал в помощники безотказный напиток и с сомнением взглянул на разгоряченного собеседника:

– Не понял. А это-то кто такие?

– Эти-то? – Павлик неопределенно пожал плечами и хмыкнул, искоса поглядев на своего визави. – Да есть такая версия, что захватили Землю нашу когда-то эти самые рептилоиды. Их так и зовут, потому что у них, как у рептилий, мозгу ноль, в человеческом, конечно, понимании. А вот сожрать им кого-нибудь, невзирая на лица и числа, так сказать, – самое счастье. Причем, абсолютно все равно им, кого жрать. Хошь – мамку родную сожрут, хошь – ребеночка своего, был бы гешефт. Вот они и влились в стройные ряды землян, и мимикрируют под нормальных и обычных членов социума. А потом и вовсе власть подмяли под себя почти полностью. Так вот войны и все прочие ужасы – от них исключительно!

Игорь Сергеевич смотрел и удивленно улыбался:

– И вы что, молодой человек, верите во все это?

– Знаете, что я вам скажу, – Павлик задумчиво покрутил в руках бокал и слегка прищурился, всем видом теперь транслируя неопределенность. – С одной стороны, я и сам скептически к этому отношусь, к истории этой альтернативной. Тут ведь глазом не успеешь моргнуть, как сам пострадавшим окажешься. Безумие – штука заразная, как известно, а у этих товарищей альтернативщиков что ни теория – то одна другой краше, что называется. То у них планета Нибиру на Землю пикирует, то мировое закулисье в заговор с жидомассонерией вступает, то Земля плоская, то Луна полая, то еще какая-то хрень, извините, произойти норовит. А с другой стороны, недаром ведь в народе говорят: дыма без огня не бывает! Да и потом, я вам рупь за сто дам, что тут какая-то собака да порылась. Не могут так люди нормальные поступать, как эти товарищи с ткачами и китайцами поступили. Ни при каких раскладах у нормального человека рука не поднимется непотребства подобные творить! Тут порода особая требуется, мышление соответствующее. Не наше это, не земное мышление…

Игорь Сергеевич попытался возразить:

– Да бросьте, Павел. Вы вспомните, что немцы обычные во Вторую мировую творили! Не нужно было никаких ваших рептилоидов! Концлагеря эти, Освенцим, Бабий Яр… Самые обычные и нормальные люди в одночасье зверями стали, – он тяжело вздохнул.

– Не, не соглашусь. То, что обычных людей в зверей в одночасье превратили, тут, с моей точки зрения, вообще ничего чудесного с удивительным и в помине нет. Это тупо, что называется, дело техники. Не в людях дело-то, которые потом генеральную линию партии в жизнь претворять начинают. Здесь же кто-то руководить всем процессом должен, цели и задачи ставить, – Павлик заметно посерьезнел. – Вот это как раз и похоже на их работу, рептилоидов этих. А то, что потом простой люд с катушек слетает, уже дело десятое. Я с вами, Игорь Сергеевич, сейчас спорить не хочу, но!.. – он сделал упреждающий жест рукой. – Печенкой чую: есть во всем этом что-то, зерно здравое, в смысле. Но что за собака тут зарыта, мне пока не до конца ясно, – он залпом допил коньяк и поставил бокал на стол.

– Знаете, молодой человек, – Игорь Сергеевич развел руками и немного снисходительно улыбнулся. – Мне кажется, это у вас максимализм юношеский еще прет, уж простите за откровенность. Уж слишком по-вашему все просто получается: это белое, это черное. Мир-то, – он кивнул на панораму за окном, – мир не так прост. В нем цветов и оттенков масса.

– А я с вами тут спорить и не собираюсь, – Павлик согласно кивнул. – Мир, конечно же, цветной, я не дальтоник – сам вижу. Только я вам вот что на это скажу, – он на секунду задумался и вдруг весьма хитро заулыбался. – Мир-то, может быть, и цветной, но начинается его разноцветное великолепие с единственного цвета! Тут и никакой эзотерики не нужно, одна сплошная наука нам в помощь. С белого цвета вся эта ваша красочная феерия начинается, а уж он остальные все цвета в себе содержит. А где белый, там и черный, соответственно. И прежде, чем про сложные вещи рассуждать, нужно первичную дефиницию эту вашу осуществить решительно и безошибочно. Белое от черного вначале отделить требуется. А как осуществили вы эту самую первичную дефиницию, так потом свой мир хоть какими красками раскрашивайте! Хоть розовыми, хоть лиловыми, но зад ваш в безопасности будет. А вот если вы сразу с этой, – Павлик пощелкал в воздухе пальцами, привычным жестом подзывая слова, – с дефиницией, ошиблись, вы ничего еще раскрасить толком не успеете, а к вам уже трое пристроятся и еще базу под это дело подведут!

– Какую базу? – Игорь Сергеевич недоуменно уставился на гостя.

– Как какую? Идеологическую, конечно. Пидоры, Игорь Сергеевич, всегда базу идеологическую подводят под непотребство свое. Причем, – Павлик о чем-то задумался и снова улыбнулся, – стройную, как правило, базу-то подводят, засранцы. Они же и в Англии тогда базу подвели под ткачей этих. Люди, говорят, эти второго сорта, индийцы то есть. Конечно, – он резко разгорячился, – они, значит, с Иеговой своим – первого сорта, а индусы с Кришной – второго выходят. Тут логика на сто процентов ясна, Игорь Сергеевич. Если в этом вопросе начать разбираться, вся эта афера с Иеговой сразу наружу вылезет! А если индусов вторым сортом объявить, кто же с ними и Кришной их разбираться-то будет?

Игорь Сергеевич немного ошалело покрутил головой.

– А Иегова тут причем? И Кришна ваш?

– Кришна, во-первых, не мой, – Павлик снова машинально потер порез на щеке. – Кришна индусский как раз, из их традиции. А вообще, я вам так скажу: тут ведь вопрос сложный очень в действительности. Мировоззренческий, можно сказать вопрос. Тут ведь в чем дело, вы думаете? Одни с Иеговой мосты навести хотят, и наводят, заметьте. А вторые, индусы к примеру, так они наоборот, мимо Иеговы проскочить намерены, им с ним разговаривать в принципе не о чем. Вот и получается: одни – за одного, вторые – за другого. А если еще глубже копнуть, – Павлик опять над чем-то задумался, а потом нахмурил брови, – так тут еще сложнее… А с другой стороны – и проще все. Эти, с Иеговой которые, они за рабство, а индусы и иже с ними – за свободу. Если коротко, то вот такая картина получается, – он выдохнул и махом осушил остывший чай.

Игорь Сергеевич разгорячившегося собеседника выслушал с прежним интересом, но улыбался теперь все больше удивленно:

– Вообще ничего не понял, уж простите меня. Иегова какой-то, Кришна. Свобода, рабство… А попонятней можно?

– Можно, Игорь Сергеевич, – Павлик вздохнул, – только, боюсь, не выйдет. Тут не на один ящик «Людовика» вашего спич. Люди к этому годами идут, а вы хотите, чтобы я вам за пять минут объяснил, что да к чему.

Хозяин кабинета покачал головой, усмехнулся и потянулся к бутылке, плеснув в бокалы немного янтарной жидкости:

– Да, содержательный у нас с вами разговор получается. Начали с Ницше, закончили Кришной, – он чему-то тихо засмеялся, – А вы сами, Павел, как к этому пришли?

– Да я ни к чему еще не пришел толком, – пожал плечами в ответ тот. – Так, по кусочкам пазл собираю. То тут что копну, то там. Информации масса, пока ее переваришь, зерна от плевел отделишь – время-то идет. Потихоньку вырисовывается что-то, а целостной картинки пока нет.

– Ну да ладно, – Игорь Сергеевич снова улыбнулся, – а что за свобода-то? За которую индусы? От чего эта свобода?

Павлик недоуменно пожал плечами.

– Что значит – от чего? Свобода, за которую индусы, она не от чего-то, она вообще. Полная и тотальная, как ее некоторые называют. Глобальная, если так можно выразиться, свобода. Бывает ведь и ограниченная свобода, когда люди от чего-то конкретно свободны. Кто-то от армии свободен, кто-то – от семьи. Кто-то с куревом завязал и от сигарет освободился, но это все – суррогаты, с позволения сказать. А тут речь именно что о самой главной свободе идет…

– А конкретнее можно?

– Можно, – Павлик кивнул. – Можно и конкретнее, конечно. Но неужели вы сами не догадываетесь, какая тут самая главная свобода? На Земле, я имею в виду, вот какая она, по-вашему, эта самая главная свобода?

Его собеседник неуверенно развел руками:

– Я, если честно, даже ваш вопрос до конца не понимаю. Что значит «самая главная свобода на Земле»?

– А что тут не понятного? А, ладно, – он махнул рукой. – Про свободу, конечно, можно вообще долго говорить, сами понимаете. Свобода, она ведь и в мелочах проявляется в бытовых… Вот, к примеру, с чего у нас с вами все началось? – он заговорщицки подмигнул своему визави, а тот неопределенно повел головой. – С отпуска вашего, с Танюшей – на Мальдивы, помните?

Игорь Сергеевич едва заметно нахмурился.

– Ну ладно, – Павлик чуть улыбнулся, – пусть будет просто с отпуска. Так ведь, я думаю, вы и в него сорваться вот так вот – без раздумий, внезапно – тоже, поди, не сможете? Оно и понятно, – он согласно закивал, – дел невпроворот, владелец заводов, газет, пароходов! Сотрудники, партнеры, дела, переговоры… А ведь получается, если разбираться начать, что у вас даже тут никакой свободы нет, – бизнесмен попытался было возразить, но не успел: Павлик сделал жест, призывая его к молчанию. – Не, так-то все ясно и понятно, но это, если начистоту, – отмазки все. Если есть свобода, значит, сели в авто, а там уже – самолет, пальмы, девчонки в бикини ну и прочие пляжные радости. А если вам все это устраивать специально нужно, организовывать, подгадывать сроки, договариваться, так это свобода разве? – он отпил коньяку и с горячностью продолжил. – Но это только один пример! А вот партнеров ваших коснись деловых. Я их, конечно, знать не могу, но рубль за сто даю: вы и тут связаны, как гусеница коконом, кому чего сказать можно, кому – нельзя. Политес там всякий, бизнес-интересы… Вам, если уж так руку-то на сердце положить, Игорь Сергеевич, даже пидору в глаза сказать сложно будет, кто он такой на самом деле! Опять же – воспитание, нормы там социальные, мораль, нравственность… А если он, не дай бог, конечно, еще и по бизнесу к вам придет, так вообще ахтунг: вместо того, чтобы дефиницию осуществить, вам с ним политес разводить придется. И опять же все ясно и разумно: чистый бизнес, ничего личного. И вот так – чего не коснись, – он махом допил коньяк и потянулся к чайнику, – везде какие-то рамки, нормы всякие ограничивающие, барьеры… А вот про работу-то мы с вами начали, да не закончили, а теперь сами смотрите… Вы, получается, вовсе и не раб, ежели так смотреть, со стороны. Если по внешним признакам судить, то вы владелец получаетесь, ну, или управленец как минимум. Но вместе с тем вы при всем своем желании и в отпуск-то сразу сорваться не можете с бизнесом этим, и свободы-то личной, – Павлик хитро прищурился, – у вас никакой, по большому счету, и нет! А если уж совсем откровенно, то у вас точно такое же рабство, как и у всех вокруг. Только цепи, – он мотнул головой в сторону панорамы за огромным окном, – из золота… Но это же, если разобраться, один хрен, на чем сидеть: как кот пушкинский, на золотой цепи, или, как узник в подвале чеченском, – на ржавой и стальной… А потом, – он слегка нахмурился, – вы-то ладно еще, какая-никакая свобода имеется все же за счет положения вашего. А на остальных гляньте, на людей нормальных и обычных. Я, знаете, недавно о чем думал? – Игорь Сергеевич с улыбкой покачал головой, но Павлик этого даже не заметил. – Тут не просто рабство, а вообще безнадега получается… Сами смотрите, – он начал загибать пальцы на руке, – работа – восемь часов, обед – один, итого – девять. На работу – час, с нее – час, и это минимум. Если кто в пробках стоит, и считать нечего: по любому три часа в день – навылет. Таким макаром, двенадцать-тринадцать часов в день вынь да положь, чтобы пайку свою у дяди доброго получить. На сон восемь накинем, в среднем если считать, плюс-минус, – Павлик секунду что-то прикидывал в уме. – Итого у нас с вами двадцать один – двадцать два часа в сутки ушли, чтобы на добрых людей ишачить… А в остатке что? Пара–тройка часов на себя? А дети там, жена, муж… Постирать, сготовить, убрать что-то… Я вот, Игорь Сергеевич, как считать начал, чуть не охренел напрочь!.. А однажды летом из-за города ехал: утро, пробка, машины ползут – не едут… Так я те тридцать кэмэ до Москвы два часа тащился, хотя ни аварии не было, ни ремонта какого. И ведь так каждый день люди в колесе безнадежном этом крутятся! Вот я и начал прикидывать: четыре часа – на дорогу, девять – работа с обедом, семь – сон. И в сухом остатке – двадцать часов каждый божий день коту под хвост улетает! А на себя, если по-честному считать, так и вообще не останется ничего. И вот так жизнь целая пролетает! А в лица смотрю в эти, в машинах которые, – Павлик помрачнел, – а там людей-то и нет… Так, роботы какие-то, даром что живыми кажутся. Глаза потухли, лица мертвые, серые. И понять можно: это ж конвейер натуральный, он из кого хошь зомбака сделает…

Игорь Сергеевич протестующе взмахнул рукой:

– Ну, Павел, это вы уж краски сгустили! Ведь каждый сам свою судьбу творит, хочешь – поменяй работу, место ищи, занятие.

– Ага, поменяй. Шило на мыло, что ли? Во-первых, кому тут нужны такие недовольные? У нас, коли вы не в курсе, с работой-то не очень весело, в общем-то, если в плане выбора говорить. А потом, ну поменяете стойло – и что? Не час добираться будет к ярму, а час десять? Или пятьдесят минут вместо часа? Тут кардинально поменять ничего нельзя. Если только один хомут на другой, и то со скрипом.

– Нет, извините, но не соглашусь, – хозяин кабинета посерьезнел и покачал головой.

– Да я бы тоже на вашем месте не согласился, – Павлик одобрительно кивнул, – с таким видом за окном и Танюшей в приемной – к вам-то все это каким боком? Я же только сказать хотел, что тут вся свобода – в степенях рабства. Кто-то по рукам и ногам связан, кто-то, как вы например, на поводке золотом. У кого подлиннее поводок, понарядней, у кого – покороче и попроще, а суть – одна. Но это, – он прищурился и широко повел рукой, – только часть айсберга-то! Мелочи это все, если уж начистоту. Мы ведь с вами про самую большую свободу говорить начали, которая тут, на Земле, у нас есть. Вот и скажите мне теперь, что нас всех тут ждет? Причем вообще всех, без исключения: «аллигаторов» типа вас, Джорджа Буша-младшего, который со своей извечной тягой к добру и демократии уже полмира в расход пустил, уборщицу какую-нибудь тетю Машу?

– Да всех разное, наверное, ждет, Павел, – Игорь Сергеевич задумался, – Меня – одно, Джорджа Буша – другое, тетю Машу – третье, конечно. Каждому свое, как говорят… И почему это я аллигатор? – он снова смотрел с улыбкой и интересом.

– Это от «олигарх», фольклорное. А в остальном вы, видимо, вопроса не поняли. Моя вина, конечно, – он нахмурился. – Я и так-то объяснять не мастак, а тут еще коньяк, – смущенная улыбка подтверждала его слова. – Впрочем, давайте так: от чего тут вообще никто уйти не может? Ни царь, ни бомж, ни старушка-процентщица?

Игорь Сергеевич наморщил лоб:

– Вы не про смерть ли тут часом говорите? Умрем мы все, если вы об этом, конечно. Люди смертны, как известно, – он усмехнулся и подмигнул собеседнику.

Тот показал большой палец и радостно улыбнулся:

– Вот-вот! Именно о ней я и говорил. Тут какими заводами и пароходами не рули, а в конце – известное пространство, ограниченное, да и обустроенное чужими руками, не слишком заботливыми причем.

Хозяин кабинета расхохотался. Отсмеявшись, он потянулся к стакану с остывшим чаем.

– Красиво вы расписали. Ну и что такого? Все смертны в конце концов…

– Знаете что, – Павлик смешно сморщил нос и скептически покрутил головой. – У вас в одной фразе – сразу несколько косяков глобальных. И пусть вы сейчас на все сто процентов и уверены, что так оно и есть, но можете мне на слово поверить: ошибаетесь вы. И сильно, смею вас заверить, ошибаетесь…

– Даже несколько, значит? Ну-ну… И что же это за косяки, как вы сейчас изящно выразились?

– Во-первых, никакой смерти в помине нет, – Павлик для убедительности даже покивал. – Во-вторых, нет тут никаких «всех», как вы сейчас это назвали, если, конечно, вам интересно мое мнение на сей счет. Но это, кстати, не только мое мнение, – он на миг улетел мыслью в дальние дали, правда, быстренько из них вернулся, встрепенувшись, и чуть наклонился к собеседнику. – Индусы, о которых у нас с вами уже шла речь, точно такой же точки зрения придерживались всегда, кстати. И сейчас так же считают. Да и не только индусы! У меня пальцев на руках не хватит, чтобы сосчитать, сколько самых разных товарищей эту точку зрения разделяют! Нету тут никаких «всех», и смерти тут нет, чтобы там кому ни казалось и ни мерещилось.

– Однако!.. – визави Павла внимательно посмотрел на него. Казалось, ему хочется что-то спросить, но он сомневается. Потом, видимо, все же решился:

– А вы, Павел, верующий, выходит? Вы уж простите, если вопрос некорректный задал.

– Нормальный вопрос. Я-то? Не, упаси, Орел наш Говинда, от такого, – Павлик усмехнулся и покачал головой. – Мне зачем верить, Игорь Сергеевич, когда я и так вижу?

– Видите?.. – Игорь Сергеевич с сомнением глянул на гостя и недоуменно пожал плечами. – Признаюсь, не совсем вас сейчас понял. Что значит «вижу»? И что именно вы видите?

– Вижу, – упрямо кивнул Павлик, сразу немного нахмурившись, словно внезапно вспомнил о чем-то малоприятном. – Хотя сразу скажу – не всегда. Иногда – вот точно тезка мой сказал! – как через мутное стекло вижу, гадательно, а иногда – лицом к лицу, то бишь ясно и отчетливо. Но так редко бывает, – он хмурился все сильнее. – А иногда вообще ничего не вижу, маюсь тогда, мучаюсь… Но потом – опять вижу…

Пока отрешенный Павлик произносил эту загадочную сентенцию, Игорь Сергеевич смотрел на него во все глаза с нарастающим изумлением, которое он сдерживать не собирался:

– Какой тезка ваш? Кому сказал? Через какое стекло мутное?

– Так Павел же, апостол который! Он в послании к этим, – Павлик, вспоминая слово, пощелкал пальцами – к коринфянам! Он так и сказал: сейчас Господа гадательно видим, как бы сквозь стекло мутное, а час настанет – узрим, как живого, лицом к лицу!

Крепкий мужчина в самом расцвете лет и ума озадаченно откинулся в кресле и лишь молча смотрел на нового знакомого. Спустя некоторое время он с сомнением и облегчением одновременно покачал головой и со здоровым и закономерным для его положения скепсисом спросил:

– Так вы что, значит, Господа, что ли, видите? – отчетливо читавшийся в интонации сарказм он даже не думал вуалировать на этот раз никакими улыбками.

– Можно и так сказать, – Павел внезапно помрачнел. – Можно сказать, что Господа. Хотя лично я по-другому бы предпочел выразиться… Как по мне, так это не я Господа вижу, а, скорее, наоборот. Но это нюансы все, детали, если хотите. Тут в терминологии разбираться нужно, чтобы правильно этот вопрос осветить. Но дело ведь не в терминах, не в словах мертвых, а в сути! Если вижу я, что смерти тут нет, значит, вижу. А если не вижу, а слова мертвые за добрыми и посторонними людьми повторяю, так грош цена словам этим. Если не вижу я, значит, не вижу, и рассуждать тогда в принципе не о чем!

Игорь Сергеевич покачал головой и потянулся к бутылке, жидкости в которой оставалось на самом дне. С сомнением посмотрев на остатки «Людовика», он разлил их по бокалам и немедленно отпил из своего.

– Ну так, значит, вы все-таки верующий получаетесь? Раз о таких вещах говорите: бог, бессмертие, апостолы, коринфяне опять же… – мягкая улыбка вновь вернулась на его лицо.

– Да нет же! – Павлик протестующе мотнул головой. – Я знающий. Видящий, если хотите. Тому, кто видит и знает, верить-то ни к чему… Кто не знает – пусть верят, а мне не нужно этого!

Игорь Сергеевич свои удивление с усмешкой опять скрывать перестал:

– Да, удивили вы меня, однако! Сначала – Ницше с рептилоидами, потом – Павел апостол с коринфянами, бог, бессмертие… Слушайте, – он слегка задумался, – а в чем все-таки эта ваша свобода заключается, про которую вы постоянно твердите? Самая главная которая тут у нас, по-вашему мнению. Свобода от смерти, как я понимаю?

– Не, – немного заносчиво усмехнулся Павлик. – Для вас сейчас это странно, конечно, прозвучит, но свобода от смерти – это вообще ерунда полная, если, конечно, вас мое мнение интересует. Свобода от смерти – это только начало. Это как первая ступенька, что ли… Как первый класс в школе… А вот дальше – уже настоящая свобода начинается, и уровней у этой свободы – не счесть.

– Свобода от смерти – ерунда? Сильно!.. – пожав плечами, Игорь Сергеевич откровенно язвительно улыбнулся. – Странные вещи говорите, молодой человек! Мне даже представить сложно, что еще могло бы дороже быть, чем свобода от смерти. Если, конечно, все это правдой бы было…

– Так я вам минуту назад ровно то же самое и сказал, что странно сейчас для вас прозвучит все это. И удивительного тут нет ничего, – Павлик зато улыбался широко и безо всяких колкостей бойко продолжал:

– Но я вас ни в чем убеждать не собираюсь! Нет у меня такой цели. Хотите – на слово поверьте, хотите – при своем мнении останьтесь. Однако тут все именно так и есть, как я вам сейчас говорю. Нету никакой смерти, и поэтому-то я вам сейчас и заявляю, что свобода от смерти – это полная ерунда! Тут ведь вопрос в одном только – в позиции вашей изначальной. Для вас смерть существует – вот вам свобода от нее самым главным достижением-то и видится! А я вижу, что смерти нет, поэтому и говорю: свобода от смерти – это ерунда полная. Тут самое главное – увидеть. Осознать, если хотите, как тут все в действительности устроено. И тогда вам самому все абсолютно понятно станет.

– Слова! – Игорь Сергеевич не спешил расставаться со своим здоровым скепсисом. – Мне кажется, что вы себе концепцию удобную сотворили и теперь на этом фундаменте что-то выстроить пытаетесь. Бог, бессмертие… – он усмехнулся. – Все это оптимистично, конечно, звучит, но на деле – слова просто… Концепции успокаивающие, не более того.

– Я вижу! – Павлик выделил это свое «вижу» голосом, блеском глаз и – для верности еще, наверное, – убежденным кивком. – Я вижу! Вижу, а не концепции красивые и бесполезные строю. С концепциями красивыми и бесполезными пусть такие, как отец Фармазон, живут…

– Отец Фармазон? А это еще кто такой?

– Да это прозвище такое партийное. Чин церковный такой, я уж не знаю, как у них там это официально называется, – Павлик одним глотком допил свою порцию «Людовика». – Они же всех своих сотрудников так называют: святой отец, мол! А какой он святой отец, скажите на милость? Вот у нас к нему эта кликуха, уж извините, и приклеилась – отец Фармазон.

Игорь Сергеевич размял шею, сложил руки «домиком» и изрек задумчиво:

– Час от часу не легче… И что он, отец Фармазон ваш?

– А с чего это он мой? – тут же немного взбудоражился Павлик. – Он не мой вовсе, а свой собственный, вообще-то. Или церковный, если уж рассуждать начать…

Его собеседник с примирительной улыбкой пошел на попятную:

– Да бог бы с ним! И что он, отец Фармазон-то этот?

– Да мы с ним один раз схлестнулись, как раз про бессмертие спич и зашел. Про душу, бога и прочие абстракции. Я его в лоб тогда и спросил: а что это такое – душа? Объясни, говорю, святой отец, мне неразумному! Вот он и начал мне сиськи мять… Ну не мне, конечно, – Павлик чуть смутился и виновато поглядел на Игоря Сергеевича. – Вы меня за жаргон уж извините, – милая же улыбка получалась у него в такие моменты, искренняя, – привык так, не выбирая слов особо.

К Игорю Сергеевичу вернулось его обычное благодушное состояние, он со смехом замахал на юношу руками:

– Да бросьте вы, Павел, расшаркиваться. Продолжайте лучше про отца Фармазона этого.

– А что тут продолжать-то? Тут и продолжать нечего: мял он сиськи, мял, но по существу-то ему сказать абсолютно и нечего! Все про вечное мне рассказывал, про нечто этакое, невещественное!.. А я ему – давайте, знаете ли, святой отец, без «воды» этой вашей! Вы мне конкретно скажите: что это такое – душа, про которую вы в храме своем прихожанам вещаете? Так он полчаса мне про невещественное и непознаваемое и расписывал, но, кроме как про то, что вечная она, душа то есть, так ничего толком сказать и не смог. А потом еще и про их батюшку брякнул – помер недавно батюшка у них. Я его опять в лоб спрашиваю: каким макаром батюшка умер, если он, батюшка, в смысле, – душа вечная?

– И? – Игорю Сергеевичу разговор опять стал явно интересен.

– А что – «и»? – Павлик широко взмахнул рукой. – Тут он вообще в лужу сел, после вопроса этого моего. Не, говорит, так-то если рассуждать, то оно, конечно, живой, дескать, батюшка-то. А я ему опять: так жив он или помер?!

– А он что? – хозяин кабинета улыбался и вовсю получал от беседы нескрываемое удовольствие.

– Да ничего, – Павлик опять махнул рукой, – снова начал ужом на сковороде елозить. Я уже ему – совсем прямо, как к стене припер, чтобы уж ни в сторону, ни назад. Вон, говорю, похороны у вас – через день на кладбище. Отпеваете, хороните, народ причитает, плачет. И все стоны сплошные: представился-де раб божий. «А кто представился-то, – спрашиваю, – в результате, если живет-то у вас в христианстве душа?» Так он мне, – Павлик аж прыснул, – и заряди в ответ: «Один, – говорит, – помер, человек который. А душа, конечно, вечная»…

– А вы? – Игорь Сергеевич просиял улыбкой и глотнул из бокала.

– Да ему тогда совсем «карачун» пришел, – Павлик снова повеселел. – Я ж его к стене окончательно-то и припер. Кто, спрашиваю, живет-то у вас, отец святой, в итоге – человек или душа эта ваша, вечное не пойми что? А он мне в ответ: оба, говорит, живут. И человек живет, и душа. Один, говорит, помирает, а вторая – вечная! Но тут-то я, конечно, – он немножко смущенно потупился, – постебался над ним всласть. Да и как не стебаться, если у него каша такая в голове! Двое у него живут! – Павлик хмыкнул, – Каким образом живут, спрашивается? Если человек живет, что тогда душа делает? А если душа живет, то человек тогда чем занят? Короче, Игорь Сергеевич, у отца Фармазона фарш в голове сплошной, если разбираться начать. Нету у него ни знаний, ни веры настоящей! Одни концепции сложносочиненные и мертвые, от которых ни ему самому не легче, ни пастве его. Я вам его потому в пример и привел, когда о концепциях бесполезных говорил, пусть и нарядных, на первый взгляд, и жизнеутверждающих.

– Ну ладно, отец Фармазон ваш – понятно, – хозяин кабинета улыбаться не переставал, но и отступаться тоже не собирался, – Хорошо-хорошо, не ваш он, отец этот. А вы тогда как себя определяете? Если душа вас не устраивает?

– Тайна, – Павлик кинул взгляд за спину Игоря Сергеевича на картину неизвестного художника, – Тайна и есть, одним словом. Ни определить, ни ярлык навесить… По-другому и не скажешь…

– Разницы, честно говоря, не вижу. Отец Фармазон про душу ничего сказать не смог, так и вы про тайну вашу ничего толком объяснить не можете? Разница-то в чем, не улавливаю?

– А тут не в названии дело и не в определении. Тут вопрос вообще в другом: чувствуете вы себя или нет. Душа там или тайна – это вопрос терминов, согласен. Важно, чувствуете вы эту душу или, если хотите – тайну, или нет. Если чувствуете – вам пофиг, как называется это, а если нет – хоть синхрофазотроном назовите да описание дайте на пятьсот страниц, что толку-то от того?

Игорь Сергеевич смотрел теперь с сомнением.

– А как вы себя чувствуете-то? Тайну эту вашу то есть?

– Никак, – Павлик убежденно помотал головой. – Я ее, тайну то есть, вообще никак не чувствую и не могу, – он улыбнулся. – А вот она – тайна то есть – вполне себе чувствует себя. Временами, конечно, – он нахмурился и снова бросил взгляд на картину, – Временами, Игорь Сергеевич, тайна себя помнит и чувствует. А потом – хлоп! – и опять амнезия. И все – конец тайне, а она опять себя Павликом ощущает. И тут бейся – не бейся, а кроме слова «тайна» уже ничего и не остается. Одни воспоминания смутные, – он искоса посмотрел на собеседника и развел руками.

– Мда… В загадочном мире вы живете! Кришна, Иегова, рептилоиды, еще тайна эта ваша…

Павлик заерзал в кресле и немного подался вперед:

– А вы, как я понимаю, не верите?

Хозяин кабинета добродушно рассмеялся:

– Я – нет. Извините, конечно, если не оправдал надежд ваших, но я – нет. Я себя к прогрессивному человечеству, как принято говорить, отношу: наука, торжество разума и все такое прочее. Разочаровал?

– Да нет, – Павлик мотнул головой, – Я так и думал, в общем. Только у вас, извините, прогресс какой-то странный очень выходит. Как вы выразились…

– Почему – странный? – Игорь Сергеевич недоуменно пожал плечами.

– Как почему? По определению, разумеется. Наука эта, которая вместе с прогрессом и разумом торжествует, – это же недоразумение сплошное, если пристально с этим вопросом разбираться! Если хотите мое мнение знать, так это от глупости собственной наука ваша торжествует. От невежества своего! Знаете, как это иначе называется? Торжество воинствующего невежества! Вот это как раз про науку вашу! Впрочем, – он лукаво прищурился и даже подмигнул, – вы мне лучше сами, без науки скажите, – он мотнул головой в сторону окна. – А вот это все, по вашему, как тогда нарисовалось? Ну организовалось, в смысле, как это вот великолепие?

– Что именно организовалось? – хозяин кабинета тоже посмотрел за окно.

– Ну как – что? – Павлик снова повернулся к величественной панораме, – Земля там как планета, солнце, галактики, Вселенная, если одним словом назвать. Мироздание, если уж так говорить, оно все как возникло-то?

– На все эти вопросы наука уже давно ответила, уж не знаю, открытие это для вас или нет, – Игорь Сергеевич с улыбкой пожал плечами и подмигнул своему визави. – Постепенно все организовалось. Вначале большой взрыв был, потом процессы разные начались, вот в результате этих процессов все постепенно и организовалось. И с Землей нашей точно такая же история. Вначале – просто камень огромный, потом постепенно – атмосфера, вода, ну а позже – и жизнь. Тут никаких секретов нет, если специально простые вещи не усложнять.

Павлик слушал эту лекцию с интересом и даже изредка согласно кивал. Затем прищурился не без коварства во взгляде и парировал:

– Угу. Понятно и знакомо. Интересная история. Красивая, стройная местами. Я вот только одного тут не пойму: а что взорвалось-то в начале этом вашем?

– В каком смысле? – Игорь Сергеевич искренне удивился.

– В прямом, – Павлик зато стал само ехидство. – В начале-то, как вы говорите, не было ничего. А потом – сразу большой взрыв! Вот я и спрашиваю: а что взорвалось-то у вас, если не было ничего до взрыва этого?

Его собеседник, озадаченный вопросом, устроил поудобнее локоть на уютном подлокотнике, подпер рукой голову, провел большим пальцем руки по губам, после чего довольно расслабленно хмыкнул.

– Ну, знаете… Я же не специалист все-таки в этом вопросе. У меня, как вы выразиться изволили, – заводы, газеты, пароходы… За новостями науки я, признаюсь, особо не слежу. Так только, для общего развития… Но у ученых, полагаю, ответы на эти вопросы наверняка имеются.

– Это вы так думаете. Ну да ладно, бог с ним, с началом этим. А дальше как все организовалось? Законы физические, жизнь, сознание опять же – это как возникло?

– Эволюция, – Игорю Сергеевичу было очень удобно, и покидать светлую и проторенную дорогу он отказывался, – сложный процесс… Постепенно все и эволюционировало.

– Само? – требовательно допытывался Павлик.

– Ну конечно, если вы об этом, – теперь бизнесмен улыбался уже тонкой улыбкой знатока. – Все само собой, постепенно. Если вы на Творца сейчас намекаете, то тут без него обошлось.

– Ага, понятно. Позитивная точка зрения, как вы говорите! А вы в игрушки компьютерные гоняете?

– Нет, Павел, не сподобился увлечься, – Игорь Сергеевич развеселился, – По молодости было пару раз: в Doom сетевой как-то играли – была такая «стрелялка», помните? Еще в Warcraft… Но меня «не зацепило»: вырос я, видимо, из коротких штанишек.

– Да неважен опыт ваш, – юноша ободряюще улыбнулся. – Главное, что представление имеете, о чем речь. Вот вы мне скажите, – Павлик снова заерзал в кресле, – Doom, по-вашему, сам себя написать сможет?

– В каком смысле?

– В прямом, конечно, – Павлик подался вперед, – Для игрушки компьютерной – тот же Doom, к примеру, взять – для нее же программист требуется, да не один, а команда. Маркетинг опять же, чтобы понять: а что вообще писать нужно, какую игру пипл схавает. Короче, я не специалист, разумеется, но народу там тьма должна быть, огромнейшая команда. И всяко еще, – он покрутил указательным пальцем в воздухе, – криэйтер какой-нибудь в начале: кому идея в голову придет, кто правила придумает. Вот, как вся команда попашет годик–другой, так, может быть, Doom этот и организуется: напишут его будет, в Сеть выложат. А вот сам он – без команды, криэйтера – написаться сможет? Так, чтобы вечером еще ничего не было, а наутро уже – в сети «стрелялка» глобальная висела, с демонами разными, правилами филигранными. Такое возможно разве?

– Маловероятно, – спокойно согласился Игорь Сергеевич.

Павлик даже подпрыгнул от радости:

– Охренеть и не встать, уж простите! Значит, Doom не может сам собой организоваться и возникнуть, а вот это вот все, – он широким жестом обвел панораму за окном, – мироздание то есть, оно, значит, смогло! Само, без Творца, без плана, получается, и без замысла, так?

Сидя на самом краю кресла, он взирал на оппонента с требовательным нетерпением. Тот молчал, то ли подыскивая аргументы, то ли переваривая доводы гостя.

– Так ведь это другое совсем, – откашлявшись, наконец произнес Игорь Сергеевич и потянулся было за бокалом, но, к сожалению своему, обнаружил, что все уже опустело: и оба бокала, и вообще бутыль. – Да и аналогия у вас какая-то странная…

– Естественно, другое, – Павлик одобрительно показал большой палец. – Doom – тьфу! Барахло одноуровневое по сравнению с этим всем, – он снова ткнул пальцем себе за спину, в сторону окна. – А аналогия, кстати, нормальная, и странного в ней ничего нет. В игрушке компьютерной – свои законы, программой определенные, а тут, – он кивнул на окно, – свои. Только здесь не на порядок сложнее законы – на сотни порядков! Хотя разницы вообще никакой нет: в компе – одна игрушка, примитивная, вокруг нас – другая, – Павлик на миг задумался. – Мега-игрушка с целое мироздание размером…

– Забавная аналогия. А мы кто тогда, по-вашему, получаемся? Персонажи?

– В некоторой степени да. Хотя, опять же, сложный это вопрос. Но у нас-то разговор про другое был! Вы мне скажите лучше, как такая хрень сама собой организоваться могла?

Игорь Сергеевич пожал плечами:

– Эволюция – штука сложная. Так ведь и прошло-то сколько – миллиарды лет! За это время всякое случиться успеет.

Павлик ехидно покивал:

– Знаете, что… Мы вот с вами про сложные конструкции говорим, а ведь есть гораздо проще примеры. Песочника во дворе, как вариант. Я вот ни разу не слышал, чтобы хоть одна песочница за всю историю сама собой образовалась… Вечером не было еще, а утром – здравствуйте вам: бортики, грибочек сверху от дождя и от солнца… Песочек появился внезапно. Тут, по вашей логике, – он улыбнулся, – случайно всякая разная хрень должна образовываться. Раз уж Земля случайно организовалась со всеми своими законами, физическими, к примеру… Жизнь опять же, сознание… Если такая масштабная конструкция сама собой появилась, то песочницы всякие как грибы после дождя расти должны…

– Время нужно, много времени. Да и потом, разве мы все знаем? Может быть, где-то что-то и образуется… – Игорь Сергеевич задумчиво поглаживал пальцами подбородок. Павлика же его неуверенность приободрила:

– Угу, – он хмыкнул, – Может, и образуется. Где-то там… Знаете, вы вот сказали, что у меня логика странная. Так я вам отвечу, что у меня она, вполне вероятно, и странная для вас, но хоть какая-то да есть. А у вас с ней – вообще беда, – добродушный смех собеседника только добавил молодому человеку горячности. – Я не помню точно, но, по-моему, на эту тему уже был спор один глобальный. То ли физики с лириками, как обычно, сошлись, то ли еще какие мастодонты научные. Так вот там похожая канва была: дескать, может ли обезьяна «Войну и мир» напечатать, если ей времени дать в достатке. Бессмертная обезьяна, – Павлик улыбнулся, – и машинка пишущая. Вот и спорили: если она случайно по клавишам лупит – выйдет «Война и мир» или нет…

– И чем спор закончился?

– Не помню. Да тут и не важно, чем. По-моему, на компьютере современном вероятность высчитали, какова она для такого чуда. Хотя, может быть, и путаю что-то.

– И какова же вероятность в итоге? – Игорь Сергеевич, склонив голову вбок, с интересом смотрел на гостя.

– Да по фигу, какая. Вы сами подумайте: кто этих баобабов ученых слушать-то будет? Из нормальных людей, имеется в виду. Вы сами верите, что такая хрень возможна? Только по-настоящему скажите, без дураков!

– Пожалуй, нет, – хозяин кабинета тер переносицу и поглядывал в окно.

– Во-во! – Павлик одобрительно выставил вперед большой палец, – А если аналогии проводить, так у вас, Игорь Сергеевич, получается, что вначале «Война и мир» сама себя написала, а потом еще и кайф словила… Потом пошла вразнос «Бесами» с «Братьями Карамазовыми». И все, заметьте, – само! – он погрозил потолку и, словно желая утихомирить собственную бурную жестикуляцию, спрятал обе руки за спиной и, выкатив грудь колесом, расплылся в победной улыбке. – Нет уж, тут, знаете ли, если у кого логика странная и есть, то явно не у меня.

Игорь Сергеевич на миг задумался, быстрым взглядом окинув панораму поверженного города за окном, а потом решительно тряхнул головой и попробовал объяснить свое несогласие:

– И все равно, аналогия ваша не совсем корректная, как мне видится! Игра – это игра, а тут – жизнь, – он указал взглядом за окно. – Тут все мы что-то делаем, творим, так сказать, судьбы мира… Какие здесь программы-то?

– Как это – какие? Здесь вообще все – одна сплошная программа! Вот хоть тело взять человека там или животного какого. Ногти сами растут, волосы – та же история… Обмен веществ, процессы всяческие в организме… Вы, что ли, их сами направляете как-то? Вы совершенно к этому никакого отношения, скажем прямо, не имеете. Все – само. В рамках программы, конечно… Да вот вам пример, – Павлик заулыбался вдохновленно, – тело возьмите, в коме которое. Там же вообще никого нет уже: сознание – хрен знает где, а тело – считайте, манекен простой. И что? Все идет себе, крутится, – секунду он подбирал слова, – если, конечно, добрые люди капельницу ставят, чтобы тушка не загнулась. Питаться-то всем нужно, а хозяина у тушки нет: в дебрях бессознательного хозяин заплутал…

Игорь Сергеевич недоуменно покрутил головой:

– Какой хозяин? В каких дебрях?

– Ну так, пока в тушке сознание есть, у нее и нормальный хозяин имеется, у тушки, – Павлик развел руками. – Это, по-моему, и ежу ясно. Вот вас в качестве примера взять: у вас сейчас сознание на месте – и вот он вы, хозяин тушки. Нужно – еще кофе нальете или чаю. Нужно – на телефон ответите… Да любой каприз, короче! А у тела в коме хозяина нет. Где он – ХЗ, это вам любой эскулап разумный скажет, – он сдвинул брови. – Хотя, признаться, я эскулапов разумных-то и не видел почти. Но есть такие, наверное. А дебри бессознательного – это старика Юнга термин. Только я, Игорь Сергеевич, тут с Юнгом вообще не согласен. Он, по-моему, все в одну кучу свалил, а бессознательное это его – сверхсознательное в действительности. То ли Юнг до этого не допер, то ли я Юнга недопонял. Впрочем… – Павлик махнул рукой, словно показывая, что старик Юнг со всем бессознательным интересуют его в самую последнюю очередь.

– Так вы, значит, говорите…

– Что у всякой сложной конструкции творец есть, – закончил Павлик, утвердительно кивая, – да и у простой, если начать разбираться, тоже. Без творца вообще ничего быть не может: ни хорошего, ни плохого. Если что-то есть, значит есть и творец этого.

– Это Кришна который? – Игорь Сергеевич устало усмехнулся и подмигнул.

– А вот тут вопрос сложный. Некоторые считают, что тут Иегова всем рулит. В нашем, имеется в виду, в конкретном сегменте мироздания он хозяин…

– С которым иудеи мосты наводят?

– Точно!

– А зачем они с ним мосты наводят? – Игорь Сергеевич вновь смотрел на гостя с интересом. – И как?

– Зачем – понятно. Чтобы ближе быть, так сказать, к хозяину богадельни. А как? – Павлик поднял глаза к потолку, словно взыскуя ответа у невидимого Иеговы, потом уставился на собеседника. – По-разному наводят, в зависимости от целей и задач. Но я могу вам и конкретный пример привести, если уж вам так интересно. Во Второзаконии, стих пятнадцать и шесть, со всей космической прямотой и сказано: «И будешь многим народам взаймы давать, а сам ни у кого взаймы брать не будешь. И через то всех в бараний рог свернешь, а тебя, значит, никто не свернет!»

– Прямо так и написано? В бараний рог? Действительно, со всей космической прямотой! По-другому и не скажешь! – собеседник Павлика добродушно рассмеялся. – Ну и память у вас! Вы что же, Библию наизусть цитируете?!

– Да ну, бросьте! Еще чего не хватало. Здесь совпадение просто получилось: как раз на днях этот пассаж перечитывал и размышлял. Смех смехом, Игорь Сергеевич, а горький факт налицо. Это же из Ветхого Завета цитата! А эта часть Библии ко временам Моисея относится. И вот тут у меня сразу нехорошие вопросы возникать начинают, – Павлик выразительно закатил глаза и мрачно покивал. – Это же религиозный текст, как казалось бы, а не инструкция по созданию мирового финансового закулисья! А на деле – все именно так и есть! И инструкцию эту, заметьте, не индусам выдали и не китайцам каким-нибудь, а вполне конкретным представителям людского социума, которые себя потом богоизбранным народом окрестили! И хоть смейся, хоть плачь, но факт налицо: иудеи же всю историю ростовщичеством занимаются! Что в Средние века им промышляли, что сейчас весь мир в бараний рог посредством механизма коварного закрутили! И опять же, – он неопределенно покрутил головой. – Я ведь вам сейчас не теорию заговора излагаю, а предлагаю самому простые и известные факты вспомнить и переосмыслить. Конкретным людям аж три тысячи лет назад подробные финансовые инструкции выдали, как всех остальных без крови и войны в кабалу и рабство загнать! И ведь взяли, сукины дети, и загнали! – Павлик неожиданно разгорячился не на шутку. – Мусульманам, кстати, прямо противоположные инструкции выдали, если вы не в курсе. Не знаю, как вас, а меня этот момент весьма сильно удивляет. В Коране прямой запрет на ростовщичество установлен с указанием кары тяжкой за такие, извините, «богоугодные» деяния. – он изобразил руками невыразимые словами кавычки. – Дескать, в аду до скончания дней гореть будете, кто лихву собирает, то есть процент ростовщический. Одним – грех страшный, выходит, а вторым – делайте, добрые люди, на здоровье гешефт свой, еще всех и поработите заодно! И поработили же!.. Весь мир теперь через эти ссудные проценты друг у друга в кабале… А если поглубже копнуть, то бенефициар-то конечный один – представители малочисленного, но богоизбранного народа! Да ладно – ссудный процент, – он махнул рукой и пренебрежительно вытянул губы трубочкой. – В том же Второзаконии ведь и инструкции есть, как с рабами обращаться! Когда отпускать их, как это делать, сколько платить им. А у предков наших, заметьте, вообще за всю историю понятия такого не было – «рабы»! Не было у славян, как их сейчас называют, рабовладения-то! В голове у предка нашего уложиться не могло: как это – один сын божий у другого в рабах состоит! Да как папа-бог мерзость такую вообще допустить способен?! А у этих, у богоизбранных, – нате, пожалуйста! Мало того, что можно, так есть инструкции еще, как с рабом этим обращаться, чтобы гешефт побольше нажить. Впрочем, они ведь и себя рабами божьими кличут, – его губы скривились уже совсем брезгливо, – так что с них и взятки гладки. А в итоге у нас что получается?

– А что у вас в итоге получается? – визави Павлика с улыбкой развел руками и весь превратился в вопрос.

– А получается, – тот торжествующе тряхнул головой, – что история темная тут! То ли разные боги тут всем инструкции давали, то ли понял эту инструкцию каждый по-своему. Но факт фактом остается: неплохо устроились представители народа этого интересного, и не сами, заметьте, а согласно кем-то и когда-то данной инструкции! И священные книги их, если пристально этот вопрос изучать, – бизнес-пособие чистой воды, с изложением пошаговых алгоритмов.

– Поня-ааа-атно, – протянул хозяин кабинета и подмигнул. – Теперь, значит, во всех бедах евреи у вас виноваты? Прямо, как в анекдоте старом…

Договорить он, однако, не успел: Павлик скривил такую страдальческую мину, будто у него резко и разом заболели все зубы. Стон тоже получился очень обреченным:

– Го-осподи!.. Так и знал ведь!.. – он устало потер лоб и откинулся в кресле. – Да при чем тут евреи-то эти?! Вы сейчас из меня расиста какого-то сделать норовите, а я ведь – вообще о другом! Я о том говорю, что сложно все тут, наворочено и накручено! Если разбираться начать да вопросы себе и окружающим правильные и осмысленные задавать, то очень много всякого интересного вскроется, что до этого, заметьте, как в тумане скрывалось. А в отношении этих самых, которые богоизбранные, – Павлик отрицательно покачал головой, – так мне вообще пофиг, какой национальности человек! Это люди привыкли по национальностям себя разделять, а как по мне, так хоть китайцем родись, хоть негром, лишь бы человеком был нормальным да мерзости никакой за чужой счет не творил! Национальности – десятое дело. Да и потом, – он скептически хмыкнул, – это же к тушке все относится, национальности-то. Ну к телу, в смысле… Тело, психика – это у них национальность есть, а у вечного и бесконечного какая национальность может быть? Что, папа-бог таким странным образом людей создавал, что одни у него любимые да избранные, а другие терпилами вечными назначены? Бред это все, и меня в него втягивать не нужно!

– Так вы же сами про нации начали?

– Да не про нации я! – Павлик только что не взвился в кресле от степени возмущении, стремящейся уже к крайней критической отметке на его внутреннем эмоциональном барометре. – При чем тут национальности-то?! Я ж вам уже полчаса твержу, что здесь – налицо порода некая особенная, которая свои законы и порядки кругом устанавливает. Когда в рабство взять можно, когда кусок хлеба последнего отнять у сироты, когда за чужой счет гешефт свой мерзкий делать, согласно инструкции загадочной! И в жизнь, заметьте, эта инструкция сегодня неотвратимо воплотилась! Весь мир – в ногах у кровопийц банкирских! Уже и не знает никто, как из этой ситуации отрулить назад нормально!

– Так я, значит, тоже кровопийца?

Павлик изумленно выпучил глаза:

– А вы-то при чем?

– Ну как же… – Игорь Сергеевич шутливо развел руками, якобы демонстрируя некоторую растерянность. – Я же банкир, как вы сами давеча подметить изволили! Не бог весть, конечно, какой банчок, – он шутливо подмигнул. – Весь мир за горло, сами понимаете, не держу, но все-таки!

– Да ну вас!.. – молодой человек только устало отмахнулся и покачал головой. – Да и потом, сказал же я: тут от человека многое зависит, от подхода его. А профессии все эти да нации…

– А как же ткачи, Павел?! Пять тысяч которых? И пальцы их, что усекли враз англичане-то?

– Так я ж говорю: англичане тут, мягко говоря, – сбоку припека! Нормальному англичанину что нужно? Пока молодой – всосать пузырь да на стадион, на матч футбольный… Потом, после матча, голову кому-нибудь этим пузырем проломить – вот и вся радость! Когда постарше станет, а силы уже не те, – Павлик заулыбался, – в пабе посидеть с элем ихним. Пузырем-то уже в охотку не помашешь в силу возраста – рискованно! Скорее, тебе башку расшибут молодые да ранние. А так, молодость вспомнить, головы чужие проломленные – самое время… Только, Игорь Сергеевич, такому вот персу, будем уж, как про игру говорить, ну ни в жисть не придумать хода с ткачами и с пальцами их. Башку прошибить кому одному да по запалу – запросто, а чтобы вот так, хладнокровно, да еще с прицелом на будущее – кишка тонка. Здесь же совсем другой ход мыслей налицо: размах, хладнокровие нечеловеческое… Мы вот про пальцы говорим, а это, между прочим, один частный случай только. Вы про негров вспомните! Они же их целыми кораблями на плантации возили, под завязку трюмы набивали… Кто помер, а мерли в таких условиях через одного, – за борт, к акулам. А на плантациях тех с ними хуже, чем со зверями, обращались: чуть что – мотыгой по башке и в канаву. Кто считал, сколько негров за все то время «в расход» пустили? Ладно, колонии эти. Это же когда было все? – от следующей мысли Павлик, видимо, разволновался окончательно. – Так у них же еще лет сорок назад все негры вторым сортом считались! То в автобус их не пускали, то еще как зажать норовили! И то бы ладно, – Павлик почесал за ухом, – как говорится, их дела, негров этих да рептилоидов, но они же сейчас что? Нас учат! Де-мо-кра-ти-и! Вы вот мне скажите, Игорь Сергеевич, – Павлик осушил остатки холодного чая, – вначале – ткачи, потом – негры, а теперь нам про порядок и торжество демократии затирают! Ну не пидоры разве?

Игорь Сергеевич хохотал.

– Вы вот смеетесь, – молодой человек был серьезен, – а по-моему, плакать впору. Всему причем прогрессивному человечеству плакать начинать пора. Никто ни слухом, ни духом, а оно – вона что: мало того, что порядки свои установили везде, мир весь опутали, базу идеологическую подвели, так еще и на нас наезжают, на последний оплот, так сказать, нормальных ценностей, от природы которые. И вы мне еще говорите!.. Не, точно – пидоры! Их почерк, – Павлик пригорюнился.

Отсмеявшись, Игорь Сергеевич достал из кармана белоснежный платок и аккуратно промокнул глаза.

– Да, признаюсь: добили вы меня. Давно я так не веселился. Началось, значит, с рабства, продолжилось свободой, а в конце – Кришна, Иегова и рептилоиды?

Павлик с сожалением глядел на пустой бокал.

– Знаете, что я вам скажу, – его-то взгляд как раз был пристален и серьезен. – Тут ведь, по большому счету, речь о мироустройстве идет. Вы вот давеча о дефиниции вашей говорили: как ее осуществлять, дескать… А теперь посмотрите сами: мир-то наш с вами, он ведь бинарный, двойственный, если уж по-простому. Об этом уж сто лет в обед как говорят, – Павлик хмыкнул. – У кого-то добро со злом сражается, у китайцев вон – инь с янем… А ведь не важно, как эти полюса обозначить – добром там или янем китайским. Важно, – он поднял вверх указательный палец, – что в реале этих полюсов всегда два. Верх – низ, черное – белое, начало – конец, добро там или зло… И таких вот пар – мириады! Бытие, вон к примеру, с небытием, с которыми Гамлет все никак определиться не мог, к какому берегу ему, стало быть, прибиться… И вот эти полюса друг с другом всю дорогу и воюют, чтобы баланс был. При этом, что интересно, все – за правду, если допрашивать с пристрастием начать, – Павлик утвердительно показал собеседнику большой палец правой руки. – Вы что думаете, – продолжил он, – англичане, которые пальцы рубили, они за кривду были? Или за зло? Да нет, конечно! Просто правда у них такая. У ткачей индийских – своя, у англичан – своя. Вот всю историю так и идет: сойдутся двое, у каждого – правда. И начинают они этими правдами меряться – у кого больше, толще, и жестче, а там уже глядишь – и полмира вразнос пошло. И что интересно: все из-за правды, Игорь Сергеевич! Все-все из-за нее, родимой!

Хозяин кабинета снова захохотал.

– Но, Игорь Сергеевич, я к чему клоню? – задумчиво продолжал Павлик. – Тут ведь штука-то в чем? Все эти противоположности – добро там, зло, низ с верхом, черное с белым – это все, как бы сказать, производные некие. Вторичны они, как мне видится, – он по привычке потер порез на щеке, – а самая главная пара противоположностей, если хотите мнение мое знать, – это вот как раз эта пара и есть: свобода и рабство. И здесь уже простора для махинаций-то меньше… Свободу рабством сложно обернуть, а наоборот – так и подавно.

– В каком смысле? – уточнил Игорь Сергеевич с полуулыбкой.

– В прямом, разумеется. Если не свободен я – связан работой там или обязательствами какими, то как тут рака за камень заведешь? Это с добром и злом такие штуки проходят: вон пиндосы во имя добра полмира уже вдрабадан разнесли, и все, заметьте, во имя него, родимого! Они что, во имя зла, что ли, пару зарядов атомных на япошек в сорок пятом швырнули? Да нет, конечно, если им верить. Все во имя добра исключительно. Вот и выходит, что тут добро и зло местами поменять проще пареной репы. У кого мегатонн побольше, а сейчас еще и средств информации этой массовой, у того и добро самое доброе. Но тут легко, а вот со свободой – совсем другая история. Все прозрачнее, все проще… Если живешь ты, к примеру, как отец Фармазон, с рассказами про субстанцию вечную – душу, в которую и сам до конца на самом деле и не веришь, так какая у тебя от смерти свобода? Только виртуальная: на службе языком почесать старухам с амвона в рамках выполнения служебных обязанностей… А как жареным запахнет – все… Писец свободе, сразу вой поднимаешь, помирать не хочешь… Начинаешь отцу небесному молиться: спаси, дескать, да сохрани, – Павлик опять разгорячился. – А чего, спрашивается, ты воешь-то, болезный? Ты ж прямиком к Отцу идешь – радуйся! Да и оставшиеся завидовать должны, – он хмыкнул. – Только я, честно говоря, радующихся особо не наблюдал. Да и вообще, я вам так скажу: видел я тех, кто в рай хочет, но вот тех, кто умереть для этого готов, – ни разу. Хотя, казалось бы, дураку ясно: в рай только через смерть и можно попасть. Ан нет, в рай хотят, а как умирать – заднюю включать начинают. Впрочем, – Павлик снова махнул рукой, – пусть их… Да и от темы я далеко уже ушел…

Хозяин кабинета рассматривал разгоряченного гостя с нескрываемым интересом, как диковину.

– Н-да, молодой человек… Признаюсь: удивили! Впечатлили, можно сказать, – коротко хохотнул он и подмигнул своему визави. – Кришна ваш, Иегова, свобода – это все хорошо, конечно. Но я вот о чем спросить хочу: вам ведь тридцать четыре года, если я ничего не путаю? Резюме ваше я внимательно читал, да и тетушка ваша подробно рассказывала…

– Тридцать четыре, – согласился Павлик, – память у вас – что надо!

– Да не бог весть какая память уже, – Игорь Сергеевич рассматривал Павлика через пустой бокал. – А вот вы мне скажите, если только это не секрет: как вы пришли-то ко всему этому? У меня знакомые разные, круг общения широкий: друзья, дети друзей, родственники… Но чтобы в тридцать с небольшим о таких вещах говорить и думать – подобного я и не припомню. Возраст-то у вас – самый расцвет. Вы вот про Танюшу сказали: гнездо, дескать, ей вить пора. Но и у вас ведь точно такая же ситуация! Живи – не хочу, как говорится. Девчонки, мечты… Кино, вино и домино, как у нас по молодости говорили, – он на миг задумался. – Мне казалось, что если к таким вещам и приходит кто, так это уже на закате, так сказать, жизни, но никак не на пике ее самом, когда забота одна – все попробовать, все испытать. Как такое у вас случилось? Не на ровном же месте, правильно я понимаю? Что произойти должно, чтобы молодой человек в самом расцвете сил и способностей начал над такими вещами размышлять и задумываться? Вы вон Второзаконие какое-то цитируете, а я и Библию в свои годы в руках не держал… С чего это вас на такие размышления потянуло, поведаете, а?

Павлик прикрыл на секунду глаза и снова принялся рассказывать:

– Как получилось? Странно, если честно, получилось… Странно и неожиданно. Вы правильно сказали, что нормальные люди ни о чем таком, в принципе, и не думают, а живут себе да радуются. Вот и я так же жил: о необычном не думал. Да и поводов думать об абстракциях не было, и времени не хватало, – Павлик задумчиво почесал затылок. – Школа, институт – все стандартно. Вдруг завертелось все вокруг, как та белка в колесе. Я же на те самые смутные годы попал: перестройка, гласность, кооперативы разные, бизнесмены первые, бандиты… Стипендию платили – смех один, а не деньги, но хотелось-то, естественно, ого-го! И одеться прилично, и девчонку в кафе сводить по всей форме. Вот и началось: палатки коммерческие, магазины, бизнес свой, пусть и мелкий, конечно, и грошовый. Все равно затянуло меня, – он тяжело вздохнул, видимо, от неприятных воспоминаний, – на колесо чертово. А на нем когда крутишься, уже и времени нет ни о чем думать: конкуренты, бандиты, терки-разборки… Задумался лишний раз – считай, что думать, может, скоро и некому будет. Тут уж не до раздумий: реакцию впору было тренировать, а не голову. Конечно, и насмотрелся я разного за это время. Еще вчера рядом с тобой человек крутился, а сегодня нет его: кто – в места, не столь отдаленные, кто – в могилу отправился. И молодыми ведь уходили совсем, – совсем поникшим голосом договорил Павлик. – С такой жизнью, на слово можете поверить, не до рефлексии. «Кто я?», «Куда я?», «Зачем я?» – все это для малахольных вопросы, у которых ни бизнеса, ни денег. Сейчас-то я понимаю, каким дураком был, а тогда только так и рассуждал, – он угрюмо кивнул и искоса взглянул на притихшего бизнесмена. – Так и крутился потихоньку: то вверх на пару ступенек, то вниз на одну. Все по накатанной и шло на рельсах адовых до того самого случая, – после этой тирады он совсем ушел в себя и замолчал так надолго, как будто напрочь забыл о собеседнике.

Игорь Сергеевич некоторое время терпеливо ждал, но долго выдержать не смог:

– Так что случилось-то? Что произошло у вас?

– Что случилось? – Павлик резко встрепенулся, словно его внезапно выдернули из дремы. – Случилось у меня, Игорь Сергеевич, то же самое, что и у вас почти. Сон у меня случился. Странный притом, доложу я вам, сон. Сильно странный… Вот с него, собственно, все и началось…

Игорь Сергеевич резко дернул рукой и задел стакан, стоящий на столе. Чайный девайс с грохотом упал на пол и разлетелся мелкими осколками. Подстаканник лениво брякнул, чуть перекатился и замер. В кабинете на несколько секунд воцарилась мертвая тишина.

– Ах, чтоб тебя! – хозяин кабинета дернулся в кресле, ловко выбрался из него и потянулся к уцелевшему подстаканнику. – Извините, Павел.

Он присел на корточки и стал собирать осколки. Павлик хотел было ему помочь, но он осек его:

– Не нужно, сейчас Танюшу позову, она последствия ликвидирует.

Игорь Сергеевич, похоже, расстроился не на шутку, однако взял себя в руки быстро. Вышел в приемную, сказал что-то негромко, и через несколько секунд появилась Танюша. Пока красавица-секретарша весьма умело устраняла разруху, он отшучивался от ее причитаний по поводу безвременной кончины такого славного стакана, а его гость так и продолжал молчать. Через несколько минут мужчины снова остались вдвоем.

Павлик с опасливым интересом смотрел на Игоря Сергеевича.

– Эк вас, извините уж, задело-то!

– Заметно? – тот улыбнулся, но Павлик что-то не увидел в той улыбке особого веселья. Напряженность да, сквозила. Странная, кстати, такая напряженность…

– Еще бы! – пожал он плечами и хмыкнул. – Тут слепой только не заметит… Стоило про сон мне заговорить, так вас как током шарахнуло, – он с интересом уставился на собеседника.

– Непроизвольная реакция, – тот продолжал рассеянно улыбаться, а спустя полминуты утвердительно кивнул собственным мыслям. – Слушайте, Павел, – судя по его настрою, сомнения были отброшены, а предложение, наоборот, оформилось, – а как вы отнесетесь к тому, что я вас пообедать приглашу? – Игорь Сергеевич сверился со своим ручным хронометром, – или, вернее уже, поужинать? Вы мне историю про сон ваш за ужином дорасскажете? Если у вас, разумеется, время свободное есть? А то мы тут уже который час – как прикипели… А на улице, – он лукаво подмигнул гостю, – лето, девчонки, короткие юбчонки, кальян на свежем воздухе. Что скажете, молодой человек? Тут недалеко место уютное есть – «Армагеддон», слышали? С вас – рассказ, с меня – ужин, – он улыбался с прежней открытостью. – По-моему, все по-честному!

Павлик неуверенно почесал подбородок, проверил заодно на автомате, и как там поживает порез.

– Предложение-то заманчивое, конечно. Про «Армагеддон» я слышал только. Говорят, логово аллигаторов! Только вот, – он замялся, – неловко выходит. Вначале на собеседование пришел, время у вас отнял, а в итоге и не нужно мне ничего оказалось. Голову вам несколько часов морочу, а вы на меня время свое тратите. Коньяк опять же… Если вы так каждого, – Павлик замялся, – пассажира с улицы встречать будете и обедом кормить…

– Ну вы ведь – не каждый? – Игорь Сергеевич заложил руки в карманы джинсов и с улыбкой продолжал настаивать. – Перед тетушкой вашей я в долгу неоплатном опять же. Может быть, хоть так – через вас – отдам, борзыми щенками, как говорят в народе, – он радостно заухал, как довольный филин. – Ну так что? Принимается предложение мое?

Павлик завозился в кресле и, смущенно улыбаясь, переместился на его краешек:

– Принимается.

– Вот и чудненько, – Игорь Сергеевич согласию обрадовался искренне. – Заодно и Танюшу пораньше отпустим, – он заговорщицки подмигнул Павлику. – Лето, вечер томный – молодой и красивой девушке самое время поклонников вокруг себя собирать.

Лукавая его улыбка неожиданно пригасла, зато вместо нее в глазах заплясал интерес:

– А почему вы сказали, что у вас, как и у меня, со сна все началось? У меня-то вроде бы ничего особенного не началось. Так, пара странных снов без далеко идущих последствий…

Павлик наклонил голову к правому плечу и посмотрел на собеседника странным взглядом:

– Так я ведь тоже не думал сначала, что у меня начинается что-то. Решил, что сон необычный просто. Это же я только потом прозрел. Все именно так и начинается всегда – незаметно, – он для убедительности покивал. – Дайте только время – сами все увидите и поймете!

Хозяин кабинета привычно уже усмехнулся и сделал широкий жест в сторону двери:

– Прошу вас, молодой человек! Карета подана и ждет!

Часть 2
Бездна

1

В приемной Игорь Сергеевич на несколько минут задержался возле Танюшиного стола. Он подписал несколько бумаг, что-то бегло просмотрел и вполголоса отдал девушке пару указаний. Затем кивнул гостю и шутливо отдал честь:

– Я готов, молодой человек! На подвиги и приключения!

Павлик смутился, кивнул Танюше:

– Спасибо за кофе вам! И вообще, – он неопределенно повел рукой, от чего смутился еще больше и наконец направился к двери. Владелец заводов, газет и пароходов с неизменной улыбкой двинулся за ним.

В коридоре Павлик обратил внимание на непривычную тишину. Жизнь большого офиса выглядела чересчур камерной и неспешной.

– Тихо как у вас…

– В каком смысле «тихо»?

– Ну, – Павлик на ходу мотнул головой, – непривычная для офиса аллигаторского тишина! Cтонов не слышно да гвалта сплошного. Сотрудники же рвать на части конкурентов должны: у того отжать, у этого отбить, этому отжать не дать! А тут, как в больнице: тишь, гладь да благодать божья.

– А вы, Павел, частенько, что ли, в офисах аллигаторских бываете?

Игорь Сергеевич обернулся и озорно подмигнул на ходу. Шел он быстро – Павлик еле поспевал. Люди им по пути все же встретились. На их вежливые приветствия Игорь Сергеевич реагировал по-разному: кому-то пожимал руку, кому-то просто кивал. Павлик заметил, что встреченные товарищи с интересом на него поглядывают. Судя по всему, контраст был налицо: уверенный, лучащийся довольством хозяин офиса и нахохленный, слегка встрепанный после «Людовика XIII» его гость.

– Ни разу, – улыбнулся он. – Вы первый живой аллигатор, к кому в гости попал!

– Так это же хорошо, – Игорь Сергеевич остановился возле лифта, нажал на кнопку вызова. – Теперь знаете, как аллигаторы московские живут, стереотипы свои разрушите, – он добродушно хохотнул.

Павлик в очередной раз отметил, что смех у этого человека был не показным, а очень естественным. Казалось, хорошее настроение вообще не покидало владельца заводов, газет и пароходов, а довольство собой и жизнью стало второй его натурой.

Коротко брякнул мобильный телефон. Игорь Сергеевич мельком взглянул на трубку, и Павлик поразился разительному контрасту: лицо его собеседника моментально исказилось в болезненной гримасе, а полный страдания взгляд беспредметно заскользил по потолку.

– Извините, Павел, – Игорь Сергеевич мельком отвлекся на приличия и ответил. – Да, – лицо его закаменело. – Нет, сегодня точно нет. Встреча. И договариваться нужно заранее. Завтра? Не знаю, – он снова поморщился, и Павлику показалось вдруг, что безмятежная самодостаточность этого хозяина жизни – просто маска, которая почти стала его вторым «я». Но это маленькое «почти» все-таки имелось. И под этой надежной маской, как решил молодой человек, скрывалось много всего такого, что грозило прорваться на поверхность с первым же телефонным звонком нежелательного абонента.

– Да, – Игорь Сергеевич продолжал уже с заметным облегчением, – на следующей неделе вполне возможно. Договариваться нужно по дате, но в принципе – да. Хорошо, и вам, – он отбил вызов и повернулся к Павлику. Улыбка вернулась, но она лишь утвердила уверенность его нового знакомого в том, что и успешность, и защищенность, и завораживающая безоблачность – все это флер, умело и привычно маскирующий нечто настоящее, запрятанное невероятно глубоко внутри преуспевающего шикарного мужчины. «Как шкатулка у тетушки, – Павлик любил подытожить мысли. – С секретом».

– Ну что, – его собеседник уже приглашающим жестом указывал в сторону открывшихся дверей лифта, – вперед?

В кабине оба молчали – Игорь Сергеевич углубился в собственные мысли, а Павлик включил мобильник, бегло проверил эсэмэски о пропущенных вызовах. Ничего экстраординарного, как он и предполагал, не случилось. Когда кабина добралась до первого этажа, Игорь Сергеевич первым направился к выходу. На улице он остановился, с удовольствием потянулся, расправил крепкие плечи и обернулся:

– Кстати, Павел, а вы, часом, не курите?

– В каком смысле? – насторожился тот.

– В прямом, – бизнесмен улыбнулся и пожал плечами. – Сигареты курите?

– А! – Павлик с заметным облегчением мотнул головой и немного покраснел. – Курю…

– Давайте-ка по сигаретке на свежем воздухе, если вы не против, – Игорь Сергеевич полез в планшетник, прихваченный из кабинета. – А то я уже истосковался, – он вытащил пачку «Парламента», предложил гостю, щелкнул причудливой зажигалкой и с удовольствием затянулся.

– Ну ни фига себе! – удивленный Павлик даже присвистнул. – Рупь за сто бы дал, что вы не курите!

– И проиграли бы, – собеседник усмехался в обычной своей добродушной манере. – Не скажу, что как паровоз дымлю, но слаб я на это дело. Танюша уже и лекции читала, и пластыри какие-то приносила, а я – все ни в какую. Пробовал пару раз бросать, но, видимо, не дозрел пока. Да и к чему лишать себя маленьких радостей жизни? – Игорь Сергеевич с наслаждением затянулся еще раз, аккуратно выбросил окурок в урну и кивнул в сторону припаркованного недалеко от входа черного «Гелендвагена». – Ну что, по коням?

– Ух ты! – Павлик восхищался искренне, да он все делал искренне: уж такая это была натура. – «Кирпич»! Ваш?

– Мой, – с улыбкой подтвердил Игорь Сергеевич. – А почему «кирпич»?

– Так и есть же – кирпич натуральный! – молодой человек с восторгом разглядывал сверкающего красавца. – Мечта идиота, как говорится!

– Мечта идиота? Кирпич – ладно, согласен: похож. А идиота-то почему мечта?

– Да это я так, – Павлик нетерпеливо помахал руками, – про себя, скорее… Всю жизнь мечтал – вот и домечтался, – на этих словах он неожиданно погрустнел.

Водительская дверь открылась. Молодой крепкий парень выбрался из-за руля и распахнул переднюю дверцу.

– Вы где предпочтете? – Игорь Сергеевич гостеприимным кивком предлагал ему выбор. – Впереди, с Андреем, или по-командирски? – он указал взглядом на заднюю дверцу автомобиля.

– Впереди, конечно, – Павлик с восторгом разглядывал мощный вездеход, а потом, спохватившись, смущенно улыбнулся и виновато взглянул на улыбающегося его владельца. – Если вам, конечно, удобно.

– Удобно, удобно, – тот уже открывал заднюю дверь, по-прежнему довольно усмехаясь. – Вы – штурман, Андрей – за штурвалом, а я буду хозяин корабля, – он весело хохотнул, – в собственной каюте! Андрей, давайте в «Армагеддон»…

Водитель коротко кивнул и двинулся к своей двери. Павлик отметил, как он цепким взглядом окинул пространство вокруг машины и вообще был собран и подтянут сверх меры. «Скорее, телохранитель», – резюмировал он и уселся на переднее сиденье. Автомобиль мощно рыкнул, Андрей мягко подал машину вперед. Павлик с интересом разглядывал салон.

– Зверь!

Андрей чуть заметно улыбнулся. Он вел машину мягко, но невероятно уверенно. Поток машин гостеприимно принял в себя сверкающее чудо автопрома. Участники движения, очевидно, отдавая должное его статусу, вежливо уступали место. Первые минуты Павлик наслаждался ездой и по привычке мысленно оценивал манеру, с которой Андрей вел машину: вместо вполне вероятных агрессии или наглости в ней была неуловимая магия уверенности того, кто четко осознавал свое место и авторитет, и не выпячивал их без нужды, хотя случая использовать возможности внедорожника не упускал, если это позволяла дорога.

– Слушайте, Павел, – судя по голосу, Игорь Сергеевич опять улыбался. – А я вот спросить хочу у вас… Все вроде бы так высоко было: жизнь, смысл, Кришна ваш с Иеговой иудейским… И вдруг – мечты такие земные: автомобиль, мечта идиота. Планку-то вы подуронили, не находите?

– Да это же я так, в шутку, – молодой человек отвлекся от дороги и обернулся назад. – Разве ж это мечта? Просто нравится машина безумно! Да и в практическом плане хорошо: рыбалки там, в лес выезды, – он на миг задумался. – Бывает, в такую жопу мира, извините, заедешь, что часами откапываешься… Или за трактором идешь часами опять же. Вот под свои цели и смотрел на тачки. А этого – «кирпича», в смысле – Павлик любовно погладил обтянутую кожей торпеду, – как увидел первый раз – и все, пропал. Думал: рано или поздно, но вот такой вот моим да будет! Влюбился, одним словом. Мы ж все, как дети, если уж начистоту говорить, только цены у игрушек отличаются…

– Известное дело, – Игорь Сергеевич улыбнулся. – Все мы – дети. Это вы, молодой человек, точно подметили. И когда мечту в жизнь претворять намерены?

– Уже, – с внезапной мрачностью буркнул Павлик. – Уже претворил. Теперь думаю, что же дальше делать с претворением этим.

– Так у вас такой же? Хороший выбор! Значит, мечты сбываются?

– Угу, – в ответ тот помрачнел еще больше, – сбываются. Только лучше бы, как я сейчас понимать начинаю, чтобы не все сбывались. Каждой мечте – свое время.

– А что это вы так безрадостно? – Игорь Сергеевич с интересом глядел на него. – Не устроила чем-то машина? Мечта себя не оправдала?

– Наоборот, – мотнул головой Павлик, – оправдала. Со всеми вытекающими из этого последствиями, как говорится.

– Хм… А подробнее, если не секрет?

– Да не секрет, – тот тяжело вздохнул. – Вот как раз в апреле и сбылась мечта идиота, – с переднего сиденья снова раздался тяжкий вздох. – Ну не такой, конечно, как у вас. У вас-то вон – заряженный, новый. А у меня – так, старичок дизельный. Но, – он оживился, – сам-то ничего, живой еще! Месяца три выбирал, по деньгам, естественно, смотрел, чтоб не рухлядь какая-нибудь. Вот и выбрал. До ума его мне довели: подшаманили кое-где, мелочевку разную поменяли. И вроде бы все ничего…

– Но? – Игорь Сергеевич заинтересованно требовал развязки.

– Ну что, – Павлик опять вздохнул. – Поездил недели три по Москве, порадовался. А потом с товарищем на митоту собрались, – он запнулся. – На мероприятие одно, короче, на природу. Он и место подсказал: семьсот верст от Москвы. Архангельская область… Вот уж где задница мира, – Павлик оживился, – я вам скажу. Не задница даже, а передница, скорее. Вот и рванули, – он слегка развернулся назад, чтобы было удобнее разговаривать и слышать. – Рассказывать-то долго можно, как ехали, но я лучше коротко, чтобы воду в ступе не толочь. Добрались до городка одного – последний пункт крупный на пути. Относительно, конечно, крупный, по нашим меркам – так, село большое, скорее, хоть и городом называется. Заехали в магазин купить поесть и мелочевки всякой, – Павлик снова задумался, что-то вспоминая. – Вышли из магазина этого, я – за ключ, завожу, а там – хрясь под капотом, и тишина…

– Да ладно… – сочувственно поцокал языком второй пассажир.

– Ага, – Павлик согласно кивнул. – Короче, пока капот открыли, пока разобрались… Я-то в машинах вообще «чайник» полный, – он кивнул на водителя – Андрей ваш, скорее всего, знает, как та хреновина называется. Кронштейн вроде… А на нем все ремни висят: зарядка, еще какие-то… Без него – колом машина. А вокруг – сельпо, домики и ни одного магазина с запчастями для «мерседесов»!

– Мать честна-а-ая… – сокрушенно протянул Игорь Сергеевич. – Да уж! И что – эвакуатор?

– Да нет, – Павлик еще раз вздохнул. – Не поверите, но нашли мы сервис с рукастыми товарищами. Вологодские самородки, кулибины местные. Причем без сарказма говорю, так и есть: они нам кронштейн реанимировали! Толи склеили, толи сварили! А он из силумина, собака!

– Однако! Действительно, самородки!

– Так я же вам и говорю! Сначала-то приговор был в Москву за запчастью этой ехать. На поезд – и своим ходом в столицу. А мы как раз на праздники майские там оказались. Накануне Дня Победы, если совсем уж точно, восьмого мая с утра это все случилось. Посовещались они, поколдовали немного и «Сделаем!» – говорят! Времянка, разумеется, но до дому, мол, тихой сапой доберетесь! Я вначале думал: гонят самородки, лишнего на себя берут! А через часа два выходят и говорят: «Забирай, хозяин, машину!»

– Неужто сделали?

– Вот так сделали, Игорь Сергеевич! – Павлик показал большой палец. – Если бы мне кто сказал – не поверил бы ни в жизнь! А под капот заглянул – там и следа нет ни склейки, ни сварки. Чуть не расцеловал я тогда кулибиных тех на радостях!

– Да, бывают чудеса, однако! – хозяин джипа удивленно покачал головой. – И что – домой? Короткими перебежками?

– Если бы… Домой в такой ситуации только нормальные люди едут. А мы-то джедаи!

– Кто? – в голосе бизнесмена засквозило отчетливое удивление. Павлик обратил внимание, что и Андрей стрельнул в его сторону глазами.

– Да это из «Звездных войн», – он улыбнулся. – В смысле, такие упертые товарищи, кому сам черт не брат. Как раз вот такие, кто до последнего вперед ломится, не считаясь с потерями и здравым смыслом. Особенная категория граждан, короче, так называется. Таких хлебом не корми – дай только возможность в рубилово какое вписаться!

– И что, вписались?

– Вписались, конечно, – Павлик в который уже раз тяжело вздохнул. – В блудняк вписаться – большого ума не нужно, как в народе говорить принято. Сели мы, короче, в машину, и дальше двинулись, на место…

– Да вы что?! На неисправной машине с заклеенной запчастью? Ну вы, молодой человек, и авантюрист!

– Так говорю же вам: джедаи. Хотя, правильнее, естественно, нас назвать было бы идиотами…

«Гелендваген» резко клюнул вперед, и Павлик едва удержался, чтобы не воткнуться в стекло. Прямо перед ними резко оттормозился светло-голубой «Бентли», неудачно вписавшийся в поток прямо перед ними. Водительское стекло опустилось, и показались могучие плечи, увенчанные не менее фундаментальной бородатой головой. Голова мрачно глянула назад, словно оценивая реакцию пассажиров подрезанного автомобиля, и так же исчезла в недрах авто.

– Вот сын осла! – Павлик яростно тряхнул головой в сторону виновника ЧП. Игорь Сергеевич захохотал, и даже Андрей, чью невозмутимость не потревожило произошедшее, позволил себе слегка улыбнуться.

– А вы говорите: владелец заводов, газет, пароходов! Москва с мыска бьет – тут все равны: и аллигатор, и абрек, – Игорь Сергеевич улыбался. – Давайте историю вашу – чем закончилось-то все? И вы, молодой человек, пристегнулись бы. А то так и без головы остаться можно…

– Можно, – Павлик защелкнул ремень, – можно и без головы. Мы вот с вами давеча про эту де-фи-ни-ци-ю, – он старательно произнес слово по слогам, – говорили, а я вам сразу и сказал: эту дефиницию нормальный русский человек интуитивно осуществляет без рассусоливаний лишних. И вот, – Павлик ткнул пальцем в ползущий в пробке «Бентли», – характерный тому пример. Ладно, подрезал – с кем не бывает. Так он еще и жалом из окна торгует, как будто это его резанули, – ну не пидор ли, уж извините, он после этого?

Невозмутимый Андрей лишь хмыкнул, зато Игорь Сергеевич согнулся пополам от хохота. Утирая глаза, он пояснил водителю:

– Тут у Павла теория целая насчет отделения овец от козлищ. В тонкости посвящать не буду, – он коротко хохотнул, – но вот вам случай применения ее на практике. А если он извиниться хотел? – обратился он уже к Павлику. – А из окна вылез, чтобы масштаб наших претензий оценить?

– Угу, конечно, – тот все же справился с ремнем, – именно за этим он и вылез. А как увидел, что масштаб небольшой, решил бросить это зряшное дело – извиняться… Чтобы лишний раз энтропию вселенной без нужды не увеличивать!

Игорь Сергеевич усмехнулся и махнул рукой:

– Да бог с ним, с абреком этим, таких на дороге – через одного. Чем история ваша закончилась, расскажите лучше?

– Закончилась она, – снова полный драмы вздох, – тем, чем и должна была закончиться. Как я сейчас понимаю, другого конца у этой аферы по определению быть не могло. Мы на радостях-то и рванули дальше, в пампасы. Вечером у речки одной остановились, там еще деревенька была. Переночевали, у костра посидели, мяса пожарили – все как полагается, в общем. По паре пивка еще выпили… А утром – вперед.

– А куда вы направлялись-то?

– Да место одно искали, – Павлик почесал затылок, – по карте, – он искоса взглянул на Андрея. – Место силы, если уж так говорить.

– Меcто чего? – в голосе собеседника проступило неподдельное удивление.

– Долго объяснять, – Павлик неопределенно пожал плечами. – Если коротко, то место такое, особенное.

– А что такого особенного в месте этом? – Игорь Сергеевич продолжал глядеть с требовательным интересом.

– Ну, как бы сказать, – замялся молодой человек и посмотрел в окно. – Аномалия такая природная, можно сказать. Энергия там особая… Короче, необычное место. Сила там чувствоваться должна…

– И что? Нашли в итоге?

– А то, – Павлик помрачнел. – Тут все согласно правила известного: кто ищет, как говорится, тот свое завсегда обрящет…

– А сила-то там была? – подмигнул хозяин «Гелендвагена» с улыбкой.

– Сколько хочешь! – Павлик повернулся и показал Игорю Сергеевичу большой палец. – Я потом еще подумал: лучше бы ее там поменьше было. Иногда, – он усмехнулся, – ищешь-ищешь, найдешь да как осознаешь, что силы столько, что ее хрен унесешь, вот и думаешь потом: на фига искал? Жил себе, не тужил, как все нормальные люди. Не, силы ему нужно… И что? Едешь, ищешь, находишь, естественно. А после не знаешь, куда от нее деваться и как расхлебать кашу всю, что заварил. Вот и там тогда…

Игорь Сергеевич тихонько посмеивался:

– А конкретнее?

– А что – конкретнее? – Павлик хмыкнул. – Там дорог, считай, и нет. А у нас из описания – кроки одни только…

– А это что еще за такое?

– Кроки-то? – молодой человек опять неопределенно повел плечами и криво улыбнулся. – Это, Игорь Сергеевич, рисунок такой, если по-простому. Когда один осел в жопу мира забрался на интуиции одной, а потом другим ослам карту от руки рисует. Беда в том только, что с памятью у этого осла, – Павлик мрачно смотрел вперед, – проблемы. Со зрительной и вообще… Зато с фантазией у этого осла хорошо! – он потряс оттопыренным большим пальцем. – За-ме-ча-тель-но с фантазией все! А у других ослов, которые по этой картинке едут, с энтузиазмом все хорошо, и оптимизмом бог не обделил. Ну а результат всегда один и тот же бывает. Да это, наверное, и закономерно, в общем-то, как я сейчас понимаю. Когда один осел без памяти карту от руки рисует, а другие ослы с энтузиазмом по указивке этого Шагала доморощенного едут, тут только один результат возможен. Но у нас все отлично складывалось до поры, до времени. Встали утром, день – на пять с плюсом… Солнце, птички поют, насекомые копошатся да звенят – все весне радуются, солнышку. Как будто сама природа День Победы отмечать собралась. И мы тоже собрались, – Павлик хмуро покряхтел, – вечером. Чаю попили и по крокам этим дальше двинулись. А там, – он почесал затылок, – уже ни дорог нормальных, ни деревень. Леса, поля, болота да карта эта, полудурком беспамятным нарисованная.

– А кто рисовал – вы его знаете хоть?

– А то! Но в этом-то и беда, – Павлик шмыгнул носом. – Я этого Малевича как облупленного знаю, и сразу опасаться нужно было рисунков его да рассказов. Но я же жопытный! – он несильно хлопнул себя рукой по макушке. – Нормальные люди, те с возрастом опыта набираются, а некоторые вроде меня – жопыта, если последствия здраво оценивать! Я вам тут рассказывать три часа могу, как ехали, но лучше коротко, сразу суть… Мы с двух часов дня раз пять машину выкапывали… Один раз часа три возились, а там – беда, на участке последнем. Дорога такая, что только в одну сторону и можно: ни развернуться, ни свернуть. Как откопались очередной раз, так один вариант только – вперед. Местами, – он закатил глаза, – болото сплошное, мы там гати настелили с километр, наверное. А уже вечереет, и на душе скверно так становится… Вроде бы день светлый, но, видимо, предчувствие-то не обманешь! Да и понять можно: умаялись, как два ишака, еле ноги держат, кроки уж бросили давно… То ли мы где маху дали, то ли Пикассо этот напортачил с рисунками своими, что вероятнее. Одним словом, вечер, темнеет, а мы – хрен знает где. Вокруг болотина, и людей километров на пятнадцать – ни души, – Павлик замолчал.

– Ну? – Игорь Сергеевич слушал затаив дыхание.

– А что – ну? Начинаем соображать, где на ночевку устраиваться, чтобы не в болоте хоть… Думаю: сейчас еще маленько вперед проскочим – ну не может же в такой день удачи не быть! Наверняка же посуше местечко найдем, Говинда нам в помощь, – Павлик замолчал, собираясь с мыслями. – Короче, едем, а темнота с каждой минутой все сильнее и сильнее… Но еще не как у негра в заднице, – образцово-сдержанный Андрей даже стрельнул глазами в сторону рассказчика, а Игорь Сергеевич только улыбнулся: на словесные экзерсизы своего молодого собеседника он уже не реагировал. – Сумерки уже – и вдруг! – Павлик выдержал театральную паузу. – Я как раз газу поддал, уж больно привала хотелось, смотрю: а мы реально уже по воде несемся, чуть ли не по пороги самые! Весна же еще, не подсохло… Тут-то мы с разгона полного на брюхо и сели! То, что намертво сели, я сразу понял, – он покивал. – И не ошибся. Вылезли, глянули вокруг, но лучше бы не видеть мне этого. Писец котенку, одним словом, срать не будет!

Игорь Сергеевич согнулся от хохота, Андрей улыбался, явно сдерживая себя. Павлик с горечью продолжил:

– Конечно, сейчас – в Москве да на асфальте – любой смеяться-то может, а там – ночью, в переднице мира, посреди болот ночных – вообще ни разу не до смеха было!

Игорь Сергеевич продолжал всхлипывать на заднем сиденье: похоже, рассказ добил его окончательно.

– Ой, не могу! – он держался за живот и стонал. – Вы не тем делом в жизни заняты, молодой человек! Вам книги писать нужно – истории из жизни своей, – он снова всхлипнул, вытирая слезы.

– Может быть, – Павлик внезапно помрачнел. – Может быть, и так. Мне уже много кто советовал. Но вы же до конца историю хотели?

– До конца, Павел! – Игорь Сергеевич кивнул. Он собрался, но было видно, что эта сдержанная серьезность дается ему с превеликим трудом. – Давайте уж до конца! До победного!

– А уже конец почти. Тот самый, победный. Я сдуру в машину сел, блокировки все поврубал, и – по газам, на чудо надеясь. Думал: может, вывезет?

– И?

– Что – и?.. Вы и сами уже, наверное, поняли, что дальше случилось. Я как дал по газам – «хрусть» опять под капотом раздался, и тишина… Короче, я про деталь-то эту, что кулибины спаяли-сварили, и думать забыл. И товарищ мой тоже… Нам не до того было – копали, считай, день целый. А тут – как прозрение! Мы ж ее целый день практически что насиловали! И вот оно – бинго! Не вынесла душа поэта…

Хозяин «Гелендвагена» беззвучно рыдал на заднем сиденье, Андрей улыбался, не отрывая, впрочем, глаз от дороги.

– Но тут, – продолжил Павлик, – самое интересное случилось, хотите – верьте, хотите – нет. Буквально, как эта хрень накрылась и мы колом встали, считай, минуты не прошло, вдруг – ба-бах! – в небе! Салют в честь Дня Победы! Не то чтобы над нами прямо – над городком местным, как потом выяснилось, километрах в нескольких от нас, за лесом… Но нам видно. И вот, – паузы делать театральные он тоже был мастак, – представьте себе: ночь, болотина, морда «гелика» этого – чисто немчурская, и залпы победные над головой!.. Победила земля русская немецкое чудо техники!

Бульканье сзади подтверждало, что повержен был не только «Гелендваген» в болотах, но и владелец заводов, газет и пароходов на заднем сиденье. Андрей широко улыбался, краем глаза поглядывая на чудного пассажира. Машина мягко притормозила и замерла.

– На месте, – коротко доложил водитель и пошел открывать пассажирские двери.

– Ну что, молодой человек, пройдемте? – Игорь Сергеевич уже немного успокоился и привел себя в порядок. Он вышел из машины и потянулся.

– Лишил я вас концовки рассказа! Ну да ладно, – он подмигнул Андрею, – потом все из первых рук передам, чем закончилось. Павел, финишный рывок – и оазис неги и прохлады примет нас в свои гостеприимные объятья.

Он еще раз потянулся и направился ко входу, кивнув водителю:

– Андрей, отдыхайте. Минут за тридцать наберу, подскочите…

– Да я тут постою, – тот посмотрел в сторону парковки, проверяя, есть ли там свободные места, – в тенечке. Сейчас пробки везде – добираться потом…

– Вам виднее, – резюмировал Игорь Сергеевич. – Идемте, Павел!

2

Павлик с интересом разглядывал обстановку. Игорь Сергеевич, извинившись, отошел, и он смог вдоволь удовлетворить свое любопытство.

Метрдотель провел их в небольшой уютный дворик под открытым небом с прудиком посередине. Размера тот был тоже невеликого, зато обустроили и населили его по всем правилам. Среди разноцветных его обитателей Павлик узнал только кои, остальную же фауну опознать не удалось. Красные, черные, желтые, рыбки самых разных цветов и размеров с ленцой фланировали между камней и водорослей. На хрустальной чистоты поверхности плавали то ли водные лилии, то ли кувшинки. С первого взгляда было понятно, что дизайнер потрудился с обликом прудика на славу: судя по всему, он добивался налета древности и некоторой заброшенности, и ему это, несомненно, удалось. Массивные камни, и выложенные по берегам, богато ворсились бархатом мха и плюшем водорослей. На одной стороне высилась целая горка из таких же огромных и обросших растительностью каменюг, с нее бежал бойкий водопадик, а там, где он впадал в пруд, весело крутилась рыбья мелочь. Особи посолиднее держались от этой суеты поодаль и периодически поднимались к поверхности, что-то собирая в пасти.

Весь дворик утопал в зелени. Четыре небольших беседки по его краям были равнозначны отдельным кабинетам. Огромный город шумел всего в двух шагах, а тут нависла тишина, словно этот маленький оазис отгородили от внешнего мира невидимой завесой. В соседних беседках можно было только предположить силуэты посетителей: вьющаяся зелень надежно скрывала и лица, и фигуры. Павлик снова подумал о том, что автору дизайн-концепции ресторана пришлось немало потрудиться, чтобы добиться такого эффекта. Сказывались и размеры внутреннего дворика. В ресторане попроще на этом пространстве легко разместили бы с десяток беседок вместо четырех.

– Ну что, молодой человек, как вам? – Игорь Сергеевич возник рядом незаметно и уже смотрел на своего гостя, воодушевленно предвкушая его реакцию.

– Обалденно! – тот восторженно показал большой палец. – Оазис! Вроде бы и город рядом, а тут – тишь, гладь да божья благодать! Я вот только не пойму, – он продолжал оглядываться по сторонам, – а как тут зимой вопрос-то решается? Тут же зелень сплошная! Ее что, выносят куда-то? Да нет, не похоже… Вроде стационарно все…

– У всех такой вопрос, кто в первый раз бывает. Это отдельная песня, Павел. Здесь на зиму куполом накрывают все. Прозрачным! Я сам как-то раз в тему вникнуть попробовал, но сложная там конструкция. Вернее, – собеседник Павлика поднял указательный палец, – дорогостоящее инженерное решение. Но оно того стоит, как видите!

– Какой гость!

Из-за спины Игоря Сергеевича раздался мягкий голос, и он обернулся. На пороге беседки стоял невысокий плотный человек лет шестидесяти, по прикидкам Павлика, с восточным лицом.

– Такой редкий гость – нежданный подарок, и тем слаще радость хозяина! – мужчина чуть развел руки в стороны, будто хотел обнять дорого гостя и выразить радость на деле, не ограничиваясь словесным приветствием.

– Доброго дня, Азиз! – Игорь Сергеевич сделал несколько шагов ему навстречу и пожал протянутую руку. – Знакомьтесь, Павел, это – хозяин оазиса и глава всего, – он широким жестом обвел рукой дворик и улыбнулся. – Прошу любить и жаловать, Азиз – Павел, – он кивнул на гостя. – Мой юный друг, подающий надежды во всех смыслах этого слова!

– Друзья моих друзей – мои друзья! – улыбка плотного восточного человека была широкой и искренней, но Павлик поразился глазам вошедшего: в них будто полыхнул яркий черный огонь из сердцевины его сущности; хоть это пламя и было сокровенным, глаза от него становились похожими на два маленьких цепких уголька и тем самым выдавали его. Эти глаза оставались спокойными и являли разительный контраст с широкой улыбкой. Павлику на миг показалось, что нечто живое проникло в него, обозрело открывшееся пространство и снова убралось прочь. Ощущение у молодого человека осталось очень и очень труднообъяснимое: словно хозяин глаз-угольков проник к нему в самое сердце, за один короткий миг нашел там все маленькие тайны Павлика и остался вполне доволен проделанной работой.

– Очень приятно, – рукопожатие хозяина заведения было мощным, как клещи. – Не буду вам мешать, – Азиз мягко улыбнулся Игорю Сергеевичу, – Не мог пройти мимо, уж простите за назойливость, уважаемые!

– Бросьте, Азиз! – тот широко улыбнулся. – Видеть вас в добром здравии – большая радость!

Азиз снова улыбнулся, причем радушная улыбка опять никоим образом не затронула два маленьких горящих уголька на его лице.

– Сейчас пришлю Рамзана, если вы не против? – он смотрел на Игоря Сергеевича.

Тот кивнул в знак согласия:

– Благодарю вас, Азиз!

Хозяин заведения исчез так же внезапно, как и появился. Игорь Сергеевич приглашающе кивнул в сторону мягкого дивана.

– Ну, как вам?

– Колоритный товарищ! – Павлик зябко повел плечами. – Как сканером прошелся! Такое ощущение, что всю подноготную мою сразу наизнанку вывернул!

– Ага! – Игорь Сергеевич весело хохотнул, – Не переживайте. Не вы первый, не вы последний. Азиз – очень интересный персонаж!

– А по национальности кто он?

– О, тут дело темное! Никто не знает, а сам Азиз, – завсегдатай «Армагеддона» лукаво посмотрел на своего гостя, – никому не докладывает. Один раз, – он хмыкнул, явно что-то вспомнив, – возник такой вопрос…

– И?

– Сказал, нет у него национальности! – Игорь Сергеевич усмехнулся. – Родины, говорит, нет, национальности нет. Имени, сказал, тоже нет, а Азиз – так, для удобства гостей только.

– Ни хрена себе! – Павлик присвистнул.

– Да, Азиз – большой оригинал…

Договорить он не успел. Точно так же бесшумно, как и до этого сам хозяин, на пороге беседки возник официант. Он склонил голову в почтительном поклоне и положил на деревянный столик две пухлые папки.

– Здравствуйте, Рамзан! – Игорь Сергеевич приветливо кивнул, на что официант улыбнулся, в очередной раз почтительно склонившись.

– Рады вас видеть!

– И мы вас, – тот согласно покивал с улыбкой, – и мы вас! Ну что, молодой человек, как вы смотрите на аперитив?

– Хорошо смотрю, – немного смущенно произнес Павлик, – легкое что-нибудь, на ваше усмотрение.

Игорь Сергеевич продолжил распоряжаться:

– Давайте, Рамзан, два ваших фирменных. Пока мы тут с меню поколдуем, – он повернулся к гостю. – Тут чудные коктейли готовят, – он выделил интонацией «у», – во всех смыслах этого слова! Сколько раз рецепт узнать пытался – нет, ни в какую. Секрет фирмы! – Игорь Сергеевич шутливо развел руки в стороны. – Тайны Мадридского двора. Но коктейли, действительно, бесподобные. Впрочем, – он подтолкнул к Павлику одну из толстых папок, – кухня тут тоже выше всяческих похвал. Выбирайте!

Павлик открыл папку, напоминающую небольшой гроссбух. Он быстро потерялся в названиях, опять смутился и отодвинул меню.

– Давайте и это – на ваше усмотрение, Игорь Сергеевич.

Тот улыбнулся, хотел, кажется, возразить, однако лишь подмигнул и согласился:

– Отлично! Буду сегодня вашим гастрономическим гидом! Вы к мясу как относитесь, к говядине? Есть тут одно блюдо – очень, я вам скажу, впечатляет!

– Отлично! – Павлик капризничать не стал.

– Еще севиче порекомендую. Креветки свежайшие! Еще вчера, – он улыбнулся, – в теплом море плавали. Или в холодном… А сегодня – на столе!

– Что-то типа сашими? Нормально отношусь, – Павлик снова кивнул головой.

– Нет, молодой человек, – с улыбкой покачал головой новоявленный гастрономический гид. – Сашими ваше по сравнению с севиче Азиза – тень бледная.

Он отодвинул меню и повернулся к Рамзану, который опять, словно тень, возник возле столика и ставил уже на него пару широких бокалов с завлекательно торчащими во внешний мир соломинками. Игорь Сергеевич негромко о чем-то заговорил с ним, но, делая заказ, он даже не заглянул в меню. Рамзан согласно кивнул и слегка улыбнулся, приветствуя выбор гостя. Записей он тоже не делал. Павлик снова отметил, что класс ресторана был налицо. Приняв заказ, официант также незаметно исчез.

– Ну что, ваше здоровье! – бизнесмен поднял бокал, салютуя гостю, и отпил коктейль, одобрительно поцокав в его адрес языком.

– Ваше здоровье, Игорь Сергеевич, – Павлик, все еще смущаясь, отсалютовал в ответ и попробовал угощение. Коктейль, действительно, оказался превосходен. Легкий, освежающий, с едва заметным ароматом лайма и мяты, он производил впечатление вполне безобидного напитка. Но Павлик почему-то сразу заподозрил, что безобидность эта только кажущаяся, и решил быть поосторожней.

– Ну что, молодой человек, время пришло? – его собеседник улыбался и весь прямо-таки излучал неподдельный интерес. – Давайте историю вашу, как пришли вы ко всему этому: к Говинде, Иегове, душе и бессмертию! И что со снами, с которых у вас началось все?

– История… – тот задумчиво сделал глоток и отставил бокал пока в сторону. – Даже не знаю, с чего и начать-то… Уж больно закручено все…

– Как говорит моя мама, – Игорь Сергеевич с лукавой улыбкой продолжал выманивать историю на свет, – не знаете с чего начать – начните с начала! – он сделал еще глоток и тоже отставил коктейль. Вынул из кармана пачку сигарет, предложил Павлику, затем щелкнул своей причудливой зажигалкой и выпустил струю дыма. Он настроился слушать.

– Начало… Да нет начала никакого, – Павлик в растерянности почесал нос. – Начала вообще нет, если уж разбираться в этом вопросе, – искоса взглянув на собеседника, он махнул рукой. – А, ладно… Тут вы правы – начало есть. Условное, конечно, но есть. Не буду быкам хвосты крутить, а то и вовсе ни конца, ни края не будет.

Он снова задумался. Казалось, он ушел так далеко в себя, что на несколько мгновений напрочь забыл про собеседника. Потом, видимо, приняв решение, резко тряхнул головой:

– Только знаете, что? Я вам сейчас расскажу, как все было, но вы скидку делайте, потому что есть тут один тонкий момент. Я же теперь рассказывать буду, из сегодняшнего своего понимания исходя, а истории этой, почитай, уже года четыре, – Павлик глотнул коктейль и отрешенно пригладил непослушную шевелюру. – Сейчас понимание-то другое совсем, – он взмахнул рукой с дымящейся сигаретой, – и вообще… К тому же всегда такая сложность возникает, когда о прошедших уже событиях рассказываешь. Волей-неволей приходится сегодняшнее понимание использовать, а тогда никакого понимания и в помине не было. Короче, через фильтр все попускайте!

Игорь Сергеевич кивком подтвердил свое полное согласие и тоже отпил из бокала.

– Было это, – Павлик закатил глаза, – в июне четвертого. Я почему запомнил: в апреле отец умер, – грусти, которую вызвало это воспоминание, он скрывать не стал, лишь махнул рукой. – Да ладно, переболело все уже… И потом, это не вдруг случилось – дело к тому и шло… Вот в апреле две тысячи четвертого отец умер, а месяца через два буквально вся эта история и началась. День, как сейчас помню, самый обычный был. У меня тогда бизнес кой-какой закрутился, не чета вашему, разумеется, – Павлик послал через стол ироничную улыбку, – ну, как получилось… Беготни полно было, напрягов разных. Но и монета шла, – он улыбнулся, – валом! Думал, теперь такая пруха пойдет – все мечты воплощу, все задумки! Приходил поздно, вставал рано. Зажигать – там в барах, клубах – ни сил, ни времени не оставалось. Пахал как папа Карло. Вот и тогда пришел с работы, пожевал чего-то и спать ложиться уже собрался. Я тогда квартиру снимать начал, один жил, сам себе хозяин. Вот, значит, лег я и вырубился в момент, как обычно, впрочем. И вдруг – сон. Вдруг, не вдруг, – он покачал головой, – это я говорю так только. А со снами там ведь как? Не думаешь ни о чем, просто – бах, и есть что-то! И ты уже не думаешь: «вдруг» это или «не вдруг». Просто есть и все! Вот и тогда точно так же. Вдруг – поле какое-то…

Павлик замолчал, собираясь с мыслями, а потом решительно перебил сам себя:

– Нет, так можно до утра рассказывать, толку не будет, – и в упор посмотрел на собеседника. – Я лучше ретроспективно, что называется… Сразу по делу, чтобы вам понятней было, что да как. Если коротко совсем: лежу я в поле, а рядом – люди. Все в форме военной. Только, – он запнулся, – странного в этом ничего нет для меня: и я в форме. Знаете, как в фильмах показывают про войну-то? Вот точно так все и было. Гимнастерка на мне, сапоги, в руке – винтовка. Рядом, – Павлик задумчиво покрутил головой, – я сказал «люди», а это не просто люди какие-то, а ребята наши, – он говорил очень медленно, тщательно подбирая слова. – В общем, снится сон мне. И в этом сне я не Павлик какой-то там, а солдат, рядовой Красной Армии. Имя-то потом появилось, а тогда, во время первого сна, и его не было. Только там с этим проблем нет, во сне то есть. Там ведь как – снится тебе что-то, и вопросов лишних не возникает: кто ты да как зовут, что делаешь. Раз есть что-то, раз занят чем-то, значит, так и должно быть. Идут события разные, и ты – весь в них, без остатка. Вот, короче, и тогда – точно так же… Лежу я на поле этом как красноармеец, с винтовкой. Рядом – ребята наши, из отделения, – он глянул на Игоря Сергеевича. – Наши – это значит, что все мы – красноармейцы. И по именам я всех знаю как бы, – Павлик чуть нахмурился. – Да и такого вопроса там тоже нет: откуда я знаю всех, почему. Просто лежим мы на поле этом, и вопросов нет, почему лежим. А лежим, – он поерзал на диване, – потому что только что по полю шли. И нас пулеметная очередь уложила всех…

В кабинете неслышно возник официант Рамзан, с невероятной ловкостью моментально разложил на столе приборы, расставил тарелки с закуской и исчез так же внезапно, как и появился. Игорь Сергеевич сделал приглашающий жест, не отрывая, впрочем, взгляда от гостя, и не сделав попытки притронуться к еде. Павлик тарелки тоже проигнорировал: сейчас он целиком был там, на безымянном поле, где бойцов-красноармейцев настиг пулеметный огонь. Встрепенувшись, он залпом допил коктейль и подался вперед, к собеседнику:

– Знаете, что? Это я сейчас говорю: «Сон… сон…», а тогда я как будто проснулся, если уж начистоту-то. Тогда ведь, на поле этом, ни о каком сне и думать невозможно было! Вот уж где реальность-то настоящая! Краски, звуки, запахи! Потом-то я много раз похожее еще переживал, но тогда… Как будто спал всю жизнь и – оп! – проснулся! Сон этот, который сном потом оказался, – Павлик саркастически хмыкнул над собственными не сильно стройными объяснениями, – на десять порядков реальнее реальности любой! Я вам сейчас рассказываю, а оно как живое перед глазами стоит! Поле это, небо синее-синее! Ведь говорят иногда: пронзительное, мол, небо, – он снова закурил, – так вот тогда оно именно таким и было. И не оборот это красивый, а суть. Пронзительно-синее небо! Теплынь… Травка уже зеленая, и я, в эту травку носом уткнувшись, лежу! Запах от земли такой идет – голова кругом!

В беседке-кабинете опять неслышно материализовался официант, поставил перед молодым человеком еще один бокал, вопросительно взглянув на Игоря Сергеевича. Тот одобрительно улыбнулся и показал Рамзану исподтишка большой палец. Павлик с благодарностью взял бокал и пригубил хваленый коктейль.

– Так-то я долго рассказываю, Игорь Сергеевич, а там все – как секунда одна… Вот я во сне, значит, обычный красноармеец. И мы с отделением нашим на опушку деревни какой-то вышли. А там – поле метров триста, ровное такое, чистый стол. И кирха еще стоит, или как там церкви у них называются… Но для меня – точно кирха. Вот мы к деревеньке этой и двинулись, цепью. В два отделения шли, наше – левее чуть, второе – правее пошло. А откуда знаю, какие отделения, вы спросите? – он коротко взглянул на Игоря Сергеевича. – Хрен его знает, знаю – и все! Не Павлик я там, а самый обычный красноармеец, всю войну прошедший. Парень, кстати, молодой, – он прищелкнул пальцами, – но это я вам сейчас объясняю, а там мне ничего никому объяснять не нужно было да и некогда. Как прошли чуток по полю – с кирхи пулемет и засадил! Никого не было, и мы расслабленно так шли! А тут троих из наших – как косой! С нами старшина шел, – Павлик насупился, – Карпатый Иван Кузьмич. Так он только «Ложись!» крикнуть успел! Ну мы носом в землю-то и зарылись! А сверху, с кирхи этой – пулеметчик садит! И ложится все рядом! А там, я же говорил, – стол чистый! Рядом со мной Сережка Логинов тонко так вскрикнул – подранило его… А головы не поднять! Старшина орет: «Окопаться!» Вот мы и давай в землю врываться под очередями пулеметными. А с колокольни так поливает, что там и ни дернуться лишний раз, ни шевельнуться! Вы меня сейчас спросить можете: откуда, мол, подробности такие, – Павлик исподлобья посмотрел на молчаливого слушателя. – Но мне и ответить-то, по большому счету, нечего просто. Это тут рассказывать да объяснять нужно, а там – очевидно все. Шли по полю, пулемет – троих наповал сразу, Серегу ранило… Мы зарываться давай. Только и врыться нам под очередями этими – анриал. Так, голову только, как страус, в песок спрятать да молиться, чтобы пронесло! А этот, сверху, с колокольни, как заведенный, шпарит! Длинными… И по нам, и по второму отделению – без разбора!

Павлик взял вилку и отправил в рот кусок с принесенной тарелки. Жевал, правда, без аппетита. Было видно, что мыслями он опять унесся на то поле возле маленькой немецкой деревушки, где притаился на колокольне немецкий пулеметчик.

– Долгим рассказ выходит, а как короче, и не знаю… – он немного виновато посмотрел на собеседника, но тот протестующе взмахнул рукой, предлагая продолжать. – И вот еще грохот этот от пулемета не отзвучал, а я, – Павлик хлопнул себя рукой по груди, – как червяк, в землю врываюсь! Без лопатки, я отбросил ее тогда… Винтовка – рядом, стискиваю ее, как младенец сиську. А головы не поднять! Не то чтобы там огонь прицельный! Я только направо, на Сережку, смотрю, а у него глаза в пол-лица! Кровью налились… Он зубами скрежещет, но видно: легко его зацепило. Рукав кровью набух, но жить будет! И тут еще главное объяснить нужно, а как – ума не приложу…

Он снова в упор посмотрел на Игоря Сергеевича, и тот поразился перемене, произошедшей с новым знакомым: в его глазах словно проблескивали языки пламени, да и сам Павлик как будто повзрослел на несколько лет.

– Если совсем коротко, так, чтобы суть сразу ясна была: в том «сегодня», в котором мы на поле том лежим, – одиннадцатое мая. Одиннадцатое мая тысяча девятьсот сорок пятого года. Вы опять же спросить можете: откуда я знаю, да только бессмысленный это вопрос будет. Там ведь другая жизнь совсем, во сне, который ярче во сто крат, чем реальность наша. Нет в нем ни Павлика, ни мамы его, ни города Москвы с «Армагеддоном». Ничего этого там нет. А есть только, – он снова призадумался и ненадолго замолчал, – красноармеец обычный. Всю войну прошедший, парень молодой, – и добавил с улыбкой, – двадцати шести лет. И поле это, и колокольня, и ребята из отделения нашего, и старшина – Карпатый Иван Кузьмич. И одиннадцатое мая сорок пятого. Войны уже два дня как нет, если официально-то, – он кивнул, – в Берлине капитуляцию подписали. Но все равно же то бои случаются, то стычки. Вот и у нас: шли нормально по полю этому, считали, что все, аллес капут. Уже мыслями-то дома каждый: встреча, родные… А тут – бах! – и снова-здорово! И одно в голове – самая главная, как я вам скажу, мысль – Павлик задумчиво пожевал губами, – про конец войны. Про капитуляцию эту, про дом. И пулеметчик на колокольне, он как из другой жизни уже. Ведь кончилось все для всех, а тут – раз! – и на тебе!.. И от того-то все нереальным и кажется, как во сне, – он слабо улыбнулся. – Сам понимаю, что коряво очень излагаю. Вроде бы и так сон, а я еще конструкции сложные строю. Только там, на поле, ни о каком сне и подумать невозможно было. Вот уж где реальность-то, я вам скажу! А сном эта реальность из-за пулеметчика видится, что вдруг в одночасье снова войну вернул очередями своими. Но это сейчас я вам про мысли свои рассказываю, которые вроде как у меня тогда были, а ведь тогда и мыслей не было никаких, как я сейчас думаю и помню. Тогда мысль одна билась, – он снова посмотрел на собеседника прямым и решительным взглядом, и тот опять поймал себя на ощущении, что Павлик как-то разом повзрослел лет на десять, – ужас животный. Не мысль даже, чувство, скорее… Просто ужас животный, и больше ничего нет. А если и есть, – он пожал плечами, – так только одно: не должно такого быть! Не может просто… Все кончилось уже, все – нет войны! И вот – троих, как корова языком! Может – не может, а оно вот как повернулось…

Игорь Сергеевич слушал молча, сигарета в пепельнице истлела почти до основания. Вокруг уже опускались сумерки, но вечер оказался теплым, очень домашним и приветливым, что вступало в ощутимую дисгармонию с рассказом.

– И? – он нарушил воцарившуюся тишину.

– Проснулся я, – встрепенулся Павлик. – Бац! – и вот она, комната моя… Часы светятся. Только ощущение странное очень, как мне потом подумалось. Как будто спать я продолжаю, или наоборот – заснул. Там, во сне, на поле – вот где реальность! Яркое все, сочное, живое прям! А тут, – он пожал плечами, – в комнате моей, серое все какое-то… Как сон, если уж так говорить. Размытый и неотчетливый.

– Однако! – Игорь Сергеевич закурил и отпил из своего бокала. К тарелке с закусками он даже не притронулся: похоже, рассказ захватил его целиком и полностью. – И как вы потом?

– Я-то? Сначала вообще в себя несколько минут прийти не мог. Такое ощущение, как я потом для себя прикидывать начал, что меня – настоящего, – Павлик утвердительно кивнул, – того, с винтовкой и в форме который, вдруг куда-то забросили одним махом. И я себя помню, – он выделил интонацией это «помню», – а отдуплить, понять, в смысле, где я, кто и зачем, не могу. Вот так несколько секунд, а может, и минут и пролежал. Как в промежности какой-то – и не там, и не тут! Как мышь из-под метлы, мокрый! Потом, чуть сознание в норму пришло, вскочил. По комнате с перепугу пару минут метался: в толк взять не мог, что же делать нужно? Сейчас-то смешно все выглядит, а тогда, – он поежился, – как в аду побывал! Да и не выбрался еще из ада-то! Вскочил, а не пойму, где реальность, а где сон. Ну потом, ясно дело, отошел. Воды попил, пару сигарет, помню, выкурил – оно вроде бы и отпускать начало. А самое главное, – Павлик нахмурился, – ощущение нереальности не оставляло. Всего вокруг – комнаты и вообще… – он неопределенно развел руками. – Уж больно там, во сне, все взаправду было. А тут – копия бледная! Но ничего – пришел в себя. Сказать по правде, засыпать стремно было. Лежал, ворочался… Ничего, отрубился и – до утра. Утром еле вспомнил про сон этот, вы не поверите, – Павлик усмехнулся, а собеседник как-то странно посмотрел на него. – Ночью как живое все, а потом будто вымело все из памяти подчистую! Потом, к обеду уже, как током шарахнуло. Все в мельчайших подробностях – перед глазами, а я на встрече был, – он хмыкнул, – обсуждали дела с товарищами. Они мне аж воды предложили – так, видать, в лице переменился. Но мне тогда не до того было, выкинул я это из головы – мало ли, что кому снится. Хотя ощущение той вот ненатуральности, нереальности какой-то, – он обвел руками окружающее пространство, – еще приходило… Короче, жизнь опять завертелась! А тогда – день за пять, я же говорю: начало самое дела своего. С одним – договориться, другому – дать, с третьими – контракты там, вагоны всякие, – Павлик махнул рукой. – Жизнь ключом забила, и сон этот как в Лету канул. На время, что потом и выяснилось, он канул. Я-то обрадовался, да рано! Короче, чтобы, и вам мозги долго не пудрить… Неделя, может, прошла, и – как под копирку! Точнее, – он покрутил в руках бокал, – не то чтобы под копирку… А как бы сказать правильнее… Опять все, как и в первый раз! И опять – с листа чистого! У меня-то там, во сне, и мыслей никаких нет, что не реальность это все, а сон. И воспоминаний нет, что было уже это и бояться нечего – один хрен проснусь! Одним словом, как в первый раз в первый класс попал. Грохот тот в ушах стоит, – Павлик взял вилку и бездумно отправил в рот кусочек закуски, – запах от земли весенней… И ужас все тот же…

Он горестно покряхтел, провел рукой по волосам и продолжил:

– Я вам сейчас и десяти процентов передать не могу от того, что ощущал тогда! И чувство опять это – несправедливости дикой, бессмысленности какой-то происходящего… Войны ведь и нет уже два дня как, и всем, кто остался, одна дорога – домой! Да мы уже дома все мысленно и есть. А на деле – какой там дом, смерть стоит в одном шаге. И даже не в одном – в половинке… Я только одного заметить успел из наших, кого сразу наповал уложило, – Вадика Чеснокова. Он через одного от меня справа шел, – лицо Павлика побледнело. – Сначала Сережка лежит, стонет, справа от него – Вадик. Не стонет – молчит… Как подкошенный лег, без крика, без стона. Даже «Мама!» сказать не успел. И тишина… В небе – я вот вам сейчас рассказываю, а перед глазами так и вижу – хрень какая-то пернатая. Грохот еще отзвучать не успел, а она поет уже что-то в небе том пронзительном. И из-за тишины этой гробовой – пулемет-то притих – и звука этого с неба – вообще сюр полный! И снова ощущение – как нереальное все. С одной стороны, – Павлик помотал головой, – реальнее и быть не может, а с другой – как марево какое-то, наваждение… И самое страшное – прямо сейчас команда будет «В атаку!». И мы все знаем это: и я, и ребята рядом. Там вариантов-то нет, только к колокольне той бежать да валить ганса полоумного, что на ней засел. А поле – как стол: ни спрятаться, ни укрыться, только если удача какая, – он устало сгорбил плечи. – И ощущение у меня там, во сне, конечно, что удачи из нас никому не будет. На поле этом ровном могила – да, пожалуйста, а удача – откуда она там? И чувство еще вдруг появилось, как будто и не чувство даже, а знание. Понял я вдруг, что не уйти мне с поля этого – как приговор вдруг вслух зачитал кто-то… И ни обжаловать его, ни отменить… Вот говорят: внутреннее знание. А оно именно что изнутри приходит, знание это. Интуицией назови или еще как – разницы нет. И вот от этого всего такая безнадега на меня накатила, таким нереальным все показалось, что проснуться захотелось, – Павлик чуть пожал плечами. – Ну, или не проснуться… А как сказать правильно, и не знаю. Желание, чтобы кончилось все. Там, на поле этом, как-то все очень по-своему. С одной стороны, однозначно очень. Вот – ты, вот – поле весеннее. В небе – то ли жаворонок, то ли еще какая хрень пернатая горло дерет. Вот колокольня… И пусть войны уже нет, и ты дома уже почти, а на деле сейчас команда будет, и – вперед! С криком, с ужасом этим животным – вперед! На очередь…

Он надолго замолчал. Игорь Сергеевич терпеливо ждал продолжения. В кабинете призраком возник официант, и на столе материализовались еще два бокала и огромное блюдо с дымящимся мясом. Однако ни Павлик, ни Игорь Сергеевич не обратили на мясо никакого внимания. Оба молча курили, потом Павлик отпил из бокала и продолжил:

– Сон этот, второй который, он – как бы первого продолжение. Я сейчас вам рассказываю – так один в один выходит, а на деле дольше все было. Будто пленку чуть дальше промотали с фильмом, – он тяжело вздохнул. – Ее мотает кто-то, пленку эту, а мне – смотреть. После грохота того и глаз Серегиных я с ужасом одного только и жду – крика «В атаку!». И знаю: еще минута, может, две, а конец – один. Ну, если только старшина удумает что-то, хотя… – Павлик хмыкнул. – Там и думать-то нечего – брать нужно колокольню эту! Перебежками, цепью, россыпью… А нам – ни назад не сдвинуться, ни вперед. От опушки-то мы ушли метров сто, считай. Этот, на колокольне, как продумал все. Подпустил, и на тебе – как мишени в тире. А давит!.. – он прищелкнул пальцами. – Ощущение это… Несправедливости. Я сейчас опять, наверное, сбивчиво говорить могу, но штука в том, что каким-то макаром я знаю, что всю войну без царапины единой прошел. Хотя, если разбираться начать, ничего странного в этом и нет. Любой нормальный человек про себя все знает, хоть во сне, хоть наяву. Так вот там мысли такие в голове и роятся: всю войну – ни ранения, ни контузии, и – вот оно, бинго! Сейчас, как памятник, встанешь и примешь на грудь все эти граммы свинцовые. И понимаю я, – он снова ковырнул вилкой из тарелки, без аппетита прожевал и продолжил, – что команды-то и нет вот по этой как раз причине! И Егору Кузьмичу, и остальным всем, им, как и мне сейчас, те же мысли в голову лезут: «Все!.. Баста!.. Кончилось все, и никто больше умирать не должен! И колокольня эта, она вообще ничего решить не может, и ганс тот обмороженный – откуда взялся-то он? Нам бы только отсюда выползти, а дальше…» – Павлик махнул рукой. – Только вот знаю я уже, что кому как, а мне ничего такого не светит. Я тогда, – он мотнул головой, – он, вернее, парень тот на поле, как будто умер сразу. Знаете, как оно бывает? Ты еще живой лежишь, дышишь, на теле – ни царапинки, а на деле – все уже. А то, что живой ты пока, так это отсрочка просто, – Павлик залпом махнул свой бокал. – Игорь Смирнов, – он мягко улыбнулся, – так зовут меня. Вспомнил, – он тряхнул головой. – Да и не вспомнил я, само это имя всплыло. И странного тут ничего и нет, как я сейчас понимаю. Мы же всегда знаем, кто мы такие? Или думаем, что знаем, – он подчеркнул интонацией слово «думаем». – А потом – хлоп! Как вспышка какая-то, как будто переключили что-то – и я опять у себя в комнате!

Игорь Сергеевич, напряженно слушавший каждое слово, крякнул и взял со стола маленький колокольчик, который Павлик раньше не замечал, коротко звякнул – и на пороге возник Рамзан.

– Я, Павел, с вашего позволения, рюмочку покрепче чего закажу. Уж больно, – он покрутил головой, – рассказ ваш впечатляет. – Граппы, Рамзан, пожалуйста, граммов сто, – официант коротко кивнул и вопросительно посмотрел на Павлика.

– А я бы текилы, если можно.

Напитки появились на столе буквально через несколько минут. Павлик в очередной раз подивился скорости, с которой Рамзан умудрялся их обслуживать. Разлив выпивку по стопкам официант исчез в своей фирменной манере – незаметно. Собеседник Павлика отсалютовал ему рюмкой:

– За рассказ! Впечатлили, признаюсь, – он махом выпил и одобрительно заухал. – Я, кстати, кальян попросил. А то обещал ведь – кальян, оазис!

– Кальян – хорошо! – Павлик отпил текилы. – Вещь!

– У Азиза все первосортное, – Игорь Сергеевич согласно кивнул. – И еда, и напитки. Продолжение-то будет?

– А то! – Павлик тяжело вздохнул. – Это ж начало только самое, преамбула, можно сказать. Вершок! За ним и корешки пойдут, – заверил бизнесмена Павлик и с минуту молчаливо помешивал соломинкой в пустом бокале. – В общем, проснулся я опять. Но еще хуже, я вам скажу, чем в первый раз: аж подлетел с постели мокрый насквозь! А самое страшное – я вообще понять сначала не мог: где я и что со мной. Мысль первая была: «Что за хрень вокруг?» Как будто выдернули меня – Игоря Смирнова этого, в смысле, – с поля того. Выдернули и на кровать непонятную уложили в комнате незнакомой, – он снова надолго замолк, потом пригубил из рюмки и продолжил. – Ощущение нереальности – двойное. Минут пять, думаю, я в ступоре полном был. Как раздвоился… С одной стороны, я – Игорь Смирнов, красноармеец этот, с другой – Павлик. И сразу не врубиться, кто на самом деле-то я. Вроде один, но в двух лицах сразу. Сложно объяснить, что я тогда ощущал. Кто не любил – тот не поймет, как в народе говорят. Только кто пережил такое, тому хоть что-то ясно быть может. Когда немного в себя пришел и комната меня пугать перестала, я к шкафчику на кухне ломанулся. Была там у меня нычка… – Павлик чуть заметно усмехнулся, – Бутыль вискаря ирландского. Так я два стакана залпом махнул, как воду из-под крана. Без запивки, без закуси… Я так-то слаб на это дело, – он улыбнулся, – хмелею быстро очень, а тут – ни в одном глазу! Сижу на кухне, свет везде поврубал. Стакан отставил, сигарета дымится, а в голове – поле, грохот от пулемета, глаза Сережки того, который в руку подранен. Я ведь только имя свое вспомнил… Да и не вспомнил даже, правильнее сказать, а всплыло имя само как-то – Игорь Смирнов, как мне Серега справа-то шепчет: «Игорек, больно как!», – Павлик снова пригубил из рюмки и затянулся, – а мне ему заорать хочется в ответ: «Куй ли там больно-то! Вот сейчас старшина «В атаку!» проорет – вот там, действительно, больно будет!». Как будто он виноват в чем…

Павлик обвел глазами дворик: на улице уже окончательно стемнело, и по всей его территории зажглись массивные светильники. Подсвечивался и пруд. Лазоревая вода переливалась разноцветными бликами, маленькие рыбешки по-прежнему весело сновали возле камней.

– В общем, шиза полная, – продолжил он. – Но недаром мудрые люди говорят: время все лечит. Через час я вискарь добил, вроде брать он меня даже начал чуть-чуть. Только спать я идти не могу. Физически не могу! Думаю: лучше теперь вообще спать не буду, – Павлик саркастически хмыкнул, – чем еще раз такое кино про себя смотреть. Вырубился уже под утро, считай. Работу проспал, встречу, – он махнул рукой, – все, что можно только! Одна радость – как убитый спал. Темнота спасительная – как будто в яму какую-то черную провалился. Я вот тогда впервые, наверное, про небытие подумал, что же это за такое. И Гамлета, кстати, вспомнил… Не знаю уж, – Павлик досадливо потер переносицу, – правильно ли я думал тогда, но мысль пришла сразу: есть такое бытие, что после него любое небытие сказкой покажется! Вот после поля того жизнь отдашь, чтобы ничего такого отродясь в жизни твоей больше не было! А если уж по-другому никак, – он на миг задумался, – лучше уж вообще пусть ничего не будет, чем такое…

Игорь Сергеевич воспользовался паузой и протянул Павлику тарелку с кусками мяса.

– Вы хоть пару кусочков попробуйте, пока теплое. Это гордость Азиза, – он усмехнулся, – если так сказать можно. А-са-до. Аргентинская кухня. Азиз его где-то попробовал и рассказывал, что год потом успокоиться не мог: все рецепт искал. Потом кардинально вопрос решил: на пару месяцев в Аргентину уехал, – он расхохотался. – Там стажировку и прошел. Но результат, – Игорь Сергеевич причмокнул языком, – впечатляет!

– Спасибо, – Павлик ковырнул мясо, положил кусочек в рот и принялся жевать. Глаза его широко раскрылись, а его большой палец вверх тут же взмыл вверх в недвусмысленном жесте восторженного одобрения. – Ни фига себе! Пальчики оближешь! Ни разу я ничего подобного не ел! Чтобы из мяса такое сделать, м-м-м!.. Фокусник ваш Азиз!

– Фокусник, – гастрономический гид, довольный реакцией своего подопечного, кивнул, соглашаясь, и добавил с усмешкой, – только рецепт не выдает. Смеется. Нужно, говорит, – сам разбирайся! Ищи, пробуй, а так – с чужих слов да на чужом опыте – никакой радости для души нет. Как будто я для радости души рецепт спрашиваю, – Игорь Сергеевич шутливо развел руки в стороны. – Оригинал, одно слово…

– Может, и прав он, – Павлик отправил в рот еще кусочек. – С одной стороны, конечно, так и есть. Когда сам все пройдешь, сам все тонкие моменты раскроешь, оно, ясен пень, вдвойне ценнее становится. С другой стороны, – он пожал плечами, – так можно никогда и не попробовать асадо это ваше. Где рецепт искать, где – мясо? В Аргентину на месяц свалить не каждый может, чтоб живот порадовать…

В беседке появился кальянщик. Несколько минут умелых манипуляций – и оба гостя уже выпускали струи ароматного дыма под развеселое бульканье.

– Ну а дальше-то что? – Игорь Сергеевич отложил кальян и подался вперед к собеседнику.

– Если попросту, думал, крыша поехала. Причем, именно так в тот момент и подумал. Один-то раз – ну ладно, мало ли, как говорится, что присниться может, а второй-то раз на случайность уже не спишешь! Я ведь не только про Кришну с Иеговой тогда не думал, но и про сны себе никаких вопросов не задавал…

Павлик задумчиво рассматривал дворик, украшенный горящими уже светильниками. Все беседки были заняты, но вокруг стояла непривычная для ресторанов тишина, удивившая его больше всего. Складывалось ощущение, что все посетители разговаривали исключительно вполголоса, чтобы не мешать друг другу. Официантов не было видно, но стоило только возникнуть какой-либо нужде, Рамзан мигом возникал в беседке, как черт из коробочки, молниеносно доставляя все необходимое.

– Я, Игорь Сергеевич, тогда себе почти никаких вопросов вовсе не задавал, – вздохнул молодой человек, – ни лишних, ни вообще… Шло все по накатанной и шло себе. А что именно шло, почему по такой накатанной шло, а не по другой какой-то, с кем все это шло или случалось – вот уж эти подробности меня вообще никак не парили, – Павлик мрачно усмехнулся и кивнул собеседнику, – до поры до времени, как выяснилось. Правильно Будда сказал: все хорошее когда-нибудь заканчивается! Да и плохое тоже, – он тряхнул головой – Вот и у меня закончилось все и сразу. До этого-то как сыр в масле катался, как потом уже понял… Терки из-за бизнеса копеечного моего, разборки местечковые – все таким детским лепетом показалось… Проблемы разом исчезли, точнее, ясно стало, что и не проблемы это, а так, семечки. Да и созданы все эти вопросы и проблемы тобой самолично, если разбираться начать. А сон этот – вот настоящая проблема, как выяснилось, – он невесело хохотнул. – Это потом уже было, год спустя, наверное… Я на тренинг как-то попал к коучу одному, как сейчас говорят. Модный, сцуко, дорогой, – Павлик искоса посмотрел на Игоря Сергеевича. – На вас, кстати, чем-то похож, вы уж не обижайтесь, только помоложе. А так – чистый успех, а не человек! Этот хрен нам восемь часов про позитивное мышление втолковывал: как важно оно да как развить его, да какие потом преференции можно получить. Ему верить – не жизнь, а сказка начнется, когда голову свою с негатива на позитив перестроишь!

Он с сомнением посмотрел на пустую рюмку. Игорь Сергеевич опередил его и подлил из маленького графинчика текилы. Павлик благодарно кивнул и взял ее.

– Тут ведь и коучем быть не обязательно, ослу последнему посыл этот ясен: когда все хорошо у тебя, то все хорошо, и по-другому быть не может. В таком-то случае позитивное мышление формировать проще репы пареной. Да и чего его формировать-то тогда? – он разгорячился. – Встал с утра, а у тебя все «в шоколаде»! Оно, разумеется, само собой и сформируется, мышление это позитивное. А вот когда у тебя крыша течь начинает, тогда откуда позитивное мышление взять? – Павлик залпом осушил рюмку. – Так этот коуч нам еще, знаете, что втирал? Что проблем не бывает! Вообще, говорит, нет проблем – ни как класса, ни как явления. Главное, мол, это самое позитивное мышление сформировать – и все проблемы исчезнут разом! А так, в действительности, проблем нет! Их, проблемы свои, люди сами, мол, себе же придумывают и создают. Слушал я его и сон тот вспоминал. Так-то я с этим коучем согласен, – Павлик утвердительно покивал, – проблем, действительно, нет. Сон тот разве можно проблемой назвать? Да нет, конечно! Это ж не проблема, а пиздец натуральный, простите уж за прямоту, кромешный к тому же. Ясен пень, пиздец – это же не проблема никакая! Пиздец, – он начал постукивать кулаком по столу, – это просто пиздец! И его ни проблемой не назовешь, ни еще как… Этому баобабу-коучу такую бы пляску в жизни устроить, а потом посмотреть, как его метод работать будет, на практике, я имею в виду! Встал с утра, а ты – хрен знает кто такой: то ли Игорь Смирнов на поле под пулями, то ли Павлик, у которого крыша отъезжать начинает! Впрочем, – он выдохнул и махнул рукой, – бог с ним, с коучем с этим! Вот тогда-то у меня полный алллес и начался. Первое – это, конечно, страх с катушек слететь. Только страх этот, он человеческий очень. Это первая реакция такая. А вот дальше – все хуже…

Он забулькал кальяном, выпустил струйку дыма в направлении неба и продолжил:

– Я же тогда впервые о смерти задумался, если начистоту говорить… Потом-то много мыслей было по этому поводу, а тогда – впервые. Мы ведь как живем? – он вопросительно посмотрел на собеседника. – Вроде бы каждый знает, что мир вокруг нас – временное, так сказать, явление. Вроде ж и знаем, что умрем, что закончится жизнь, сколько бы там тебе отпущено не было. Но ведь не живем мы этим знанием! Это же как будто мертвая информация какая-то: что есть она, что нет ее… И знаем, казалось бы, что для каждого свой срок придет, свой черед, а живем, как бессмертные, как будто никогда нам отсюда уходить не придется. Далеко смерть-то от нас – вот и видится она нам абстракцией туманной. И рядом, опять же, и люди мрут, а по телику так и вообще чего только не показывают, но ведь не верит никто, что его та же учесть коснется, – Павлик оживился. – Вот ведь парадокс забавный! Все всё знают вроде бы, а вот по-настоящему не верят! «Со мной, – каждый про себя думает, – чтоб такое – да ни в жисть! Со мною – потом, когда-нибудь!» И это, я думаю, почти у всех так. А на поле том, – он зябко поежился, – там сразу все по своим местам расставлено. И отсрочек никаких… Пару минут разве что – старшине на команду, а потом – яйца зубами зажать, и – вперед! Встать, руки раскинуть, чтобы красоту эту в себя в последний раз впустить без остатка, и – вот она, родимая!.. Небытие гамлетовское… И не абстракция это, не поллюция умственная, а грозная реальность, за которой – хрен его знает, что такое.

Он замолчал и надолго погрузился в себя. Игорь Сергеевич задумчиво булькал кальяном и терпеливо ждал. Наконец, он не выдержал и нарушил затянувшееся молчание:

– И как вы разбираться с этим начали?

– С трудом, – криво усмехнулся Павлик. – Это сейчас все проще. И в сети с каждым днем информации больше и больше, сайты разные специализированные, форумы… Да и в книжный зайдешь – глаза разбегаются! Одно слово – бум эзотерический. А тогда, в четвертом году, еще поменьше всего было. А так ведь и не знаешь, куда сунуться-то! – он покачал головой. – В мозгу один вариант только рабочий – в психушку сразу сдаваться идти! А первая мысль тогда, кстати, такая и была: идти туда и все как на духу эскулапам выложить. Я ведь от чего в шоке-то настоящем был? Да от того, что я ведь реально на поле том оказался… – он понизил голос и чуть подался вперед. – Звучит дико, сам понимаю, но из песни слов ведь не выкинешь! И как бы оно сейчас ни звучало, а тогда я точно знал, чутьем каким-то внутренним, что я на поле том в действительности был! – он отрицательно помотал головой на невысказанное возражение. – Знаю, все знаю, что вы мне сейчас говорить будете. Сознание – штука темная, сны – вопрос неизученный! Все это проходили! Но я, Игорь Сергеевич, вам так скажу: после сна этого у вас у самого никаких сомнений не осталось бы. И я же не сумасшедший! Я ведь все понимаю, – он похлопал себя по груди, – вот он я, Павлик-то! Это, конечно, кто бы спорить стал? Только одновременно я еще и тот Игорь Смирнов, который на поле весеннем перед кирхой лежит. Под небом синим и пронзительным… Вот в двух лицах я и получаюсь, и какое из них настоящее – поди разберись еще. С одной стороны, вот он я, Павлик Андреев, тридцати четырех лет отроду, а с другой – Игорь Смирнов, двадцати шести. С одной стороны, я в «Армагеддоне» с аллигатором текилу пью, а с другой – сейчас вот команда Ивана Кузьмича раздастся – и все, финиш. Только и успеешь, что руки в стороны широко раскинуть да принять прямо на грудь граммы те горячие, – губы Павлика задрожали. Он словно осунулся лицом, и его новый знакомый в который уже раз подумал, что выглядит этот молодой человек теперь куда старше обозначенных тридцати четырех.

Неслышно подошел кальянщик, вопросительно посмотрел на Игоря Сергеевича и, быстро совершив требуемые манипуляции с углями, также незаметно исчез.

– В психушку я, разумеется, не пошел. Хотя там бы, полагаю, с распростертыми объятьями меня приняли. Как услышали бы эссе мое, сразу бы в уютное и ограниченное пространство определили бы, с желтыми стенами. А из эссе еще, поди, пару докторских скроили б добрые эскулапы, – он потер макушку. – Начал сам разбираться. А как разбираться-то? Поговорить особо не с кем, да и не знаешь, с чего начать толком, – Павлик ковырнул вилкой кусок остывшего мяса в тарелке. – Вот и начал, как мог. И в Интернете копал, и в книжных рылся, чтобы хоть за что-то уцепиться, хоть какой-то вектор для поисков дальнейших наметить. А снов этих и нет в помине! Я и нарыть-то толком ничего особенного не успел – думал, все, конец кошмара, как бабка отшептала! Рано радовался, – он тяжело вздохнул. – Может, недели три перерыв-то и был. Потом – один в один! Рассказывать по третьему разу – смысла нет особого. Все как под копирку! Словно кино кто-то крутит для меня. И мысли – один в один, и эмоции, – Павлик нахмурился. – Хотя, вру: какие там эмоции особенные? Всех эмоций – ужас только животный да мысли, что не должно так быть, что не бывает на свете несправедливости такой! А еще я вам скажу: из раза в раз все сильнее чувство это, что не выйду я с поля, никак не выйду. Безнадега эта все сильнее и сильнее, обреченность… Вот, разве что, и разница вся. Хотя, – он наморщил лоб, – именно в тот, третий раз, я и испытал чувство это, что делать мне что-то нужно. Срочно, причем, нужно, и прямо сейчас. И как будто мысль в голове застряла: если вот немедленно не пойму, что делать надо, так до скончания века и буду на поле том лежать в вечном ужасе адском. Правда, тут не поручусь: может быть, и потом это уже всплыло. Но третий сон – как и второй, точно. И ощущение потом было, что это словно кольцо какое-то.

Павлик прищелкнул пальцами, оживляя память:

– Помните, фильм такой был – «День сурка»? Смотрели? – его собеседник улыбнулся и кивнул. – Один в один ситуация! Там же герой главный, которого Билл Мюррей играет, когда понял, что как по кругу ходит, он же выход искать начал! Пытался придумать что-то, чтобы из колеса этого вырваться, проклятого и заколдованного. И тоже ведь поначалу понять не мог, что делать ему нужно, чтобы кошмар тот прекратить. Вот и у меня во сне, видимо, ощущение похожее крепнуть начало. Но это я отвлекся уже, – он махнул рукой. – Короче, проснулся я. До утра глаз не сомкнул. Мыслей уже – что попустило, и кончилось все – нет и в помине. Сидел, курил, трясся. В мозгу только и крутится: «За что мне все это?» Впервые про Бога подумал! Ну не то чтобы серьезно там, но подумал! Наутро опять в Сеть полез. Теперь стимул был настоящий: понимать начал, что добром дело уже не кончится. Да еще загон все сильнее и сильнее, что с катушек слечу окончательно! Так и буду дурачком жить: в реальности нашей, а сознанием – навечно на поле том застряну, в ужасе да безнадеге кромешной. Не поверите: «День сурка» раз пять пересматривал, особенно по ночам, чтобы спать не ложиться только. Как почувствую, что уже все, тогда только и откидывался… Спать, я имею в виду, откидывался. Как засыпал – толком и не помню… Несколько дней так и прошло. Рыться продолжал и в Интернете, и в книгах. Но со снами вопрос темный оказался, а информация – однобокая какая-то. Народ все больше толкованиями занимался: что значат сны да к чему они привести могут. А тут дураком нужно быть, чтобы не понять, к чему это привести может. Ясень пень, только к персональной палате, в которой стены мягким обиты, а более ни к чему. Вот за этими занятиями неделя и прошла, ну, может, дней пять-шесть… И опять…

Павлик снова поковырял вилкой в тарелке, зацепил кусок мяса, но есть не стал.

– И опять – двадцать пять, за рыбу деньги! Повторяться смысла нет: все то же самое. Грохот очереди пулеметной, ужас животный, глаза Серегины, «Больно!» его. Запах с ума сводит земли свежей. И от контраста такого, я думаю, еще нереальнее и страшнее все. Вокруг – весна ведь, птички поют, травка зеленая, природа воскресает и радуется. Этому всему – жизнь, а нам – смерть… Да и не в смерти вопрос-то…. Я ж всю войну прошел, смерти-то повидал в достатке, – он искоса взглянул на собеседника и виновато улыбнулся. – Я – это тот, Игорь Смирнов который, двадцати шести лет, мордой в землю весеннюю впечатанный. Самое страшное тут – именно контраст этот да несправедливость. Чтобы покороче немного, сразу скажу: пятый, шестой сны – они один за другим пошли, может, в несколько дней разница… Вот тут я взвыл по-настоящему, – Павлик осунулся лицом, – по-взрослому, что называется. Вам показаться может: привыкнуть был должен, а на деле – наоборот. Я на пару дней в зажигалово жесткое ушел – надеялся, поможет. С утра и начал, как раз после последнего сна… Шестой это был, как сейчас помню… Я им счет-то вел, да и потом такое не забудешь, если уж честно. И хоть сон – как под копирку, но нет никакой разницы для тебя, в смысле, нет привычки к нему, воспоминаний там, что было это уже все. Все – как в первый раз. И накал один и тот же. А тут уже, наверное, система нервная уставать стала, сдавать. Я, если честно, – он в упор посмотрел на собеседника, – чего греха таить, про небытие это всерьез задумался. Не то чтобы о суициде конкретно, но появились мысли нехорошие тогда… Пару дней пробухал – снов нет вроде, да и умом-то понимаю, что в запой вечный не уйти ведь! Начал с удвоенной силой в Сети рыться… И тут я впервые про сновидения и услышал, – Павлик выделил ударением второй слог. – Если коротко совсем, насколько возможно, то сновидение – это совсем другая штука, нежели сон обычный.

– А разница в чем? – Игорь Сергеевич смотрел с интересом.

– Так я же про это и начал, – кивнул Павлик. – Совсем коротко не выйдет, конечно, но попробую, как смогу. Со снами, Игорь Сергеевич, вообще не совсем просто. Или, лучше будет сказать, вообще все запутано. Если по классике научной, так там – проще пареной репы, конечно. У ученых – у них все проще пареной репы. Если им верить, так сны – это результат мозга работы. Дескать, мозг, когда в другой режим переходит, в ночной то есть, то и начинает картинки всякие выдавать, на основе впечатлений дневных. И сны, собственно, мозг из дневных переживаний и конструирует.

– Ну да, – бизнесмен понятливо кивнул. – А что не так?

– Если коротко, вообще все не так, – хмыкнул Павлик. – А если подробно, тут литр нужен, и история моя никогда не кончится. Если по сути, то, что такое сны, никто толком не знает. Некоторые думают, что знают, ученые вон, к примеру. Хотя, – он почесал нос, – ученые тоже разные бывают. Но есть такие товарищи, кто эти сны исследовать начинает. Обживаться в них, управлять ими…

– Что значит «обживаться»? И как это снами управлять можно?

– Тут история сложная вырисовывается. Сначала надо обязательно понять, что ты спишь. Осознать, что все, происходящее сейчас, – сон. У вас такое было когда-нибудь?

– Было, – Игорь Сергеевич с улыбкой кивнул. – В детстве самом, несколько раз. Но это давно очень было, я сейчас и не вспомню уже толком, когда. Совсем еще ребенком маленьким был. Только помню, – тут он улыбнулся мягко и неожиданно тепло, – что, как понял я, что сплю, так радость – аж до слез, восторг! Но это мгновения какие-то длилось – узнавание, а потом проснулся сразу. Надо же… Я уж и забыл про это! Если бы вы сейчас не напомнили…

– Вот, короче, и ключ, – Павлик показал большой палец. – Если не проснуться, а помнить, что это все вокруг – сон, то снами управлять можно! И еще много чего…

– А зачем снами управлять-то? Смысл в этом какой? С практической точки зрения?

– С практической – прямой. С практической точки зрения тут один сплошной смысл и есть. Мой случай – лучший пример, кстати. Если бы я во время кошмара этого, когда от ужаса на поле корчусь, осознал, что все происходящее – не реальность, а сон, разве я бы дальше мучился от страхов своих? Разве мрак этот кромешный продолжался бы? Да нет, конечно! Если бы я понимал тогда, что проснусь через минуту, весь кошмар сразу бы одним махом и закончился! Но это одна сторона медали только. Я же вам про управление снами говорить начал, а это уже вообще другой коленкор. Вначале осознать нужно, что все происходящее – сон, а дальше, как только вы это осознали, можно уже и сценарий менять. Это же реальность наша повседневная – жесткая и статичная, а в снах ведь совсем другие законы. Там, если навыки должные иметь, можно и ход событий менять, и на реальность сна воздействовать! Как люди знающие утверждают, много чего можно, хоть бы и колокольню с пулеметчиком этим мысленно уничтожить! Законы сна, они ведь другие совсем, там даже ограничения мира нашего физического не работают. Кто-то летает во снах, кто-то по воде ходит…

– Ход мыслей ясен, – визави Павлика c улыбкой кивнул. – Только практический смысл этого мне не понятен, уж извините. Хоть летайте вы во сне вашем, хоть по воде ходите, но это сон просто, а не реальность, в которой мы с вами живем…

– Охренеть и не встать! – Павлик радостно всплеснул руками. – А вы, скажите-ка на милость, как различаете-то их – реальность нашу и сны? Дефиницию, про которую вы так говорить любите, вы как тут осуществляете?

– Странный вопрос, – Игорь Сергеевич пожал плечами. – Тут, как мне кажется, любой нормальный человек отличит, где сон, а где реальность жизни. Если специально тумана не напускать, естественно. И, как вы сами выразиться изволили, – он с привычным своим лукавством усмехнулся и подмигнул, – интуитивно я эту саму дефиницию осуществлю. Интуитивно и безошибочно…

– Угу, – Павлик радостно засучил ногами, – любой, говорите? Интуитивно и безошибочно, говорите? Так вы же мне только что сами сказали, что лишь пару раз такое с вами было, да и то в детстве далеком! И добавили еще, что на миг всего и осознали, что вокруг – сон. Радость испытали, восторг, а потом – снова провал в сознании и амнезия сплошная. Где логика-то у вас? То про безошибочную и интуитивную дефиницию говорите, мол, проще пареной репы осознать, что сон вокруг, то признаетесь, что лишь пару раз в далеком детстве у вас такое и получалось! Что-то у вас тут одно с другим не клеится, если хотите мое мнение знать!

Мужчина некоторое время молчал, переваривая аргументы своего молодого оппонента, а потом несколько неуверенно махнул рукой:

– Ну, знаете… Мой пример, если уж на то пошло, совсем неудачный. На мне статистики не построить, не снятся мне сны, как я вам уже говорил. Редко совсем, да и тех я толком не помню…

– Кроме пирамиды, если уж на то пошло! – Павлик хитро подмигнул, а у Игоря Сергеевича непроизвольно дернулась щека. – Вы мне вот сейчас без хитростей скажите: у вас, когда вам сон этот, про пирамиду который, снился, сомнения были, что настоящее все вокруг? Что это взаправду все с вами происходит? – он подался вперед и требовательно смотрел на озадаченного собеседника.

– Нет… Пожалуй, нет… – Игорь Сергеевич после короткого раздумья отрицательно покачал головой. – Не было сомнений, ваша правда, – он еле заметно улыбнулся. – Сон, действительно, странный был. И правдоподобный очень…

– Вот я к этому и вел! Если правде в глаза смотреть, то картина такая получается: пока вы спите и вам сон снится, для вас, для спящего, сон ваш – стопроцентная реальность! Реальнее которой в тот момент ничего нет и быть не может!

– Так это же сон, Павел! Вы же потом-то просыпаетесь!

– А с чего вы взяли, – с прищуром спросил Павлик, – что вы от этого всего, – он обвел рукой вокруг себя, – не проснетесь?

Игорь Сергеевич вытаращил глаза, несколько раз порывался что-то сказать, однако так и не смог ничего из себя выдавить, махнул только рукой да усмехнулся:

– Бросьте! Это уже ерундистика получается! Давайте лучше историю свою дальше, а то… – он неопределенно поводил в воздухе рукой и потянулся к кальяну. Павлик едва заметно улыбнулся и кивнул.

– Я вам сейчас, прежде чем с историей моей дальше разбираться, одну вещь скажу. А вы на досуге поразмышляйте над ней, – он подмигнул своему визави. – Если вы не фантазиями своими руководствоваться будете, а фактами, то вам признать придется, как бы для вас сейчас все это дико ни прозвучало: любой сон для вас самая что ни на есть стопроцентная реальность и есть, пока вы не осознаете, что это сон вам снится. Не различает сознание ваше, где сон, а где реальность. И уж об интуитивной и безошибочной дефиниции, – Павлик с легкой ехидцей усмехнулся и снова подмигнул собеседнику, – тут вообще говорить не приходится. И ваши собственные сны – лучшее тому доказательство, кстати! Для сознания вашего все происходящее с вами – всегда реальность. Здесь еще один момент интересный есть, – он убедительно кивнул. – Для вас сейчас это опять дико прозвучит, но тут уж наука ваша хваленая в помощь. Вы же в полной уверенности пребываете, что снов вы не видите почти! Даже с пирамидой тот сон – исключение из правил общих. Но это иллюзия стопроцентная. Вам любой ученый докажет, что вы из восьми часов ночного беспамятства большую часть времени сны видите. То, что не помните вы их, – второй вопрос. Но если факты в расчет принимать, то у вас из восьми часов ночи половина как минимум – это сны, в которых с вами случается что-то, происходят события разные. И пусть вы потом и не вспомните об этом, но пока снятся вам сны, считайте, что жизнь вы живете. И жизнь та для вас – реальность самая настоящая. А если начинать совсем подробно с этим вопросом разбираться да циклы снов считать, то вы во сне вообще вторую жизнь проживаете! И жизнь в снах этих, прошу еще раз отметить, не менее реальна для вас, чем вот эта дневная, – Павлик широким жестом обвел пространство вокруг. – Я вам это для справки сказал, чтобы вы поразмышлять потом сами смогли да выводы сделать какие-то. А заодно, чтобы понятно вам стало, зачем некоторые товарищи со снами морочиться начинают. У нас же с вами про форумы разговор зашел да про тех, кто сны изучает…

Игорь Сергеевич с улыбкой кивнул, предлагая тем самым продолжать оборванный разговор.

– Вы только не подумайте, что я вас тут уму-разуму учу или ученость собственную показываю, – Павлик отрицательно покачал головой и усмехнулся. – Это сейчас мне легко более-менее на всякие такие темы рассуждать, после четырех-то лет. Я сразу ведь сказал: скидку делайте на понимание сегодняшнее мое. А тогда, – он махнул рукой, – ни понимания, ни мыслей подобных и в помине ведь не было! Как-то раз я на форум сновидцев-то в Интернете набрел, где народ на всякие такие вопросы заморачивается. Вначале эйфория была: дескать, вот и закончились мои мытарства! Сейчас, думал, мне люди добрые да опытные и объяснят, что делать с этим всем и как вести себя, – он замолчал, отдавшись воспоминаниям.

– Объяснили? – вырвал его оттуда Игорь Сергеевич.

– А как же, – Павлик мрачно кивнул. – Конечно, объяснили. Мне самый главный их, гуру форумный, втирать начал, как сном моим управлять, – с горькой улыбкой он посмотрел в дальний конец дворика. – Хорошо, что я, хоть и дурак еще был, сообразил сразу, куда послать этого авторитета. Вы сами представьте: я сон в подробностях рассказываю, чувства все свои, а этот теоретик мне втюхивает, что, мол, начни сам управлять сценарием! У меня башня отлетает напрочь, как встану, во сне моем, кроме ужаса дикого и безнадеги, и нет ничего, считай, а он мне – управляй событиями, молодой падаван! Хотя, – он на миг задумался, – я вам так скажу: послал я его тогда, разумеется, с такими советами, да не все так просто. Может быть, конечно, зерно и было здравое в советах его, но я же печенкой почуял, что звиздабол он, уж простите меня сердечно! – Игорь Сергеевич коротко хохотнул, а Павлик утвердительно закивал. – Вот-вот, смех один! Больше того, – он понизил голос, словно опасаясь, что их могли услышать, – на форумах подобных через одного эти самые звиздаболы и есть! И это еще хорошая статистика, уж будьте уверены! А так – девяносто процентов! Соберутся вместе в клуб малахольных по интересам и давай друг другу байки из склепа травить. На практике хрен кто из них чего может, как та же самая практика показывает, но зато в теории у этих клоунов все просто здорово и замечательно!

Игорь Сергеевич расхохотался:

– Не очень-то вы, молодой человек, людей любите, как я погляжу!

– А за что их любить-то, людей этих? – Павлик снова мрачно уставился в сторону подсвеченного пруда. – Хоть бы одна причина была…

– Ну вы даете! – его визави удивленно пожал плечами. – Вы же сами-то тоже человек!

– Вот именно. Человек. А у нас тут ведь про людей разговор зашел?

Челюсть у Игоря Сергеевича плавно пошла вниз. Он некоторое время смотрел на собеседника, явно силясь что-то сказать, но это оказалось ему не по силам. Откашлявшись, он коротко звякнул колокольчиком.

– С вами не соскучишься, однако! Я уже за версту подвох чую, и все же разница-то какая? Все мы люди, все мы человеки, в конце концов. Даже пословица такая русская есть!

– Есть, – Павлик согласно кивнул. – Сейчас вообще много чего есть, чего раньше в самом страшном сне и представить себе нельзя было. Сейчас вон, – он ехидно улыбнулся, – пидорам жениться разрешили, к примеру, кое-где… Я вот только понять не могу: зачем? Дупло друг другу ковырять? Так для этого вроде бы штамп в паспорте не нужен! Хозяйство общее вести? А разве для этого ЗАГС требуется? Детей общих растить? – он скривился. – Прям перед глазами стоит: утренник, масяня вся такая нарядная в сарафанчике с цветочками… Выходит к елке стихи читать, а в переднем ряду два демона бородатых – папа и мама масяни той – слезы умиления вытирают, радуются! Тут только один вопрос встает, – Павлик саркастически усмехнулся, – как они эту масяню себе намутили? Сейчас вроде бы еще технологии не так далеко шагнули, чтобы у бородатых демонов масяни сами собой появлялись, без матери нормальной-то! Впрочем, усыновляют ведь детей-то они! Вот уж, не приведи господи!

Его собеседник согнулся от хохота. Вошедший Рамзан невозмутимо ждал в сторонке. Вскоре Игорь Сергеевич не без усилий привел себя в порядок и взглядом показал ему на два графинчика на столе. Тот молча кивнул и незаметно исчез из беседки. Отсмеявшись, Игорь Сергеевич вытер глаза и лукаво подмигнул своему оппоненту:

– А у вас, молодой человек, наболевшая, видимо, тема – нехорошие люди эти, с ориентацией нетрадиционной…

– Господи! – Павлик страдальчески закатил глаза и всплеснул руками. – Да что же это творится-то опять! Вы зачем из меня гомофоба какого-то сделать пытаетесь?! – он взмахом руки заставил замолчать встрепенувшегося было собеседника. – Я же уже сто раз повторил, а вы все никак одной простой вещи понять не можете! Да по фигу мне абсолютно, у кого там какая ориентация! Если кое-кто содомию учинять берется по взаимному согласию, мне-то какая разница?! Мне это, если хотите знать, так же точно фиолетово, как цвет трусов товарища Тонни Блэра! То есть вообще до фонаря. Но если вот товарищ Тонни Блэр начнет с телеэкранов жопой своей вертеть, трусы эти мне демонстрируя, – причем, тоже по фигу, с какой целью: для рекламы белья нижнего или мало ли какие у него еще фантазии на сей счет – вот тут мне уже ни разу не фиолетово! Я, если телек смотреть соберусь, то уж точно не для того, чтобы задницу этого черта британского созерцать, что в трусах, что без! И здесь такая же точно петрушка получается! На кой ляд они, – он разгорячился не на шутку, – свои эти наклонности всему миру в лицо тычут? Да еще и навязать хотят! Меня конкретно именно это бесит, если знать хотите! Вы вот мне все про какую-то наболевшую тему мою твердите, а понять никак одной простой вещи не можете. Да, есть у меня тема больная, но уж никак не гомосеки эти, простит меня Орел наш Говинда за такие слова! Больная тема – это когда черное с белым поменять хотят! Преднамеренно, причем, хотят, осознанно. Продуманно и хладнокровно… Здесь ведь не в ориентации их сексуальной дело, а в агрессивности, с которой они всему миру подмену понятий навязывают! Гомосексуализм-то этот – это же сбой программы просто, природой данной. Отклонение, если хотите, аномалия такая, не больше, я уже говорил вам. Но ведь подается это сейчас под каким соусом? Нормой же представить хотят! Как будто уже нормально это – с мужиком мужику в постель ложиться… А потом, дайте срок, это уже не нормально, а обязательно будет! – Павлик возмущенно затряс головой. – А я не хочу! Ни в постель с демоном бородатым ложиться не хочу, ни слышать про нормальность экспириенса такого тоже! Если уж есть такое отклонение, то уж давайте будем к нему так и относиться – как к отклонению, к болезни. На кой ляд мне слышать и видеть все это безобразие на экранах голубых да в журналах глянцевых?! Пидор же – это не гомосексуалист, если вы пока еще позиции моей не поняли, а гомик воинствующий! Вот он кто, пидор! И не из-за пристрастия своего порочного, а потому, что черное с белым местами норовит поменять, отклонение – с нормой. А в таком деле – лиха беда начало, что называется. Вначале – отклонение, потом – норма, позже – обязательно уже для всех! Да и права эти их, как уже тоже говорил, за которые борются все они, в чем заключаются? Про болезнь свою на весь свет белый орать и всем остальным предлагать – давайте, мол, товарищи-граждане, все вместе этой болезнью болеть?! Сольемся, мол, в прогрессивном и дружном экстазе! В этом, что ли, права их? А мои права? Не видеть этой гадости, не слышать про нее – это же мое законное право, и кто за него, я вас спрашиваю, бороться собирается? – он выдохнул и глотнул текилы. – И если и есть больной вопрос для меня, так это подмена понятий, а вовсе не гомики эти, которым посочувствовать только можно на самом-то деле. Вначале отклонение с нормой местами поменять, потом уже и ткачей недочеловеками объявить можно, чтобы пальцы им враз покромсать, а на итог уже окончательно тень на плетень навести, людей с человеками уровняв!

– Ага! – смеющийся Игорь Сергеевич торжествующе щелкнул пальцами. – Вы же сбили меня! У нас ведь разговор про людей и человеков зашел изначально! Давайте-ка с людьми разбираться и с человеками вашими, а меньшинства эти… Пусть их… – он с интересом уставился на разгоряченного Павлика.

– А чего с ними разбираться? – тот, казалось, внезапно потерял к разговору интерес. – Люди – это люди, человеки – это человеки. Тут смысла разбираться нет, любому разумному существу все и так ясно должно быть…

Игорь Сергеевич, однако, так просто отступать не собирался:

– А мне вот не очевидно! Я разницы вообще не улавливаю. Объясните!

Павлик тяжело вздохнул.

– Знаете, что я вам скажу? Подумайте сами на досуге, почему для одного и того же явления – хомо сапиенса, имеется в виду, который есть разумное прямоходящее млекопитающее, – у наших предков два разных слова имелось? Почему яблоко – это яблоко, апельсин – это апельсин, ручку пишущую именно ручкой, а не карандашом обозвали? Почему для каждого предмета или явления наши предки всегда одно конкретное слово выбирали? А тут – с прямоходящим и разумным млекопитающим – два разных названия случились? – он ехидно улыбнулся. – Они, предки наши, что, совсем идиоты были? Запутать хотели себя и нас? Сомневаюсь…

– Так почему же пословица такая есть? Это же русская пословица-то: «Все мы люди, все мы человеки»? – допытывался Игорь Сергеевич удивленно.

Молодой человек опять вздохнул и почесал щеку.

– Вас мое мнение интересует?

– Ваше, конечно, – его собеседник рассмеялся. – Если бы Азиза мнение интересовало, спросил бы его при удобном случае.

– А и спросите! Мне, кстати, очень интересно было б узнать, что он на это ответит. А если мое мнение вам интересно, – Павлик снова призадумался, – я вам так скажу: это все для того делается, чтобы тень на плетень навести. Чтобы шансы у нас у всех отобрать, – он нахмурился и убежденно кивнул. – Тут ведь история непростая очень и даже мрачная выходит из-за подлога этого смыслового. Да, есть такая пословица, что мы все и люди, и человеки вроде бы как. Но вот вопрос: откуда пошла она да кто и когда понятия подменить успел? Я вам уже на нестыковку эту указал ведь: для каждого явления есть свое собственное слово, обозначение. Так язык, вообще-то, любой устроен, если вы сами никогда над этим вопросом не размышляли. Чтобы путаницы не было, люди для конкретного явления не менее конкретное обозначение применяют. И еще для того, чтобы одно с другим не путать и друг друга в блуд не вводить. А тут хрень какая-то налицо! Явление-то одно – хомо сапиенс, двуногое прямоходящее млекопитающее, а слова два в русском языке: «люди» и «человеки». И не нужно семи пядей во лбу быть, чтоб сообразить: раз слова два, значит между этими понятиями – «люди» и «человеки» – разница хоть какая-то да есть! Мы-то сейчас знак равенства ставим между ними, даже пословицу вон кто-то придумал, чтобы подлог этот скрыть, а вот для предков наших очевидной разница была! И, кстати, все просто очень, – Павлик торжествующе поднял вверх указательный палец, – если внимательно разбираться. Людьми мы рождаемся – это факт, а вот человеком только стать можно, им родиться нельзя! Еще недавно часто так и говорили: тебе, дескать, человеком стать нужно! Сейчас уже не скажут – другие тренды в приоритете. Но ведь для тех, кто так говорил, разница-то была между людем и человеком. Не было б ее, значит и стать нельзя было б человеком, коли это одно и тоже изначально.

Собеседник Павлика попытался что-то вставить, но тот лишь снисходительно отмахнулся, отсекая еще не высказанный аргумент:

– Я ваши доводы, если хотите знать, на сто шагов вперед вижу! – Игорь Сергеевич усмехнулся и промолчал, а Павлик между тем, разгорячившись, продолжал:

– Вы мне сейчас скажете, что в русском языке такого слова – «людь» – нет, правильно? – его оппонент лишь улыбнулся и неопределенно повел плечами, на что Павлик торжествующе вскинул голову. – Молчите – значит, правильно! Так я вам сейчас вот что скажу, – он погрозил указательным пальцем. – Вы такое русское слово – «нелюдь» – слышали? Правильно, слышали, – он снова покивал, подтверждая собственную правоту. – Вот и объясните мне теперь, как это у нас слово «нелюдь» образовалось, если такого понятия – «людь» – не было? Я про такие чудеса в первый раз слышу, чтобы от несуществующих слов противоположные по значению образовывались! А раз так, следовательно и слово «людь» в языке русском было, и значение у него вполне определенное имелось. И с таким словом и понятием, как «человек», все точно так же обстоит! Разные это по смыслу понятия, нравится вам такое положение дел или нет…

– А разница-то в чем? Ну, допустим, есть логика в рассуждениях ваших, эфемерная, но все же есть. А в чем же разница тогда между людьми и человеками, как вы их называете?

– Так я вам сказал уже, в общем-то, все, – Павлик выдохнул и устало пожал плечами. – Людьми мы рождаемся, и это как бы данность общая. А вот человеками нам еще стать предстоит. Человек, если хотите, – это потенциал. Потенциал роста, если вам так понятней будет. Но коли с самого рождения в голову вдолбить, что вы уже человек, то к чему вам потом стремиться-то? Раз вы уже человек, получается, что ни роста для вас нет, ни потенциала! Вот подмена понятий свою злую шутку и сыграла: шанса у вас, даже чисто теоретического, нет! Для роста этого нет, я имею в виду. И нет его потому, что кто-то специально подлог сей преднамеренно осуществил, и через пословицу ту, которую вы упоминали, в том числе…

– Рептилоиды? – с провокационной улыбкой немедленно отреагировал Игорь Сергеевич.

– Вот ведь, – хмыкнул Павлик, – вам только скажи… Да какая разница, кто? Это вот как раз черта людей характерная очень: их в клетку заперли, а они все выясняют, кто же запер? То ли рептилоиды, то ли аннунаки какие-нибудь.

– Господи, а это еще кто? – с усмешкой качая головой, встретил новых персонажей его собеседник.

– Да пес его знает! Я специалист по неземным формам жизни, что ли? Говорят, что и такие еще есть, – Павлик устало усмехнулся и пожал плечами. – Может, правда, может быть, и есть. Только копаться начни – все что хочешь есть, и чего не хочешь – тоже, кстати. Тут у нас вообще место интересное. За что ни возьмешься – все есть…

Неслышно возник кальянщик и начал колдовать со своими приспособлениями. Игорь Сергеевич потянулся к графинчику и налил Павлику текилы.

– Странный день, кстати, – оживился тот. – Я ж говорю: слаб на спиртное – хмелею быстро. А тут – на тебе! У вас «Людовика» засадили бутылку, тут уже – грамм по триста! И ни в одном глазу же! Как будто ситро пьем. Бывает ведь…

Игорь Сергеевич улыбнулся и плеснул себе граппы.

– Ну ладно – люди, человеки, рептилоиды… Это все, конечно, невероятно интересно и увлекательно. А что дальше у вас-то было? Чем история та закончилась?

– Закончилась? – молодой человек что-то с великой задумчивостью изучал в тарелке и некоторое время молчал. Потом тряхнул головой и поднял отрешенный взгляд. – Такие истории не заканчиваются, Игорь Сергеевич, если хотите мое личное мнение на этот счет знать. Тут конца никакого нет и быть не может. Я же на чем остановился? А, шестой сон, – он махнул рукой. – Четвертый сон Веры Павловны, шестой сон Павлика Андреева, как в народе говорят, – он скривил рот в кислой полуулыбке. – Я же потом, после снов этих, которые один за одним зарядили, еще к тому же на форуме том сновидческом полаялся – как чувствовал, что дальше только хуже будет… – он снова посмотрел вверх, на ночное небо и тряхнул головой. – Знаете, как говорят: задом чувствовал! Вот точно так и вышло. То ли цифры меня с панталыку сбили, – он смущенно улыбнулся, – эзотерика эта… Семь – число особенное, священное… Вот я этого сна седьмого и боялся, с одной стороны, а с другой – вы не поверите! – ждал! И срусь, как котенок маленький, и тянет что-то: а что там, дескать, будет-то? А кто ждет, – Павлик хмыкнул, – тот, как известно, дождется. Вот и я дождался… Я же смирился тогда почти. Раз такое дело, думаю, пусть уж оно все своим чередом и идет. Хотя это от безнадеги все, а не от смелости какой. Говорю же: психика устала совсем, видать, вот и расслабился… А сон этот – седьмой – тут уже, на подходе. Только зря я его боялся: ничего в нем особенного не было, в седьмом сне том. Все, как раньше: поле, очередь, грохот, ужас… Короче, я даже заснул почти сразу тогда! Сам говорю, что нет привычки, мол, каждый раз, как впервые, но, видимо, уже психика на пределе была – будто смирился организм со всем этим! Заснул я, значит, после этого сна седьмого и спал до утра спокойно. Встал помятый малость, на встречу съездил, а потом решил на Покровку выбраться, в магазин один книг поискать… Вот там все и случилось, – он надолго замолчал, только кальян булькал, потом вздохнул и посмотрел Игорю Сергеевичу прямо в глаза. – Я же до этого себя уже опытным считать начал: живу ведь как-то, справляюсь со всем этим! Даже гордость, не поверите, легкая появилась. Ну с испугом вперемешку, не без того, да… – Павлик криво улыбнулся. – Тут наружу и полезло махом, в один короткий и, что называется, ослепительный миг. Я по Покровке как раз шел…

Он рассказывал все медленнее, погружаясь в далекие воспоминания и словно теряя связь с окружающим его пространством: маленьким зеленым двориком под ночным небом и напряженно слушавшим собеседником. У Игоря Сергеевича на миг возникло ощущение, что его оппонент прямо вот сию минуту растворится, сгинув без остатка в тех самых безднах загадочного старика Юнга, о которых он упоминал до этого.

– Вот, значит, там это все и случилось, – Павлик выговаривал слова очень медленно, почти по слогам. – Вначале – мужик этот ненормальный. Идет – я бы и не обратил внимания: мужик как мужик. Одет вроде бы вполне себе ничего… А он, когда два шага уже до меня осталось, навстречу мне кинулся, глаза – блюдца чайные! На губах – пена какая-то, – он поежился, – рубаху свою – белую, как сейчас помню – одним махом до пупа как рванет! И орет мне в лицо: «Броня дымит и плавится песок!» Я тогда чуть со страху и не обгадился, уж больно неожиданно… А этот оглашенный как давай опять орать! Да и не орать даже, а петь, скорее. Или выть, если уж так-то, начистоту. Вот он мне в лицо прямо то ли поет, то ли воет… Я слова, не поверите, наизусть до сих пор помню!

Павлик пожал плечами, как поежился, и помотал головой.

– Хоть и хорошая у меня память с рождения, но, один черт, дикость это. Один раз единственный услышал, а запомнил на всю оставшуюся жизнь:

«Броня дымит и плавится песок,

Прессуется он траками в стекло.

И силой пули, пущенной в висок,

Я прорываюсь, всем смертям назло.

А остальное – суета и тлен,

Не рвется лишь преемственности нить,

Я вновь горю на плато Агадем,

Пытаясь в жизни что-то изменить!»

Он прочитал эти строки с совершенно застывшим лицом, а после оба долгое время молчали. Павлик прикурил, затянулся, и с силой запрессовал окурок в пепельницу.

– Душа уже не принимает, – невесело усмехнулся он, – а руки все тянутся! Короче, я тогда спиной об столб фонарный шарахнулся – до искр из глаз! А этот тип на коленях елозит, и от контраста такого мне еще страшнее стало! Он, тип-то этот, как нормальный ведь выглядел, а тут с катушек в один момент слетел! Я от столба еле отлип, спина гудит, в глазах – искры, а этот черт ко мне на коленях ползет, глаза – в пол-лица, и тихонько так выть начинает: «Ты знаешь, как пахнет жареным мясом?!» Он вопрос-то вроде бы и безобидный задает, только я-то знаю: он мясо человеческое в виду имеет! Я столбом соляным застыл, а он меня за руку хватает, – лицо Павлика побелело и стало почти цвета скатерти, – и в лицо прямо тихонько так: «Спаси Сережку!»

Его начало ощутимо трясти. Некоторое время оба сидели молча. Игорь Сергеевич напряженно молчал, рассказчика поколачивало крупной дрожью. Спустя некоторое время он взял себя в руки, вытер вспотевший лоб и немного виновато улыбнулся:

– Я потом ничего толком и не помню… Только что вырвался от него да давай ломиться по Покровке, к прудам… Метров на триста отбежал – малость успокоился. Самому стыдно: ну мало ли психов в Москве? А там, на Покровке, магазин еще эзотерический один, так там этих странных – через одного, но в основном-то мирные они. Думаю: а этот, значит, совсем с катушек слетел, от эзотерики-то с кем не бывает? Отдышался, уже к бульвару подхожу, тут и началось! Как граната под ногами рванула, если ощущения свои передавать правильно! А может, и не как граната, – он устало пожал плечами. – Хрен его знает, как оно, гранатой-то… Факт, что поплыла у меня земля под ногами, я даже не помню, как на корточки присел. Ноги не держат, в ушах – звон стоит… А вокруг, – Павлик понизил голос и неуверенно посмотрел на собеседника. – Я сейчас вам расскажу, конечно, что случилось, но вы точняк подумаете: либо гонит, либо дурак полный, а нормальным прикидывается только для виду!

Игорь Сергеевич молчал. В глазах его застыло странное напряжение.

– Короче, – Павлик прикурил очередную сигарету и досадливо поморщился, – если уж начистоту говорить, то я как будто в какое-то совсем другое место попал… Бульвар исчез, и город привычный… А фишка в том, – он понизил голос, – что вокруг – тоже Москва, только другая! Как в фильмах старых показывают, про довоенные годы-то! Я вот рассказываю сейчас долго, а на деле, может, пара мгновений и промелькнула всего… Знаете, как включили и выключили картинку быстро: словно меня из этой Москвы выдернули и на миг в ту – старую, довоенную – бросили! Это я потом, конечно, уже себе объяснил, когда закончилось все. А в тот момент – просто как взрыв какой-то и картины туманные города старого. Все через завесу как будто, – Павлик немного оживился. – Я почему тезку-апостола-то люблю так цитировать? Да потому что вот это его «как через стекло мутное!», оно знакомо мне! И понятно сразу, что человек про свой опыт писал, а не поллюции это умственные! Вот со мной точно так – как через стекло мутное картина Москвы предвоенной! И я – там. Людей мало, и другие они… Одеты, в смысле, совсем по-другому, – он махнул рукой. – Тут до морковкина заговенья можно рассказывать, но если так, ретроспективно, то меня как перенесло на несколько мгновений туда, в Москву старую. Но ужас не в этом даже. Ужас в том, что я будто бы один в двух лицах получаюсь! И та Москва мне знакома, куда перебросило меня, и память об этой осталась! Получается, я раздвоился, что ли: себя и как Павлика Андреева помню, но и тот, который в старой Москве живет, и он мне родной! – он махнул рукой. – Да что там – родной! Он и есть я, или наоборот: я – это он. Вот он на миг в своей Москве и очутился, а еще он каким-то макаром меня помнит, Москву нашу, современную! Вот от этой двойственности весь мой шок и случился! – Павлик потянулся к своей рюмке и допил остатки текилы. Он снова закурил, тяжело вздохнул и посмотрел на Игоря Сергеевича. – Можно много еще чего сказать, но я только одно добавлю: вот тут-то я и подумал, что реально с концами пропал! Знаете, сон, какой бы он там ни был, сновидение или обычный сон, – это все-таки одно. А когда вдруг среди бела дня тебя в какой-то другой город кидает, а потом – назад, тут – все, реально пиздец котенку!

Игорь Сергеевич даже не улыбнулся. Лицом он закаменел давно, и теперь безучастно помешивал соломинкой в пустом бокале, уставившись в пепельницу, где дотлевала его сигарета.

– Ну а потом такое началось: словами не опишешь! После случая этого, – Павлик продолжал, – я даже успокоиться не успел, буквально день-два прошло… Подхожу к подъезду своему вечером – и та же самая хрень! Пустырь какой-то, бараки… И дома нет! Потом – бах! – и опять: дом, Москва, подъезд, люди… Я на пятый этаж, где квартиру снимал, – пулей, шкафчик открываю, там – «Мартини» пузырь литровый, я его – залпом почти! К дивану сначала ломанулся, потом – в ванну… Налил кипятка почти, залез, а самого дрожь бьет, согреться не могу! Вылез из ванной – к ларьку бегом еще за бутылкой. Меня литр тот вообще не вставил! А из подъезда-то и выходить страшно, – он отмахнулся от воспоминаний. – Да я вообще уже всего бояться начал, если честно. Иду – трясет! Мысль одна: сейчас это исчезнет все, – он сделал округлое движение рукой, – а потом опять ХЗ, где окажусь. Но нет, нормально прошло: литр еще взял «Мартини» да «Абсолюта» ноль пять… Дома смешал и за час все это хозяйство-то и уговорил…

Игорь Сергеевич комментировать не стал, только поцокал языком.

– Угу, – Павлик согласно кивнул. – Вам втираю, что слабый я на это дело, – он усмехнулся, – а по своим же рассказам – алкаш форменный. Однако же, верите, нет ли, но спать-то я трезвым почти пошел. Перед сном впервые молиться попробовал! Хотя это и не грех даже – смех один: стоит здоровый конь на коленях и бормочет: «Господи, Иисусе Христе!» И хоть страшно мне, а чувствую: нелепость сплошная… Кого прошу, о чем? Плюнул, под одеяло забился, и – как в яму черную! Ни городов других, ни поля того, с кирхой и пулеметчиком!..

Он опять замолк. Игорь Сергеевич терпеливо цедил из рюмки граппу, но долго не выдержал:

– А дальше?

– Дальше? А дальше я лучше покороче, хотя тут покороче и не расскажешь, как ни старайся. Со снами у меня как в колею вошло: почти каждую ночь на поле том оказываюсь. Я и со счета уже сбился. А еще временами, редко правда, вот эта хрень творится стала – с городом! И не сказать, что я попадаю куда-то там, – Павлик неуверенно повертел головой. – Но и, как описать, не знаю. Cловно вспоминаю что-то. Как другая жизнь через эту, – он широким жестом обвел вокруг себя, – проступает! Через этот вот город – современный – я другую Москву будто бы видеть начинаю. Но именно что как сквозь стекло мутное! Словами не передать, тут видеть нужно! Хотя видеть такого врагу не пожелаешь, ежели честно. И на фоне этой дурной свистопляски еще и бизнес крутить приходилось, – он фыркнул, – на автомате, конечно. Я в командировки ездить перестал, ребят посылал… Реально страшно было: а если в командировке такая хрень случится, думаю? Вроде никакой разницы, в каком городе дураком станешь, но – я себя так успокаивал – в доме родном и стены помогают. А воспоминания мои, или видения, правильнее сказать, все идут и идут… Дома какие-то, дворы, каток вот перед глазами встает, – Павлик задумчиво покивал, – музыка играет… Знаете, каково это – с ума-то сходить? Идешь вечером по центру или в машине едешь, вокруг – вот она, Москва! А через миг – как дымка: тени непонятные, дворы чужие, лица людей, которых и не видел никогда вроде бы, а чувствую – знакомые. Но рассказывать-то долго можно, а словами здесь все равно передать ничего толком нельзя. Я тогда о Фредди очень много думал…

Игорь Сергеевич непонимающе взглянул на Павлика, и тот принялся с присущей ему горячностью объяснять:

– Ну группа была Queen, «Королева» то есть, солиста Фредди Меркьюри звали. У меня роман в институте был, – он усмехнулся и покачал головой, – самая первая и самая большая любовь моя. Такая, что аж до стен вертикальных, до боли жуткой… Влюбчивый я очень, как оказалось. А подруга моя – моложе меня на несколько лет, второкурсница – все меня к этим «Квинам» приучить пыталась. Очень уж она от Меркьюри млела, но я – ни в какую! Про него же, про Фредди Меркьюри, тогда слухов море ходило: педик, то, се… А у меня к этой теме с юности с самой неприятие! – Игорь Сергеевич на эти слова отреагировал понимающей чуть заметной улыбкой. – Вот я ей и говорю: «Ну его на хрен, педика твоего!» А она мне, – Павлик засмеялся, – «Тебе что, – говорит, – в постель с ним ложиться, что ли? Он же певец!» А я ей в ответ талдычу: «Он педик!» Чуть не до скандалов доходило с ней из-за этого, а потом, через какое-то время, она уже и ставить его песни бросила при мне. Да, видимо, от судьбы своей не уйти, как мудрые люди говорят… Вот я как-то раз по радио эту песню его и услышал – Show Must Go On. Шоу должно продолжаться вечно – если на наш, на русский, переводить. Не слышали?

Игорь Сергеевич согласно кивнул:

– Кто же не слышал! Хороша песня!..

– Хороша?! – Павлик возмущенно фыркнул. – Да она великая! Я как услышал – так ощущение, будто кожу с живого сдирают! А это, как потом я выяснил, последний альбом его, Меркьюри то есть, перед смертью… Вот я весь альбом тогда и проглотил одним махом. Потом еще книга попалась про него: как жил, как умирал, – он опять осунулся лицом. – Я тогда впервые, наверное, по мужику-то и заплакал… Читаю, как он этот последний альбом записывал, а в ушах – рев его этот: «Шоу должно продолжаться вечно!». Читаю – и слезы ручьем! Да не ручьем – рекой! Он же от СПИДа умирал – медленно, но верно. И вот я, – Павлик совсем заледенел лицом, – себя на его место поставил! Я давеча сказал, что о смерти после снов этих впервые задумался по-серьезному, выходит, врал. Вот тогда я о ней задумался в первый раз, наверное. Денег – тонны, все красавицы мира, все красавцы – твои, а ты уходишь медленно… В черную ночь Гамлета… Другой бы – оргии там напоследок, зажечь как-то, конец свой неизбежный хоть чем скрасить, а этот, – губы у него задрожали, – альбом последний записывает! И какой!.. – он в упор посмотрел на собеседника и покачал головой. – Мне тогда так стыдно стало, что впору – в петлю. Что ж я языком-то своим поганым про него молол чушь всякую: педик, еще что-то… А теперь вот слушаю песню эту про шоу вечное, по кругу ее пустил – и слезы градом! Я себя представил на его месте, и понял, что мне не до песен было бы, не до альбомов… А он, – Павлик потянулся за салфеткой и вытер подозрительно заблестевшие уголки глаз, – а он – такое! Знаете, как говорят: назло смерти, дескать? Так вот тот альбом не назло смерти, а вопреки! Какая там смерть, когда дух такой! Через всю смерть, через ужас этот – людям последнее, так сказать, послание. Человек! И с такой большой буквы, что я сам себе мерзостью показался. Ни хрена в жизни не сделал, кроме говна разного, а туда же! – он тяжело вздохнул. – Мы вот давеча про этих как раз говорили, которые с ориентацией нетрадиционной, и вы сказали, что больной это вопрос у меня. Нет, я вам точно скажу: нет у меня тут никакого больного вопроса! Если Фредди Меркьюри – Человек, так мне пох абсолютно, с кем он спит, как, почему… Он – Человек, а остальное не важно: педик он или гетеросексуал обычный…

Игорь Сергеевич едва заметно улыбнулся:

– Так что, я не понял, можно и человеком быть, и э-э-э… – он замялся, – нетрадиционной сексуальной ориентации, что ли, по-вашему?

– А почему нет-то? – откровенно удивился Павлик. – Запросто! Тут проблем нет, да и сбои бывают разные в природе. Если он вообще педиком был, Фредди Меркьюри-то! Со свечкой же никто не стоял. Вот пидором и человеком одновременно быть нельзя, это нонсенс! А геем-то и человеком одновременно – да запросто! Опять же, – он искоса взглянул на Игоря Сергеевича, – вы вот спросили: чем людь от человека отличается? Так я вам сейчас просто скажу, сразу поймете. И пример, кстати, лучше некуда – Фредди Меркьюри, я имею в виду. Для человека смерть – не проблема, – Павлик на миг задумался. – Да, страшно быть ему может, сраться он может от испуга, это все – пожалуйста. Смерть же сейчас, в ресторане ночном и уютном – абстракция! Пусть и вы, и я знаем, что и нас она ждет, но это все далеко! Это ведь не сейчас и даже не близко! А вот когда эта абстракция в конкретику превращается, вот тут совсем другой коленкор, – он откинулся на стуле, – можете уж мне поверить на слово! Когда смерть к нормальным людям приходит, они цепляться за жизнь начинают: в поле врываться с травкой зеленой или в койку больничную вцепляются. «Спасите, – кричат, – помогите: любые деньги, все отдам, только не это!» А человек в такой ситуации превосходит смерть, если по-умному выражаться. У него, у человека то есть, есть кое-что такое, над чем смерть абсолютно не властна! «Дух» это называется, – он покивал, – и лучше и не скажешь! Вот этот-то дух сильнее не только смерти, он всего вообще сильнее! Над ним ни время не властно, ни ужас животный, ни пытки, ни боль… А вообще-то, я так думаю: у кого дух есть, тем уже очевидно, что смерти нет. Есть переход, смена ролей, если хотите, пусть и мучительная, болезненная, но смерти нет. И когда человек умирает, – Павлик шмыгнул носом, – он свою смерть использует… В назидание всем остальным, как пример, если хотите. Смотрите, дескать, люди! Это не страшно! Это просто одно из событий, через которые пройти нужно, не более! Вот и песня та, про шоу вечное, которое продолжаться должно… Я вам так скажу: пророческая она! Там же и слова – я почти наизусть помню – такого обычный персонаж не то что не напишет, не задумается даже о подобном! Его же к альбому последнему гримировали с трудом… Там лизии в пол-лица, говорят, были, – он поежился, – ну от СПИДа следы… Все, труп, казалось бы, ходячий, а он – нате, возьмите! Ему ведь, на первый взгляд, уже ничего и не нужно было, – губы Павлик снова предательски задрожали, – ни денег, ни славы! В гроб ведь ни первого не возьмешь, ни второго… Только я так думаю: там и не было уже его, Фредди, в смысле, – один дух остался! И дух это пел через тело человеческое! Вот вам и ответ, – он коротко глянул на притихшего собеседника, – про разницу-то… Если в теле дух проснулся – это человек! Если спит дух, не помнит себя, то людь. А с людьми все просто: это же животные почти, просто говорящие да думающие чуть по-другому! Так вот, когда момент критический приходит, то инстинкты рулить начинают, потому что больше-то нечему, духа-то нет! Отсюда и тряска эта, цеплянье – «помогите, дайте еще пожить!» А дух до такого опуститься никак не может, – Павлик сопроводил тираду уверенным кивком и даже рукой по столешнице похлопал для пущей убедительности. – Впрочем, я почему про него вспомнил-то, про Фредди? У нас разговор про глюки те мои был, что чувствовал я, будто бы с ума схожу медленно, а у него в последнем альбоме точно такая же песня есть – I’m Going Slightly Mad – «Я медленно схожу с ума», если по-нашему… Вот точно так я тогда и начал себя чувствовать: медленно схожу с ума. И вроде бы все ничего, а чувство такое – крыша уже сдвинулась, и не вернуть назад ее, ну никак не вернуть… Медленно, постепенно отъезжаю я в темную бездну, и зацепиться мне абсолютно не за что…

В дальнем конце дворика послышались возбужденные голоса: там толпились несколько крепких кавказцев, и разговор промеж них шел на откровенно повышенных тонах. Павлик подался вперед:

– Сейчас, похоже, кипиш какой-то будет!

– Нет, – Игорь Сергеевич усмехнулся и позвонил в колокольчик. – У Азиза кипиша не бывает. Тут все чинно-благородно всегда.

Павлик недоверчиво усмехнулся и осекся: около спорщиков, один из которых уже чересчур бурно жестикулировал, возникла фигура Азиза. Шум моментально стих. Хозяин коротко кивнул горячим парням, что-то сказал, и они покорно потянулись к выходу.

– Однако! Круто! – он восхищенно посмотрел на собеседника.

– А то! – тот улыбнулся и повернулся к вошедшему в кабинку официанту. – Заверните, Рамзан, что мы тут не осилили, с собой! А нам, – он повернулся к своему гостю. – чай, кофе, десерт?

– Чайку бы, – попросил Павлик, – и меду еще, если есть.

– И текилы еще? – Игорь Сергеевич лукаво улыбался.

– Так ночь же уже! – молодой человек бросил взгляд на часы. – Мама моя родненькая!

– Но мы же еще здесь? – собеседник искушал с библейской настойчивостью.

– Пока здесь… – поддался его гость. – Лучше коктейля тогда, что приносили… Он полегче, на сон-то грядущий…

Рамзан выслушал заказ, кивнул и вышел.

– Знаете, Павел, – Игорь Сергеевич задумчиво прищурился, – а ведь так, действительно, как вы выражаетесь, с катушек слететь недолго! Мне – слушателю – и то неуютно, – он повел плечами, – Хотя и не со мной это происходило. Как же вы выдержали-то?

– Выдержал как? С трудом, если честно. Я все-таки стараюсь покороче эту одиссею рассказывать, без лирики излишней. А тогда точно начал отъезжать. Медленно, но неотвратимо… Да я и сам это чувствовал, – Павлик потер рукой загривок. – Хорошо, жил не дома – мимо мамы все прошло. Хотя и общались ведь, и приезжал я к ней. Но она по любому что-то чувствовала, только я ей втирал все по работу да про загруженность адскую, – он вздохнул. – Тут правды ведь сказать нельзя – она вместе со мной отъезжать бы начала от тревоги. Да вообще никому ничего не скажешь, если уж откровенно говорить. Я себя на место любого поставлю – реакция ясна: либо гонит товарищ, отчаянно, причем гонит, либо псих уже, а нормальным прикидывается только для блезиру, так сказать, чтобы из социума не эвакуировали в заведение лечебное. Вы не поверите, но мысли все чаще и чаще в голове появляться стали, что сдаваться надо идти. Эскулапам, я имею в виду, сдаваться. Одно останавливало – чуйка внутренняя. Сердцем знал: к этим только приди с такой историей – они уж начнут сразу клятву Гиппократа в жизнь претворять – биться за пациента до кровавых пятен на халате! А пятна, конечно же, мои будут, – Павлик криво усмехнулся и развил мысль. – Я потом как-то задумался над целями и задачами врачебными. Что же выходит?

Игорь Сергеевич развел руки в стороны и шутливо пожал плечами.

– А выходит, – продолжал вдохновленный юноша, – что у них изначально уже задача неверно сформулирована! Смотрите сами: целители – исцеляют, врачи – лечат. Однако у каждого процесса обязательно результат должен быть! У целителя результат понятен – исцеление. Тут ведь тень на плетень навести сложно – исцелился ты или нет… Вот, к примеру, – он радостно хлопнул в ладоши, – энурез! Ну ссытся там в постель кто-то… Пришел он к целителю, курс прошел, а результат-то от курса однозначный: либо ссышься ты, как прежде, либо нет, третьего не дано! Ведь не бывает так, чтобы ты ссался, но немного! Точнее, бывает так, конечно, но не после целителей. Такое только после врачей может быть или в процессе лечения. «Раньше, – к примеру, скажут, – ссался часто и как из брандспойта, а теперь – прогресс налицо!» То есть тоненькой струйкой и реже – вот и весь результат лечения, – Павлик коротко хохотнул. – А у целителя все кардинальнее, прямее, без экивоков двойственных. Если перестал ссаться совсем, тогда – исцеление! Если ссышься по-прежнему, то уж неважно, как именно ссышься ты: хоть тоненькой струйкой, хоть, как лошадь Александра Македонского, – результат-то один! Ты же как ссался, так и продолжаешь! Значит нет результата никакого, и целителю этому можно простыню, тобой испорченную, на лоб намотать, чтобы жил теперь с результатом деятельности своей!

Игорь Сергеевич откинулся на спинку дивана и сдавленно хохотал. Павлик разгорячился еще больше.

– Вы вот смеетесь, а зря! Тут ведь эта самая ваша дефиниция хваленая очень легко осуществляется. И безошибочно, и интуитивно: перестал ссаться – значит результат есть! Вот и дефиницию осуществили на основании конкретного результата. А если через ночь на вторую прудонишь в крахмальные простыни, пусть и немного совсем – нет результата! И тут не хрена и дефиницию осуществлять, благо и так все ясно любому разумному существу. Да и нет у них задачи такой, чтобы результат был, – Павлик ехидно улыбнулся. – У них же, у врачей то есть, не исцелить – задача, а лечить! У них лечение – и процесс, и результат! Я вообще считаю, что из врачей только хирург еще более-менее полезен, все остальные – шарлатаны конченые! Попал к ним – все, финита ля комедия. Залечат по-всякому, несмотря на природный иммунитет и врожденную волю к жизни. Вот я тогда, Игорь Сергеевич, к ним и не пошел поэтому. Я же про методы-то их слышал маленько: заколют галоперидолом – и шито-крыто! Ты же от галоперидола вообще способность изъясняться связно потеряешь. И вот вам и результат лечения волшебного – лежит себе овощ, молчит, никакой подозрительной активности не проявляет. А видит этот овощ что-нибудь в угаре галоперидольном или нет – кто ж разбираться-то будет? Овощ-то сказать ни хрена не может после укольчиков чудесных! И все, можно руки потирать да нового персонажа на койку укладывать. Я думаю, – Павлик почесал порез на щеке, – именно так все и происходит в действительности… Вот поэтому я тогда и зарекся: к ним – ни ногой! Хотя, – он горестно завздыхал, – пару раз чуть было слабину не дал. Уж больно оно прогрессировать начинало…

Собеседник покачал головой:

– Да уж… Один, без поддержки, без понимания, что такое творится с тобой!.. Жуть жуткая. Ну вы и титан, однако!

– Я? Титан? – Павлик закатил глаза. – Я вас умоляю! Я же, как начал понимать, что потихоньку все начинает закручиваться и я в бездну эту черную падать начинаю… Ну, в смысле, начинают у меня реальность и глюки мои одним и тем же становиться… Сразу выход искать начал… И до этого вроде бы искал, но теперь уж совсем по-серьезному за дело взялся. Все же очевидно стало: либо выход найду, либо окончательно у меня два мира схлопнутся, а я навеки в этих безднах растворюсь. И не Павлик Андреев, и не Игорь Смирнов, а так, пес его знает кто в непонятно какой промежности. Мне тогда казаться начало, что на часы уже счет пошел, а не на дни. Ведь и десяти процентов передать словами не могу, что ощущал тогда. Слова людские бедны уж больно, чтобы всю соль и суть передать. Так, общее представление только, не более. А ситуация, как я тогда и чуял, действительно уже к краю самому подводила меня. Я же уже и без снов, и без глюков этих уплывать потихоньку стал сознанием. Всего боюсь, от всего шарахаюсь, голова соображает не очень, где я, кто я. А как взялся за дело всерьез – искать, в смысле, выход из этой ситуации начал, так тут как будто судьба и вмешалась в процесс. Хотя, – он пожал плечами, – почему – как будто? Судьба и вмешалась. Если бы не ее вмешательство, и не знаю, где бы я сейчас был и как…

– Судьба? – Игорь Сергеевич с улыбкой, полной сомнения, покачал головой. – Некоторые утверждают, что каждый сам творец своей судьбы. С этим как быть?

– Да никак, – Павлик пожал в ответ плечами и усмехнулся. – Говорить много чего можно, но был бы толк от этой говорильни, уж простите меня за тавтологию. Я сейчас с вами ни спорить не хочу, ни свои соображения излагать. Только одно скажу: для меня очевидно стало, что в ключевых точках жизни как будто сверху кто-то в процесс бытия моего вмешивался. Если хотите – управлял процессом этим, направлял меня, к выходу правильному подталкивал. Кто это или что это – не суть важно. Это же люди только привыкли так: налепить бирку на явление какое-то, название дать, и все – дело в шляпе вроде как. Как будто бирка – название обычное! – смысл прояснить может. Но факт для меня железобетонный: есть нечто такое, что управляет всем, рулит, если так выразиться можно. Я сейчас мог бы и другое название употребить, про силы высшие начать рассказывать, но не буду. Достаточно и так это обозначить: судьба, а смысл того, о чем сказать хочу, он ведь ясен вам? – визави Павлика слегка улыбнулся и кивнул, подтверждая свое согласие, на что тот тоже улыбнулся в ответ и продолжил:

– Тут я в своей истории к тонкому моменту одному подошел… С одной стороны, обойти его хотелось, с другой – не понятно будет, если обойду, – он замолчал на некоторое время, продолжая испытующе поглядывать на собеседника. Наконец, в какой-то момент все же решившись, резко взмахнул рукой. – А, ладно!.. Где наша не пропадала… Расскажу, как есть. Как было, в смысле, расскажу, а там уж сами решайте и выводы делайте. В конце концов, мне стесняться нечего. Это же жизни моей кусок, да и важный очень, так что, – Павлик подмигнул собеседнику, – пусть все без утайки будет, как на духу! Короче, я за года два до этих событий с парой товарищей познакомился по рыболовной, так сказать, теме. На форуме опять же рыболовном только. Вот мы вместе на рыбалки несколько раз и ездили на машине моей. Ребята места подсказали да по моим наколкам прокатились. А ездили-то далеко, – он щелкнул пальцами, – бывало, за триста верст в один конец мотались и далее. Тверская область, Ярославская, Вологодская… Поколесили, короче. А поездки-то длинные получаются – часов по восемь-десять в один конец. В дороге делать же нечего особо – только языком чесать. Вот мы и чесали, – Павлик улыбнулся, – о разном. Чтобы не утомлять вас лишним подробностями, я только про то буду, что к нашей теме напрямую относится. А ребят этих, с кем я познакомился, двое. То вместе ездили, но чаще – с одним из них. Отец Олексий – кличка его партийная.

– Как отец Фармазон? – хмыкнул Игорь Сергеевич.

– Не, отец Олексий – ни разу не фармазон! А почему «отец», вы спросите? Не знаю, так еще до знакомства нашего пошло, а потом прилипла к нему кликуха эта. Ну и я на вооружение ее взял, то – отец Олексий, то – просто Олексий. А второй – Змей. Опять же не спрашивайте, почему так. Так – и все. Змеюга, кстати, здоровый такой! Не очень высокий, но здоровый дюже. А Олексий – ну, как я, повыше только малость, – Павлик усмехнулся. – Одно вам скажу: колоритные товарищи оба. Так вот однажды, уж не помню, как и когда, но зашел у нас разговор с отцом Олексием про шаманизм…

– Про что, извините, разговор зашел?

– Про шаманизм. Про шаманов, если вам так проще, и традицию их. У всех ведь свои традиции есть какие-то. У индуистов – индуизм, у буддистов – буддизм, у христиан – христианство, а у шаманов – шаманизм, соответственно.

– Однако, – Игорь Сергеевич вновь с улыбкой покачал головой. – Ну с религиями ясно более-менее. А у этих товарищей что за традиция? С бубном прыгая, дождь вызывать?

– Ну вы даете! – Павлик всплеснул руками. – Впрочем, я так и думал, если честно. Как про шаманов и традицию их разговор заходит, так у всех одна только ассоциация – бубен, шкуры звериные и дождь…

– А что, разве не так?

– Да нет, конечно! – молодой человек возмущенно затряс головой, а потом вдруг расплылся в широкой улыбке. – Я сейчас почему смеюсь, как думаете? – его собеседник шутливо пожал плечами, демонстрируя неведение, а он улыбнулся шире прежнего. – Я на вашу реакцию смотрю – и себя узнаю. Того себя, что четыре года назад был! У меня, когда впервые мы с Олексием на эту тему заговорили, она тоже ничего, кроме улыбки, не вызвала. Удивление, скорее, было, – снисходительная усмешка теперь предназначалась тому, четырехлетней давности, Павлику. – Вроде бы адекватный человек передо мной, ровесник, а говорит хрень полную! Я и смеялся больше, его слушая, но дорога длинная ведь, а терпение у отца Олексия железное. Вот он мне потихоньку про шаманов и традицию эту и рассказывал. А Олексий со Змеюгой не просто интересовались темой для развития кругозора, а практиковали кой-чего. По Карлосу Кастанеде, кстати, практиковали. Можно и так сказать, что кастанедовцами оба были. Не оголтелыми какими-нибудь, но принимали идеи дона Карлоса…

– Чьи идеи принимали? – Игорь Сергеевич почти навис над столом от любопытства. – Кто такой Кастанеда этот ваш?

– А вы что, совсем, что ли, не слышали про такого? – недоверчиво уставился на него Павлик. – Быть такого не может! Хоть краем уха, но должны были слышать!

– Да нет, пожалуй, – тот на миг задумался и пожал плечами. – Вроде бы знакомая фамилия, но где слышал ее и в каком контексте – не скажу. Как вы выразились, краем уха, скорее всего, где-то и когда-то… – Игорь Сергеевич подмигнул. – Темный я, Павел, в этих вопросах. Совсем темный…

– Не беда, – отмахнулся со смешком молодой человек. – Какие ваши годы! Да и потом далек, конечно, дон Карлос от сферы интересов вашей, – Павлик лукаво подмигнул. – Если коротко совсем, чтобы деталями лишними не перегружать, то писатель это такой, американский. Был антропологом молодым, в университете каком-то учился и на практику в Мексику попал однажды, – у Игоря Сергеевича непроизвольно дернулась щека и он как-то странно посмотрел на рассказчика. – Вот во время практики этой Кастанеда шамана старого и встретил. Вначале даже не сообразил антрополог, кто перед ним, а только потом въехал, в процессе, так сказать. А вначале думал: просто индеец старый. В рамках практики антропологической и начал индейца этого допытывать: расскажи, говорит, мил человек, о мировоззрениях своих, поделись хитростями и тонкостями знания древнего, – Павлик прыснул. – Индеец-то старый и поделился, как его просили. Причем так поделился древними знаниями, что Карлосу Кастанеде мало не показалось. Вначале точку сборки ему сдвинул, а потом и вовсе сбил антрополога с пути истинного. Точка сборки – это термин такой, – он махнул рукой на молчаливый вопрос. – Долго можно объяснять, а точнее – на целые дни тут рассказ, и то даже малой части передать не удастся. Если интересно вам будет – сами найдете книги эти и прочитаете. Одно скажу: пропал молодой антрополог тогда. С концами, причем, пропал… Молодой антрополог Карлос Кастанеда пропал, а ученик шамана появился. Шамана того доном Хуаном звали, – Павлик уважительно склонил голову. – И не старым индейцем оказался дон Хуан, а мега-шаманом, и магом к тому же…

– Мега-шаман и маг? – Игорь Сергеевич добродушно расхохотался. – Слушаю вас – и в очередной раз поражаюсь: насколько мир обычный у вас таинственным враз становится. Шаманы, маги… – он снова усмехнулся и покачал головой. – Ох, непросто все у вас…

– Зато у вас все просто, – Павлик засиял ехидненькой улыбочкой. – Знаете, что, с моей точки зрения, смешное самое? Вы мне вот давеча про торжество науки и прогрессивное человечество рассказывали, и по факту ведь сами продолжаете во все это верить! – он погрозил собеседнику пальцем. – Хотя я вам ведь по полочкам кучу нестыковок в ваших прогрессивных версиях разложил и на массе противоречий внимание заострил. Вы потом сами поразмышляйте на досуге, насколько вся эта ваша парадигма мировоззренческая адекватной и разумной считаться может. То у вас сложнейшие системы сами собой возникают, случайно, то существовать продолжают сами собой, без руководства и вмешательства внешнего. Вам самому не смешно сейчас, когда я на эти нестыковки указываю?

– А почему мне смешно быть должно? Что тут смешного такого, с вашей точки зрения?

– Действительно, – Павлик ернически пожал плечами. – Тут вы правы, конечно. Смешного тут ничего вообще нет, если начать подробно с этим вопросом разбираться. Тут не смеяться нужно, а плакать, когда взрослый человек такие странные вещи на полном серьезе утверждает…

– Да что вы странного во всем этом видите?! – Игорь Сергеевич нахмурился. Похоже, что-то задело его за живое настолько, что даже вывело на миг из его фирменного непоколебимого равновесия. Но он тут же взял себя в руки, и на губах его снова возникла покровительственная полуулыбка. – Вы хоть пример приведите странностей в рассуждениях моих.

– А разве вам мало еще? – его оппонент взирал с неподдельным удивлением. – Однако! Вижу, что мало! Ну ладно, – Павлик на секунду задумался и просиял торжественной улыбкой. – Вы мне вот такую штуку скажите, – он обвел рукой вокруг себя. – Вот это все: землю, небо, прочее разное великолепие – Творением назвать можно? Раз возникло это все, произошло когда-то и как-то, значит Творение это?

– Ну пусть Творением будет, – пошел на уступку Игорь Сергеевич. – И что же из этого вытекает?

– Да в принципе только одно и вытекает, – Павлик пожал плечами. – У любого творения, с точки зрения банальной эрудиции, как в народе говорят, и творец ведь должен быть! Это же не пиндосский язык, а наш, русский! И слова русские, понятия то есть – творец, творение. Тут ведь примитивная логика подсказывает, что у любого творения должен и творец быть. Разве не так?

– Игра слов, – бизнесмен слегка нахмурился и отрицательно покачал головой. – Игра слов, не более!

– Ну ладно, – его визави с легкостью согласился, скрывая, однако, легкую усмешку. – Пусть будет ваша правда, пусть – игра слов. Тогда давайте попробуем с другого бока зайти, – он замолчал, сосредоточенно размышляя, а когда решение нашлось, сладко улыбнулся и потер руки. – Скажите мне одну вещь, только подумайте предварительно хорошенько, – Игорь Сергеевич усмехнулся и c согласием кивнул. – Вы как считаете, есть у вас свободная воля?

– У меня? Да есть, разумеется. У любого человека воля – свободная. Вообще не вижу никаких оснований сомневаться в этом!

– Да вы, Игорь Сергеевич, вообще многого не видите, – Павлик с улыбкой покрутил шеей. – Но я вам сейчас всю глубину ваших заблуждений показать попробую. Не факт, что получится, – он усмехнулся, – но попытка – не пытка, как товарищи из святой инквизиции говаривали. Только вначале я еще раз свой вопрос повторю и расширю его заодно. Значит, у вас – своя воля свободная, у меня – своя и тоже свободная, у Азиза – то же самое, и у всех остальных обитателей планеты Земля? Правильно я ваш посыл понимаю?

– Правильно, – собеседник Павлика пожал плечами. – У всех обитателей планеты нашей, как вы выражаетесь, своя воля, несомненно. И воля свободная. Не вижу причин сомневаться в этом, еще раз повторюсь…

– Угу. Свободная, значит, у каждого, и у каждого – своя, – Павлик ехидно покивал. – И каждый, насколько я понимаю, что хочет, то и творит? Раз воля у каждого своя, следовательно каждый делает все, что нужным считает? Так?

– А разве это не очевидно? – Игорь Сергеевич саркастически хмыкнул. – Это, как мне видится, вообще в доказательствах не нуждается! Если уж что и самоочевидно, так именно этот факт. Тут каждый только тем и занят, что свою свободную волю творит. В рамках ограничений определенных, конечно, социумом и обществом наложенных…

– Да пес бы с ними, с социумом этим и с обществом! – Павлик улыбался широко и выглядел невероятно довольным. – Ясна ваша позиция мне. Ясна и, более того, понятна. Как себя узнаю – того, четырехлетней давности! А вот теперь мне такую штуку скажите, – теперь он подался ближе к новому знакомому и требовательно смотрел ему прямо в глаза. – Мы с вами – вы и я, в смысле, – связаны как-нибудь, или каждый из нас – по отдельности?

От такого виража мысли глаза у Игоря Сергеевича резко округлились:

– Что значит «связаны»? Что значит «каждый по отдельности»? Извините, но я даже вопроса вашего не понял…

– Не беда, – Павлик был само великодушие. – Сейчас поправим эту ошибку! Вы мне только одну вещь скажите… Вы осознаете прямо сейчас, что вы такой, как есть, только потому, что меня знаете и рассказ мой слышали?

Игорь Сергеевич откинулся на спинку дивана и некоторое время молча смотрел на него. Потом удивленно развел руками, словно демонстрируя собственную полную беспомощность:

– Вообще вас понимать отказываюсь, уж извините! Что значит «я такой, как есть, потому что вас знаю и рассказ ваш слышал»? Какое отношение ваш рассказ имеет к тому, каким и кем я сейчас являюсь? Вы попроще, может, свою мысль изложить сумеете?

– А куда проще-то? – Павлик пожал плечами, демонстрируя крайнюю степень удивления. – Я и так максимально просто вам все излагаю, можете мне уж на слово поверить! А идею мою вы сейчас поймете, – с ободряющей улыбкой успокоил он. – Тем более, что никакой эзотерики тут нет, один голый расчет и примитивный здравый смысл. Сами смотрите! Вы же прямо сейчас именно такой, как есть, только потому, что мы с вами сегодня с самого обеда вместе! И настроение у вас соответствующее, и мысли, и память уже половину истории моей содержит! И настрой ваш отчасти от рассказа моего зависит и им же сформирован, разве не так? Если бы сегодня никакого собеседования не было, никакого рассказа, ресторана этого, вы же другим бы были! Не, внешне-то – тот же, ясен красен, – Павлик рукой предупредил невысказанное еще даже возражение. – Но вы же не только из тела состоите? А психика ваша? Память, эмоции, мысли… Разве эта ваша часть не изменилась от встречи нашей и разговора этого, который уже полдня длится?

– Нет, если так рассуждать, то да, конечно, – Игорь Сергеевич задумчиво кивнул. – Да, и настроение изменилось, и опыт жизненный чуть расширился, – он широко улыбнулся и подмигнул своему оппоненту. – И что? Что это доказывает, по-вашему?

– Не спешите! – Павлик с хитринкой погрозил пальцем. – Сейчас потихоньку до всего докопаемся! А физическое тело ваше – разве хоть чуточку не изменилось оно? Мы же у вас бутылку «Людовика» засадили, тут уже сколько напитков в себя влили! Это же – и давление, и обменные процессы разные в организме! А ничего бы не было ведь, если б не встреча наша, согласны?

– Ну, в принципе, да.

– То есть констатируем факт, – Павлик радостно потер руки. – Вы сейчас именно такой, как есть, с конкретными параметрами тушки вашей, сиречь тела физического, и с определенным состоянием психики – память, эмоции, мысли – только потому, что сегодня днем к вам какой-то молодой падаван на собеседование пришел, и вы ему уже кучу времени своего уделили. Правильно излагаю?

– Пусть так будет, – Игорь Сергеевич великодушно махнул рукой и улыбнулся собеседнику. – Что доказывает это в итоге?

– Доказывает это только одно, – Павлик перестал улыбаться и снова посмотрел ему прямо в глаза. – Взаимосвязь это доказывает. Взаимосвязь между нами – вот что! Если бы вы сами по себе были, а я – сам по себе, ни о какой взаимосвязи бы речи и не шло! А тут взаимосвязь налицо! Вы именно такой, как есть сейчас, потому что есть я, – Павлик убежденно покивал. – Рассказ мой, история, вечер наш, напитки и еда – все это вас сейчас именно таким делает, как вы сейчас есть. А если бы всего этого не было, так совсем бы другой Игорь Сергеевич был бы, – он снова убедительно покивал и подмигнул. – Может быть, и не велика разница, но она – сто процентов – есть! Давление у тела вашего другое было бы без напитков этих и еды Азиза, мысли и эмоции другие были бы. Все, короче, было бы другое. Пусть и чуть-чуть другое, но налицо разница, не скроешь ее!

– Я логику вашу уловил, – Игорь Сергеевич спокойно разгладил салфетку. – Да, понимаю, о чем вы. Если бы не встреча наша сегодняшняя, – он усмехнулся, – был бы немного другой Игорь Сергеевич. Вроде бы тот же, но чуток другой. Как минимум опытом бы отличался, настроением, физическим состоянием. Вы это хотели сказать?

Павлик молча показал собеседнику большой палец и восхищенно потряс головой.

– Первый раз такое вижу! Все на лету схватываете! Вам бы прогрессивность эту странную еще убрать, которая у вас периодически над здравым смыслом торжествует, из вас бы такой человек знания мог получиться!

– Польщен! – Игорь Сергеевич расслабленно рассмеялся и устроился на диване поудобнее. – Польщен, молодой человек, такой лестной оценкой! А человек знания – это кто?

– Если коротко, – с кроткой улыбкой Павлик продолжил свою просветительскую деятельность, – так это тот, у кого не прогресс сомнительный над здравым смыслом торжествует, а наоборот – здравый смысл во главу угла ставится. А если подробно, – он махнул рукой, – ну его на фиг, товарищ майор! Подробно тут на пару дней беседа, так что давайте лучше закончим начатое. А остановились мы пока на том, что вы сейчас именно такой, как есть, потому только, что есть Павлик Андреев такой. Который к вам вначале на собеседование пришел, а потом голову вам уже много часов морочит, пользуясь терпением вашим и гостеприимством, – он хитро улыбнулся. – Разве вам самому сейчас взаимосвязь между нами не очевидна?

– Я понимаю, о чем вы. Есть взаимосвязь определенная, не буду отрицать. И что?

– Так вы же сами сказали пару минут назад: каждый из нас – по отдельности и сам по себе! – Павлик вновь исполнился удивления. – Я же вас спросил изначально: связаны мы с вами или сам по себе каждый? А вы мне со всей космической прямотой ответили, что каждый, мол, сам по себе! А теперь, когда вместе разбираться начали, и начинает выясняться все самое интересное, – Павлик радостно подмигнул. – Как только начали разбираться, так сразу очевидным стало, что тут все со всем связано! Я, – он ласково погладил себя по макушке, – сейчас такой, как есть, потому только, что есть аллигатор московский Игорь Сергеевич, который меня напитками целый день поит да истории мои безумные слушает. А вы – наоборот. Вы сейчас такой, как есть, потому только, что Павлик Андреев вам уже полдня мозг выносит и истории дикие рассказывает! Но ведь это только маленькая часть взаимозависимости! – Павлик широко улыбался. – Я вам сейчас примеров приведу миллион! И каждый – в точку. Сами смотрите, – он мотнул головой в сторону освещенного прудика. – Вот там давеча кавказцы чуть разборку не устроили… А если бы устроили все-таки? Драка, крики, стрельба, не дай бог… Вас бы это хоть как-то задело ведь? Хоть на миллиграмм какой-то, хоть на йоту, но задело бы! Настроение испортилось бы, давление на пару пунктов бы поднялось… Это если бы вас пуля шальная не задела! Кем-то из этих добрых и горячих людей выпущенная…

– Тут такого не бывает, – Игорь Сергеевич с прежней снисходительной улыбкой отрицательно покачал головой. – У Азиза с этим строго…

– Вот ведь вы какой! Да пес бы с ним! – Павлик продолжал. – Вот вам еще проще и нагляднее ситуация: приходите вы в офис, к примеру, а вам Танюша – на стол телеграмму от партнеров деловых: разорились, дескать, к чертовой матери, обязательства свои выполнить перед вами не сможем! Заденет вас?

– Заденет, – хищноватая усмешка собеседника говорила сама за себя. – Может быть, и не сильно, но заденет.

– Так у вас же целый день именно так все и происходит! – Павлик торжествующе взмахнул рукой, словно невидимой шашкой подавая команду стоящему за ним невидимому же эскадрону. – Вы же на сто процентов с самого утра и до вечера позднего от окружающих вас людей зависите! Партнеры, друзья, сотрудники, мама, жена, дети – перечислять язык отсохнет… Да достаточно собаке соседской, уж извините за пример, на ногу вам нассать у подъезда с утра, чтобы ваше настроение в момент изменилось! – он торжествующе покивал. – Миллион факторов, и каждый из них на вас влияет! Но это же я только про людей упомянул окружающих… А все остальное на вас влияние оказывает? Мир-то наш, он же многоуровневый, из хрен знает чего только не состоит! Воздух, вода, солнце… Ведь на вас даже эти мелочи все влияют, пусть вы и не думали никогда об этом! Солнце на улице – хорошее настроение у вас, давление в норме, эмоции положительные, мысли… Дождь пойдет – другая картина. Вялость может быть, настроение неважное и дальше в том же духе. А если какой-нибудь Буш-младший в своем Пиндостане решит вдруг с невесть какого перепуга новую мировую во имя окончательной победы добра сынициировать, у вас, я полагаю, тоже совсем иная история в тот же час начнется. И увидим мы, – Павлик торжествующе выставил указательный палец, – совсем другого Игоря Сергеевича! И в зависимости от того, как события развиваться будут, этот самый другой Игорь Сергеевич на вас нынешнего, может быть, совсем непохожим станет. Настолько непохожим, – он закатил глаза к небу, – что, извините, мама родная бы не узнала…

– Понятно все, – Игорь Сергеевич сию тираду благосклонно дослушал и даже покивал под конец. – Я же вам сказал: ясна идея мне ваша, логично все, разумно. Но что она доказывает-то? К чему вы клонили?

– А вы что, не поняли, что ли, еще? – Павлик в недоверии уставился на него. – Правда, не поняли?

– А что мне понять-то нужно? – недоумение было ему ответом. – Откройте глаза, не томите…

– Господи! Так это же для первого класса задача! Тут ведь только дважды два сложить остается…

– Ну вот и сложите, будьте любезны! – Игорь Сергеевич добродушно кивнул и отсалютовал собеседнику рюмкой.

– Мир наш – система замкнутая. И в системе этой ни про какую отделенность одного элемента от другого и речи быть не может: тут все со всем связано, все на все влияет и каждый элемент от всех остальных зависит. Нравится вам это или нет – второй вопрос, – Павлик ликующе посмотрел на притихшего бизнесмена, потянулся за сигаретой. – Теперь вам моя мысль ясна стала?

– Не вполне, – тот отрицательно покачал головой, но, как отметил про себя его оппонент, не вполне уверенно.

– Лукавите! – Павлик усмехнулся. – Вы просите дважды два сложить – пожалуйста! Вот вам и дважды два – четыре! Мы с вами десять минут потратили, и пусть вы сейчас это сразу признать не готовы, ни о какой самостоятельности элементов отдельных в системе такой, как мир наш, – он качнул головой, указывая на окружающее их пространство, – говорить не приходится! Все со всем связано, все на все влияет! Если бы я вас сейчас спросил: Солнце наше, мол, отдельно от вас или нет, вы, ясное дело, мне без раздумий бы ответили, что, разумеется же, отдельно! Вот Солнце на небе, а вот он я, на Земле! Но это же примитивный подход, всех тонкостей не учитывающий. А если тонкости принимать в расчет, то вы и Солнце вроде бы как и отдельно существуете, с одной стороны, а с другой стороны – связаны тесно. И стоит только Солнцу нашему очередную вспышку на своей поверхности произвести, как очень многие обитатели Земли про свою отделенность быстро позабудут. Примутся про магнитные бури визжать или что там еще в таком случае бывает, – Павлик снова рубанул воздух невидимой шашкой. – И так – чего ни коснись. Ваше хорошее настроение, Игорь Сергеевич, в частности, от поведения ваших партнеров деловых зависит. Когда те бизнес нормально ведут – и у вас все хорошо и здорово, но стоит только ухарю какому плюнуть на все и в казино одним махом все бабки свои спустить, ваших часть прихватив заодно, вы тут же это прочувствуете и во всей космической красе ощутите! А Танюша ваша? Явилась на работу веселая, шутит с вами – так и у вас настроение отличное. А стоит только ей с горем каким-то в офис прийти – и у вас настрой упадет. Будете за нее переживать, думать, как помочь девушке, как утешить…

– Ну ладно, ладно! – собеседник Павлика с неизменно добродушной улыбкой уже согласно кивал. – Убедили. Взаимосвязь всего со всем установить и зафиксировать удалось. Я повержен! – он полушутя развел руки в стороны. – И к чему вы это все-таки вели?

– А теперь – вторая часть Марлезонского балета! – в дурашливо-торжественном тоне молодого человека тем не менее явственно доминировала нотка серьезности. – Вам эта конструкция ничего не напоминает? Когда все со всем связано и все на все остальное влияет?

– Нет. А должно что-то напоминать?

– Организм! – Павлик назидательно воздел указующий перст – по-другому и не скажешь – и даже погрозил им, как строгий учитель гимназии. – Организм любой. Ваш, к примеру, или мой. Это ведь точно такая же система замкнутая, где все со всем связано и все на все остальное влияет…

– Допустим, – Игорь Сергеевич к сентенции отнесся равнодушно, пожал плечами. – И что?

– А мы при таком раскладе кто получаемся? – его молодой оппонент снова смотрел с требовательным любопытством.

– Мы-то? Кто в этой системе получаемся?.. – владелец заводов и пароходов без спешки извлек из пачки сигарету, со вкусом прикурил и выпустил мечтательное кольцо дыма. – Ну… Части организма, наверное, получаемся, – он снова пожал плечами и улыбнулся. – Органы какие-нибудь внутренние…

– Рылом мы не вышли, чтобы органами при таком раскладе быть, – весело рассмеялся Павлик. – Масштабом, точнее. Мы тут – как клетки, да и то в лучшем случае…

– Ну пусть бы и клетки… – его собеседник излучал непробиваемое спокойствие, которое подтвердил согласным кивком. – Хорошо, клетки. И что?

– Ну а теперь, собственно, последний и победный удар! Вы же давеча про свободную волю всех и каждого мне твердили! У вас, дескать, своя свободная воля, у меня своя. У Азиза своя, у кавказцев тех… – Павлик мотнул головой в сторону дворика. – Вот теперь, когда мы с вами такую работу проделали, и скажите мне: как, по-вашему, может такой организм существовать, чтобы там каждая клетка самостоятельно решала, что ей делать? Свой, к примеру, организм возьмите или мой, – он похлопал себя по груди. – Как думаете, долго такой организм протянет? Со свободной волей не то что органа каждого, а каждой клеточки?

Игорь Сергеевич собрался было парировать это заявление со своей обычной снисходительностью успешного отличника, уже и рот открыл, но сказать как-то ничего не смог. Он несколько раз порывался все же это сделать, однако в итоге уставился на своего молодого визави полными оторопи глазами. А Павлик уже вовсю без стеснения наслаждался произведенным эффектом, о чем свидетельствовала его белозубая улыбка с дивана напротив.

– Опять ловушка какая-то! – мужчина в раздражении помотал головой. – Ерунда полная!

– Правда? – взгляд Павлика был кроток, но в нем проглядывало нескрываемое ехидство. – Ну так покажите, где ловушка эта? И почему – ерунда? Это, Игорь Сергеевич, странный какой-то метод диспута, вы уж меня извините! Несерьезно же так, не по-взрослому! – он явно упивался происходящим. – Аргументы на стол, пожалуйста! Где тут неточность хоть какая? Где нестыковки?

Его собеседник несколько минут напряженно размышлял, а потом, рассмеявшись, махнул рукой.

– Сдаюсь, Павел, добили! – он покрутил шеей и уточнил с интересом. – Хорошо, а вы что, считаете, что у нас никакой свободной воли нет?

Павлик продолжал улыбаться и молча смотрел на растерянного хозяина жизни.

– Да нет, ерунда! – тот нахмурился и недовольно покачал головой. – Полная ерунда! Быть такого не может!

– Вообще бомба! – собеседник показал ему большой палец и одобрительно улыбнулся. – Логика ваша – бомба! Как начинаем разбираться, так вроде бы и очевидно все. Все ведь вам очевидно, – он погрозил собеседнику пальцем и хитро подмигнул. – Но признать это – выше возможностей ваших! Вот что у нас получается, если начнем вопрос пристально изучать. А как итог – будете и дальше с иллюзией жить, что воля у вас свободная и самостоятельная…

Игорь Сергеевич продолжал хмурить брови, но вскоре, не выдержав, рассмеялся:

– Да, загадки загадывать вы мастак, признаю! Чувствуется рука мастера. Но я вопрос свой повторю: получается, что нет у нас никакой свободной воли?

– У кого это – у нас? – Павлик, продолжая улыбаться, как Чеширский кот, внимательно разглядывал растерянное лицо оппонента.

– Что значит – у кого? Ну у вас, к примеру, у меня…

– Так вы же сами только что поняли, что мы – всего лишь клетки организма гигантского, – молодой человек радостно всплеснул руками. – Тут не совсем корректно даже вопрос таким образом ставить, как вы сейчас это сделали! Раз мы – части целого, то о нас отдельно вообще говорить не приходится, а уж про свободу воли какую-то нашу… – Павлик пренебрежительно махнул рукой и поджал губы. – Не существует частей отдельно от целого, Игорь Сергеевич! Некорректно, я имею в виду, части рассматривать как самостоятельно существующие. Это только баобабы ученые могут делать, но вы-то – разумный же человек! – он шутливо подмигнул притихшему бизнесмену. – А уж про свободную волю частей организма рассуждать – вообще бред кобылы сивой! Сами подумайте, что будет, если каждая клеточка организма вашего рассуждать начнет, чего хочет она, а чего не хочет. Пару секунд протянете, может быть, с такой демократией, а больше – навряд ли!

– Хорошо, – Игорь Сергеевич усмехнулся. – А кто управляет тогда? Этим организмом, – он, копируя Павлика, сделал широкий жест руками. – Кто управляет Землей нашей? И нами, соответственно?

– Землей! – Павлик протестующе вскинул ладони. – Почему это – Землей? Тут ведь как минимум все на уровне Солнечной системы взаимоувязано! Так что выше берите! А кто управляет… – он усмехнулся и развел руками. – Тут вам аналогия с организмом – в помощь. Сами догадаться сможете, если захотите, конечно.

– Сдаюсь! – руки его взмыли в шутливом жесте, а потом потянулись к стопке. – Может быть, потом как-нибудь на досуге подумаю. Давайте историю свою лучше, молодой человек! Отвлекаете меня, как будто нарочно оттягиваете развязку! – он одним глотком выпил граппу. – А развязка близка – я чувствую!

– Близка, – Павлик немного помрачнел и пригубил свой коктейль. Прикурив сигарету, он пристально посмотрел на собеседника и легко кивнул ему с улыбкой. – Прежде чем к развязке перейти, я вам только одну вещь скажу. Вы на досуге поразмышляйте над всем этим и учтите заодно: вы сейчас один из самых больших эзотерических секретов узнали и поняли!

– Так-таки и самых больших? – усмешка Игоря Сергеевича сочилась недоверием. – Однако!..

– Зря смеетесь! – вскинулся молодой человек. – Взаимосвязь всего, если хотите знать, – это один из самых главных секретов и есть! Другой вопрос, – он покачал головой, – что секретом назвать это сложно, если уж руку на сердце положить. Тут ведь перед глазами все, как вы сами уже убедились. Достаточно голову включить, поразмышлять, сопоставить кое-что, выводы из этого правильные сделать – и результат на лицо будет! Только вот не умеют люди именно этого как раз. Размышлять не умеют, сопоставлять, думать… Да так не только в этом вопросе, – со вздохом продолжил он. – Для вас сейчас, может, и удивительно прозвучит, но самые великие секреты и тайны на самом виду лежат! Не нужны они никому, поэтому и скрыты от глаз людей. А может, и задумано тут так. Ведь люди и сами подметили: хочешь спрятать что-нибудь получше – положи на самое видное место! Впрочем, бог с ним, – он улыбнулся. – Добавлю одно только: для вас, человека прогрессивного и просвещенного, до разговора нашего очевидно было, что каждый тут сам по себе, волей свободной обладает и все мы – самостоятельные единицы, каждая из которых что хочет, то и творит. А как начали мы разбираться, так и пошли открытия одно за одним. У нас же про шаманов разговор зашел, правильно? Так вот, для шаманов, над которыми вы потешаетесь, все это очевидно вполне. Для любого шамана то, о чем мы тут сейчас с вами копья ломаем, на поверхности на самой лежит! И для каждого ясно и понятно, что раз есть система, писец какая сложная и взаимозависимая, значит и центр управления этой системой должен быть! А коли так, то с ним и связь установить можно. Впрочем, это уж совсем разговор отдельный, – взмах руки будто подтверждал эксклюзивность темы. – А к истории моей возвращаясь, мимо шаманов и шаманизма нам и не пройти никак. И опять же сказать сразу нужно, что в традиции этой, в шаманизме то есть, как раз целый пласт учения работе со снами и посвящен…

– Господи, а им-то зачем?! – удивление Павликова собеседника было неподдельным. – Никогда не слышал!

– Можно подумать, вы вообще про шаманов что-нибудь слышали! – молодой человек усмехнулся. – Бубен да шкуры звериные – вот и все ваши познания! Только ведь и я точно такой же был, – он с полуулыбкой пожал плечами. – Все мы одним миром мазаны… А зачем со снами работают – так это отдельный разговор, можете мне на слово поверить. Тут не на час спич, а на день целый, да и не на один еще, при желании. Скажу пока коротко: работают в этой традиции со снами. И, кстати, именно так и работают, как я вам чуть раньше объяснить и донести пытался. Вначале учатся осознавать, что происходящее – сон. Потом управлять начинают, а дальше – там пласт целый знаний и умений разных. Отец Олексий, кстати, именно этот аспект шаманизма и практиковал плотно, как выяснилось. Но он ведь аккуратно мне все очень рассказывал, дозированно, – Павлик вздохнул. – Он же видел твердолобость мою. Неготовность принять новое видел, упрямство. Вот он издалека и вел со мной беседы, – он с горечью покивал. – В одной поездке одно расскажет, в другой – другое. Я ржал, конечно, больше да стебался над ним, байками из склепа все рассказы его называл. А как приспичило мне всерьез у кого-то совета спросить, тут только один вариант и оставался – он. И как раз случай подоспел – рыбалка очередная. Мне не до поездок как-то тогда уже стало, но на свежем воздухе и развеяться вроде как можно, да и с ним поговорить хотелось очень. Вот в поездке-то повод и выдался, благо вдвоем выбрались, без Змеюги. Тут и одному-то не знаешь, под каким соусом подать, а при двоих, наверное, вообще бы не смог слова выдавить о таком, – Павлик протяжно вздохнул. – Но сложилось все. Я еще в дороге начал аккуратно так свою историю излагать. Рассказал процентов десять, наверное, чтобы у него самого крыша не поехала да меня в психи чтоб сразу не записал, – он грустно покачал головой. – Но Олексию и десяти процентов хватило, как ни странно. Я уж и бекал, и мекал, и от вопросов его, как мог, уходил, но он, видимо, и сам просек, что к чему. Да и сообразил, что рассказывать все мне не «в жилу». Короче, выслушал меня, а потом один форум мне порекомендовал, тоже сновидческий. Мы ведь с ним раньше на эти темы вообще не общались, а тут он мне и адрес дал, и на одного персонажа тамошнего посоветовал внимание обратить. Дельно, говорит, товарищ пишет и вещает. Ты, дескать, почитай, поразмышляй, с ним спишись и вопросы позадавай свои. Я, конечно, – Павлик с легкой усмешкой запустил пальцы во взъерошенную шевелюру, – более толковой помощи ожидал. Хотя и сам виноват: не сказал ведь по существу ничего фактически. Сложно судить, как бы оно обернулось все, если бы сразу Олексию правду как на духу выложил, но вот уж воистину говорят: нет у истории сослагательного наклонения! А тут и судьба уже вмешалась…

– Сама судьба вмешалась? – в голосе Игоря Сергеевича вновь слышался легкий сарказм, но Павлик, похоже, ничуть не обиделся, если вообще обратил на это внимание.

– А по-другому и не скажешь. Короче, как вернулись мы с той поездки, так я сразу за форум тот засел материалы тамошние изучать. И на этого товарища, конечно, внимание сразу обратил. Да я бы, наверное, и без Олексия мимо советов его не прошел бы. Не поверите, – Павлик усмехнулся, – но его сразу видно было на фоне прочих разных ландышей. Пишет толково, на вопросы всяческие отвечает. Мне, честно-то сказать, там мало чего понятно было: специфика все-таки и тема незнакомая совсем опять же. Но кое за что зацепился, а потом и этому парню напрямую написал. Конечно, не про историю свою… Незнакомому человеку такое вываливать – язык не повернется. Так, какой-то вопрос дурацкий и надуманный задал. Думал, и не ответит мне: он же там чуть ли не гуру был, ну специалист главный, в смысле. А он мало того, что ответил, так и подробно еще, как будто я у него дельное что-то спросил. Книг мне посоветовал, ссылок разных накидал, – Павлик усмехнулся. – Но доверие у меня к нему, как бы это сейчас удивительно для меня самого ни прозвучало, сразу возникло. А тут – еще два сна к ряду. И все – один в один: как в первый раз, только разве что ощущение это из сна в сон крепчает… Ну, что все со мной потому происходит, что я никак ключ подобрать не могу к разгадке. Как будто сделать мне что-то нужно, а что – не пойму. Не знаю и лежу на том поле, как проклятый! А на следующий день буквально очередной флэш-бек приключился, как я эти глюки свои называю, – c невеселой усмешкой Павлик водил пальцем по узорам стола. – Спускаюсь в метро, а на эскалаторе меня прямо и накрыло! Вроде бы миг назад еще все нормально было, а тут – перед глазами поплыло, люди как будто другие какие-то стали: одежда их, лица… Да и сам я другой! Короче, мрак господень! С эскалатора на ногах негнущихся сошел, на лавочку присел, а ко мне бабка какая-то лезет: «Тебе, сынок, нормально, или проблемы у тебя какие?» Это мне-то! – он саркастически рассмеялся. – Если бы не ужас тот, то, конечно, можно было бы и постебаться над ситуацией: башню рвет напрочь, а бабулька заботливая интересуется: «Все ли хорошо у тебя, добрый человек?» «Да, конечно, бабуля, – сказать нужно было бы! – Лучше вообще придумать сложно: спустился в метро – и пес его знает, кто ты, где, что вокруг тебя происходит»… Вот это последняя капля и была, – он утвердительно покивал, не глядя на притихшего собеседника. – Кое-как очухался, старушку успокоил, и – домой. Пришел, за комп сел и первым делом парню этому пишу: есть, дескать, вопрос личный и серьезный, но требуется персональная консультация. Вживую, так сказать. Сижу, трясет всего, думаю: а если вообще не ответит? Кто я такой в конце концов, чтобы на меня люди время свое драгоценное тратили? Но, не поверите, словно ждал парень этот письма моего! Через минут двадцать буквально отписывается: да, дескать, нет вопросов. Надо – давай встречаться. И предлагает прямо сегодня и пересечься! Вот где – судьба и удача! Ну я, раз такое дело, ноги в руки и – вперед, навстречу! Иду, а сам будто лечу! И предчувствие какое-то, как будто все злоключения мои одним махом и закончились. Сам понимаю, что и повода нет так думать, а чувство есть! Вот так я с братом Анатолем и познакомился…

– Брат Анатоль? – Игорь Сергеевич покачал головой. – Однако! А почему «брат»?

– Это сейчас уже так, – Павлик улыбнулся и махнул рукой. – Тогда просто Анатолий, естественно, был. А спустя четыре года и не назову брата Анатоля по-другому. Бывает, что встретишь человека, а ты его словно бы всю жизнь знал, хоть и видишь в первый раз. Вот с ним у меня так и вышло. Увидели друг друга и – как замыкание короткое! Ну а потом все уже вообще основательно завертелось… Но на первой той встрече, конечно, иначе было: все-таки в первый раз друг друга видели. Пришел я в кафе условленное, а он уже там сидит. Ровесник, – воспоминания вызвали у Павлика теплую улыбку. – Погодок, один в один. И ростом, как я, и телосложение, не поверите, почти как у меня, – худой и жилистый. А глаза пронзительные, что у ястреба какого! Я потом только один раз подобные глаза еще видел, – он хмыкнул. – У Василия, товарища одного моего, точь-в-точь такие же! Тоже, как птица хищная, сухой, поджарый, а глаза, как угольки, светятся. Впрочем, не про него сейчас… Вот мы и сели с этим Анатолием, кофе заказали, а он мне сразу в лоб – давай, говорит, свой вопрос. Ну тут я перед выбором, конечно, оказался…

– Мда… – изрек Игорь Сергеевич. – Я вас сейчас слушаю, а себя на ваше место поставил. Я бы, наверное, вообще не решился бы к незнакомому человеку в такой ситуации за советом идти! – он покачал головой и налил себе остывшего чая. – Ведь, действительно, первая мысль будет у постороннего: с ума сошел гражданин! Тут, естественно, смелость требуется – выложить все это…

– Да какая там смелость! – Павлик отмахнулся и нахмурился. – Какая смелость, к чертовой бабушке!.. Я уже на все согласен был, на любые варианты, лишь бы эта фигня закончилась поскорее. А тут как надежда какая-то в груди ворочается или предчувствие: сейчас, дескать, свалю ношу на кого-нибудь – и полегчает сразу! Вы говорите – смелость, а на деле – наоборот, скорее. Впрочем, ладно, – он устало пожал плечами и слабо улыбнулся. – Смелость там, слабость, а вопрос-то мне тогда Анатолий прямой задал! И отвечать тоже прямо надо было, если я вообще на что-то в результате надеялся. Но еще и отметить очень важно, что он расположил меня сразу. Без понтов непонятных – знаток, мол, тайных доктрин и посвящений! Нет, простой совсем парень в общении… Это-то и подкупило. Всю волю свою в кулак собрал – и как на духу ему все выложил.

– Да вы что? Так прямо все и рассказали?!

– Не поверите, но вообще на все сто процентов возможных, – Павлик торжественно покивал. – Правда, оно все как-то само собой сложилось. Начал рассказывать, а потом – как плотину прорвало! Вот за несколько часов я ему все подробности-то и выложил! А он опытным достаточно парнем оказался, как я потом понял, – он уважительно вытянул губы трубочкой. – С моей точки зрения, так вообще гуру! Анатолий этот, выяснилось, у самого Кастанеды несколько раз на семинарах был…

– А он что, сюда приезжал? Кастанеда этот ваш?

– Кастанеда американский! – Павлик возмущенно затряс головой и пригубил свой коктейль. – Почему это у вас все – мои, интересно?! Шаманы – мои, Кастанеда – мой, рептилоиды с аннунаками – опять же моими выходят? Вы это, Игорь Сергеевич, бросьте! – он шутливо погрозил пальцем. – Но сюда он, конечно, не приезжал. В Америке семинары вел, пока жив был, а Анатолий туда по работе ездил, вот и сложилось у него одно с другим. Кастанеда ведь книги писать начал, про знание древнее рассказывал, от индейца полученное. А там чего только не было в традиции той, – он чуть осекся и искоса посмотрел на своего визави. – Много, короче, чего еще… Традиции-то, которой его шаман мексиканский обучать начал, несколько тысяч лет, как оказалось. И за такой период, понятно, опыт богатый по любому накопишь, хоть чем занимайся. А шаманы ведь, по сути, только одним и заняты – контакт с мирозданием устанавливают…

– Что значит – контакт с мирозданием? – собеседник удивленно посмотрел на Павлика. – Оно что, живое, что ли, мироздание это ваше?

Тот, однако, тоже глаза вытаращил и пару минут беззвучно разевал рот, не в силах найти подходящих слов. Когда ему надоело изображать поющую рыбу, он призвал в помощники внушительный глоток коктейля, после чего выдохнул:

– Ну вы, блин, даете! Я вас как услышу порой, так и не знаю – сидеть мне или падать сразу! – он озадаченно пожал плечами и убежденно кивнул. – Конечно, живое! А каким ему еще быть? И как, по-вашему, можно с мертвым контакт-то установить?

– Я, собственно, поэтому и спросил, – Игорь Сергеевич усмехнулся и отпил чаю. – Так что, у вас и солнце живое? Солнце, планеты, небо – живое все это у вас?

– Да почему опять у меня? – Павлик аж подскочил в кресле и возмущенно засверкал глазами. – Почему оно у меня-то живое? Оно все само по себе живое! Само у себя живое, и для себя!

– И камни живые? И горы? – бизнесмен опять явно потешался, достаточно, впрочем, аккуратно, чтобы не обидеть своего молодого гостя.

– И камни! – тот убежденно тряхнул лохматой головой. – И камни, и горы, и вообще, – он повел рукой вокруг, – тут все живое!

– Наука с вами не согласится. Наука, извините, камням в жизни отказывает, если так выразиться позволительно будет, – доверительно сообщил Игорь Сергеевич и посмотрел с улыбкой и любопытством. – Что в ответ скажете?

– Да ничего я в ответ не скажу, – пожал плечами его оппонент и пренебрежительно хмыкнул.

– Вообще ничего?

– Именно! Вообще ничего не скажу! Кто с идиотами разговаривать всерьез будет? Ни один нормальный человек на такое время тратить свое не станет! – Павлик торжественно скрестил руки на груди и покачал головой.

– А аргументы?

– Для науки? Для идиотов аргументов вообще не существует, можете мне на слово поверить, – визави Игоря Сергеевича ехидно улыбнулся. – Идиоты никакие аргументы в расчет не берут. Они, кстати, именно поэтому идиотами и являются, а не по каким-то там другим загадочным причинам.

– Да бог с ней, с наукой! А для меня аргументы?

Павлик некоторое время с прищуром смотрел в ответ, а спустя несколько секунд тяжело вздохнул и развел руками:

– Ну, если только для вас специально. Как говорится, спешиал фор ю, – и с улыбкой Мефистофеля уточнил. – Вам попроще или позаумней?

– Мне – понятнее, если можно!

– Можно, – воплощение великодушия устроилось поудобнее. – Вам все можно! – широкая улыбка, щелчок зажигалкой, многозначительный прищур предполагали что угодно, только не следующий его вопрос. – Вы мне для начала такую вот штуку скажите: камням, насколько я понял, наука ваша в жизни отказывает, тут без шансов. Камни, выходит, мертвые, с точки зрения ученых. А про помидоры они что говорят? Помидоры, они живые или мертвые, если научной точкой зрения на этот счет руководствоваться?..

– Помидоры?! – решать судьбу помидор всего мира Игорь Сергеевич оказался в эту минуту морально не готов: глаза его в размерах диковинно увеличились, сигарета выскользнула из пальцев прямо на скатерть. Однако он быстренько собрался, чертыхнулся, затушил ее в пепельнице, сдул со стола пепел, после чего решился уточнить:

– Что значит «помидоры – живые»? Вы этим что сказать хотите?

– Да я вообще ничего сказать пока не хочу, – судя по улыбке на губах Павлика, ситуацией он более чем наслаждался. – Я, в общем-то, спрашиваю пока вас. Вы мне только что заявили, что наука камням в жизни отказывает. Мертвые, дескать, камни для ученых. Вот я вам встречный вопрос и задал про помидоры. Камни мертвые, а помидоры? Они живые или мертвые для ученых?

– Дурацкий какой-то вопрос! – раздраженно отсек собеседник неприятные ему повороты сюжета.

– Почему это – дурацкий? – не сдавался молодой человек. – Потому что вы на него ответить с ходу не можете? Что дурацкого в вопросе этом? Как по мне, так вполне себе нормальный вопрос! Тут ведь у нас третьего-то не дано, в мире нашем двойственном. Вот я и спрашиваю вас: помидоры для ученых живые или мертвые?

– Да как помидоры живыми быть могут??! – Игорь Сергеевич, похоже, контроль над эмоциями утратил, но тут же, хоть и с заметным усилием, его вернул и улыбнулся. – Извините, молодой человек!

– Ерунда! – Павлик усмехнулся и немножко покровительственно кивнул. – Ничего страшного то есть, я хотел сказать. Но вы уже определитесь все-таки, пожалуйста. У нас же с вами разговор ведь про что зашел? Я вам сказал, что для шаманов все живое. Всё-превсё мироздание жи-во-е. А и камни, и помидоры, и люди – это же его части, как ни крутите! Вот и получается, что они, части его, либо живые, либо нет. Про камни вы мне однозначно сказали: мертвые камни, нет в них жизни ни капелюшечки. Я с вами не стал спорить, – он опять хитро прищурился и едва заметными кивками словно подбадривал оппонента. – Пусть пока по-вашему будет. А помидоры, они живые или мертвые?

– Да тут сама постановка вопроса странная, – Игорь Сергеевич досадливо потер шею, но отступать не намеревался. – Опять вы на ровном месте норовите сложности создать, молодой человек! Сразу видно: богатый опыт!

– Богатый, – смиренно согласился Павлик. – У вас зато, я вижу, не очень, уж вы не обижайтесь. Только я вам вот что скажу, – он покрутил в пальцах зажигалку и хмыкнул. – Тут для начала нужно сразу с терминологией определиться, как нам старый профессор в институте говорил. Он, кстати, так и сказал в свое время: все беды и путаница вся именно отсюда и происходят! Люди ведь, как правило, сначала спорят до крика и хрипа, а потом лишь начинают разбираться, о чем, собственно, спор идет! А вот если вначале о терминологии договориться, суть диспута четко и своевременно обозначить, то уже проще будет, корректнее. Вот вы мне и скажите сейчас, что, с вашей точки зрения, значит жить? Дайте определение жизни, чтобы мы на одном языке говорили…

– Логично, – собеседник Павлика с улыбкой кивнул. – Давайте определимся! – он на некоторое время погрузился в раздумье, а после перевел взгляд на заинтересованно-сосредоточенное лицо своего гостя. – Хм… Вроде бы и простой вопрос, а с ходу определение подобрать… – он неопределенно пощелкал в воздухе пальцами. – Ну, скажем, двигаться, действия какие-то предпринимать, информацию анализировать, опыт на основе этого накапливать, если хотите. Такой вариант вас устроит, молодой человек?

Павлик молча показал в ответ большой палец и восхищенно потряс им.

– Бинго! Я вам точно говорю: талант у вас! Если с вами поработать немножко, титан мысли из вас выйдет! Определение дали – лучше и не получится, как ни старайся! – он снова потряс большим пальцем. – Вам только научиться нужно второстепенное от главного отделять, уж извините, а то вы телегу впереди лошади поставить норовите. Вы вот про движение говорить начали, про действия, но ведь это вторичное все. А вот с опытом вы в самую точку угодить изволили! Опыт, Игорь Сергеевич, – это и есть самое главное, если вам моя точка зрения на происходящее интересна. Без опыта, извините, ни действия невозможны, ни движения, а уж про анализ информации я и вообще молчу! Младенца человеческого того же возьмите: пока нет опыта бытия у него никакого, ни про действия, ни про движения осмысленные говорить не приходится. Пока опыта бытия не накопит младенец достаточного, максимум, на что он способен, – газами отработанными окружающее пространство бездумно портить да орать, как подрезанный, по всякому удобному и неудобному поводу. А вот с опытом все остальное само появляется. И ползать начинает, и ходить, и разговаривать. А дальше, – Павлик махнул рукой, – и прочие умения с навыками подтянутся: начнет и анализом заниматься, и информацию накапливать. Да и вообще, – он усмехнулся, – двигаться-то и устройства механические могут, если уж на то пошло, а вот опыт бытия только живые организмы получать способны. А опыт бытия, Игорь Сергеевич, – это и есть информация, если уж начистоту говорить. Так что, если в корень зрить, то тут на первом месте способность опыт бытия получать должна находиться. Если получает кто-то опыт бытия, значит он живет. Выходит, живой этот кто-то или живое это, – он хитро улыбнулся. – А если не получает опыт, то мертвый или мертвое. Согласны?

– Пусть так.

– А как опыт жизни кто-то получает? За счет чего? Что именно позволяет его получать?

– Ну как – что? – Игорь Сергеевич развел руками. – Органы чувств, наверное. Мы же опыт жизни как получаем? Видим что-то, слышим, обоняем, осязаем, – он пощелкал пальцами. – Пять органов чувств наших и позволяют опыт получать.

– Вообще-то, органов чувств шесть, – Павлик подмигнул ему и утвердительно кивнул.

– Интуицию имеете в виду? – усмехнулся владелец заводов и пароходов, прикуривая новую сигарету.

– Отнюдь. Никакой эзотерики, Игорь Сергеевич! Вестибулярный аппарат сейчас шестым органом чувств наука считает. Тут вам любой эскулап в помощь, как говорится, истину установить. Но не в количестве органов чувств дело, между прочим. Они здесь вообще, если хотите мое мнение знать, ни при чем. Вы вон, хоть зрение возьмите, к примеру. Мы же информацию зрительную о мире каким образом получаем?

– Вас физиология процесса интересует? Я же не доктор-физиолог, в конце концов, – усмехнулся Игорь Сергеевич. – Вы же сами мой статус достаточно точно определили, – он снова добродушно улыбнулся. – Заводы, газеты, пароходы, банки – вот сфера моих интересов, а вы сейчас совсем узкоспециальные вопросы задаете!

– Да бросьте! – отмахнулся Павлик. – Вы все и так знаете, просто сейчас труда себе не даете подумать лишний раз. Но я вам помогу, – он с улыбкой наклонился вперед. – Свет на предмет какой-то падает, от него отражается и на сетчатку глаза попадает. Там в сигналы электрические кодируется, а сигналы эти в мозг поступают для обработки дальнейшей. А уже потом только картинка эта, – он крутанул головой, обозначая картинку, – и получается. Разве не так?

– Точно, – Игорь Сергеевич усмехнулся. – Вроде бы все и сам знаю, а изложить так же гладко – увы… – он шутливо развел руками, демонстрируя свою неспособность конкурировать с собеседником.

– Да ладно вам прибедняться-то, – опять отмахнулся молодой человек. – Вы лучше ответьте: за счет чего мы опыт жизни переживать и ощущать можем?

– За счет мозга, выходит? Если вашу логику использовать, то так получается…

– Никоим образом, – Павлик отрицательно помотал головой. – Не нужно мне такие странные взгляды на происходящее приписывать, и логику мою вы опять понять не в состоянии! Мозг ведь тут просто как некий технический агрегат выступает. Мы с вами сейчас будем сорок минут манную кашу по тарелке размазывать, но я вам подскажу лучше, чтобы процесс немного ускорить, – он лукаво улыбнулся. – Сознание!

– Что – сознание?

– А разве не сознание из всех этих сигналов, от органов чувств поступающих, нам картинку связную выдает? Вот, допустим, вы прямо сейчас. У вас ведь и зрение функционирует, и слух, и все остальные органы чувств. Вот они информацию о мире окружающем воспринимают, в мозг для обработки сигналы полученные направляют, а там уже только сознание их в одну целостную и органичную картину выстраивает. Разве не так процесс выглядит?

– Наверное, так, – Игорь Сергеевич согласно кивнул. – Скорее всего, именно так, и вы опять правы. А что же у нас тогда получается?

– Получается, что сознание позволяет воспринимать опыт жизни, – Павлик торжественно покивал. – Если все вещи именно своими именами называть, то сознание тут – ко всему ключ!

– Ну пусть сознание, – улыбнулся его собеседник. – Любите вы, как я посмотрю, точность формулировок! Иногда, как мне видится, даже чрезмерное ей внимание уделяете!

– Не, чрезмерного в таких делах ничего не бывает! Тут без точности формулировок вообще никак. Но это лирика все. Давайте лучше дальше с живым и неживым разбираться. А то с мироздания начали – живое оно или нет, а теперь вот уже куда приехали! – Павлик улыбнулся и с наслаждением пригубил коктейль. – Пока что итог подведем. Итак, опыт жизни мы получаем за счет сознания – правильно я наши изыскания определил?

– Правильно! – Игорь Сергеевич с великодушной улыбкой кивнул. – Можно и так сказать.

– Ну вот, а теперь можно и к помидорам вернуться! – радостно потер руки молодой человек. – Вот сейчас вы мне и скажите: помидор живой или нет? Опыт бытия помидор получает?

– Помидор? Опыт бытия? Да нет, конечно! – владелец заводов, газет и пароходов громко расхохотался. – Придумаете тоже! Помидор и опыт бытия!

– Отлично! – Павлик, похоже, был в восторге. Он радостно улыбался, кивал и щурился, как кот на весеннем солнце. – Значит, не получает помидор опыта бытия, так и запишем! – он совершил несколько итераций, словно записывал невидимой ручкой в воображаемом блокноте. – Следующий такой вот вопрос: вы про эксперименты музыкальные с помидорами слышали?

– Про что? – брови Игоря Сергеевича сложились удивленным домиком. Он пожал плечами. – Что еще за музыкальные эксперименты с помидорами?

– Да все элементарно, – молодой человек усмехнулся. – Эксперимент такой ученые ставили: музыку помидорам включали на стадии роста. Одним помидорам – грустную, «Лунную сонату», как вариант, часами крутили, а другим – бравурные марши всяческие. Веселую то бишь музыку, мажорную. И что, вы думаете, в результате?

– Понятно, – собеседник Павлика расслабленно заулыбался. – Слышал, конечно, я про эти опыты. Под мажорную музыку помидоры лучше растут, – он махнул рукой. – И что?

– А как они музыку различают? Помидоры, я имею в виду, музыку как различают минорную и мажорную? Они же опыта жизни, в чем вы только что меня заверили, не получают? – Павлик с простодушным интересом смотрел на хозяина жизни, и только в глубине глаз плясали чертенята тщательно скрываемого веселья. – Да ладно – различают! – он опять по-мефистофелевски улыбался оппоненту. – Чтобы минорную с мажорной различать, для начала нужно вообще воспринять музыку эту, правильно ведь? А вы же сами только что утверждали, что помидоры никакого опыта жизни не получают!

Уверенная улыбка его собеседника растаяла бесследно. Он переваривал аргумент молча, затем обескураженно покачал головой:

– Да нет, это я, наверное, неточно выразился. Какой-то опыт, конечно, там есть…

– То есть живые помидоры, выходит? – Павлик радостно хлопнул в ладоши и подмигнул своему визави.

– Да нет!.. Что значит – живые? Тут как-то по-другому получается…

– Ага! И вы после этого меня периодически упрекаете то в логике странной, то в том, что я на ровном месте рака за камень завести хочу! А что на деле выходит? Вы же сами сложности какие-то создаете! Это же ваше определение: «Жить – это значит опыт жизни получать»? Потом вы говорите, что какой-то там опыт бытия у помидоров, безусловно, присутствует, раз они музыку воспринимают да еще и различать ухитряются, где мажорная, а где минорная. А теперь что выходит? Вы ведь сами себе на каждом шагу противоречите!

– Да нет здесь никаких противоречий! – Игорь Сергеевич досадливо поморщился. – Тут опять подвох скрытый! В определениях тут весь вопрос, в терминологии! Вы в этом деле руку набили – доверчивых оппонентов в блуд и смуту вводить, а для меня это поле битвы незнакомое! – он улыбнулся. – Вот и все нестыковки на ровном месте!

– Да не вопрос! – Павлик великодушно кивнул. – Дайте другое определение. Я подожду.

– Слушайте, – Игорь Сергеевич на несколько секунд задумался, а потом рассмеялся. – С определениями я не мастак, конечно, но вот вам нестыковка явная: вы же сами мне доказывали, что опыт бытия при помощи сознания получают! У вас что, помидоры сознанием, что ли, обладают?

– Можно и так сказать.

– Помидоры? Сознанием? – хохот хозяина жизни был больше похож на ржание матерого жеребца. Немного успокоившись, он с надеждой в голосе переспросил. – Вы это несерьезно, я надеюсь?

– Вполне серьезно, – пожал плечами в ответ Павлик и взял в руки бокал с коктейлем. – А что вас смущает?

– При такой постановке вопроса – все, – Игорь Сергеевич коротко звякнул колокольчиком и с наслаждением потянулся, разминая затекшее тело. Он коротким кивком указал Рамзану на свой пустой графинчик и на бокал в руках гостя, подмигнул и повернулся к Павлику. – Сознание, Павел, – это результат деятельности мозга. При всем уважении к вам, данного сложного устройства в конструкции этого чудесного во всех смыслах растения – помидора – не предусмотрено. Так что, – он развел руками, – вывод напрашивается очевидный.

– Напрашивается, – Павлик отпил из бокала и аккуратно промокнул губы салфеткой. – Я вам, конечно, мог бы популярно и доходчиво изложить, почему у вас такой вывод напрашивается, но не буду. Времени это очень много займет, – он вздохнул и посмотрел в стремительно светлеющее утреннее небо над двориком ресторана. – Но вы мне пока еще на один вопрос ответьте: каким образом без сознания можно музыку воспринять, а потом еще и минорную от мажорной отличить? – он какое-то время терпеливо подождал реакции, а, не дождавшись, с улыбкой покачал головой. – Молчите? Правильно, тут не всякий найдет, как этот момент обойти изящно можно. Но вы на досуге над этим поразмышляйте, а заодно и над таким вот еще моментом: вам любой, кто цветы выращивает, скажет, что растение чувствует прекрасно, как относятся к нему. Как пример – товарищ мой один. У него орхидея дома растет, фаленопсис. У нее даже имя есть – Элеонора Захаровна. Так вот, когда он уезжает на несколько дней, за ней мама ухаживает. Хотите – верьте, хотите – нет, но чахнет орхидея без хозяина. Замирает рост ее, стрелки новые она не пускает. А как вернется он, польет ее, поговорит с ней, так она сразу по несколько цветков выкидывает! И это вам, заметьте, любой подтвердит, кто цветами плотно занимается! Вы это как объяснять будете?

– Но уж точно не наличием у орхидеи сознания! Мало ли, какие там еще механизмы работают, – Игорь Сергеевич принял у Рамзана графинчик с граппой, плеснул в стопку и отсалютовал гостю. – Мы вообще о мире очень мало знаем, Павел…

– Золотые слова! – тот отсалютовал своим коктейлем ему в ответ, пригубил и аккуратно поставил бокал на стол. – Я вам, кстати, именно про это всю дорогу и твержу. Это вы мне рассказываете, что наука все знает. То камням в жизни отказывает, то растениям. А я вам как раз обратное утверждаю: не знаем мы ни фига о мире, уж простите, что так выражаться приходится.

– Хорошо, пусть живая орхидея ваша, – визави Павлика чуть заметно улыбнулся и успокаивающе помахал рукой. – А что, камни у вас тоже живые? Тоже сознанием обладают?

Тот устало пожал плечами и посмотрел куда-то вверх, словно пытаясь увидеть в светлеющем небе аргументы, способные убедить этого упрямца.

– Вы вообще некорректно вопрос ставите, если уж на то пошло. Я вам коротко скажу, конечно, что я думаю на сей счет, но вам это не даст ничего сейчас. А длинно и подробно – тут на пару дней спич. Вы вот спрашиваете, есть ли у растений и камней сознание, а вопрос-то в данном случае стоит с точностью до наоборот! – Павлик даже погрозил пальцем. – Это не у растений и камней сознание есть, а у сознания и камни есть, и растения, да и люди, если уже так разбираться начать, подробно… – он снова пригубил коктейль и закурил.

– Это как? – Игорь Сергеевич, похоже, был окончательно выведен из равновесия и смотрел на своего оппонента с нескрываемым изумлением. – Это как же так у вас получается?!

– Да пес его знает, как. Получается и все тут, – тот хитро усмехнулся и потянулся к пепельнице. – Но это, еще раз подчеркну, не на один час разговор. Я вам пока на еще кое-какую вещь внимание обратить советую, еще на одном моменте хочу внимание заострить. Если то же самое растение на отношение человека реагирует, музыку мажорную от минорной отличает да еще и откликается на нее по-разному, то тогда вывод вполне себе однозначный напрашивается: с этим растением контакт установить можно. А у нас с вами, кстати, разговор именно про это и был! Мы же обсуждали, что шаманы с мирозданием контакт устанавливают!

– Но ведь мироздание, как вы выражаетесь, – это же не только растения! Это и камни, и земля, и небо! Солнце, планеты, воздух! – Игорь Сергеевич потряс головой. – С этим-то как, по-вашему, контакт установить можно?

– Можно, – Павлик успокаивающе махнул рукой. – Не скажу, что легко, но можно. Несколько тысяч лет назад жил такой шаман древний – Гермес Трисмегист, слышали? – собеседник отрицательно покачал головой, и он продолжил. – Он, Гермес этот, кучу знаний людям оставить и передать успел. Рассказывать подробно – так проще книгу почитать о нем какую-нибудь. Тут простым разговором не ограничишься, если честно. Но я вам вот что хотел сказать, раз уж у нас с вами речь об этом именно зашла: Гермес этот очень подробную карту уровней сознания составил. Так там, – рассказчик закатил глаза и чуть пошевелил губами, – не поверите, сколько уровней развития этого самого сознания обозначено, а по-простому говоря, уровней бытия. Уровень минералов, уровень растений, – он начал загибать пальцы, старательно считая, – уровень животных, уровень стихий, уровень людей… Я вам сейчас все и не перечислю, но всего этих планов бытия семь. А у каждого плана – семь подпланов, а у каждого подплана… – он махнул рукой. – Не счесть, короче, алмазов в каменных пещерах!.. Особенно важно, что это все эмпирические знания, а не догадки и домыслы. Для вас вот с камнями ситуация уже за пределами возможностей разума вашего лежит, а для Гермеса стихии живыми были! И у стихий семь планов, соответственно, бытия есть, и подпланы еще! И с каждым этим уровнем шаман связь установить в идеале мог, взаимодействовать с ним…

– А вы в это верите? – свой сарказм собеседник Павлика даже не пытался скрыть и поглядывал на гостя с откровенной усмешкой, но тот, похоже, вообще не собирался никак реагировать на столь явное недоверие.

– А мне верить ни к чему. Я знаю, – молодой человек убежденно постучал себя кулаком по груди. – Я знаю! Но вам, чтобы повод был для раздумий, советую вот над чем подумать, – Павлик хитро улыбнулся и помахал дымящейся сигаретой перед лицом своего оппонента. – Вы вот давеча про свои ассоциации сказали, какие у вас возникают, когда про шаманов слышите. Дождь там, бубен, шкуры звериные… Вот и подумайте на досуге: сколько бы шаман в племени удержался, если бы в натуре такие вопросы решать на практике не мог: дождь вызвать, вылечить кого-то… Ну ладно, один раз осечка – попрыгал там в шкурах своих, в бубен постучал, а результата нет. Ну втер, допустим, доверчивым соплеменникам про сложности задачи да неблагоприятный внешний фон. Второй раз – то же самое, третий… Вы что, думаете, первобытные люди дебилами, что ли, были? Кончеными идиотами, чтобы до скончания века байки про гнев и вмешательство богов в производственный процесс шамана слушать? На третий раз ему же бубен бы на голову надели, а колотушку в шкуры замотали да в известное заднее место засунули бы! Это вам не двадцать первый век, когда можно людям голову годами дурить, стройную теоретическую базу под это подводя! Там ведь все жестко было и очень практично, кстати. Работает техника и метод – респект и уважуха, как говорится, кормят значит шамана, обхаживают. Если же от бубна его как мерли, так и мрут больные, дождя второй месяц нет, а от плясок в шкурах звериных – только эстетическая составляющая для окружающих, так его бы в ансамбль песни и пляски перевели соплеменники тут же. В свободное от основной работы время, в смысле, на добровольных началах. И ни кормить бы не стали, ни ухаживать за ним! Работал бы, как все, на зверей охотился, а в свободное время, раз уж реально невмоготу, надевай, что хошь, на себя и пляши на здоровье! Но за свой счет и исключительно в свободное от работы время! Это ведь только нам – прогрессивным и торжествующим – такие простые выводы и доводы в голову не приходят, а любому разумному существу все ясно и без объяснений. Да и у нас, – Павлик хмыкнул и затушил окурок в пепельнице, – по-всякому случиться может. Вы вон финансового аналитика какого-нибудь для примера возьмите. Эти демоны вечно про влияние макрофакторов на микропараметры толкуют, и хрен когда хоть один из них что предсказать может, и что? Правильно! – он с видом авторитета покивал. – Ничего никому из них не бывает, потому как они при допросе с пристрастием, один пес, отмажутся. Все, скажут, правильно предсказали: и макрофакторы, и микропараметры, но вот только волатильность неопределенности не учли в этот раз! Но ее, волатильность эту, скажут, вообще учесть никто никогда не сможет! И все – взятки гладки. Вы мне вот все про торжество прогрессирующего разума твердите, – он снова погрозил пальцем своему слушателю, – да про продвинутость нашу, общества, в смысле, современного. А по сути, тут любой фармазон может годами вам про доминанту макроволатильности над стагнирующей либидностью рассуждать, и ни одна собака у него вообще не поинтересуется: а сам-то гражданин аналитик этот понимает, о чем спич идет, либо просто писает в глаза и уши всем ради гешефта собственного? А у товарищей шаманов все проще гораздо: пару раз с вызыванием дождя ошибся, несколько человек больных уморил лечением своим, и хана: колотушка от бубна – в жопе, козьи шкуры – на голове, а сам уже к столбу привязан, вокруг которого соплеменники костер разводят! И не ради глумления, отметьте, – он торжественно приложил руку к груди. – Там люди проще, практичнее! Они сейчас вот товарища шамана к Папе небесному – Духу великому – отправят просто на стажировку дополнительную! Чтобы в следующий свой приход он задачи решал ответственнее и продуктивнее!

Игорь Сергеевич хохотал, вытирая глаза, а его визави, усмехнувшись, с наслаждением припал к волшебному коктейлю Азиза, причмокивая и выражая всем своим видом нескрываемое наслаждение. Отсмеявшись, хозяин жизни промокнул глаза салфеткой и кивнул гостю:

– Значит, говорите, строго у шаманов все?

– Я говорю, что, если у шамана что-то не работает, хрен он дольше месяца в этом статусе просуществует! И никакие отмазки про негативные влияния сторонних сил ему не помогут. В подобном конкретном статусе все просто и бинарно, если хотите. Можешь что-то сделать – исцелить там кого-то или погоду наладить – значит шаман. Не можешь – фармазон и балабол, и никакие оправдания не катят. И если несколько тысяч лет назад такую шкалу уровней сознания Гермес озвучил, значит это не поллюции умственные его, а вполне себе конкретный факт. И как доказательство этого – умение шамана и с природными явлениями общий язык находить, и с животными, и людей исцелять, и с высшими силами контакт устанавливать, и с низшими, – Павлик уселся поудобнее. – Я вам, собственно, только на это и хотел указать. Что не такой наш мир простой и плоский, каким вы его все представить норовите!

– Да ладно, бог с ними, с шаманами этими! С чего у нас вообще разговор про них пошел?

– Так это я вам сказал, что без понимания того, чем шаман занимается, вам дальше в моем рассказе не все понятно будет…

– Ладно, – согласился, улыбаясь, Игорь Сергеевич. – Принял я к сведению вашу информацию! Не скажу, что принял умом и сердцем, – он усмехнулся, – но вот к сведению принял. И подумать здесь есть над чем, признаю, – он подмигнул собеседнику. – Умеете вы некоторые нестыковки и несообразности подмечать!

– Опыт – сын ошибок трудных, – улыбнулся в ответ Павлик. – А про шаманов, если помните, мы начали разговор, как только про встречу с Анатолием я вам рассказал. Он ведь тоже, если так выразиться можно, кастанедовцем был, как я потом понял. Но это все только много позже ясно стало. Потом вообще многое ясно становится, как практика показывает. А если совсем потом, так и вообще – все. Не все вот до этого самого «потом» доживают, к сожалению, а так-то да: чем дальше «потом», тем все яснее и яснее. А в самом начале – один сплошной туман неопределенности. Впрочем, лирика это… А тогда, в кафе, на первой встрече, я же ничего и не знал про него, про Анатолия. Отметил только для себя, что конкретный он парень, – он повел плечами. – Я же несколько часов к ряду говорил, официантка устала даже чай нам таскать, литров несколько выпили, наверное. А он, считай, все это время молчал. Вопросы – по делу только, уточняющие. А меня как прорвало: все ему выложил. Выслушал он меня и еще минут пять молча сидел. Сидит, молчит, а сам, вижу, кубатурит что-то напряженно. Потом глянул на меня серьезно так, – он криво усмехнулся. – Два варианта у тебя, говорит, парень. Если, говорит, конечно, тебя мое мнение интересует, то только два. Ну а я ему, соответственно, в ответ: давай сюда варианты свои! Мне уже пофиг – два, один… Все равно что-то делать нужно! А он мне спокойно так, взвешенно – не горячись, мол, и начинает излагать. Первый, дескать, вариант, надежный, но долгий очень. И давай мне азы сновидения излагать. Чтобы вам мозги не пачкать сейчас часами, так скажу: смысл здесь – как раз в осознании и контроле. Вначале, как говорил уже, осознать нужно, что все происходящее – сон. В этом, кстати, гуру форумный прав, пусть он и звиздабол, конечно, стопроцентный. Ну а потом, как осознание такое появится, уже можно и начинать контролировать течение сна, а в идеале – и сценарий менять. Тут ведь все просто, в теории-то вопроса. Раз все происходящее – сон, значит в нем законы наши не так действуют, да и любое событие во сне – это же фейк, если разобраться. Ну смерть, к примеру, – ты же знаешь, что проснешься от этого, если ситуацию вокруг себя фильтруешь! Пока не знаешь, что сон тебе снится, то да – тогда все, как по-настоящему, и всерьез. Но про это можно часами рассказывать, а смысл и так ясен. Вот я его сразу и спросил: времени, дескать, сколько нужно, чтобы такой контроль получить? А он на меня посмотрел грустно так и огорошил: лет пять, в лучшем случае…

– Пять лет?! Мать честная! – Игорь Сергеевич изумленно ахнул и с сомнением посмотрел на своего гостя. – Целых пять лет?! Да зачем столько сил и времени на это тратить-то тогда?

– Пять лет, Игорь Сергеевич, – это еще в лучшем случае. Я тоже охренел, если честно, когда услышал. Только вот поверил почему-то сразу, – Павлик скорбно поник головой. – А сейчас и верить не нужно – все сам знаю. Только я вам вот что скажу, – он немного помолчал, глядя в дальний угол светлеющего уже дворика. – Пять-шесть лет – это если практиковать по-настоящему. Если рогом упираться, как говорят, тогда да, пять-шесть лет. А так… Можно и через двадцать лет точно таким же ослом остаться, каким в начале был. Но мне и пять лет, сами понимаете, в тот момент были перебором явным. Я ему, Анатолию этому, так и сказал, со всей космической прямотой: нет, говорю, давай второй вариант свой. Он, как сейчас помню, помолчал немножко, опять что-то там про себя покубатурил, а после мне прямо в лоб – тогда, говорит, тебе на церемонию нужно!

– На церемонию? Что за церемония?

– Подождите, – Павлик взмахнул рукой, – сейчас до всего с вами дойдем! Я же ему точно такой же вопрос задал! А он мне все по полочкам разложил, соответственно.

Он опять замолчал, сосредоточенно о что-то прикидывая в уме и иногда искоса поглядывая на собеседника. Тот молча курил в ожидании продолжения. Дым от сигареты ровной струйкой поднимался в утреннем воздухе, постепенно растворяясь в пространстве затихшего дворика: кроме Павлика и Игоря Сергеевича, посетителей в ресторане уже не было. Обслуги тоже было не видать, и только вездесущий Рамзан дежурил где-то наготове, появляясь при первых звуках колокольчика. Наконец Павлик принял решение, тряхнул шевелюрой и не совсем уверенно повел плечами.

– Я, наверное, расскажу суть самую, чтобы подробностями лишними не загружать, а вы уже там сами дальше решайте, как ко всему этому относиться. Я ведь почему специально предупреждаю? Уж больно тема щекотливая, о которой говорить придется, но и мимо нее пройти никак невозможно: тут уж либо все рассказывать, либо вообще не начинать…

На такие слова Игорь Сергеевич отреагировал согласным кивком и подлил себе из графинчика еще граппы, наверное, на всякий неожиданный случай. Его гость тем временем начал излагать следующую историю:

– Короче, мне этот Анатолий кратко объяснил, что это за церемония такая, на которую мне, как он считает, попасть нужно. Церемонию шаман проводит, – Павлик задумчиво покачал головой и улыбнулся мыслям. – Если по-простому совсем, то церемония и есть способ контакта с высшими силами. Или, если хотите, с вашим собственным высшим центром. Вы меня сейчас о подробностях не спрашивайте, – он взмахом руки остановил готовые уже вырваться расспросы и снова покачал головой. – Здесь только начни в подробности углубляться – им потом ни конца, ни краю не будет. Важно одно: на церемонии у вас доступ к кое-каким слоям вашей сущности открывается, а они, эти скрытые слои, как раз-то и содержат ответы на все вопросы, решение всех проблем, какие у вас только имеются. Смейтесь-смейтесь, – Павлик покачал головой, глядя на тонкую улыбочку своего визави. – Я и сам вначале смеяться хотел, да вот только не до смеха мне было с ситуацией этой моей. А так-то – сам бы улыбался, про всю эту эзотерику слушая. Но вы, опять же, можете пока просто к сведению принять: церемонии эти сегодня для самых обычных людей шаманы проводят по всему миру, кстати. У людей-то проблем и болячек – воз целый. И если бы не решали там проблем и вопросов, то и ездить бы никто к шаманам не стал. Тут логика простая: поехал я, к примеру, за ответами, нашел их – и вам маячок даю: работает, знаете ли, метод шаманский! И вот за мной следом и вы уже со своими заботами едете. А если я обратно вернулся и мычу что-то невразумительное про временное облегчение, то тогда и вам впору задуматься. Если у вас вопрос серьезный, никакое временное облегчение его, ясное дело, не решит. И значит вам для себя другой способ искать нужно, чтобы свои проблемы закрыть. Вот, короче, смысл этой церемонии и есть такой – любую проблему пациента решить…

– Вот так вот сразу – и любую?

– Любую! – Павлик убежденно посмотрел на своего визави. – А чтобы вы меня за балабола пустого сейчас не считали, я вам один конкретный пример приведу. Один, но и его хватить должно, если, конечно, вы мне сейчас на слово поверите.

– Поверю, поверю! – пообещал Игорь Сергеевич. – Давайте пример свой.

– Это уже потом было, после событий этих, год назад, может, чуть меньше. Я, наверное, точнее скажу, – Павлик прикинул кое-что в уме и уточнил. – Точно! В августе седьмого это и было! Не со мной, слава богу, – он махнул рукой. – Но история – из первых рук, так что можете быть уверены. И с Анатолием, кстати, она напрямую связана. Короче, если манную кашу не размазывать по тарелке, в семье одной московской беда серьезная случилась: девочке лет шести, по-моему, диагноз врачи поставили – лейкемия…

– Господи! Ужас какой!

– Не то слово. Тут даже слов не подберешь, что родные чувствовать должны. А она же мелкая еще совсем, и методы эти эскулапские, облучения всякие, ей – вообще смерть. Что так – смерть, что так, – Павлик медленно придвинул к себе пачку сигарет, зажигалку, но закуривать не стал. – И так-то, когда взрослый человек раньше срока уходит, несладко, а тут – тройная несправедливость вроде как. Малая ведь совсем, только пришла в мир, а ей уходить уже, – он потер уголки глаз. – Короче, финита ля комедия, как в народе говорят. И эскулапы родным сразу без обиняков: не вытащим, дескать, готовьтесь. Они же обычно мозги парят, а тут – со всей убийственной прямотой: «Не, – говорят, – бороться будем, конечно, но итог ясен уже. Не выдержит организм детский химии этой». Ну, родители, понятное дело, – в трансе, родные тоже… А одна родственница – тетка, если мне память не изменяет, – каким-то образом на Анатолия этого самого вышла. Он как раз группу собирал в Перу ехать, – Павлик искоса взглянул на собеседника. – К шаману перуанскому, целителю известному. Встретились они, рассказала тетка ему всю историю, сама рыдает: девочка, по ее словам, доходила уже. Волосы повылезали после терапии той, чуть ли не зубы… Хуже и хуже ей, и ни фига эти терапии не помогают, да и врачи стадию позднюю сразу определили – не обнадеживали особо. Вот она Анатолию, рыдая, подробности и выложила, а он сразу с шаманом связался: такие, дескать, дела печальные. Обычно же пациент нужен, чтобы контакт нормальный у шамана был, лично, так сказать, больной необходим перед глазами. А тут ну куда ж эту девчоночку везти, когда она уж еле жива и угасает на глазах прямо? Шаман отмашку дал: везите, говорит, родственницу близкую, кто визуально девочку знает хорошо, и фото самой девчонки. Вот так эта тетка в Перу и поехала, – он опять помолчал, вытащил сигарету и продолжил. – Вам подробности-то без надобности. Я же пример просто привести хотел да показать вам, что тут никакого фармазонства нет, а наоборот – конкретно все очень. Короче, шаман обычно с группой сразу работает, а тут он с этой теткой индивидуально занимался, отдельно от ребят. Неделю они там были, и Анатолий потом рассказывал, что всю неделю шаман с теткой той по несколько часов в день пахал. Вначале – с группой, потом заберет тетку ту в отдельный вигвам и уже только с ней работает…

– Что значит – с ней работает? Как он работал-то с ней? И причем тут женщина, когда проблемы у ребенка, да еще и за несколько тысяч километров от места этого? – Игорь Сергеевич недоверчиво смотрел на Павлика, но тот, нимало не смущаясь, пояснил:

– А тут нет проблем. Если шаман сильный, ему вообще пофиг, где пациент находится. Для сильного шамана нет ни расстояний, ни времени, – заметив недоверчивую улыбку на губах бизнесмена, Павлик с усмешкой кивнул. – Сам знаю, насколько дико звучит. Можете на слово поверить, пока сам много чего не увидел, точно так же и относился. Короче, я вам тут сухой остаток скажу только: жива девочка эта!

– Жива-а-а?! – протянул Игорь Сергеевич с недоверчивым изумлением. – Вы хотите сказать…

– Я вообще ничего сказать не хочу. Я вам сухие факты излагаю. До поездки этой девочке месяц от силы сроку врачи давали, и на глазах она прямо угасала и уходила. Как вернулась тетка в Москву – та на поправку пошла. Я потом еще специально у брата Анатоля спрашивал, мониторил ли он ситуацию? «А как же, – говорит, – обязательно!» Короче, жива девочка и по сей день. И от болезни той – ни следа!

– Да как же можно с человеком на расстоянии работать-то? – Игорь Сергеевич недоверчиво повел плечами. – Нет, я допускаю, конечно, нечто такое… Воздействия там, что-то, что науке сегодня пока не известно, но не на расстоянии же! Да еще и на таком!..

– Вот вы смешной человек! – Павлик усмехнулся и подмигнул ему. – Вначале мне все про здравый смысл твердите, а потом такие кунштюки вытворяете! Если дистанционное воздействие в принципе возможно, так сами рассудите здравым смыслом этим своим: какая, на хрен, разница, какое расстояние между целителем и больным? Хоть метр, хоть километр, хоть вся Вселенная! Тут ведь принцип важен, а не сантиметры и метры! А потом, – он заговорщицки склонился к собеседнику через стол, – если бы задача такая стояла, я вам бы до вечера сегодняшнего подобные истории рассказывал. И заметьте: только из личного опыта исходя! Так что, верите вы в это или нет, но факт фактом останется: работает это все. Но тут, разумеется, все от шамана зависит, от силы его. У сильных шаманов, кстати, Игорь Сергеевич, гроссбухи, как в бухгалтерии, лежат, – Павлик улыбнулся и развел руки в стороны, словно удачливый рыболов, демонстрирующий размер добычи. – И целиком – в надписях благодарственных! К таким товарищам люди со всего мира едут. И русские, и немцы, и американцы… Да там кого только нет, – он махнул рукой. – Это и для науки, собственно, уже секретом не является. Ученые же и изучают такие случаи, и статистику собирают по исцелениям этим…

– А что врачи про девочку ту сказали? Как выздоровление объяснили?

– Да никак! – Павлик пожал плечами. – Как они объяснить это могут? Вначале сами ведь месяц жизни давали да готовиться всем предлагали к концу грустному и страшному. А тут – нате вам на здоровье! Естественно, мычать только могут врачи в такой ситуации да про непознанное твердить. Как мало, дескать, мы знаем о тайнах организма! Впрочем, если вы темой этой интересоваться начнете, то вам этот случай вряд ли исключительным покажется. И не такие чудеса исцелений известны и наукой зафиксированы…

– Однако!.. – резюмировал историю пораженный хозяин жизни и покачал головой. Павлик про себя отметил, что у того с лица уже стерся весь скепсис: похоже, рассказ и в самом деле произвел впечатление мощное. Он едва заметно улыбнулся и подмигнул притихшему владельцу заводов и пароходов:

– Давайте-ка я лучше свою историю продолжу. А то ведь вообще никогда не закончим мы с ней…

С задумчивым кивком Игорь Сергеевич взял в руки колокольчик:

– Чайку свежего?

– С удовольствием! – обрадованно согласился Павлик. – А можно и кофейку, если честно. А то коктейли эти… – он чуть заметно улыбнулся и еще раз пригубил упомянутый коктейль. Игорь Сергеевич вполголоса отдал распоряжение появившемуся на пороге беседки Рамзану и повернулся к гостю, демонстрируя готовность слушать.

– Короче, я вам про шаманов вкратце суть изложил, чем, собственно, они занимаются. Задач у них много, в действительности, но с людьми они именно так и работают. И сам процесс этот церемонией называется…

– Но я идею что-то не уловил, – Игорь Сергеевич пожал плечами. – Нет, вы, конечно, историю интересную рассказали, но идея основная мне не ясна: в чем смысл-то работы шамана вашего? Как конкретно он работает? Каким он образом на болезнь воздействует, вот что мне объясните!

– Через голову, – широко улыбнулся Павлик и благодарно кивнул Рамзану, который уже ставил перед ним чашку с горячим кофе. – Через голову исключительно, Игорь Сергеевич. По-другому на болезнь воздействовать никак нельзя, уж простите за откровенность.

– Что значит – через голову? – его собеседник опять начал хмуриться и качать головой. – Я с ваших слов понял, что у девочки проблема-то вполне физиологическая была?

– Вы профессора Преображенского помните?

– Какого профессора? Преображенского?

– Из «Собачьего сердца»! – Павлик отложил в сторону измятую в длинных пальцах сигарету и вглядывался в пенку на кофе. – Он же там со всей космической прямотой Борменталю так и говорит: «Разруха не в сортирах! Разруха – в головах!»

– А это-то тут при чем?

– Да с головы, Игорь Сергеевич, потому что все и начинается. Не с чего-нибудь другого, а именно с головы! А точнее если еще – с сознания! Все проблемы и болячки наши именно там рождаются. От грошовых самых и бытовых до глобальных – абсолютно все там начало берут! Вот шаман на церемонии с этим самым сознанием и работает…

– Что значит – с сознанием работает? Как он это делает-то? В практическом плане, я имею в виду?

– А вот тут и есть тонкий момент, про который упоминал давеча, – Павлик вздохнул и на несколько минут замолчал, что-то напряженно разглядывая в кофейной чашке. Потом встряхнулся и махнул рукой. – А-а, ладно!.. Чего уж там!.. Если совсем коротко, то воздействует на сознание шаман, Игорь Сергеевич.

– Каким же это образом, извините? Бубном, что ли?

– И бубном тоже, – молодой человек усмехнулся и кивнул. – Сарказм ваш понятен, но я рассказываю, как оно все в действительности происходит. И бубном воздействует, и пением может. Может много чем, если уж так-то говорить, но в основном – растениями силы…

– Какими растениями? – Игорь Сергеевич удивленно уставился на него и непонимающе пожал плечами. – Силы?..

– Точно так. Растения это такие, которые сознание изменяют…

– Наркотики?! – брови хозяина жизни поползли вверх, а сам он откинулся на диване и смотрел теперь с недоверием.

– Господи! – изможденно скривился, как от немыслимой боли, Павлик. – Я так и думал, что этим у нас закончится. Я, собственно, поэтому и хотел тему объехать… Ладно, давайте я вам по-простому объяснить попробую позицию свою, – он взял в руки бокал с коктейлем. – Вот это, по-вашему, наркотик?

– Алкоголь? Да нет, конечно, – Игорь Сергеевич улыбнулся.

– Ага, – Павлик радостно потер руки. – А это? – он покрутил в пальцах пачку «Парламента».

– Ну… – уверенности в тоне бизнесмена поубавилось. – Скорее, нет – это же не запрещено!

– Офигенная логика! Если запрещено – наркотик, если нет – то нет! А если завтра помидоры запретят, следовательно вот он, что ли, – самый страшный враг человечества?

– Не утрируйте, – не сдавал позиций Игорь Сергеевич. – Помидоры не запретят, во-первых, а во-вторых, от них вреда никакого. В отличие от наркотиков!

– Давайте другим путем тогда пойдем, – Павлик снова взглядом обратился за ответом к остывающему кофе, сделал хороший глоток, наверное, для ясности и пошел в атаку:

– Если в расчет запреты и разрешения не брать, то чем наркотик от ненаркотика отличатся, как по-вашему? Каким образом вы в этом случае дефиницию осуществляете? – он с нетерпением ждал ответа.

– Привыкание! – Игорь Сергеевич щелкнул пальцами. – Наркотики привыкание вызывают – вот вам и отличие!

– Шика-а-а-арно! – от возбуждения молодой человек даже заерзал по дивану. – Огонь! Всем бы у вас поучиться определения давать! А это, значит, – допрос продолжался с вызовом свидетелей: Павлик погладил стройный бок стопки с текилой, а пачкой сигарет помахал безо всякой к ней ласки, – привыкания не вызывает?!

– Хм… – хозяин жизни усмехнулся и осадил назад. – Не совсем, выходит, точное определение дал.

– Не вопрос! Давайте точнее, если сможете!

Игорь Сергеевич несколько секунд собирался мыслями, но потом отмахнулся:

– Да ладно вам! И с чего мы вообще о наркотиках заговорили?

– Мы о них заговорили?! – Павлик возмущенно затряс шевелюрой, словно пытаясь сбросить с себя невидимые путы, которые на него попробовали навязать. – Это вы о них заговорили! – он выставил указательный палец вверх. – Я вообще ни о чем таком – ни полслова! Я о растениях силы вам рассказывать начал! А вы их тут же наркотиками окрестили, не пойму уж, в силу каких таких причин загадочных! Но я вам вот что скажу, – он склонился над столешницей. – Вы же правильно сказали! Я бы и сам так точно и определил: то, что привыкание вызывает, – наркотик; то, что не вызывает, – нет! И с этой точки зрения, Игорь Сергеевич, и табак, и алкоголь – вполне себе стопроцентные наркотики! Мы же с вами уже говорили раньше про это, когда вы про свое желание бросить курить мне сказали. Вот и получается, что вы, может быть, и хотели бы бросить, а не можете! А если совсем глубоко копать, так «синька» эта, – Павлик покрутил в руке бокал с остатками коктейля, – вообще самый страшный наркотик и есть! Ни один героин столько народу у нас не убил, как вот эта вот субстанция! И разница, если хотите, одна: героин у нас под запретом, а хань – нет! И под запретом ее нет потому, что на ней само государство деньги и делает! А на табаке, с которого мы с вами соскочить не можем, – корпорации табачные!

– Да к чему вы это все? – Игорь Сергеевич недоумевал.

– Не получится у меня без освещения темы этой историю вам правильно донести. Если бы не это, стал бы я вам лекции читать! Э-эх! – он махнул рукой. – Но чтобы нам в дебри не лезть, я свое видение вопроса могу совсем коротко изложить, если хотите. Не для спора, не для дискуссий заумных, просто чтобы вы понимали, что, где, и как.

– Валяйте, – бизнесмен усмехнулся и налил себе горячего чаю.

– Я покороче постараюсь все изложить. А точнее, не все, а самую суть. Глобальна уж больно тема, – Павлик усмехнулся. – Но хоть что-то мне вам все равно пояснить придется, чтобы понимание было, что происходило, собственно, дальше со мной. Вначале – про растения силы, – он аккуратно налил себе чаю, сделал глоток, не менее аккуратно поставил чашку на блюдце и прикурил сигарету. – Вы вот мне только что про наркотики говорить начали. Не-не! – он взмахом руки оборвал пытающегося что-то возразить собеседника и утвердительно кивнул. – Именно вы это начали, Игорь Сергеевич! А я вам, вообще-то, про растения силы рассказывал. И не просто так, кстати, чтобы ваш кругозор расширить, а исключительно в рамках истории собственной. Как зашел разговор про шаманов, так я вам со всей пугающей прямотой и сообщил: да, с растениями силы шаманы работают! С растениями, которые сознание изменяют. Вы тут же бирку наклеили, – он покивал и скептически вытянул губы трубочкой. – Только преждевременно вы это сделали, можете мне на слово поверить! И я вас, кстати, тут же фактами припер. Вы вот сейчас спорить со мной до хрипоты готовы, а как только факты на стол ложатся, вам и возразить нечего, по существу если, – Павлик хитро улыбнулся и подмигнул. – Вы, между нами говоря, сами – одно противоречие сплошное, если в истории дня сегодняшнего хорошенько поразбираться…

Игорь Сергеевич от души рассмеялся, а рассказчик недоуменно пожал плечами:

– А что вы тут смешного увидели, не пойму я… Сами посудите: вначале вы мне определение даете, что наркотики, мол, – это то, что привыкание вызывает. Потом соглашаетесь, что и сигареты, и алкоголь привыкание тоже вызывают и избавиться от этих субстанций в своей жизни, в принципе, нелегко. Из вашей же, заметьте, логики исходя, и первое, и второе – наркотики. Но стоит только мне вас прямо в лоб спросить: а наркотики ли вот эти субстанции, которыми мы с вами вечер целый и полночи уже балуемся, так вы мне в ответ: «Не, это не наркотики ни фига!» И на вопрос, с какого же перепугу тогда не наркотики это, вы мне как аргумент задвигаете: а это, мол, не запрещено! И этот человек весь вечер упрекает меня в странной логике? – Павлик ехидно улыбнулся и залпом допил коктейль.

Игорь Сергеевич снова громко расхохотался и добродушно поддел собеседника:

– Ох, не тем вы, молодой человек, по жизни заняты! Вам бы на кафедре теологии какой-нибудь преподавать или книги писать, но никак не бизнесом заниматься! Зарываете талант в землю…

– С чего бы это? Я ж бизнес свой, как вы это назвали, в девяностых еще начал, – Павлик мрачновато усмехнулся. – Там и теология была, и философия, можете мне поверить. И остальное было, чего ни в каком университете за одну короткую человеческую жизнь не пройдешь. Так что не переживайте: я на месте, – он улыбнулся и продолжил. – Но я вас не виню, чтобы вы там себе ни думали. Я ведь, когда вас сейчас слушаю, себя самого узнаю, того, что четыре года назад был. Того, в смысле, Павлика Андреева, старого. У меня отношение к этим вещам еще жестче, чем у вас, кстати, было. Не поверите, – он убедительно приложил руки к груди, – стоило в фильме только увидеть, как кто-то иглу в вену вводит, – кранты! Отворачивался и глаза закрывал! И крови ведь особо не боюсь, – он посмурнел лицом, – и видел много всякого разного за эти годы, но как только кто шприцом в вену начинает на экране тыкать – писец! Я уж думал потом над этим, так мысль только одна: видать, в прошлых жизнях у меня опыт какой-то негативный был!

Игорь Сергеевич, слушавший его с легкой полуулыбкой, чуть задрал брови в веселом удивлении, но, сделав над собой видимое усилие, промолчал. Павлик благодарно кивнул и продолжил:

– Сам знаю: дико звучит, но другого объяснения и нет. Как берут кровь из вены в больнице, так я на одной силе воли держусь, чтобы в обморок не грохнуться! И для меня субстанции эти разнообразные, что сознание изменяют, всегда наркотиками только и были. Я ни слышать не хотел про них, ни думать. Крепче травы вообще ничего не пробовал…

– Травы?

– Ну марихуаны, если вам так удобнее, – смущенно поправился Павлик и улыбнулся. – По молодости баловался пару раз, но прикола, если честно, так и не понял. Да и не взяло меня тогда толком, – он с усмешкой махнул рукой. – А я и не стал настаивать, как говорится. И в годы те, мутные и смутные, когда что хошь достать и попробовать можно было, всего избежал. Хотя при мне и кололись, и нюхали, – он зябко повел плечами, едва заметно поморщившись. – А я – ни в какую! Зато потом мне разбираться со всем этим пришлось, после истории моей. Вы вот про наркотики говорите и определение, кстати, правильно дали, пусть сами толком того осознать не можете, – он показал большой палец. – Правы вы, Игорь Сергеевич, с определением своим. То, что привыкание вызывает, смело можно наркотиком называть. И пусть слова – это просто бирки, которые люди на явления и предметы бездумно совсем порой навешивают, от правды никуда не денешься. Только сразу нужно самому себе признаваться: да, наркоман я проклятый, потому что курю и выпиваю, а отказаться от этого нет у меня сил! Но ведь так рассуждать и не готов почти никто. Люди же себя как угодно оправдают, лишь бы суть свою скрыть от самих же себя! Если здраво рассуждать, так это глупость, ясное дело. Тут ведь самая главная собака и зарыта, если разбираться начать. Коли признаемся мы сами себе в слабости и мерзости собственной, так у нас ведь и шансы сразу появятся избавиться от всего этого, очиститься, если хотите. А раз мы очки темные на глаза напялили и в упор видеть ничего не хотим, то нам с этим говном нашим дальше и жить!

– Сурово! – Игорь Сергеевич прикурил очередную сигарету и покачал головой. – Категоричны вы не в меру, молодой человек!

– Так я же с и собой точно так! Я же не людей осуждаю, а свой подход излагаю к вопросу. И на себя, кстати, все это распространяю, – Павлик пожал плечами и отпил из чашки. – Знаете, как кто-то из великих говорил: «Кто не жалеет себя, тот получает священное право не жалеть других!» Не помню, правда, чьи это слова и откуда…

– Фрица Гейгера! – громко расхохотался бизнесмен и подмигнул опешившему собеседнику. – А точнее – братьев Стругацких это слова. «Град обреченный», Павел, это. И устами героя – Фрица Гейгера –Стругацкие эту мысль до читателей и донесли.

– Мать честная! Ну и память у вас!

– Да нет, – Игорь Сергеевич с деланным сожалением развел руками. – На днях перечитывал – вот и совпадение…

– Синхроничность, – Павлик улыбнулся. – Старик Юнг был бы в восторге. Впрочем, опять отвлекаюсь, – он почесал рукой затылок. – Недаром мамулик всегда твердит: мысли, как кони дикие, скачут, необъезженные. Я же про растения силы говорить начал, а мы уже вон куда угнали! Короче, чтобы закрыть тему с наркотиками: как видите, все совсем непросто. Тут нельзя однозначно сказать: наркотики, мол, это! Точнее, сказать-то можно вообще все, что угодно, да только вот толку от этого – шиш да кумыш. Но для наших с вами целей одно важно: люди всегда знали, что свое сознание изменить можно. Я на этом моменте специально внимание заостряю, а потом сами поймете, зачем и почему. Шаманы, про которых речь зашла, они же на этих церемониях именно с сознанием людей и работают. Все проблемы наши, все болячки исключительно тут, – Павлик убедительно постучал себя костяшками пальцев по лбу. – И убрать все траблы только одним способом можно – сознание изменить. Вот так на сцене растения силы и появились. Самое интересное в этом вопросе, знаете, что? – он с любопытством посмотрел на своего визави, но тот только, сохраняя фирменную улыбку, отрицательно покачал головой и отсалютовал ему стопкой граппы. – Самое интересное, Игорь Сергеевич, что растения эти, при помощи которых сознание изменить можно, они во всех уголках света произрастают! Как будто специально мать-природа так устроила, чтобы люди время от времени могли к знанию прикоснуться!

– Прямо вот так? Мать-природа специально и устроила?

– Именно! – Павлик убежденно потряс головой. – Именно так и есть, если хотите мое мнение знать. Я бы вам сейчас лекцию мог на несколько часов зарядить со ссылкой на авторитетные источники, но лучше на слово мне поверьте, – посоветовал он с доброй улыбкой. – В Древней Греции, к примеру, на мистериях знаменитых, где инициацию люди проходили, с растениями этими тоже работали. Собственно, если простым человеческим языком излагать, древние греки те самые церемонии и проводили. Приводят человека, дают ему чашу с напитком, а дальше уже все растение сделает. Не, конечно, если голова дерьмом забита разным или шлак там откровенный, то лучше к таким вещам и близко не подходить! Игры разума – штука опасная, кто бы спорил… Но суть-то в том, что вся история человечества с этими растениями теснейшим образом связана! В Индии сому пили, в Иране – та же самая песня, только название маленько другое: хаома, если мне память не изменяет. В Сибири с мухоморами шаманы работали, в Мексике – пейот, в Перу – аяваска…

– Господи! – владелец заводов и пароходов изумился неподдельно. – Я из всего этого только мухомор знаю, а вы-то откуда такого понабрались?

– Э! – пренебрежительно скривил губы его новый знакомый. – Это и половины я вам еще не перечислил, если хотите знать. Я же правду сказал, а не гнал вовсе, как вы подумать бы могли, что часами лекцию на эту тему читать способен! Именно так – часами, – он кивнул и отпил из чашки. – История – штука темная, спору нет, но одно утверждать можно совершенно точно: проблемы у людей всегда имелись в достатке, и решать их приходилось конкретным вполне себе персонажам. А уж шаманами их назвать, жрецами или еще какую бирку повесить – то дело десятое, как любое разумное существо понимает. Да даже табак тот же самый взять, – Павлик кивнул на дымящуюся в пальцах бизнесмена сигарету. – Табак же из Америки пошел, от индейцев. Про это вообще мало кто знает, а ведь табак – самое что ни на есть растение силы!

– Бросьте! – Игорь Сергеевич с улыбкой отмахнулся и отпил из стопки. – Нашли тоже мне растение силы!

– Именно что растение силы! Только к сигарете, что в пальцах у вас сейчас тлеет, это утверждение, можно сказать, никаким боком и не относится, – молодой человек убежденно покивал. – Другой сорт индейцы выращивали и курили. И отличия – во всем. Современный табак, что в сигареты кладут, он и не влияет же на сознание ваше почти. Так, легкий сдвиг… Да и то, если долго не курить, а потом засмолить белую палочку. А вот индейский табак, что в трубки мира забивали, совсем другой эффект имел. Вы там пару затяжек делали – и у вас шарики за ролики заходить начинали! В этом-то весь и смысл…

– Чушь полная! – собеседник фыркнул и скептически покачал головой. – Какой в этом смысл может быть? Я, молодой человек, вас вообще понимать отказываюсь.

– Конечно, – Павлик согласно мотнул головой. – А вы усилие сделайте над собой! Глядишь, дело легче и пойдет у нас. Тут фишка в следующем: любое действие цель какую-то иметь должно. Это, конечно, я вам идеальную позицию сейчас излагаю, но, надеюсь, спорить вы со мной не будете?

– С этим – не буду, – Игорь Сергеевич с улыбкой кивком подтвердил свое согласие. – Когда вы разумные и понятные вещи говорите, зачем мне спорить с вами?

– Минуточку! Минуточку терпения – и мы с вами сейчас и с понятностью, и с разумностью разберемся, – его оппонент радостно потер руки. – Я вам только гарантию не дам, что у вас после этого разбора полетов когнитивного диссонанса не возникнет!

– Ну, вы за меня особо не переживайте, Павел! Режьте правду-матку, как говорится.

– Не вопрос, – согласился с его предложением Павлик. – Значит, у каждого действия цель должна какая-то быть в идеале, как мы с вами договорились. Вот и скажите мне, прямо сейчас какую цель вы преследовали, когда сигарету зажгли и дым вонючий через легкие свои пропускаете?

– Однако! – Игорь Сергеевич рассмеялся. – Эко вы завернули, молодой человек! А цель какая? – он пожал плечами. – Желание удовлетворяю я свое, наверное. Желание покурить, имеется в виду. Другой цели и нет, конечно.

– Ага! – обрадовался Павлик и игриво погрозил собеседнику пальцем. – Ага! Желание покурить, значит? А вы мне теперь как на духу ответьте: вы курить-то сейчас точно хотите или по привычке эту палочку в рот тянете?

Его собеседник вскинулся было, чтобы возразить, но вдруг резко передумал, устроился поудобнее и погрузился в размышления, периодически поглядывая на въедливого гостя и тихонько улыбаясь. Наконец он с усмешкой издал вздох:

– Как на духу, говорите? Ну, если как на духу, – Игорь Сергеевич вольготно раскинулся на диване, – привычка, конечно, скорее, чем желание. Тяга есть к сигарете, точно знаю, но вот конкретно сейчас именно по привычке закурил. Это если начистоту, – c мягкой улыбкой признался он.

Павлик молча показал большой палец и восхищенно покачал головой:

– Я чем дольше общаюсь с вами, Игорь Сергеевич, тем больше дивлюсь. Восхищаюсь даже! У вас и честность еще внутренняя присутствует, что вообще редкость нынче. Вы не поверите, сколько бы народу стало в такой же ситуации про тягу непреодолимую втирать! И не спорьте! – он протестующе выставил вперед обе ладони. – Плавали – знаем, как говорится! Ну а раз вы такой честный и разумный, вы мне и объясните, что же это за цель такая – привычку вредную пестовать и поощрять?

– Не понял, извините, вопроса?

– А чего тут не понять? Все предельно просто, по-моему. Вы сами согласились, что у любого действия цель определенная должна иметься, а на мой вопрос – какая цель была конкретно у вас сейчас, когда вы сигарету прикурили, – вы ответили, что по привычке. Отсюда – и следующий логичный мой вопрос: что это за странная для разумного человека цель – привычку вредную поощрять? – Павлик с интересом ждал ответа от озадаченного собеседника. Тот некоторое время с сомнением разглядывал дымящуюся в пальцах сигарету, потом пожал плечами и слегка кивнул ему:

– Нет, ну и удовольствие, конечно, тут какое-то есть…

– Да бросьте вы! – Павлик расхохотался и покачал головой. – Так начали хорошо, и – вот вам! Я же сам, как вы давеча отметили, курильщик! Мне ли не знать, что удовольствия тут – ноль целых хрен десятых! Ну ладно, пару-тройку сигарет хороших в день выкурить – это да. Трубку табака приличного – это я тоже пойму, а вот каждые десять минут, как мы с вами, дым вонючий глотать – какое ж удовольствие, скажите на милость?

На лице Игоря Сергеевича медленно, но отчетливо проступала озадаченность. Сначала он просто молча поглядывал некоторое время на своего нового знакомого, потом с кривой усмешкой затушил сигарету.

– Да разве в этом дело?! Ну затушили вы сейчас одну, так пяти минут не пройдет, как вторую закурите! Это ерунда все, вы мне лучше теперь скажите: что у вас с целью получается? Которая, как мы выяснили, у всякого действия должна быть? Молчите? – Павлик утвердительно кивнул. – Правильно делаете, кстати! Тут только идиот начинает орать и возмущаться, да аргументы всякие нелепые приводить. А для нормального существа сразу одни вопросы возникают! И еще один вопрос вам тогда, – он пронзительно глянул на собеседника с немного ехидной, впрочем, улыбочкой. – С разумностью у нас как? Мы же полвечера твердим: человек разумный, человек разумный! А сколько тут разума получится, если мы начнем по складам эту историю разбирать? Где тут разум-то хваленый? Удовольствия нет, зато есть привычка, действие тоже есть. Вы давеча про волю свободную свою твердили, а посмотрите сами теперь, где она, воля-то свободная, и чья она, собственно? Раз желания нет и по привычке палочку-вонючку в рот тянете, согласно чьей воле это происходит? Вашей? Так ведь вы же не идиот, уж извините, чтобы собственными же действиями привычку вредную культивировать? Нет? А тогда чья воля руку вашу к пачке и зажигалке толкает? И точно ли ваша это воля? И точно ли свободная она?

– Ну ладно, накинулись! – Игорь Сергеевич замахал на Павлика руками, как на досадливое насекомое. – Можно подумать, у вас как-то по-другому дела обстоят!.. Вы же сами курильщик! И все понимать должны…

– А я и понимаю все, – тот пребывал в полной невозмутимости. – Только давайте сейчас про меня не будем – это отдельный совсем разговор. Я же вам абсолютно про другое говорил, в общем-то! Ни одному индейцу, кстати, от которых табак в Старый Свет пришел, в голову бы не пришло по привычке фигню эту в рот совать! – он убежденно тряхнул головой и приложил руки к груди. – Можете уж мне поверить! А вот цель у них, в отличие от нас, при курении табака была! И цель конкретная вполне себе: сознание изменить. Сдвинуть, если хотите, сознание свое. И сорт был другой, и крепость табака, и воздействие его на сознание категорически иное. Для индейцев табак – священное растение, Игорь Сергеевич! Не наркотик, который привычку формирует и рулит тобой, а помощник и советчик!

– Только вот итог закономерен, – презрительная усмешка скривила губы бизнесмена, – Слова хорошие, а итог – один!

– Да нет, итог совсем разный! – настойчиво гнул свою линию Павлик. – Жалко, если вы сами этого не осознаете! Вы зависите от табака на сто процентов, а индеец – нет. Про шамана я тут даже говорить не буду, с ним и так все ясно. Для индейца с трубкой мира у костра табак – инструмент для изменения сознания. А у нас с вами сейчас наркотик это, как вы совершенно правильно сказали. Который рулит нами и управляет. А уж каким образом хитрые белые люди из помощника и советчика хозяина себе сотворили – вообще отдельная история…

– Так вы-то что ж не откажетесь от сигарет? Раз вы умный такой, видите все, знаете… Для вас-то в таком случае в чем проблема?

– А для меня ее вообще нет, – заверил его молодой человек, а в ответ на полную скептического изумления улыбку безапелляционно заявил:

– Знаю сам, как звучит это. Убеждать вас вообще ни в чем не собираюсь. Одно скажу: для меня с вот этим – он повертел в руках сигаретную пачку, – проблем нет, – и щелчком отшвырнул ее на стол. – Будет нужно – отложу в ту же секунду. Но еще раз повторю: со мной – особый случай.

– Бог с ним. Особый, значит, особый… – не стал обостряться Игорь Сергеевич, а недоверчивую улыбку попытался скрыть за зевком. – И что все вышесказанное доказывает? С чего мы вообще за табак этот взялись?

– К слову пришлось… – Павлик отпил чаю. – Шутка, конечно. Я вам идею донести пытался, что на церемонии не наркотики употребляют, а именно что растения силы. И цель у всего этого вполне определенная есть – сознание изменить…

– Это-то понятно… – его визави устало кивнул и прикурил новую сигарету. – А смысл в этом какой? В изменении сознания?

– Прямой, – рассказчик с тяжелым вздохом покачал головой. – Я же вам недавно совсем пример приводил. Конкретный, кстати, весьма. Как шаман с родственницей девочки той работал. Точнее, через родственницу – с девочкой. Он же не песни ей пел, уж простите за сарказм. Тот шаман, в Перу который, он с аяваской работает. Священное растение такое, – Павлик кивнул на невысказанный вопрос. – «Лозой мертвых» в народе кличут. Этой культуре, Игорь Сергеевич, тысячи лет! А смысл прост. У кого какие растения силы произрастают, с теми традиция, соответственно, и работает. В Перу, например, растут ингредиенты для аяваски этой. Туда много чего входит, – он махнул рукой, отсекая лишние вопросы. – Вот шаман на церемонии своим пациентам и дает ее выпить, чтобы их сознание сместить. Или изменить, если вам так больше нравится…

– Да мне другое непонятно, – Игорь Сергеевич пожал плечами. – Как технически это все происходит? Как, по-вашему, изменение сознания может на тело физическое влиять? У девочки той же самой, про которую вы рассказывали, у нее ведь конкретная болезнь была! Да еще какая…

– Технически все просто, сами смотрите: я еще пример приведу, а вы уже сами дважды два в четыре складывайте. Гипноз! – Павлик подмигнул собеседнику.

– Что – гипноз?! При чем тут гипноз какой-то?

– Так это и есть самый простой и доступный пример! Как сознание на тушку влияет. Гипнотизер же на сознание человека воздействует, правильно? А человек водки стакан, как воды, может выпить, без последствий то есть, а может – наоборот. Если настроить вас под гипнозом соответствующим образом, так вы от стакана воды рухнете, как будто спиртяги засадили! А можете и метала раскаленного кусок в руки взять без вреда для себя всякого! Ни ожогов, ни боли не будет, – Павлик усмехнулся и тоже прикурил сигарету. – Тут вообще, с моей точки зрения, – полная мистика. Тело же должно ожог получать от куска металла, до красна раскаленного, а на нем – ни следа! Тут уже, извините, физические законы нарушаются! Плоть гореть перестает, когда сознание команду соответствующую посылает. Вы только не говорите мне сейчас это ваше «Не может быть!», – он саркастически улыбнулся. – Эти штуки уже сто лет в обед как всем известны: и врачам, и ученым всяким. Другой вопрос, что вам никто объяснения дать не сможет, как они работают. Но шаману-то ничьи обоснования и не нужны! Он же не ученый баобаб-теоретик, простите за прямоту. Шаману по фигу, как это работает. Ему важно, чтобы работало! Если работает – он с куском хлеба и при почете. Если нет – с колотушкой в заднице, с бубном на голове и подвергнутый жесткой обструкции недовольными пациентами! Вот вам и вполне конкретный пример, как изменение сознания человека на состояние его тушки влияет. И влияет, заметьте, ощутимо вполне! – Павлик расслабился и с наслаждением затянулся. – Тут даже спорить не о чем, если хотите знать! У вас вопрос может возникнуть: как это так – дистанционно воздействовать на тушку через сознание, правильно? Вы же об этом сейчас думаете? – веселые искорки горели в его глазах, когда он окинул взглядом напряженно размышлявшего бизнесмена.

– Да вы медиум прямо! – развел тот руками, не переставая улыбаться.

– Чушь! – заверил Павлик. – Опыт просто богатый диспутов подобных! Вот еще пример из жизни, чтобы у вас вообще сомнений и вопросов не осталось, – он с наслаждением потянулся, поправляя затекшую спину. – Бабушки-старушки, которые заговоры всякие творят и прочие странные вещи: сглаз, порчу, или наоборот, исцеляют, – те же шаманы, просто наши, русские, да из простого народа! Вам для порчи только и нужно, что волос клочок от жертвы и намерение персональное злобу сотворить. Все, – он развел руками, – больше вообще ничего! И не спрашивайте опять, верю я во все это или нет. Тут логика тоже ясна и понятна: если порча бабушки не работает – к ней ни один клиент не придет! Бабушка-ведьма действенность методик своих вполне материально подтверждает, если хотите знать. Есть результат – есть доход, нет результата – нет ни клиентов, ни хлебушка в доме. А чтобы слишком глубоко в эту тему неприятную не погружаться, скажу только: здесь беда в том кроется, что эти штуки у кого хошь работают, лишь бы знание алгоритмов было да мотивация настоящая. А так я уже подобного в своей жизни нагляделся, – после этих слов он резко помрачнел и покачал головой. – Это все, Игорь Сергеевич, сегодня и науке известно. Другой вопрос, что еще в СССР с такими вещами в закрытых НИИ работали. По вполне понятно, какой тематике, как и кто работал – тоже не секрет. Военные этим уже десятки лет пользуются, да только шаманам все тысячелетиями известно! А чтобы совсем жирную точку поставить в этом вопросе, вы сами здравым смыслом воспользуйтесь – и ответ вам вполне очевиден станет. Я же свою историю максимально подробно рассказал – вот и делайте вывод, с чем мне работать нужно было, чтобы крышу мою окончательно не сорвало? У меня же сознание начало разные фокусы показывать: то на поле гиблое ночью закинет, то днем в довоенную Москву перебросит! Вот вам и элементарный расчет налицо: раз сознание такие кунштюки вытворяет, значит с ним именно работать и нужно! Тут ведь не в тушке дело – клизма чуда не сотворит. И выход, по сути, один был. Но я вам опять повторю, в который раз уже, – Павлик взял в руки пустой бокал из-под коктейля и начал его медленно вращать, завороженно рассматривая блики на стекле. – Вы скидку делайте на рассказ мой: я ведь сейчас из сегодняшнего своего понимания рассказываю, и опыт у меня, – он с усмешкой пригладил рукой непослушные волосы, – не чета тому, что четыре года назад был! Это теперь я умный и подкованный, а тогда… – пренебрежительная гримаса покривила его губы. – Как котенок, был, которого неожиданно в воду бросили. И ссался от испуга, и делать – непонятно, что… Не знаю уж, каким макаром тогда кукуха окончательно в дебри не отлетела. Но мне и тогдашнему, кстати, понятно было, что в сознании тут весь вопрос. Раз творит оно шутки такие, значит и ключ – в нем. А Анатолий тогда, в кафе, мне и десятой доли не объяснил, что я вам сейчас так подробно рассказываю. Он тоже джедай, – Павлик усмехнулся и покачал головой. – Тут, кстати, вообще никаких сомнений нет. А у джедаев принцип простой: меньше теории – больше практики. Вот он и подытожил коротко все мои перспективы: на церемонию, мол, тебе нужно. Да пару слов еще добавил, что такое эта церемония да что там шаман делает с пациентом своим…

– А где же вы шамана-то раздобыли? – Игорь Сергеевич был полон неподдельного интереса и даже забыл про дымящуюся в пальцах сигарету, лишь чертыхнулся тихонько, когда она дотлела до пальцев.

– Так у меня это тоже первым вопросом шло, – Павлик с обычной своей открытой улыбкой уже радостно кивал. – «Так-то все здорово, конечно, – я Анатолию этому говорю, – но в практическом плане-то как быть мне? Церемонии всякие загадочные, работа с сознанием – все это очень интересно, спору нет, но где ж его взять, шамана?» У меня из шаманов знакомых тогда только дядя Миша, сосед по даче, был. Вот уж кто точно шаман! Он как-то раз с соседями поругался и чуму египетскую на них насылать начал, – он поправился, видя нарастающее изумление на лице своего собеседника. – Да это я так выражаюсь вычурно! Дядя Миша, он же человек простой совсем, народный, можно сказать, и вот со всей своей народной прямотой и рубанул тете Тане, соседке: «Да чтоб, – говорит, – у тебя вся клубника сдохла!» И что вы думаете? Сдохла клубника у нее, причем, именно что сдохла! А год, как назло, клубничный выдался: у всех – ведрами, а у тети Тани – пара ягодок заскорузлых. Представляете картину?

– Однако! – Игорь Сергеевич пригубил граппы. – Крику, наверное, было?

– Крику? Мелко берете!.. – Павлик скривил губы и покачал головой. – Криком, уважаемый, в такой ситуации делу не поможешь. Это любое разумное существо понимает, кстати. Да вы еще и людей наших недооцениваете, руку на сердце положа, – он задумчиво посмотрел в сторону прудика и улыбнулся. – Не, крик, конечно, тоже был. Но в самом начале, когда тетю Таню динамика роста клубники насторожила. А дальше уже тяжелая артиллерия в ход пошла. Тетя Таня покричала, потом в себе негодование свое праведное накопила, и – фурык!.. – Павлик изобразил ладонью этот самый «фурык», – полыхнуло все одним разом!

– Поджог?! – ахнул собеседник.

– Да ну! Звери они, что ли? До этого не дошло, слава богу. Но вспыхнула в один момент тетя Таня, как спичка, – он картинно поцокал языком и сделал почтительное лицо. – Вилами через забор запулила…

– Вилами?!

– Ими! И как будто училась всю жизнь – далеко и точно! Метров на пятнадцать, наверное, и запулила, да и вслепую еще, – Павлик уважительно показал большой палец. – И точнехонько в теплицу…

Хохот Игоря Сергеевича распугал рассветную тишину. Он все никак не мог успокоиться, а Павлик лишь удивленно пожал плечами:

– Ага, это сейчас хорошо смеяться, в ресторане уютном! А мы-то с мамуликом будто на передовой оказались. У нас же участок и с теми, и с теми – по соседству. Вот и жили пол-лета, как на границе тревожной…

– Да вы что?!

– Точно говорю. Потом такое началось – словами не описать. Садоводы, я вам доложу, – страшные люди, – рассказчик скорбно покачал головой и поджал губы. – Это же шаманы и есть, только, как полуфабрикаты, но то – до поры. Для них, кстати, для садоводов-то – все живое. Они же, сукины дети, и с помидорами разговаривают, и с огурцами! Осознанности еще маловато пока, чтобы по праву шаманами называться, а так первый шаг уже сделан, считай. И садовода разозлить – все равно что с шаманом в неравную схватку вписаться. «Битва экстрасенсов» – в прошлом году показывать ее начали – подобие бледное! Тень невыразительная, – Павлик снова поцокал языком и с сожалением посмотрел на пустой бокал. – Я один раз в пробке на Ярославке видел, как дедка одного «мерин» крутой резанул. Ну «Мерседес», в смысле, – он потянулся к сигаретам. – Дальше – стандартно все. Пробища же по пятницам за город, сами, небось, знаете, какая. И все – дачники сплошь. Нормальных-то людей – процентов тридцать, не более. А эти спешат ведь с помидорами и розами своими поговорить. Вот дедок с «мерином» дорогу-то и не поделил. Дедку – под семьдесят, бабка – чуток, может, помоложе, а из «мерина» два быка вылезли ему предъяву делать. Знали бы, на что идут… – Павлик снова скорбно повел плечами. – Я недалеко стоял – все с самого начала видел. Дед только пару слов услышал, потом в машину свою, в «Москвич» раздолбанный – прыг! Вылетает – я моргнуть не успел – уже с мотыгой наперевес! А дальше Содом и Гоморра санаторием имени Мичурина бы показались! Чак Норрис, окажись он там, у деда бы автограф попросил, ей богу. Тот же как мотыжить братков этих пошел… – Павлик схватился за голову, демонстрируя крайнюю степень вовлеченности в воспоминания дней минувших. – Одного сразу – в нокаут! Второй маленько поумнее оказался – убегать начал. Но дед – за ним! Только по пробке-то не шибко побегаешь, да и браток жиртрест внушительный оказался. А дедок – сухонький, гибкий: как обезьяна, за ним по машинам прыгает! Народ сигналит, но никто из машин носа не кажет, – он с усмешкой подмигнул собеседнику. – Один амбал с визгом от деда подальше ломится, второй замертво лежит. Дедуля, как понял, что не догнать ему обидчика, к тачке вражеской вернулся и давай ее от охаживать на радость восхищенным зрителям. Хозяин-то особо не протестовал: лежал себе, в небо вечернее смотрел задумчиво, а дед – по капоту, по стеклам!.. Короче, этот народ победить в принципе невозможно, я тогда отчетливо это понял, – он торжественно покивал и подлил себе остывшего чая. – Самое смешное: дальше все потихоньку поехали, деда этого включая. Он только царапину на крыле осмотрел внимательно, еще пару раз мотыгой по «мерину» влупил, противнику поверженному на лицо плюнул и – за руль! Титан!

Прицокнув языком для пущего эффекта, Павлик жадно припал к остывшему чаю. Игорь Сергеевич же в полном изнеможении со своего дивана лишь неразборчиво булькал, но приступы хохота волнами душили его, и справиться с их наплывом ему удалось не сразу.

– Убили!.. Ай да дед!.. Титан!

– Точно вам говорю: титан! Я раньше к садоводам еще пренебрежительно относился, но только до случая этого. А теперь стараюсь ближе пяти метров не подходить: они же при оружии всегда и натренированы в боях с сорняками, – Павлик потряс кулаком. – Я вначале на это и внимания не обращал, а потом приметил: вылезут из грядки, выйдут на улицу с соседями покалякать, а тяпка – вот она, в руках! Правильно, мало ли что? И народ этими тяпками так, думаю, владеет, им боец спецназа с саперной лопатой дорогу уступит. С огородниками глаз да глаз нужен… Только вот с чего это у нас разговор на них переметнулся? – он задумчиво почесал подбородок и нахмурил лоб. – Коктейль, видать, действует! А его и нет, кстати, больше…

– Сейчас поправим, – Игорь Сергеевич не без труда привел себя в порядок и позвонил в колокольчик. Рамзан появился на пороге через секунду, принял заказ и исчез. Павлика в очередной раз поразила его свежесть: ни тени следа на лице после напряженной ночи, бодр, подтянут и, очевидно, готов продолжать неусыпное бдение, дабы все пожелания беспокойных клиентов выполнялись без малейшего промедления.

– А разговор про соседа вашего зашел, дядю Мишу. Который клубнику соседскую на корню проклятием сгубил, – владелец заводов и пароходов снова развеселился.

– Точно! Вот ведь склероз! – Павлик благодарно кивнул, принимая из рук Рамзана запотевший бокал с коктейлем. – Скачу, как конь дикий по прерии: с пятого на десятое. Недаром мамулик всегда говорит: нет, дескать, сына, в тебе последовательности! Ну а к баранам нашим возвращаясь, я так тогда Анатолию и озвучил: «Нет, – говорю, – у меня шаманов знакомых, кроме соседа по даче. Но с ним идти на церемонию я даже под страхом Ганнушкина не готов». А Анатолий этот чуток покумекал и – мне в ответ: с шаманом-то, говорит, проблем как раз и не предвидится… Я даже опешил, если честно, – он отпил коктейль и потянулся за новой сигаретой. – Если коротко, то у Анатолия именно в тот момент шаман мексиканский в зоне доступа оказался. Проездом он в Москве был…

– Да вы что! Ну и совпадение, однако! – Игорь Сергеевич изумленно задрал брови и покачал головой. – Везунчик вы, молодой человек!

– Везунчик, а кто бы спорить-то стал? Я вам так ведь сразу и сказал: когда путь свой жизненный посматриваю, то диву даюсь постоянно. В ключевых точках как будто вели меня. Словно бы направляли силы некие, которые от нас скрыты, а мы для них – как на ладони! Вот и тогда точно так… Совпадений же не бывает, – Павлик выпустил дым и задумчиво покивал. – Это мы просто закономерности все увидеть не в состоянии – вот про случайности с совпадениями и говорим. А как начнешь замечать да отслеживать нарочно странности такие, анализировать их еще потом опять же, так тут все яснее ясного становится. Анатолий этот, как потом оказалось, шаманизмом уже несколько лет увлекался. И увлекался серьезно. Не бла-бла-бла, как некоторые, а практиковал кое-что да и к шаманам несколько раз ездил. И сам ездил, и группы возил…

– Какие группы? Что значит – к шаманам группы возил?

– Людей группы, – Павлик пожал плечами. – Вы думаете, мало проблем у людей? Про женщину с девочкой я вам рассказал уже, хоть это и после было, но похожих историй – с тележкой вагон. Да и просто есть товарищи, кому книги Кастанеды только лишь читать мало, а нужно все через себя пропустить. Это раньше сложно было, а сейчас, я вам скажу, проще пареной репы. Было бы желание, как говорится, а билет купить да с шаманом договориться, – он так небрежно махнул рукой, словно этот взмах гарантировал незыблемое в современном мире равенство возможностей поездки к шаману в Мексику и будничного похода за хлебушком в соседнюю лавку.

– А как это с шаманом договориться можно? Он что, на коммерческой основе принимает, шаман ваш?

– Да нет, что вы! Он за идею, конечно, работает! – слова Павлика источали такой сарказм, что впору было искать дырки на столе, как от пролитой кислоты. – Интересная же логика у вас! Приехал такой, допустим, как вы, аллигатор с мильенами и с болячкой нехорошей, которая по ходу дела нарисовалась, не дай бог, конечно, лично вам. А шаман с ним хоть и, как с маленьким ребенком, нянчится, но за «спасибо» занимается, чистит его, говно на себя аллигаторское берет…

– Почему это сразу – говно? – казалось, владелец газет и пароходов не на шутку обиделся.

– А что же еще? – удивленно пожал плечами Павлик. – Если бы от пациентов розами пахло, и они всю жизнь благие дела на пользу мироздания творили, тогда ведь никакой болячки и в помине не образовалось бы. Вы, думаете, откуда все эти хвори нехорошие берутся? От дел и мыслей, исключительно, – он покивал и пригубил из своего бокала. – Я вам не для красного словца это говорю, а суть только самую передаю – авгиевы конюшни это, самые настоящие. Болячку с кого вытаскивать – это значит через себя все пропустить! И, естественно, что-то берет с клиентов на жизнь шаман. Он что – духом святым питаться должен? Шаманы разные есть, конечно, – он махнул рукой и усмехнулся. – Кто-то вообще на чистой коммерции сидит, с таксами жесткими и условиями. Кто-то имя себе наработал, а сейчас уже преференции только от учеников получает, имя его эксплуатирующих. Ну а есть и трудяги. Настоящие шаманы, кстати, именно такие и есть – трудяги. Пашут во имя мира во всем мире, как Папа Карло над заготовкой Буратино не пахал! Разные, короче, как и везде, есть особи. Некоторые группы вот такие принимают, из духовных искателей. Приезжают люди аяваски попить либо пейота поесть, шаману платят за это, конечно. За время потраченное, силы. А Анатолий язык испанский в совершенстве знает, и ему это весьма и весьма пригодилось, когда шаманизмом он этим увлекся. Тема-то Южно-Американская – Перу, Мексика, Бразилия… Вот ему испанский его – в помощь. И сам поездил, навык кое-какой приобрел, и других возить начал. Кого-то – просто с традицией познакомиться, кого-то – как тетку эту, у которой девочка от лейкемии умирала. А тут ему знакомые какие-то из Москвы заказ сделали – шамана живого в Москву привезти! Крутые такие ребята, типа вас, – Павлик с улыбкой подмигнул Игорю Сергеевичу . – Дом на Рублевке, денег – немерено, а интерес к непознанному уже проснулся. Самим ноги бить по джунглям не в жилу, вот прямо на дом шамана и заказали, – он презрительно поджал губы. – Мажоры, они мажоры и есть по жизни. Анатолий и договорился с шаманом, что тот приедет да несколько церемоний товарищам с Рублевки проведет. А одна церемония у него персонально для себя запланирована была. Маржа его, так сказать, рассказчик хмыкнул. – И тут – я со своей бедой. Он, признаться нужно, и не думал почти, а мне сразу все и вывалил. Хотел, дескать, вдвоем – я и шаман. Мастерству у него поучиться, техники посмотреть. Но раз такое дело, говорит, давай – падай на хвоста! Ну я и упал…

– Согласились? – ахнул Игорь Сергеевич и покачал головой. – Титан вы, Павел, одно слово!

– С какого? – тот возмущенно завозился в кресле и махнул рукой. – Нашли титана, тоже мне! Выхода у меня никакого не было, вот в этом-то вся и проблема! Мне что в дурку, что к шаману – одна дорога только и была. Только с дуркой-то тренд однозначный читался – в овощи! А я не хотел! Вот и пришлось – к шаману…

– Судьба?

– Она, – Павлик задумчиво кивнул и наморщил лоб. – Да и апатия была уже большая, хотите – верьте, хотите – нет. Уже все пофиг было, лишь бы к развязке дело. Вот я и дал согласие. Ну а дальше уже детали пошли. Как готовиться нужно, что брать с собой, на чем ехать…

– А как готовиться нужно? – поинтересовался Игорь Сергеевич. – Я вот в принципе не представляю, как к этому подготовиться можно…

– А тут не о моральной подготовке речь, и не в психологии дело. В ней, конечно, тоже, но – тушка тут главнее. Тело, в смысле, физическое. Там процедура слишком уж энергозатратная, как я потом понял: очень нужно поэтому чистым быть. Как батарейка новая, заряженным – на все сто. Если подготовишься так, то и шансов больше на успех, и пройдет все полегче. Если нет энергии – варианты разные возможны. Может вообще ничего хорошего не получиться, может быть маятно очень – плющить будет, колбасить. Хотя, – он усмехнулся, – колбасить и плющить-то всяко будет, что подготовишься, что – нет. Но в целом к такому мероприятию несколько дней готовиться нужно, это если в идеале. А можно и несколько месяцев. Потом-то, – Павлик махнул рукой, – я сам опыта набрался, просек, что тут от подготовки предварительной все вообще зависит очень сильно. Подготовка, настрой, инструкции правильные – много всего в этом деле совпасть должно, чтобы церемония удачно прошла… Вот, значит, Анатолий этот мне инструкций и надавал: чего можно, чего нельзя. Нельзя – секс, алкоголь, мысли плохие… А можно и нужно – поголодать дня три в идеале, здоровый образ жизни, выспаться как следует, чтобы силенки были… Только я, – махнул он рукой, – честно вам скажу, все эти заповеди психоделические и нарушил сразу! И причина одна – страх! Я-то вам сейчас хорохорюсь конечно тут, а на деле – стремно мне было! И еще как! Чем меньше времени остается – тем сильнее мысли разные в голову лезут! Хотя и поводов-то вроде не было… За эти дни, что до церемонии оставались, – ни снов, ни глюков моих с Москвой довоенной. Я уж было подумал, что и закончилось все. Хотел, даже, заднюю, как говорится, включать – спасибо, дескать, товарищ Анатолий, помощь больше не нужна! Только чуйка мне сразу подсказала, – Павлик помрачнел, – даже не вздумай! Я нутром аж понял: это временное все явление. А сердцем отчетливо ощутил: дам сейчас слабину, второй раз могу уже и не решиться на такое. Да что там – могу, точно понимал: сейчас откажусь – никогда уже не решусь на экспириенс! Вот и держался… Только, – он саркастически улыбнулся, – от страхов своих решил спасение в «синьке» искать. На два дня как раз и зажег – девчонки, выпивка… Аккурат с четверга на пятницу втроем и жгли – две подруги и я, а ехать договорились в субботу утром…

– Однако! – Игорь Сергеевич рассмеялся. – Экий вы, оказывается!

– А я и не скрываю, – Павлик махнул рукой. – Какой есть… Чего уж рядиться в одежды святого-то? Да и зазорного ничего не вижу, я свободный, они тоже… Очень продуктивно мы с ними тогда пообщались!

– С вами, как я погляжу, не соскучишься!

– Они тоже примерно так и сказали, подруги те. Но это все здорово, конечно, а вот к церемонии я подошел, как тряпка выжатая. На меня как Анатолий глянул при встрече, так только головой покачал. Впрочем, он, я думаю, все понимал отлично, и особо-то не цеплялся. Вот, короче, в субботу мы все и собрались – я, Анатолий и шаман этот мексиканский…

– И как шаман?

– Суровый дядька! – Павлик показал большой палец и зябко повел плечами. – Мастер, конечно, большой, но суровый! Слова лишнего не скажет!

– Что же ваш мастер большой за деньги на Рублевку-то помчался? – собеседник с интересом смотрел на Павлика, не пытаясь, впрочем, скрывать сарказма.

– Знаете, что я вам скажу, – тот задумчиво крутил бокал с остатками коктейля в руках, весь уйдя в свои воспоминания. – Тут все совсем не так просто, как уже потом выяснилось. Мне брат Анатоль только много позже рассказал, какие там странности были. Он же как вышел на этого шамана да с помощником его списался, так шаман – от ворот поворот сразу. Ни в какую не соглашался. Бабки – пофиг, клиенты, говорит, не интересны, на выезд не работаем! Анатоль уже другой вариант искать начал, когда помощник через пару дней сам позвонил. Согласен, говорит, шаман! Что уж там у него поменялось, что увидел он – темное дело. Но только вот после нашей церемонии уже, как сам Анатоль рассказывал, шаман ему коротко сказал: вот за этим, дескать, я сюда и приезжал.

– Да вы что?! – Игорь Сергеевич изумленно уставился на Павлика и чуть присвистнул. – Прямо вот так и сказал?!

– Я вам сейчас Анатоля слова передаю. Я же сам по-испански-то не мастак. А ему какой резон пургу гнать? Да и дядька этот – дон Крескеньсио – не похож на дешевку, которая за деньгами гонится.

– Так что специально для вас этот шаман приезжал, выходит?

– Да бросьте, – отмахнулся Павлик, скривив губы. – Нашли тоже – птицу важную…

– Так вы же сами его слова передали! Вот за этим, дескать, я и приезжал! Я же ваши слова повторяю, – Игорь Сергеевич недоуменно пожал плечами.

– Тут не во мне дело. Не в личности какой-то конкретной, я имею в виду, – покачал головой молодой человек и снова принялся катать в руках бокал с коктейлем. – Просто я той личностью оказался, которой реальная помощь требовалась. Для ребят этих, которые поездку шамана оплатили, для них это забава просто… Моде, если хотите, дань, не более. Брат Анатоль потом рассказывал, как у них все там происходило. Мода сейчас просто на эзотерику разную: шаманов, колдунов, гуру всяких известных. Вот и тянется народ. Кто побогаче индивидуально такие вопросы решает, благо возможности есть. Кто победнее как-то так перекручивается – групповые туры, шаманы и гуру не такие известные. Только еще один момент интересный здесь есть, – Павлик задумчиво пожевал нижнюю губу и пригубил из своего бокала. – Если вам настоящий шаман нужен, – он отчетливо выделил интонацией «настоящий», – деньги, в принципе, ничего не решат. Шаману деньги ваши – тьфу и растереть! На пятом месте у него деньги, а не на первом. А те, кто на деньги ведется, – дешевка, пусть и с именем известным…

– Опять ваш максимализм! – Игорь Сергеевич усмехнулся и покачал головой. – Никак не привыкну, хотя пора уже, по идее. А как вы так ловко бирки развешиваете, как вы сами это называете, – он лукаво прищурился и подмигнул рассказчику. – Этот – настоящий, этот – дешевка. Разница-то какая между первыми и вторыми?

– Опыт нужен, – убежденно мотнул головой Павлик. – Вы как попадете один раз на дешевку, которая за бабки номер отрабатывает, сами все быстро поймете. А если после этого вам с настоящим доведется работать, вы тут же окончательно для себя выводы сделаете. Мне-то с дешевками и дела иметь не приходилось – карма, видать, хорошая. Но наслышан. А тот дон Крескеньсио шаманом настоящим оказался. Это я и сразу почувствовал, а потом, со временем, сомнений и вообще не осталось. За мной Анатолий заезжал, когда на церемонию собрались, так я, как дядьку этого увидел, будто под душ ледяной угодил, – он зябко повел плечами и потянулся к пачке сигарет. – Он же только вышел из машины, глянул просто, а меня, уж простите за пикантную подробность, как будто за мошонку кто-то схватил! И ощущение – чисто физическое, а не ради красного словца я вам это говорю! Головой кивнул, смотрит холодно, а меня словно наружу вывернули, рассмотрели всего, а потом обратно в мешок кожаный тела засунули. Анатоль приветливо поздоровался, как со старым знакомым, но он тоже уставший был, – Павлик покачал головой. – Я уже в дороге узнал, что накануне как раз они для рублевских тех последнюю церемонию делали. Всего их три было, – он снова покачал головой и прицокнул. – Стальные парни оказались этот дон Крескеньсио и брат Анатоль! Шаман вообще не покладая рук работал, пусть его, похоже, аудитория не сильно-то и вдохновила, а Анатоль не отставал. Ему же переводить все нужно, считайте, как и шаман, отпахал. А тут еще я со своими траблами! Мы в субботу на церемонию-то выбрались, а в понедельник шаману улетать уже надо в Мексику обратно…

– Так он что, коренной мексиканец?

– А какой же? Конечно, коренной. Самый что ни на есть причем – из сердца Мексики, можно сказать, – Павлик усмехнулся и пригубил коктейль. – Оахака – родина священных грибов!

– Чья родина? – оторопело переспросил Игорь Сергеевич и непонимающе пожал плечами. – А грибы здесь при чем?

– Забыл сказать, – Павлик улыбнулся и потянулся, окинув взглядом безлюдный дворик ресторана. – С грибами он работал, шаман этот. А для индейцев эти грибы – священные! Вот так и говорят: священные грибы. Иногда еще волшебными называют…

– Романтично, – хозяин жизни усмехнулся и тоже потянулся, разминая затекшее от долгого сидения тело. – Волшебство, святость… Чего только люди не придумают! – он снова хмыкнул, а потом, спохватившись, немного виновато кивнул собеседнику. – Извините, Павел, если задел… Понимаю: не к месту мой сарказм!

– Да бросьте. Нормально все, – тот кивнул и пожал плечами. – Я и сам точно, как вы, относился ко всему этому, так что вас слушаю – и себя любимого узнаю. Это сейчас уже все по-другому, а тогда… Вот, короче, сели мы в машину и тронулись в путь-дорогу…

– А где вы церемонию эту проводили?

– Да верст под триста от Москвы. Я и сам не понял потом, зачем так забираться было, но Анатолий на какое-то свое место вез. А точнее, подсказал ему кто-то место это. И место, кстати, вполне себе ничего оказалось, – Павлик показал большой палец и усмехнулся. – Далеко, конечно, но в целом – хорошее место. Ехали только долго. Пробки на дороге еще: кто в пятницу на дачи свои рвануть не успел. По Новой Риге ехали. Шаман этот, кстати, сразу выключился, как в машину сели. Отдыхать настроился перед церемонией, – он уважительно вытянул губы. Знаете, что поразило? Он, как истукан, сидел – ровно и прямо! Не сползал никуда в отключке, с боку на бок не валился. Как монах в медитации! Только пару раз за всю дорогу Анатолий его потревожил – на заправке. Зато мы с Анатолием всю дорогу говорить могли спокойно. Вот он мне краткие инструкции и давал, – Павлик усмехнулся. – Совсем краткие, если честно уж говорить. Не ссать, говорил, главное, и быть ко всему готовым! Мне от этих жизнеутверждающих слов как раз ссать, простите уж за откровенность, и захотелось! И так страшно, а тут тебе еще всю дорогу твердят: не сцы, мол, молодой падаван, и не расслабляйся! – он широко улыбнулся, а после и вовсе рассмеялся. – Сколько раз потом я в его шкуре был и точно, как он, людям все объяснял! Но в тот момент думал: издевается чувак надо мной. Только позже сам уже допер, с течением времени, что к этому никого толком и не подготовишь. А эти два совета самые лучшие и есть из всех, какие возможны только.

– Так что, инструкций никаких вообще не было? А хоть что-то Анатолий этот вам рассказал? Что происходить будет, как работает все это?

– Только в самых общих чертах, – Павлик пожал плечами и задумчиво почесал затылок. – Тут ведь вообще не угадаешь, как оно все происходить будет. Вот он мне только пару моментов и подсветил. Успокаивал, если честно. Не сцы, говорит, дон Крескеньсио – мега-шаман, в обиду, дескать, никого еще не давал! Я – с расспросами, а Анатолий опять – не сцы, мол! Да и сам он рулил, если честно, на пределе возможностей уже. Видно было: устал человек за все дни эти, – он улыбнулся. – Это только в теории вопроса легко все, а на практике шаманский хлеб ох как нелегок! Вот так, неспешно мы к вечеру уже до места заветного и добрались. Шаман как раз проснулся. Свеженький, как огурец с грядки! Место сразу нашли, хоть и не был там Анатолий до этого. Река, поле, лес, обрыв – красота и простор! Пока разгрузились, пока палатки поставили. Мы с Анатолием дровами занялись – много их на ночь нужно было, а дон Крескеньсио и вовсе часа на полтора свалил куда-то. Пошел, как сам Анатолию сказал, с местностью знакомиться. Уже и смеркалось потихоньку, и костер мы разожгли, а он из леса вышел только. Молча вещи свои достал, переодеваться начал. Вот тогда я впервые шамана в боевом облачении и увидел!

– Так у него что, костюм специальный?

– А то! Национальная одежда их, вся узорами вышита, и грибов, кстати, изображение везде. На голове – шляпа соломенная, перья на ней какие-то! Специально для церемоний костюм. А так этот дон Крескеньсио, как обычный и нормальный человек, выглядит: джинсы, кроссовки, рубашка обычная. Но только переоделся – сразу понятно стало: шаман! Он переодевается, а меня, как колымского пидора, уж простите за мой французский, трясти начало! На фига, думаю, я тут оказался?! Как гляну на дона этого мексиканского, так еще пуще дрожь пробирает! Лицо у него смуглое, все в морщинах. На птицу хищную какую-то похож, а не на человека! А он причиндалы свои шаманские доставать стал: баночки какие-то, коробочки, перья, – Павлик заметно возбудился, видимо воспоминания, захватившие его, так и не ослабли со временем.

– А шаман, он-то вам инструкций никаких не давал? – Игорь Сергеевич смотрел с любопытством и легкой улыбкой. – Что, прямо вот так, без подготовки, начали – и все?

– Почти так, – подтвердил Павлик. – Меня больше Анатолий инструктировал, если это инструктажем назвать вообще можно. Пока дон шаман с местностью знакомился, я раз пять еще услышать успел: не сцать и готовиться ко всему, – он тяжело вздохнул и в задумчивости почесал макушку. – Не поверите, я тогда чуть заднего, как говорят в народе, опять не включил. Чем больше я про «не сцать» слышал, тем больше мне хотелось ноги с этой поляны сделать! Реально трясло, а ведь уже и осень была. Днем-то тепленько еще, а к вечеру уже не то чтобы прохладно, а холодно даже, скорее. И пусть оделся я тепло, но, видимо, одно на другое наложилось: и мандраж предстартовый, и состояние общее физическое мое. Вот когда я про этих девчонок и зажигалово свое вспомнил! Мне ведь Анатолий все изложил, а я… – он махнул рукой. – Так что инструкций как таковых и не было никаких. Смотрю: подобрался Анатолий, к костру ближе сел, я – за ним. Дон Крескеньсио этот огляделся по сторонам, коробочку какую-то открыл и нам с Анатолием горсть чего-то протягивает. Я тогда сразу понял: они…

– Кто?

– Грибы, кто же еще, – с улыбкой пожал плечами Павлик.

– А я спросить как раз хотел, – оживленно улыбнулся Игорь Сергеевич. – Как выглядят-то они? И потребляют их как?

– Да как труха обычная. Грибы сушеные они и есть сушеные грибы. Что волшебные, что обычные подосиновики. Маленькие, сморщенные… А потребляют обычно: берешь их и жуешь. И чай еще грибной из них заваривают, и еще по всякому-разному. Кто на что горазд, короче. Вот я тогда и понял окончательно: обратной дороги нет. И хоть смешно сейчас прозвучит, – Павлик мрачно покачал головой и искоса посмотрел на Игоря Сергеевича, – а тогда было не то что не до смеха, а полный ужас обуял меня. Ночь, холод, пес знает где нахожусь, а до кучи – два мужика незнакомых меня отравой какой-то кормить собираются! И я в беспамятстве валяться потом с ними должен, без контроля и присмотра людей знакомых! Вы это себе представить можете?!

Бизнесмен громко расхохотался, а когда успокоился, добродушно кивнул своему гостю:

– Извините, обидеть не хотел! Воображение живое очень у меня, так и представил себе ваши чувства! Я вам уже в который раз говорю: титан вы, Павел. Я бы там и близко не оказался, в ситуации такой. На стадии предварительного отбора уже бы отсеялся!

– Нет, – Павлик посмотрел хозяину жизни прямо в глаза, и тот поразился моментально произошедшей в нем перемене: лицо его казалось не просто суровым, а словно высеченным из камня, возле губ залегли упрямые складки, а в глазах заплясали далекие огоньки. – Вы забываете все время, что у меня за спиной было. Если вас бы в такую же ситуацию поставить, вы бы тоже ни секунды бы не колебались, можете мне на слово поверить. Это же всплески были, о которых я вам сейчас говорю: страх, мысли всякие разные дурацкие. А в глубине души-то я знал: у меня только вот этот вариант и есть, чтобы живым остаться да еще и в рассудке здравом. И чем больше момент начала приближался, тем страшнее мне становилось вроде бы как, а с другой стороны – легче. Знаете, – он задумчиво пожевал губу и нахмурился. – Я песню одну слышал когда-то, бардовскую. Автора не помню, а вот название на всю жизнь в памяти осталось… И текст… «Молитва десятого» называется. Фабула там в том, что после поражения римлян от Спартака Красс – полководец римский – приказал войска свои за поражение наказать. А времена-то жесткие были, вот он и велел децимацию устроить. Обычай это такой, когда каждого десятого казнят, – Павлик мрачно кивнул тихо присвистнувшему собеседнику. – Причем, что характерно, вообще никто не разбирался, кому жребий такой выпадет – трусу, который от рабов драпал, или герою, который один врага в бегство обращал. Выпало десятым быть – будьте любезны! Шаг вперед – и голова долой, – он сделал рукой характерный жест усекновения и повел плечами. – Вот песня про это и есть. А слова – как будто от лица солдата, который этот счет слышит. Первый, второй, третий – все ближе и ближе к нему… А он только стоять и молиться может, да краем глаза еще видеть, кого пронесло. С этим – кусок хлеба вчера ломал, с этим – плечом к плечу в строю одном бился, всех ведь в лицо, как родных, знает. А мысли у него и чувства, сами понимаете, какие! Будь ты хоть тысячу раз герой, а тут – судьба слепая! И вот к нему счет подходит: шестой, седьмой, восьмой, девятый… А бард этот, который песню поет, как за душу прямо взял клещами, до того точно все передать сумел! Вот там и слова эти, про которые я вспомнил сразу, как вы про титана опять говорить начали, – Павлик снова поежился и прикурил новую сигарету. – Сколько лет прошло, а слова на всю жизнь запомнил: «Слышу – десятый! В строю возникает пробел, кто-то смеется. Выхода нет, поневоле становишься смел, что остается? Я – не десятый! Я вижу небес синеву, больно от света. Боги, скажите теперь, для чего я живу? Нужно ли это?» – губы Павлика задрожали, глаза подозрительно заблестели; он украдкой промокнул их и с силой затянулся. – Я очень тогда живо представил себе это все. Еще вчера после битвы богам хвалу возносил, что жив остался, а сегодня – вот тебе, бабушка, и Юрьев день! Команда, расчет короткий, и всей жизни – на десять этих откликов: первый, второй, третий… А когда номер твой – десять, и надежда вся твоя, и жажда жизни – как во вспышке короткой, сгорает все… Вот и – «выхода нет, поневоле становишься смел, что остается?» Вот, Игорь Сергеевич, моя ситуация – один в один! Выхода нет, и смелым ты поневоле становишься, а не потому что титан или еще там кто, – некоторое время оба молчали. Возле прудика деловито сновали утренние воробьи, рыбки в пруду веселыми стайками гонялись друг за другом. Утро нового дня надвигалось на ресторанный дворик неумолимо, а солнце вот-вот должно было осветить его своими первыми лучами. Наконец Павлик нарушил затянувшееся молчание. – Вот так вот, короче, все у меня и было. И у вас, если вас прижмет по-настоящему, можете не сомневаться, один в один все повторится. И съедите все, что нужно, и выпьете, когда припрет так, что выхода в принципе нет…

Щека Игоря Сергеевича непроизвольно дернулась, да и сам он внезапно резко помрачнел.

– Может быть, Павел. Вполне допускаю такой исход событий. Впрочем, – он кивнул своему визави, – вы от истории-то не отвлекайтесь! Как церемония ваша проходила?

– Вначале съели грибов этих. Что интересно: когда порцию мне шаман отмерял, колдовал он чего-то очень долго уж. То так на меня посмотрит, то этак. Потом тряхнул головой, жменю мне высыпал в ладонь – ешь, мол, давай! А сам перо из шляпы своей вынул да давай им то вверх махать, то вниз, то по сторонам всем. И говорит постоянно что-то по-своему. Я уж Анатолию шепнул: переводи: мол, мил человек, может: чего важное дон шаман вещает! А он, Анатолий то есть, мне в ответ: не по-испански это, дескать, на своем, на индейском наречии товарищ шаман разговаривает. Но смысл – в помощь призывает всех. И сверху, и снизу, и со всех сторон. А я сижу, грибы эти жую, – Павлик хмыкнул. – Только прожевал, водой запил, а шаман как заголосит со всей дури! Я чуть не обгадился со страху в тот же момент! А это он запел, оказывается. Поет, притопывает, на него свет от костра падает, на лицо его – ну чистый демон! Да еще в одежде этой расписной, – он некоторое время помолчал. – Потом вокруг костра пошел кругами. В одну сторону, в другую… Идет и поет. Минут десять, наверное, голосил, потом улыбнулся нам и говорит что-то. Анатолий мне переводит: дескать, точно, собрал всех помощников своих, сейчас все будет у нас в ажуре! А я бы засмеялся, конечно, при других обстоятельствах-то, а тут и не до смеха. Да и грибы еще действовать, по ходу, начали, – он снова надолго замолчал, потом встряхнулся и кивнул притихшему собеседнику. – Тут можно до завтра рассказывать, как развивалось все, но к делу оно отношения не имеет особого, поэтому я лучше покороче. А покороче: сказалась, конечно, на всей церемонии гулянка моя! – Павлик сокрушенно покивал. – Еще как сказалась. И девчонки, и напитки. Энергии во мне, как в презервативе использованном, уж простите за такую анатомическую подробность, осталось. И если бы не товарищ шаман, накрылось бы все медным тазом, не успев начаться. Первые полчаса все вроде как по нарастающей, шло. Голова гудит, вялость какая-то, тошнота. Я уже прикладываться начал, но дон этот как рыкнул на меня, я аж взвился с земли! А он углей из костра нагреб, один на тарелочку какую-то выложил и насыпал на него чего-то своего шаманского: то ли травки какой, то ли еще чего. Дым повалил, но запах! М-м-м… – он причмокнул губами. – Копаль эта штука называется. У нас в церкви – ладан, а у католиков копалем этим пользуются, как потом Анатолий мне объяснил. Окуривают демонов злых, – он криво усмехнулся и прикурил очередную сигарету. – Но вот тут меня как заклинило. Если вначале уплывать куда-то начал, то теперь будто колом встал процесс весь! Сижу, как пьяный. И встать особо не могу – ноги не держат, и в голове туман какой-то, а так вроде бы и тут я. Анатолий на меня поглядывает, шаман присел, трубку набил свою, мне дает: на, мол, причастись. А мне уже пофиг было – курить, пить, есть еще что-то… Затяжку сделал, а меня – как косой, с ног! Вот, Игорь Сергеевич, у него этот табак там и был, который индейцы курили на церемониях своих. Верите, нет ли, но разница – как между игрушечной машиной и настоящей! Крепость такая, что голова в миг кругом идет. Я только на четвереньки приземлиться успел: стою, света белого не вижу, а гражданин шаман в мешок свой полез и бубен наружу тащит. Бубен, бубен, – повторил Павлик, заметив улыбку собеседника. – Какой же шаман без бубна! Вот, пока я от затяжки отходил, он как дал в него! Опять же, хотите – верьте, хотите – нет, но меня от этого звука окончательно с копыт срубило. На бок завалился, на костер гляжу, а шаман с этим бубном в пляс у костра пошел. По кругу идет, в бубен бьет, а сам на меня внимательно так смотрит! И тут въехал я: он меня этим бубном как зацепил, право слово! Я уже и терять связь с миром начал, а бубен все звучит. То громче, то почти как шепот прямо, но тянет меня за собой. И тут опять – такой ужас, хоть сразу в петлю! Я вдруг понял, что сейчас прямо на том поле окажусь! И главное понял: не уйти мне с поля того теперь окончательно. Все, финиш – там и останусь навсегда. Как у легионера этого в песне: вот он конец твой, десять счетов этих, а потом – вечная ночь гражданина Гамлета… И я будто бы рывок собрался сделать, подняться, чтобы и кошмар этот враз прекратить, а дон Крескеньсио ко мне подскочил и пинка мне легкого как даст! И ногой еще прижал, чтобы я даже дернуться не мог! Ну, думаю, вот мне окончательный конец и пришел. На Анатолия только успел посмотреть, а у того глаза бешеные, но сидит ровненько, в процесс не вмешивается, собака страшная. И сказать я ничего вообще не успел, как меня очередным ударом из этой реальности дон шаман начисто выбил, – Павлик снова замолчал на минуту, а потом виновато взглянул на своего визави. – Игорь Сергеевич, а можно я текилы немного закажу? Вы чего плохого не подумайте, только сейчас самое сложное в рассказе моем пойдет, и душа просит прямо чего покрепче.

– Да бросьте, Павел, вы извиняться, право слово! – махнул тот рукой и позвонил в колокольчик. Рамзан почтительно выслушал заказ и моментально исчез. Через некоторое время на столе появился графинчик с текилой, лимон и чайник свежего чая. Павлик, благодарно кивнув, принял стопку из рук Игоря Сергеевича и восхищенно причмокнул губами.

– Вещь! Аж мозги на место встали сразу! – он аккуратно поставил стопку на стол и кивнул головой. – Одну вещь я вам сказать забыл. Когда уже церемония начиналась, успел мне Анатолий шепнуть накоротке: попадешь, мол, туда, проси Духа тебе помочь. Чтобы, дескать, сразу одним махом с проблемой этой разобраться. Я у него пытать начал: у кого просить то, собственно, да кто такой – Дух этот, а он только рукой махнул. Дух, говорит, бог или разум космический – какая пес разница! Главное – от всего сердца проси! Тогда, мол, толк точно будет, услышит Дух этот просьбу твою и вмешается в процесс. Ну, я как начал под бубен этот уходить, так последнее, за что схватился, – за совет этот. Сознание гаснет уже, а я как кричу мысленно. Дайте, говорю, сукины дети, понять и разобраться, что это, зачем, почему со мной именно! А основная просьба была – прекратить это все, – Павлик закурил сигарету. – Это я уже очень искренне просил, уж можете мне на слово поверить! Ведь не верил ни во что, а просил искренне! Вот же, как оно на свете-то бывает!

Он надолго замолчал. Игорь Сергеевич терпеливо ждал, потом не выдержал:

– Не томите, Павел! – с легкой усмешкой попросил он. – Да и вам, по-моему, легче будет!

– Угу, – тот кивнул, – наверное… Я вообще тогда почти ничего не запомнил: этот мир будто исчез. Только проваливаюсь куда-то все глубже, как будто уплываю. Медленно так, постепенно… Картины какие-то перед глазами встают, и я уже не здесь – там… А где – там, и не спрашивайте! Просто не помню! Только помню: много там чего было, и все – по-настоящему! Будто бы я там жизнь живу какую-то, и не одну, может, – он на миг задумался. – Даже, скорее всего, не одну… Но факт фактом остается: что там происходило, долго ли это все продолжалось – тайна для меня, мраком покрытая! А потом – как щелчок какой, и – оно! Поле то, грохот очереди пулеметной, стихающий… Запах земли, травы… Солнышко, небо синее и весеннее! Я однажды рассказ один про Колыму читал или повесть, не помню уже… Так там утро описывалось, в лагере, имеется в виду, и один зэк так про себя думает: «В такой день помирать легко!» А там, – Павлик зябко повел плечами, – черно на дворе, ветер и мороз под сорок! Вот я над этими словами и подумал: в такое утро, наверное, действительно помирать легче! А если ты еще и зэк бесправный, – он махнул рукой. – Но вот в моем случае – так с точностью до наоборот, на сто восемьдесят градусов, как в народе говорят… В такой день весенний помирать вообще никак невозможно! Это безумие просто какое-то, противоестественное! Пташки эти в небе орут, как тишина установилась… Им что пулемет, что ганс этот на колокольне – все по боку и по фигу! У них – весна, любовь и продолжение жизни… А у нас – два дня войны уже как нет, мыслями – все дома, а на деле – пара минут до «В атаку!» последнего… И исход, он такой ясный и очевидный: слетятся пташечки свинцовые с колоколенки на грудь твою, отбросят назад – и все… Конец фильма, как говорится… Вот от безумия этого в тысячу раз еще страшней смерть принимать! Впрочем, тут я не скажу вам, что про это все там, на поле, думал. Там, пожалуй, не было мыслей всех этих, одни эмоции просто… Ужас, боль, страх… Животный ужас, и животный страх. Причем, не человеческий, а именно животный… И запах земли этой… А еще, – у него задрожала губа, – жук или пес его знает, как он называется правильно… Я пальцами в землю зарываюсь, только на миг застыл, а по пальцам – шевеление какое-то… И тварь усатая такая и мелкая на ладонь мою заползает… Я смотрю на нее краем глаза, и у меня как будто что-то внутри надламываться начинает от всего этого. Ей, твари этой мелкой и черной, жить, а мне… Птички, трава, солнце, небо весеннее… Все это живое и жить будет, а я, – его губы задрожали еще сильнее. – А я уже знаю, что – все! Конец мой, каким бы он ни был, вот на этом поле весеннем и состоится, под солнышком этим ласковым да под крики птах в небе бездонном. И – ни отсрочки, ни вариантов… Сошлись, как говорится, пути и дороги в одну точку… А она, точка эта, – и альфа, и омега… И жизнь, и смерть, и начало, и конец – все в ней. Все в ней, но только пока. Пока Карпатый Иван Кузьмич свое «В атаку!» не прокричит… Вот тогда время и замерло, – Павлик выдохнул, налил себе текилы и опрокинул в рот полную стопку, явно не ощущая ни вкуса, ни крепости напитка. – А потом, – он вдруг стал говорить очень спокойно и равнодушно, и Игорю Сергеевичу снова показалось, что его новый знакомый полностью растворяется в своих воспоминаниях, – словно звон какой-то, тяжесть непонятная. Словами передать не смогу: бедны слова, а может, я не умею просто. Словно, действительно, замерло все… Все остановилось: ни жук по руке не ползет, ни ветерок травинку не колыхнет – как кадр застывший из фильма. И ощущение странное, – он посмотрел собеседнику прямо в глаза. – Вы, опять же, скидку делайте: я вам сейчас подробно рассказываю, а тогда, конечно, по-другому немного все было, сжато очень. Вот в тот миг ощущение это и пришло: как будто прямо сейчас я сделать что-то такое должен… Сделаю – в один миг весь кошмар закончится, нет – вечность на этом поле так лежать и буду, ужасом животным насквозь пропитанный, страхом и безнадегой вечной. И звон снова в ушах поплыл, как колокольный. Тяжесть навалилась… Сложно… Словами, говорю же, не передать… Но ощущение одно крепнет: прямо сейчас непременно что-то сделать нужно, другого времени не будет просто… Да и нет его, – он снова посмотрел в глаза притихшему бизнесмену, – времени того… Это тут, в ресторане, все абстракцией кажется да философией дешевой, а там – истина это, которая в доказательствах никаких не нуждается. Только сейчас прямо, вот в этот самый миг, про который в песне поется, – короткий и ослепительный – сделать что-то только и можно, другого не будет. Он будет, конечно, но – опять сейчас. Нет никакого времени другого: ни завтра, ни вчера. Всегда это самое «сейчас» только и есть. В нем, в этом вечном «сейчас», все иначе может быть, а оно, «сейчас» это, всегда одно только и есть. Сбивчиво, непонятно? – Павлик тряхнул головой. – Сам знаю. Но объяснить по-другому и не могу, и не получится, если очень постараюсь даже. Такое только пережить можно, а чтобы пережить, на поле том весеннем оказаться нужно. Где все без слов и объяснений видно и понятно… Вот в этом самом «сейчас», которое застыло как будто, я вдруг понял, – он вскинул глаза к небу. – Да нет, не понял даже, а, скорее, как пронзило меня… Осознал я вдруг, пусть это сейчас и шизофренией вам покажется, что я сам и есть причина главная того, что в поле этом лежу… Ни Родина, ни товарищ Сталин, ни Иван Кузьмич, старшина наш, ни ганс тот на колокольне – не они причина, а только я. И причина я, и повод, и решение вопроса одномоментное, и вероятность заново на этом поле оказаться – все это я сам. Тут – все я, все – только мое… И в этот момент как новая волна накатила, озарение пришло… Знаете, – он задумчиво смотрел на утреннее небо, по которому вкрадчиво ползли небольшие прозрачные облачка, – как будто на пороге чего-то я оказался. Важного очень чего-то… И мне нужно открыться, впустить в себя что-то, а что – понять не могу… Но ощущение это крепнет с каждым мигом. Впрочем, нет там никаких мигов, одно только вот это «сейчас» вечное… И ощущение все растет, растет… Как распирает меня, и ужас – еще сильнее… С одной стороны, что случится сейчас что-то непоправимое, а с другой – наоборот, словно предчувствие конца счастливого какого-то. Как будто ни атаки сейчас не будет, ни очереди этой, что остановит обязательно, ни ног ватных, на которые подняться нужно… И если, с одной стороны, давит меня вроде бы, то с другой – легкость сплошная. Легкость и свобода неясные вдруг начинают сквозь это все ощущаться. А самое главное: ни от кого это больше не зависит, только я и могу сейчас сам все разрешить одним махом. Противоречиво получилось объяснить, туманно, понимаю, но по-другому и передать словами нельзя, – Павлик опять надолго ушел в себя.

– А что шаман с Анатолием этим? – не выдержал Игорь Сергеевич.

– А что – они? Да вы смеетесь, что ли? Меня же и не было там, у костра, я-то на поле был том. Весь, причем, без остатка… Вот, стало быть, оно до пика своего и дошло, ощущение это. И тут, – он виновато пожал плечами, – я вообще ничего толком описать не смогу, как вышло все. Просто вдруг я как будто команду себе внутреннюю дал, шлюзы открыл какие-то, что ли… Причем, как именно открыл, тоже не спрашивайте, открыл – и все! И как только это случилось, меня опять из одного кадра в другой неожиданно перебросило… Знаете, как это выглядит? Будто кто-то рубильник перещелкнул, и все – я уже не здесь совсем, и об этом «моем» и воспоминаний никаких не осталось! И тут – опять Москва довоенная моя, – он невесело усмехнулся. – Ну не моя, конечно, не Павлика, а другого меня – Игорь Смирнов который. Вечер, каток, музыка играет, люди какие-то… Лица счастливые у всех, девчонки, мальчишки… А я – тот я, Игорь Смирнов который, – с этого катка выходить как раз собираюсь… И тут еще дольше рассказывать можно, откуда я все знаю, как, почему, но смысла нет. Ведь ты, чтобы ты сам про себя сейчас в этот самый момент ни думал, все про себя без остатка знаешь. Знаешь, что, как, почему… Как зовут, что минуту назад случилось, что год назад было. У тебя ведь всегда история про себя сегодняшнего готовая есть! А уж сколько в ней правды, в истории той, это только будущее покажет. Ты вот вроде только что Павликом Андреевым был, тридцати четырех лет отроду, с историей богатой внутренней, а еще миг – и на поле ты весеннем, перед атакой последней. И история у тебя – не беднее, чем у Павлика Андреева из две тысячи восьмого, а побогаче еще, как практика-то показывает! Вот так и там… Чтобы коротко совсем, мне, Игорю Смирнову, сейчас с катка выходить нужно и домой идти. А идти я не могу, если честно, и причина – ждут меня. Я даже имя его помню – Колька Бык. Он в той Москве моей, довоенной, рядом с нами живет, на Покровке… И мы дворами нашими не то чтобы прямо там воюем до крови, но и не сказать, что мирно живем. Так вот… Я на каток-то один пришел, без пацанов наших, а территория – вроде бы их. И мы с ним на катке и схлестнулись прямо. Не, не до драки, так у нас не принято было. Но он мне коротко так бросил: жду, мол, тебя на выходе! Я-то ведь знаю, что у нас уже не раз зарубы были, в той моей жизни, имеется в виду. И сценарий мне до боли известен. Там, от катка недалеко, двор есть один, куда мы всегда пластаться ходили, коли кто с кем чего не поделил. А Колька этот – здоровенный амбал, не зря его Быком прозвали! И у меня против него – ни одного шанса! А пластались-то тогда по серьезному! Не до смерти, конечно, нет, но могло и до увечий дойти. И никогда еще мне с ним драться не приходилось! Я не дохляк какой, скорее, наоборот! Мог всегда за себя сам постоять, и в табеле о рангах нашем – не на последнем месте. Когда приходилось коллективом отношения выяснять, то проще все. Без раздумий, без разбору – пошел вал на вал, но такое совсем редкостью было. Обычно один на один и ходили, как на дуэли, прямо. Да и в одиночку я выходил много раз… Меня били, я бил, по-всякому складывалось… А тут – я один, а этих несколько… И хоть пластаться-то мы один на один с Быком должны, только не легче мне от этого ну ни капли. И вот стою я перед выходом с катка, а сам знаю: они уже там, во дворе том. И они знают, что я это знаю, и ждут меня. А там – кровь, зубы, ребра, может быть… Всяко же он меня в муку измочалит… И вот тогда я и понял, что выход есть! Ведь нет никого, наших то есть! И могу я сейчас мимо двора этого проскочить, и, по большому счету, даже не упрекнет меня никто, если до суда-разбора дело дойдет. Строго говоря – не за что! У меня тем временем уже и руки слабеют, и в животе – как пронесет сейчас: слабость, тошнота… Пиздец, одним словом, как страшно… правда, от чего именно страшно, и сам не пойму, – Павлик повел плечами. – Не убьет ведь, калекой не оставит. Ну синяки, ну шишки… На худой конец – перелом там какой. А мозги-то не так работают, я вам скажу! Совсем не так! Нагнетают мозги ужас, сценарии разные рисуют… И плохо мне стало – до обморока. И я, – его голос сел, – сам не пойму, как мимо двора этого мышью серой проскочил! Тайком, как крыса, и – по стеночкам, по стеночкам да домой. Домой пришел – ноги не держат, сразу в постель. Больным сказался, мама давай меня обхаживать: чай с вареньем, мед… А я ни на нее смотреть не могу, ни на себя, – голос Павлика задрожал. – Я-то мечтал отрубиться сразу, но куда там… «Хуюшки хую, – сказали пьяные гости, – мы остаемся ночевать!» – как в народе говорят в таких случаях. Лежу, значит, без сна, и только в этот миг осознавать и начинаю, что же натворил-то. Не понимаю, а именно осознаю! Как просветление какое накатило, да поздно… Мне все видеться начало, как оно на самом деле было… Крысиные перебежки эти мои мимо двора того, взгляд зашуганный, коленки трясущиеся… И понять ничего не могу: да что бы случилось-то? Ну подумаешь, драка, пусть и перелом несчастный! Так сколько я пластался-то ведь уже! И один на один, и с несколькими! Били, синяки сводил, больно было – не спорю. Но чтобы вот так, на ровном месте в штаны наложить, пасануть и развернуться от драки, не было такого со мной ни разу! Не было, да случилось, – голос его снова завибрировал. – Кольку Быка, к слову, через неделю посадили. За что – разные слухи ходили, но в целом – бомбанули они военного какого-то. Ну а их, естественно, сразу и нашли. Взяли тепленьких еще, и всем – на полную катушку. И про подвиг этой мой, крысиный, никто и не узнал никогда. Только, – Павлик пригубил текилу, – это ведь не важным совсем оказалось-то! Жить со всем этим только мне теперь предстояло… С трусостью с моей, с крысиными перебежками по стеночкам темным… С мерзостью этой, которая, как покрывало липкое, опутала меня тогда… Знаете, – его губы снова затряслись, – я в тот момент в первый раз, наверное, понял, что такое – честь потерять. Ведь для нас сейчас мертвые это все слова: честь, мужество, совесть. Что обертка, из которой конфету вынули, лишь одна бумажка липкая в руках осталась… А откровение, оно ведь взрывается в тебе в один миг! И нет больше абстракций никаких туманных, и за каждым мертвым словом его живая суть осознается. Вот и у меня, когда я по тем стенкам от махалова с Быком бежал, будто бы части какие-то отрезали. Важные очень части… И жить без них, – он поднял глаза на Игоря Сергеевича, и тот поразился застывшей в них муке, – не то чтобы хуже смерти, а просто нельзя! Это не жизнь… – Павлик глубоко вздохнул. – Это и есть смерть. Медленная только очень. Вонючая, мерзкая, липкая… Вонь от этой смерти исходит, смердит она… Как будто заживо разлагаешься… А ведь сам-то я тогда и не заметил почти никто ничего, только брат мой Олежка что-то такое почуял. Погиб он, в сорок первом сразу и погиб, – молодой человек кивнул, отвечая на незаданный вопрос. – Олег Евгеньевич Смирнов, двадцать четыре года ему тогда было. И отец погиб, – голос звучал теперь глухо, безжизненно, – Евгений Семенович Смирнов, капитан Красной Армии. Летчиком он был, и на Халкин-Голе в мае тридцать девятого и погиб. Смертью храбрых, естественно. Только это все еще не скоро будет. Мы к этому еще шли только, хотя и знали уже, что – не за горами. И вот Олег-то тогда и почувствовал что-то, все расспрашивать меня пытался, а я – ни в какую. Так и не поговорили с ним об этом… – из груди Павлика снова вырвался тяжелый вздох. – И ведь улеглось все, как я сам себе думал. Молодость, она свое возьмет по любому… Оправдания найдет, временем залечит… Так вроде бы и сгладилось все. Время, говорят, все лечит, однако я вам скажу: иллюзия это. Есть такие вещи, которые никакое время не вылечит. Ничто не в состоянии такое вылечить. В угол темный загнать можно, в чулан подсознания спрятать, это да… Но все одно, как угли под пеплом, это тлеть будет, часа своего дожидаясь. А стоит только часу пробить – полыхнет все в один момент, и не спрятаться от этого уже, ни укрыться. Если бы знали мы, что платить придется за каждый миг такой, много бы чего люди не творили. И чем дольше времени до расплаты пройдет, тем лишь хуже…

Павлик задрал голову и бездумно уставился в небо, а Игорю Сергеевичу вновь показалось, что глазах его молодого собеседника пылают маленькие язычки пламени. Тем временем он продолжал:

– Чем дольше носить в себе это, тем хуже выйдет только. Съешь себя поедом, сам того даже не желая. Вроде и забыл уже все, вроде – лишь пепел один, а коснешься, поворошишь чуток – и амба! Все на свои места встает. Вот совесть-то, как я тогда догадываться начал, это голос внутренний и есть. И не убить ее, ни заглушить, ни спрятаться от нее… Она где угодно достанет, найдет и свое возьмет обязательно, как ни хоронись. Важно еще, что ни к хорошему это отношения никакого не имеет, ни к плохому. Совесть – это не добро там какое, и не зло абстрактное. Не заповеди, не правила… Это вроде внутреннего маяка, который тебе всегда говорит, как поступать прямо сейчас нужно. И еще один голос постоянно звучит – голос ума. И вот он-то почти всегда с голосом совести спорит. Оправдания ищет, предлоги… Совесть, она ведь каждый раз почти через горнило ведет, через боль, сложности… Почему так, не знаю я, – Павлик снова горестно вздохнул. – Как сейчас понимаю и думаю: для роста так нашего нужно! Для того, чтобы постоянно идти вперед, преодолевать, развиваться… А уму, ему этого не нужно… Уму жить нужно, да чтобы без боли, желательно, без крови, без грязи… Да без надрыву, – он прикурил следующую сигарету, – желательно. Вот я тогда свою дорожку и выбрал, а она прямо на то поле и привела меня… Долго, долго я вам тут сейчас рассказываю, а там, повторяю же, не существует никакого времени вообще. Вот за одно короткое мгновение у меня все это перед глазами и пролетело. И знаете, что? – он задумчиво посмотрел на прудик посередине двора. – Как только это осознание во мне вызрело, будто щелкнуло что-то во мне… Как будто я там, на катке, снова оказался перед развилкой той… Направо – в подворотню, голову свою терять… А налево – вроде бы и живым останешься, да только это так, название лишь одно останется, что живой. Труп смердящий, в котором кое-что еще теплится, но начинки самой главной, которая жизнь-то и дает, ее и нет уже! И стоило только мне на этой развилке оказаться сызнова – словно пленку назад перекрутили: и мыслей даже нет у меня больше, что налево свернуть можно. Нет никакого выбора, как я вам сейчас скажу, в такой ситуации! Нечего тут сохранять, как выяснилось. То, что таким позорным макаром сохранить можно, с ним и жить-то потом нельзя, а вот теряешь ты как раз то, без чего и не жизнь совсем, а просто говно бледное. И я будто бы шанс второй получил… Ну и направо, естественно, двинулся… Или, – он усмехнулся и потер руками щеки, – подумал, что двинулся. Но факт-то фактом остается: я словно бы переиграл эту историю заново! Словно изменил все одним махом, хотя и говорят, что прошлое изменить нельзя. Не знаю уж, можно или нельзя, но с меня в тот момент как плиту стотонную скинули! Будто груз неимоверный спал с меня в один миг! Я и обрадоваться-то не успел толком, и легкости всей еще в полной мере не прочувствовал, – губы у Павлика снова задрожали, – как оно все и случилось…

После этих слов он молчал очень долго, а Игорь Сергеевич ничего не спрашивал и терпеливо ждал. Но вот Павлик слегка улыбнулся:

– Странное дело… Вот если бы я знал, каково это – заново через все пройти, я бы, наверное, и не начинал даже рассказ-то свой. Вы же первый, кому я эту историю рассказываю…

Брови у его слушателя сложились удивленным домиком, но он лишь покачал головой и не проронил ни слова.

– А теперь конец уже близко. Совсем рядом почти, если так-то судить, только вот подойти к нему не так-то просто, выходит, – Павлик задумчиво пригубил текилу и в очередной раз закурил. – Быстро все произошло, в миг один… Как граната под ногами у меня рванула, если аналогии доступные использовать. Вспышка какая-то яркая… А может, и не было ничего такого, а просто додумал сам потом уже. Ощущения мои если словами описывать, то меня как будто на десятки маленьких кусочков в одну секунду разорвали. Без боли, без шума, но именно что порвали… Еще миг назад я один был, Игорь Смирнов который, – и вдруг уже и не знаю сам, кто я. И первое что вижу, – взгляд у молодого человека постепенно остекленевал, – поле это весеннее, только с какого-то другого ракурса. А еще миг спустя понимаю, что из кирхи это вид и что не я это вижу, а ганс тот на колокольне, пулеметчик который! Но и сказать, что я умом это понимаю – нельзя. Да даже и не ганс вовсе это видит, как бы сейчас дико все это ни прозвучало, а я сам и вижу через прицел пулеметный. – с каждым словом его голос делался тише и тише. – Вот если по-простому совсем говорить, то я тем самым пулеметчиком и оказался. Остался ли я Игорем Смирновым в тот момент, который на поле-то лежал? Не знаю, – он увлеченно рассматривал свою ладонь, подсвечивая ее огоньком сигареты. – Не спрашивайте! Я, можно сказать, одновременно на кучу частей распался, каждая из которых все про себя знает, какую-то свою собственную жизнь живет, и свою собственную же историю имеет. Сознание свое, воспоминания… И первое, что я чувствую, это как я на поле через прицел смотрю… Ничего не вижу вокруг, только пол каменный подо мной, стены нависли. Коробка эта, в которой я оказался, точно холодом могильным пропитана насквозь. И знаете, что, – Павлик неотрывно смотрел в даль. – Я, наверняка, со своим рассказом вам сейчас на режиссера дешевого фильма ужасов похожим кажусь… Через слово повторяю: ужас-ужас, смертный ужас и прочие клише со штампами. Ну так да! И Колька Бык с кодлой своей – ужас, и сны мои те – тоже ужас… И то, что сейчас на ноги ватные подниматься мне, которые и не держат уж больше, – там вообще ужас животный! Но вот, что такое настоящий ужас, я только в тот момент понял, когда на кирхе этой оказался… В шкуре пулеметчика, – его зубы начали постукивать, губы затряслись. – Фриц Хаманн, – он безжизненно смотрел в пустоту перед собой. – Фриц Хаманн меня звали. Тридцати четырех лет, крестьянин обычный… Жена Анна, две дочки – Ханна и Лора.

Губы у Павлика с каждой подробностью тряслись все сильнее. Пальцы рук он сжал так, что они побелели и стали почти одного цвета со скатертью на столе. С силой выдохнув, он выдавил слабое подобие улыбки и упрямо продолжал:

– Надо же, как оно непросто-то… Знаете, тут, наверное, я совсем коротко скажу. Подробно не смогу – не сдюжу, боюсь. Я ведь тогда действительно этим Фрицем стал, в кирхе той на каменном полу лежащим. Со всей историей его, с воспоминаниями… И никакого больше Игоря Смирнова, никакого Карпатого Ивана Кузьмича… Сережи Логинова тоже больше не было с его этим «Больно-то как!» Ничего… Только мешок каменный, поле и мир, до прорези прицела сузившийся.

Павлик опять замолчал, а после довольно долгой паузы очень медленно, совсем не глядя на собеседника, продолжил:

– В самом начале он в армию попал… Он – Фриц Хаманн то есть, который на холодном каменном полу лежит и которым я стал в одночасье. В сорок первом… Я, в смысле, он, на марше в село наше вошел… В советское село то бишь – на Украине это было, – зубы его опять принялись выстукивать жутковатую дробь. – До нас через село это эсэсовцы прошли, прямо перед нами, считай, а мы – за ними следом… Вот тогда он прямо на нее и наткнулся… Маленькая совсем, – лицо рассказчика, как показалось Игорю Сергеевичу, стало белее скатерти, глаза налились кровью, и смотреть на него стало просто страшно. – На самой обочине почти, – тот начал говорить еще медленнее, но одновременно и очень тягуче, словно читал страшный заунывный стих. – Рядом с дорогой… Она, а рядом совсем – мать ее, – Павлик резко выдохнул и дернулся к графинчику с текилой, плеснул остатки в чашку и проглотил их одним глотком. – Нет, так не смогу. Короче, – он в упор посмотрел на притихшего собеседника, – девочку эту маленькую на части эсэсовцы порвали… Ее и мать… Вначале, наверное, мать… А потом лопатками насмерть забили… А ее рядом с матерью прямо рвали… И одна все видела, и вторая…. Там еще кто-то был, – голос Павлика звучал уже совсем глухо, – только для меня там уже совсем ничего больше не было… Девочка эта, она еще живая была… Дышала еще. Все в крови… Тельце ее полуголое… В глазах, – он резко закрыл лицо руками, – нет, не смогу!

Оба долго молчали. Сигарета в пальцах Игоря Сергеевича догорела почти до основания, но боли он, похоже, не почувствовал. Странная, наверное, это была картина, если бы кто-то мог видеть ее со стороны. Две безжизненно застывших друг напротив друга фигуры – молодой парень, закрывший лицо руками и сгорбившийся, словно древний старик, и уверенный в себе мужчина с едва заметной сединой на коротко подстриженных волосах и с волевым окаменевшим лицом.

– Я потом долго копался, когда отошел немного, – Павлик говорил тихо, совсем еле слышно, – кто тогда в себя все это впустил… То ли я как Фриц Хаманн тот, то ли я как Игорь Смирнов, который и Фрицем Хаманном на миг сделался, а может быть, как тот, кто то мной становился, то пулеметчиком этим… Не знаю, – его голос звучал глухо и безжизненно, – да и неважно это, наверное… Я вот только одно скажу: если мне кто заявит, что рая и ада нет, я, может быть, в лицо-то и не плюну, конечно, но разговаривать мне с таким персонажем просто не о чем. Есть, все есть, – Павлик стиснул пальцы еще сильнее. – И рай есть, и ад… И искать это все не нужно совсем, далеко где-то, я имею в виду. Все – здесь. Прямо вот на этой земле все и есть. И потом, конечно, тоже все есть, но там – уже вторично. А первично – здесь именно. Вот когда этот комок маленький, полуживой и окровавленный, на руках моих умирал, – он сглотнул. – Шепчет что-то и медленно так уходит, потихоньку… Вот тогда ад окончательный и случился…

Он снова надолго замолчал. Утренний ветерок слегка шевелил непослушные волосы, стайка воробьев о чем-то весело гомонила возле прудика, сновали возле водопада неугомонные разноцветные обитатели прудика.

– Я же сказал вам, что я на кучу осколков маленьких разлетелся как будто. И каждый из осколков этих себя помнит, чувствует, осознает… Вот тогда я два этих осколка – маму и дочку – во всей полноте и ощутил, – плечи Павлика заходили ходуном. – Наверное, предохранитель какой-то есть у состояний этих… Вроде рубильника экстренного, чтобы с ума не сойти. Его-то и включили тогда, – он слабо улыбнулся, – добрые силы какие-то. Но и того мига, когда почувствовал я все это… Как рвут их на части на глазах друг у друга… Солдатня оголтелая… – он снова закрыл лицо руками. – Нет, хватит!

Павлик резко выпрямился, невидящими глазами поискал что-то на столе, нашел сигарету и прикурил ее трясущимися пальцами.

– Не хочу я про это говорить. Точнее, не могу просто! Скажу только, что я – тот я, который Фриц Хаманн, солдат немецкий, – все это на один короткий миг увидел и прочувствовал… А может быть, это почувствовал я, и, наверное, так правильнее сказать-то будет. Не было там деления никакого: это я, дескать, а это – нет. Только рот его широко открытый вижу, – Павлика снова затрясло. – Он лицо к небу поднял и… Закричал? Нет, так не кричат, так воют, скорее уж… Вот я там сижу на земле теплой, и на моих коленях комочек этот богу душу и отдал с шепотом своим последним. А в глазах… – его пальцы вцепились в скатерть. – Я вам вот недавно про несправедливость говорил: дескать, как это – на смерть сейчас вставать с травки этой зеленой… Чушь все, чувства эти… То нечто в глазах тех детских – вот что несправедливостью назвать и язык не поворачивается. Там как будто боль всего мира собрали… Все войны, концлагеря, люки открытые, из которых смерть мегатоннами сыпется вниз… Вот весь этот ужас, вся эта боль – в тех глазах и застыли навечно. Только ведь и в меня все это вошло, – он слабо кивнул. – В того меня, что на дороге той сидит и воет беззвучно, вверх глядя, – Павлик начал произносить слова равнодушно и размеренно. – Вошло это в меня и не вышло никогда больше. Он ведь в тот момент, наверное, сразу с ума сошел… Или, если правильно говорить, я тогда с ума и сошел. Тот я, который обычный немецкий крестьянин, с женой и двумя дочками-близняшками. И все это в одну секунду вдруг для меня назад и развернулось. Или, если хотите, для него, для Фрица Хаманна. Он же тут-то все сразу увидел и понял: и конец, и начало… Он ведь стал сразу и мамой девочки той, и самой девочкой… Пропустил через себя все за миг один, а потом увидел и понял, как эта машина назад разворачиваться будет. Близняшек своих увидел, которых на глазах жены его на части рвут мужики здоровенные. Увидел, как жену его насилуют, а потом с хохотом в фарш лопатками забивают… Он все сразу увидел, все понял. Вот тогда для него вся война и закончилась, – Павлик прямо посмотрел на молчащего собеседника. – И то, что еще пять лет впереди, больше никакой роли для него и не играло. Он уже все наперед знал… Или я знал, если хотите… Времени ведь нет, я вам говорил уже, а для того, кто видит, тут ничего и объяснять не нужно. Вот он все эти пять лет так и жил – просто ожидая, когда весь этот маховик обратно-то и развернется… И когда война из этой украинской деревушки в его родной хутор придет. И придет, – он говорил бесстрастно, словно потеряв к рассказу всяческий интерес, – со вполне ему известным концом. Он всю войну прошел без единой царапины, хотя в таких мясорубках был… Из котла под Сталинградом их всего несколько человек и выжило, а его – как хранили… А может быть, и, правда, хранили. Он же – я то есть – Фриц Хаманн, все эти пять лет в самом настоящем аду и провел. Ему через ночь этот конец снился: жена его, дочки-близняшки, которые свою страшную смерть принимают. И я тогда понимал почему-то, – Павлик чуть улыбнулся, – что несправедливого тут нет ничего. Звучит страшно и дико, а для него… Для меня то есть, для рядового Фрица Хаманна, все это как справедливость высшая была… Вроде платы по счетам… Только от платы этой ни уклониться, ни отсрочить ее. А как война покатилась назад-то, для него обратный отсчет и начался. Он перед самым Берлином уже дезертировал, когда его часы внутренние последние такты отбивать стали… И кирха эта, и поле с нами для него последним рубежом-то и оказались… И мы, – он нервно передернул плечами, – для него и есть те, кто сейчас за Анной его идут, за близняшками Ханной и Лорой. И для него вопроса уже нет: так это будет или не так, справедливо это или нет… Для того, у кого на коленях маленький окровавленный комочек из деревни украинской помирал, для такого человека теперь уже иные порядки видны… Иная справедливость… Вот он и лег на колокольне той, и дорожки наши сошлись… И если я свой ужас ужасом когда-то считал, то по-настоящему я ужас ощутил, в том мешке каменном оказавшись. Там ведь уже за гранью безумия все было… Только прорезь прицела мир еще собирала хоть как-то, но перед глазами все равно – три комка мяса окровавленных… Жена и дочки…

Неслышно возник Рамзан. Он молча поставил на стол графинчик с текилой перед Павликом и стопку граппы перед Игорем Сергеевичем, а они, казалось, даже не заметили его появления. Павлик одним движением перелил всю текилу в пустую чашку из-под чая и махом осушил ее до дна.

– И что дальше? – решился нарушить молчание Игорь Сергеевич.

– Дальше? – Павлик невидяще смотрел бог знает куда. – А дальше совсем уж все странно обернулось… Я все говорю, что как будто на кусочки маленькие рассыпался… С одной стороны, так и ощущалось все. С другой – я ведь каждый кусочек этот как отдельный ощущал. Вначале – тот, потом – следующий. То Игорь Смирнов, то Фриц Хаманн, то мама с дочкой, – его губы снова задергались. Но я всегда был кем-то… Воспоминания разные, мысли… А потом исчезло все сразу и одномоментно. Не стало больше мира привычного, который вокруг меня как точки отсчета какой-то крутится. И если миг назад еще я то Игорем Смирновым был, то Фрицем Хаманном, то девочкой этой, теперь я вообще всем стал. Шизофрения, как врачи, наверное, скажут… Как будто я сразу всем стал: и фрицем этим, и мешком каменным, в котором его тело ужасом смертным сочится… И Игорем Смирновым, и Сережкой Логиновым, и полем тем весенним с травкой зеленеющей. Солнце, облачка, что по небу ползут, тварь та черная и усатая, которая на руку мою залезла, – все я! А можно сказать, – он на миг задумался, наморщив лоб, – что я вообще перестал кем-то быть. И чем-то тоже перестал. Звучит дико и безумно, сам знаю, – Павлик криво усмехнулся и покачал головой. – Только по-другому и не передать ощущения те мои. Все это – я, и в то же время все это – и не я, вроде бы как получается! Вот такая вот двойственность, и нормально ее на языке нашем людском передать ни в жизнь не получится… Одно вдруг четко ощущал я и понимал: во мне это все! И я – во всем этом. Словно я уже не один только наш мир вижу, а несколько, десятки, сотни… И ни прошлого нет, ни будущего. Как будто все это вместе – сразу и одновременно – существует… Знаете, как куча фильмов, что уже на полке лежат, отснятые от начала и до самого конца… И один фильм на другой накладывается, один с другим пересекается… Факт один: для меня больше никаких секретов вообще в тот момент не осталось. Ни вопросов, как будет оно, дескать, да что там будет… Все вижу, – лицо у рассказчика медленно расслабилось, а на губах заиграла слабая улыбка. – И самое главное, наверное, то, что я ленту эту пулеметную увидел, – он слабо кивнул. – Ровно двадцать один, как в «очко»… Будто перед глазами кино на замедленной скорости прокручивают: лента пулеметная ползет медленно так, будто бы звук отключили… А ровно на двадцать первом патроне ее и клинит… И я это вижу! Вижу, что Фриц Хаманн ровно двадцать один патрон выпустить успеет, как в атаку мы встанем, а потом заклинит машинку его… А одновременно, – Павлик посмотрел вверх, – вижу, как оно все быть может… Не будет, – он убежденно тряхнул головой, а именно – может быть! Знаете, словно несколько сценариев одновременно передо мной прошли. И первый: еще до команды «В атаку!» с земли Сережа Логинов со скулячьим каким-то визгом подниматься начинает… и принимает на себя почти всю очередь с колокольни… Иван Кузьмич… Он первый встает и кричать начинает, когда уже по полю бежит… Он эти несколько секунд, что от подъема его до крика «В атаку!» прошли, нам подарил… А я-то прямо сейчас всеми и ощущаю себя: И Сережей, и Иванов Кузьмичем… Денис Егоров – он чуть дальше, за Иваном Кузьмичем – уже губу до крови прокусывает себе, чтобы слабину не дать и ужас в себе убить как бы болью физической… И еще ребята наши… Одного косит очередь, второго… И все это – разные варианты… Сережа первый встанет – один конец… Иван Кузьмич нам фору в секунды даст – второй вариант… Денис Егоров – третий, и так – без конца. И у каждого сценария – свое продолжение. У меня перед глазами внезапно – старушка какая-то, а в следующий миг уже понимаю, что бабушка это Сережки Логинова… У нее перед глазами – бумаги листок, только не видит она ничего… Похоронка это на Сережу пришла… На улице – весна, праздник… Ликуют все… А у нее только листок бумаги перед глазами застланными… Родителей его накрыло налетом, в сорок втором еще, и он у нее – один, и она у него – одна… Анастасия Петровна – жена Ивана Кузьмича… – Павлик махнул рукой. – До вечера можно следующего все эти сценарии и жизни рассказывать, а передо мной – за одну секунду они скопом прошли. Мама моя, Елена Сергеевна, – его губы снова затряслись. – Еще не произошло ничего, а для нее уже кончилось все… Как сейчас перед глазами стоит: она – у плиты, и вдруг… что-то, как нож под сердце ее, входит. Еще секунду назад – радость, улыбка, и вдруг – как нечто холодное и острое. И – насмерть… Она медленно так на пол опускаться начинает, по полу что-то катится… К ней – соседка, а у нее сердце остановилось как будто. Я еще ничего не понял и не знаю, – он снова стиснул пальцы. – А она уже все поняла. Чтобы не мучить больше ни себя ни вас, – Павлик невидяще смотрел на скатерть перед собой, – да конструкций всех этих красивых не лепить, совсем по-простому вам скажу: я в тот момент всеми этими людьми был… И болью их, и надеждами разбитыми… Страхом, верой, ужасом… Похоронки эти в руках – я, Фриц на колокольне за пулеметом, навек замолчавшим – я, девочка та, из деревни украинской, – я… Солдатня, что на части ее рвала, – тоже я. Вся боль мира, – он говорил очень медленно, – вся надежда, все это я в тот момент и был. Как ни коряво звучит, а именно так это тогда и ощущалось. И от боли той, что входит в тебя и которой ты становишься в один миг, – не спрятаться от нее, не укрыться нигде. А потом, – он еле заметно покачал головой, – опять звон этот как будто в ушах поплыл. Зазвенело все, закружилось перед глазами… И снова – как и раньше уже. Странное ощущение такое… С одной стороны, словно замерло все и остановилось, а с другой – как будто опять меня что-то на части изнутри раздирать начинает. И чувство опять это, что только я всю ситуацию и держу! И боль эта вся, и кошмар тех, кто похоронки получит, и мамы моей боль смертная – все это моих рук дело… И делаю все это я, сам не знаю уж, как… И одновременно – уверенность такая внутренняя, что и остановить-то это все я один и могу. В одночасье, причем… Прямо сейчас, если выбор сделаю правильный… Честно говоря, – Павлик усмехнулся, – тут и странного нет ничего, если моим тем ощущениям верить. Ведь и нет же никого, кроме меня, как я тогда ощущал все. А раз нет никого, кроме меня, значит, и развернуть вспять все это мне одному только по силам. И чем больше эта уверенность во мне крепнет, тем все легче и легче мне. И ужас тот всеобщий, и боль – отступают они. А потом – опять плиту с меня стотонную словно сбросили. И тут, – он немного понизил голос, – я все со стороны видеть начал, как будто кино показывают! А съемка – опять замедленная, да беззвучно все. Медленно, очень медленно, Игорь Смирнов вставать начинает. Вначале медленно, потом – быстрее чуть. На руки опирается, садится… И, понимаете, тут, словно бы я – это он какой-то там частью своей, но и будто бы со стороны на это смотрю! Словно наблюдатель, которого ни поле это не касается, ни деревушка та украинская, ни похоронки, что адресатов своих найдут непременно. Медленно сажусь, а на душе, не поверите, – легкость, словно гравитацию вдруг отменили. Как будто сняли с меня ношу, что я тащил, сам того не понимая. И желание – одно. Землю я хочу босыми ногами ощутить, травку эту зеленую и весеннюю… Вот я и сижу уже… Медленно начинаю сапоги с ног стаскивать, обмотки… Справа Иван Кузьмич орет что-то беззвучно. Только он не «В атаку!» кричит, а мне. Но мне-то уже без надобности все. Передо мной в тот момент весь этот обман грандиозный, пусть и правдоподобный до боли, – как на ладони! Земля под босыми ногами теплая-теплая! И небо такое пронзительное, что сама мысль о смерти видится умопомешательством полным… А я встаю… Медленно встаю, не скрываясь ни от кого. И Фриц молчит, а Иван Кузьмич кричать перестал и тоже подниматься начинает. Только все это – лишнее уже… Никто из них ничего и сделать не может! Иллюзия это все, что «они» какие-то есть! Есть в действительности только я. И только мне и решать, каким образом теперь все развернется, как все в этом фильме сейчас сложится. И я начинаю идти по полю тому, медленно так… Потом быстрее! Только что гимнастерку рвануть до пупа успел. И не от куража, – Павлик улыбнулся. – Просто не успею я расстегнуться нормально-то! А мне напоследок все это ощутить полной грудью хочется… Поле, солнце весеннее, воздух, ветерок ласковый… Простор этот жизни в себя впустить и не выпускать больше. И бегу, – на его губах играла слабая улыбка, – бегу! Не виляю, уклониться не пытаюсь. Прямо на кирху эту, на прорезь прицела, на глаза, кровью налитые, в которых комочек маленький окровавленный в которую тысячу раз умирает. А я бегу! Долго бегу… Словно несколько шагов этих в вечность и растянулись. И вроде бы я бегу по полю этому, а вроде вижу в тот же момент фигурку эту маленькую, с руками в стороны широко раскинутыми… И на лице – солнце и улыбка, – он задумчиво кивнул головой. – А потом удар тупой, только без боли всякой, снова – как вспышка какая-то… А потом… Знаете, иногда же говорят: свет. Я вот думал, что это выражение такое расхожее: свет, мол, яркий очень… Нет, это не выражение вовсе пустое. Может быть, в действительности все как-то и иначе обстоит, но для меня тогда точно свет и был. Это как солнце вдруг над тучами открывается, когда самолет через облака проходит… Одно из самых сильных впечатлений детства моего: с бабушкой в первый раз на юг полетели к родственникам ее. А я маленький еще – шесть лет всего. И вот внизу, у нас в Москве, – пасмурно, дождь идет, а только поднялся самолет над тучами – взрыв словно! Света потоки… точно так же и тогда, если на язык человеческий переводить… Как будто я над тучами поднялся – все светом залито! Ярко очень, но не слепит тот свет. И ощущение – я даже передавать вам не буду, – он снова улыбнулся, – свободы какой-то невероятной! Я потом уже не раз фразу эту слышал, что бог – это любовь. Иисус вроде бы так и говорил ученикам своим, когда они вопросы ему задавали на эту тему. Я еще все голову ломал: как это – бог есть любовь? И первый вопрос у меня был: как это все любить-то можно? Боль, грязь, предательство, трусость? Мерзость всякую беспредельную, черноту откровенную, в которой даже лучика света уже не осталось? Как можно нелюдя какого полюбить, который мучал, жизни лишал близких своих? Не понимали, думаю, ученики Иисуса… Не в любви тут дело, о которой мы говорить привыкли. Не о людской любви Иисус говорил… Любовь людей, она ведь, всегда какая-то однобокая! Она всегда – за что-то! Люблю за красоту, допустим, за то, что сын ты мой или мама моя, к примеру… Люблю за характер, за доброту… Это все – суррогаты! Это не любовь к кому-то! – Павлик пощелкал пальцами. – Это к себе, если хотите, любовь! Эгоистичная она! А вот свет тот, в котором весь этот кошмар существовал, – с насилием, с детьми убитыми и на части порванными, с похоронками, что приходят, когда война уже кончилась… Ведь это все и было – свет тот! Он, свет, во всем был, и все в нем было! И свет этот свободой лучше всего назвать, как мне кажется! Он же – свет-то этот – всему позволял быть именно таким, каким оно было все! И каждый мог все что угодно делать! Насиловать, убивать, грабить… На дзот ложиться, из гранаты чеку под танком зубами вытаскивать, когда рук уже нет… Спасать всех, любить, самому на эшафот подниматься или головы на нем другим рубить! Свет все позволял, и главное – не было там пострадавших никаких! Свет всем этим сам и был, и от его позволения всему быть так, как угодно, все остальное уже и образовывалось! Он и был полем этим, и пулеметчиком… И Карпатым Иваном Кузьмичем, и мамой моей, и чашкой, что по полу тогда разлетелась… И болью маминой, у которой, кроме меня, никого на целом свете не осталось, и похоронкой, что еще и не написана даже… И бабушка Сережи Логинова, к которой последний родной человек вернется… Все это тоже свет. Что он такое, как он становится всем этим, всеми нами, не спрашивайте… Просто там, на поле том весеннем, это все настолько очевидно, что и смысла нет ни вопросы себе задавать какие-то, ни умничать потом сильно… Вот этот свет – а я бы его свободой, скорее, назвал, если из ощущений моих тогдашних исходить, – он, действительно, и бог есть, и любовь… И все остальное, что только быть и может… И ведь там, – Павлик вздохнул, – справедливость высшая такой очевидной становится! Там же все так устроено, что ты, конечно, можешь ну кем угодно быть и что угодно делать! И красть, конечно, и грабить, и насиловать… Свет тебе вообще ничего запретить не может. Но только рано или поздно вся эта конструкция каким-то образом развернется на сто восемьдесят… Крал – так у тебя украдут! Насиловал? Тебя рвать на части будут на глазах матери твоей! Убивал? Твоих детей на твоих же глазах жизни-то и лишат! И настолько все это очевидно, что ни в каких дополнительных разъяснениях даже не нуждается! А пострадавших, – он грустно улыбнулся, – во всей этой конструкции-то и нет! Как заканчивается все, так все обратно к своему истоку и возвращается! Как гейм овер случается, так свет все обратно в себя и вбирает! Только не увидеть этого, пока спектакль идет. А потом, – он махнул рукой, – потом уже и объяснять никому ничего не нужно – все как на ладони!

Некоторое время оба молча курили. Потом Павлик налил себе остывшего чая и жадно его выпил.

– Ну а потом, – усмехнулся он, – я уже не на несколько маленьких осколков распался, а на тысячи и миллионы! И передо мной как будто кино бесконечное потянулось. Лица: мужские, женские, детские… Жизни целые, а проходят перед тобой, как миг единый… Войны снова, крепости, замки… Стены, дым столбом стоит… Рев людей, кровь льется… И я на стену лезу с ревом этим, чтобы страх свой подальше загнать… Я, все я, все эти жизни мои! Я и крал, и лгал, и убивал кого-то. И меня убивали, и у меня последний кусок отбирали, словно статус кво какой восстанавливая… Я и самым великим святым был, и мразью страшной самой… И обычным человеком… И необычным… Все это, как сны какие-то, передо мной проходит. Вроде бы сны, а так-то самая настоящая реальность и есть. То, что это сон такой, только после того, как просыпаешься, понимаешь! И начал этих, и концов – меньше песчинок на берегу, чем их у меня было, чем передо мной прошло… При желании я мог каждую жизнь от начала до конца перед собой прокрутить, во всех подробностях… Одно запомнилось, – Павлик посерьезнел лицом, – наверное, больше остального – как будто из ряда общего выпадает! В каждой жизни той, что прошли передо мной, и имя у меня было, и история, и даже воспоминания… А тут, – он прикрыл глаза, – ничего похожего… Утро раннее, двор незнакомый… Только солнце вставать стало… Деревья вокруг, солнцем утренним залитые… Слуга заходит, чай передо мной ставит. Я беру чашку, а она шершавая маленько, теплая… Чай с горчинкой с такой, терпкий! И ни мыслей у меня никаких, ни воспоминаний… Ничего этого нет. Ум – как пустой мешок каменный! И меня, если так разобраться-то, и нет! Есть цветок на дереве, ствол корявый и узловатый, плиты каменные выщербленные… Тепло от чашки в моих руках… И ощущение покоя – невероятное! А еще красотой наполнено все до предела просто! Наверное, так и сказать-то неправильно, лучше – кроме красоты, уже ничего для меня и не осталось. А потом – еще двор, люди опять незнакомые, факелы… Много людей. И я посередине двора… Циновка… В руках – малый меч, – губы Павлика снова начали дрожать. – На нем солнца лучи играют, и смотреть на это вечность можно! Нет совершеннее ничего, а если в тот момент, так для меня вообще ничего, кроме этого, нет. Только клинок в руках да порог вечности. Тишина такая, как будто мир и исчез в одночасье… Вот руки мои этот меч аккуратно сжимают. А я чувствую весь мир как стали кусок, холодной и совершенной до невозможности. И снова – холод, когда я клинок в свой живот ввожу… Ум опять пустой, как будто вымели его от всякого сора… И снова – свет. Снова точно такой же! Все понимающий, примиряющий… Он все позволяет, все видит, и ни укрыться от него, ни спрятаться… А потом, – он слегка прикусил губу, – много там чего было еще. Я, наверное, даже и пяти процентов не запомнил! Вначале вроде бы все знакомое, если так выразиться можно, а потом такие картины пошли – на Земле нашей и не увидишь ничего похожего! Города какие-то, грандиозные! Как будто другая это цивилизация, не наша… Вроде и ясно все, но в то же время все будто бы из другого мира совсем, – он снова надолго замолк.

Собеседник терпеливо ждал, но вскоре все же не выдержал:

– А дальше?

– Дальше, Игорь Сергеевич, утро наступило, – Павлик поднял на Игоря Сергеевича абсолютно спокойный, но очень усталый взгляд. – Хотите – верьте, хотите – нет. Только ничего я больше и не помню, как отключило меня, когда я по этим кинофильмам скользить куда-то вглубь начал. Анатолий одно сказал: «Просто выключился ты». А времени прошло с начала церемонии четыре часа, по словам Анатолия. У него-то тоже, как оказалось, грандиозная церемония была. Но там что-то свое такое, мне и спрашивать-то неудобно было. А шаман этот – дон Крескеньсио – как морской бриз, свежий! Возле костра сидит, чай пьет. Меня увидел – заулыбался. Вчера еще, как скала, неприступный был, а сегодня лыбится сидит, подмигивает! Дядька-то оказался веселый и живой себе вполне. Рукой похлопал рядом, чашку с чаем протянул. Так и сидели молча. Он Анатолию только что-то сказал, на меня поглядев, а тот как-то странно смотреть после этого на меня начал, – Павлик помотал головой и улыбнулся. – Но мне тогда все это, если честно, до фонаря было! Я словно пустой весь был, будто бы и не я это вовсе, а пространство пустое. Ни мыслей, ни желаний – вообще ничего! Одна красота вокруг, – он задумчиво покачал головой. – Краски такие, как будто прозрел я, звуки разные… Как на поле том, на котором Игорь Смирнов навсегда остался. Как там, перед лицом смерти, расцвело все и заиграло, так и тут. Только тут – перед лицом жизни – сказать правильно будет. Так и сидели с час, наверное. Чай пили, молчали. Потом шаман Анатолию кивнул – собираться, мол, пора. Собрались, вещи сложили, а шаман перед отъездом мне через Анатолия и говорит: поблагодари место, дескать, мил человек! Я не понял, конечно, сначала, как благодарить-то нужно место, а потом и сам сообразил: отошел в сторонку, сел, помолчал, ну и от всей души благодарность всему и высказал, – Павлик хмыкнул. – И месту, и обитателям его, и Духу, конечно, главное! Вам вот рассказывал, как молиться пробовал и воротило меня от этого, а тут – как будто всю жизнь только этим и занимался. Спасибо, говорю, папа, тебе за все! И – не поверите – словно волна по мне прокатилась! Как будто кто-то обнял меня да по голове ласково так гладит, – он смущенно тряхнул головой. – Смейтесь, не смейтесь, а все как на духу выкладываю вам. И знаете, что я тогда понял? Я ведь, как сирота ебанутый, до момента этого жил! Почему, вы спросите? А просто все очень – я же не знал, кто я такой! Я же себя мяса кусом считал вот этим, – Павлик похлопал себя по груди и горестно скривил губы. – По-другому и не скажешь ведь: сирота полоумный, дурачок деревенский… А тогда – как родителей враз нашел, двоих в одном лице! И папа, и мама – все он! Благодарю, а у меня слезы из глаз текут… И на душе – как праздник светлый! Опять не передать мне словами-то всего. Пошел и к дону Крескеньсио – так мне его не отблагодарить, а обнять хочется! Так не поверите: посмотрел он на меня – и сам обнял! Обнял, по спине похлопал, говорить что-то стал. Анатолий мне переводит: запомни, мол, парень, эту ночь навсегда! И добавил: молодец, дескать, ты. Настоящий джедай, как отец Олексий со Змеюгой бы сказали. Сели в машину только, а меня вырубило опять. Всю дорогу до дома: все пробки и километры эти – проспал! Ну а у дома разбудили меня Анатолий с шаманом, обнялись еще раз с ними напоследок, и один я остался. Стою возле подъезда, на двор свой привычный смотрю – и у меня чувство такое, что я один и есть! И был я всегда один, и буду один! – губы Павлика снова задрожали, а глаза подозрительно заблестели. – Я потом не раз слышал: вечное космическое одиночество! Кто не испытывал того чувства, так за абстракцию это считать будет да красивыми словами просто. А кто был в этой шкуре, знает, что так оно все и есть! И не успел я еще толком впасть в депресняк, что уже накатывался на меня, – звонок! Анатолий. Вызов принял, а он мне: дон Крескеньсио, мол, тебе привет передает и еще добавить хочет… Ты, парень, конечно, один только и есть, но это только одна сторона медали. А вторая ее сторона в том, что все остальные тоже, мол, есть! Помни, говорит, об этом, и не грусти! Еще раз удачи пожелал и трубку бросил. А я как глянул, – Павлик широко улыбнулся, – и точно! Вроде как один я только и есть на свете, а с другой стороны – вот же они все! С улыбкой этой домой и пошел. А там как подкошенный опять рухнул. Спал будто в перине мягкой и комфортной – ни снов, ничего! Встал утром – как заново родился. И ночь прошлая – воспоминание уже. Только такое воспоминание, что его забыть в принципе невозможно. Да, пеплом все подернется, заботы разные набегут, повседневность эта наша, но забыть нереально все это! Вот, Игорь Сергеевич, история моя и закончилась, – Павлик широко улыбнулся и подмигнул притихшему собеседнику. – Не разочаровал я вас? Ужин отработал?

– С лихвой! Боюсь, – бизнесмен с усмешкой повел широкими плечами, – что я вам еще и должен остался пяток таких ужинов! Ну, если что, за мной не заржавеет! Слушайте, – он некоторое время помолчал, поглядывая на своего гостя, а потом, видимо решившись, тряхнул головой и подмигнул рассказчику. – Спросить вот хочу вас… После истории всей этой… Кто же вы теперь? Как ощущаете себя? Кем считаете, если не секрет, конечно?

– Я-то? – Павлик вздохнул и пожал плечами. – Я же вам сразу сказал: пес его знает, кто я такой… То ли пулеметчик немецкий, Фриц Хаманн который, то ли Игорь Смирнов, который по полю тому бежит, руки широко в стороны раскинув… То ли бабушка я Сережи Логинова, которая своего внука дождется… А может быть, тот самый, который по очереди всеми нами становится… Но вот кто это, я вам ничего внятного сказать-то и не могу. Хотите – тайна, хотите – душа, нравится – свет. Только от названий этих вам ведь яснее ничего не станет? Я и обозначил сразу: этим стать нужно, чтобы все вопросы исчезли и сомнения. Быть этим, если хотите… Увидеть все не через стекло мутное, как тезка мой предлагал, апостол который, а лицом к лицу. И тут уже умствовать-то и не нужно будет. Тут все – как на ладони, как на блюдечке с голубой каемочкой – просто, понятно и незамысловато… Это конструкции умственные сложные, за которыми и нет ничего, а истина, она проста ведь и ни в каких конструкциях вовсе и не нуждается… Лучше всего, наверное, – Павлик посмотрел вверх, – свет, как мне кажется, сказать. А можно и просто: да пес его знает, товарищ майор, кто я такой…

– И что, так и закончилась история на этом?

– Да вы что! – Павлик возмущенно махнул рукой, а потом широко улыбнулся. – Закончилась? Она началась только, по большому счету. Я же потом как с цепи сорвался. Да и понять можно: жил себе мальчик-одуванчик, не тужил, бизнесом своим грошовым занимался да процесс бытия личного обустроить пытался в меру сил и возможностей. И мир вокруг – привычный и понятный почти. Нет, возникали, конечно, вопросы всякие разные, но, – он с улыбкой подмигнул, – в целом-то ясно и понятно все было. Вот он ты, вот он мир. А тут – как рухнуло все в одночасье. Разрушился мирок привычный до самого основания, как в песне революционной пелось. И знания все, с которыми вырос, – коту под хвост… Тут любой на моем месте, как мне кажется, с цепи сорвался бы…

– А в чем выразилось-то это?

– Как – в чем? Поиск начался, – Павлик пожал плечами и устало усмехнулся. – Поэтому и говорю: началась только история-то, если уж начистоту. В этот самый поиск я с головой и окунулся.

– А церемонии еще были у вас?

– О! Церемоний, Игорь Сергеевич, потом столько было, что на пару потомственных шаманов еще с избытком бы хватило. А может быть, и не на пару…

– Так шамана больше не было?! Как же вы без него?

– А что – шаман? Дон Крескеньсио ведь дорогу-то показал? А там уже – сам.

– Без шамана?! – Игорь Сергеевич с улыбкой покачал головой. – Отчаянный вы, однако, молодой человек.

– Да тут не в отчаянности дело. Как раз наоборот. Тут отчаяние от того, что ты к тайне прикоснуться больше не можешь. Я же говорю вам: чувство было, как будто родителя враз обрел. Но это же прошло все. Чувство-то прошло, зато воспоминания остались! И их не денешь уже никуда. А от воспоминаний этих – тоска смертная. Вчера еще – благость и лепость, а сегодня – все, ушел поезд, как говорят в народе. Богооставленность – термин есть такой, если слышали. Вот это именно она и есть. И если бы раньше сказал кто, смеяться бы начал, а тут на стенку лезть впору от этой самой богооставленности. А чтобы заново все ощутить и пережить, путь-то уже известный! Вот и начались мои поиски во вполне понятном и известном направлении. Я же не в курсе был, как в эти пространства по-другому попасть можно, а тут дорогу, как говорится, знаю. Вот и понеслись церемонии одна за одной…

– И что, неужели сами? – владелец заводов и пароходов недоверчиво покачал головой.

– Ну почему – сам? И Олексий подключился, и Змей… Да и Анатолий помог здорово, и другие добрые люди нашлись. А когда такая помощь со всех сторон, толчок только нужен, а дальше – только сам. Кроме тебя-то самого, это ведь и не нужно никому, если уж начистоту рассуждать. Так что да, сам и начал разбираться во всей этой истории. Вначале мне товарищи помогали, а потом – и в самостоятельное плавание. Позже уже и сам начал страждущих на церемонии такие водить. Тут точь-в-точь как цепной процесс прямо…

– Да вы сами – шаман, оказывается, молодой человек!

– Я, Игорь Сергеевич, джедай пока. А вот стану ли я шаманом, это очень большой вопрос пока. Если голову не сверну свою раньше времени, может быть, и дорасту, – Павлик скупо улыбнулся и тряхнул головой. – Сложно это все, можете мне на слово поверить…

Игорь Сергеевич с Павликом медленно брели по набережной Москвы-реки. Оба молчали. Машин еще было мало, где-то позади неспешно полз черный «Гелендваген» с водителем Андреем.

– Слушайте, – вдруг встрепенулся Игорь Сергеевич. – А чем история с вашей машиной-то закончилась?

– Да ничем, – пожал плечами Павлик. – Откуда она закончиться-то может? – он как-то неопределенно покрутил головой. – Выспались мы тогда, с утра масштаб бедствия еще раз оценили, и – пешкодралом по домам двинули.

– Как – пешкодралом?!

– Элементарно. Вначале ногами своими, потом – попутка, электрички. Там полноценная экспедиция нужна, чтобы моего «гелика»-то спасти можно было. Трактор, да не один, как я прикидываю… А дальше –эвакуатор искать до города, потом – до Москвы. Там и денег мешок нужен для организации. А ехали мы – в обрез у меня в кармане было. Только на бензин и на пожрать, – он усмехнулся. – Без бабла, зато на «гелике»! Собирался, конечно, сразу же экспедицию спасательную собрать, но как добрались до Москвы, у меня такое закрутилось… Пиздец, какой врагу не пожелаешь!

– Так он что, – недоумевал Игорь Сергеевич, – так и стоит в болоте?

– Надеюсь, – со вздохом предположил Павлик. – Но мы оттуда пять часов пешком шли, и людей там особо не видели. Так что, надеюсь, жив он, конь мой боевой, в болоте том. Ждет своего часа…

– Ну вы даете! – владелец заводов и пароходов озадаченно крякнул.

– Да говорю же: такое началось – не до жиру уже, а живу бы быть…

– А что случилось-то у вас?

– Личное, – отмахнулся молодой человек, похоже, надеясь свернуть разговор.

– Ну и ладно, – согласился его спутник. – Личное – значит, личное. А город-то хоть как называется, рядом который?

– Сокол, – Павлик хмыкнул. – Век не забуду!

– Что-что?! Сокол? Это не Вологодская ли область, случаем?

– Она! А вы откуда знаете?

– А озеро рядом большое есть? – допытывался бизнесмен и о чем-то попутно размышлял.

– Купецкое озеро. Огромное оно…

– М-да, молодой человек, – Игорь Сергеевич смотрел на Павлика с веселым интересом. – Везучий вы, однако.

Он глянул на часы, несколько секунд прикидывал что-то в уме, решительно махнул рукой и полез в свою планшетку за мобильным. Павлик ничего не успел даже сказать. Невидимый абонент ответил почти сразу.

– Здоровеньки булы! – Игорь Сергеевич расплылся в улыбке. – Не спишь? – он радостно закивал. – Подает, подает! И мне вот подал тоже! Как сам, как хозяйство? – несколько минут он слушал бульканье в трубке, а потом, усмехнувшись, прервал его. – Слушай, как говорят в народе, лучше один раз увидеть, чем сто раз прослушать! Ты мне вот что скажи, дружище… Трактор нужен мне будет да вездеход твой на несколько часов. А потом еще эвакуатор найти… Где? Да у тебя там в окрестностях, можно сказать, товарищ мой один машину похоронил в болоте. Неисправную… Так там и торчит. Не вопрос? Ну и отлично! Как далеко? Я тебе сейчас не скажу, перезвоню попозже. Хоп? – он несколько раз кивнул голосу в трубке и отбил звонок. – Ну вот, Павел, считайте, чудо! Егерь у меня знакомый там живет, мы к нему на охоту ездим с друзьями частенько. Вы же вначале про Архангельскую область сказали, вот я и не придал значения-то. А как Сокол назвали, тут уж решил про озеро уточнить. Озеро там, действительно, огромное, ошибиться сложно. Так что, считайте, в шляпе дело!

– Да мне с ним расплатиться-то нечем! – Павлик досадливо потряс головой, – С егерем вашим.

– С ума не сходите, – усмехнулся Игорь Сергеевич и покачал головой. – Должны же люди-человеки друг друга выручать в ситуациях сложных? – он с хитрецой посмотрел на Павлика. – Не все ж деньгами меряется!

– Не все, – вздохнул тот. – Только один пес – неловко, – он смущенно улыбнулся. – Я к вам на собеседование шел, а сам только голову вам морочил! Вы мне – ресторан, сейчас вот еще – помощь, а я…

Игорь Сергеевич поднял руку:

– Довольно, Павел, не перегибайте палку! Это же я вам помощь предлагаю, а не вы у меня просите? Так, когда вы готовы в экспедицию отправляться?

– Хоть завтра! – тот благодарно улыбнулся. – Я-то, как лист одинокий, свободен!

– Как лист одинокий? Если не против, давайте в субботу с утречка и рванем. В воскресенье – назад. Заночуем там же, у Иваныча моего.

– Согласен! – договорить Павлик не успел – мобильник Игоря Сергеевича коротко тренькнул.

– Однако, как рано в народе просыпается тяга к созидательному труду! – тот удивленно посмотрел на номер и посерьезнел лицом. – Да, доброго! – он несколько минут слушал, а лицо его менялось до неузнаваемости. Казалось, что Игорь Сергеевич разом постарел лет на десять. – Теперь понял, – его голос звучал глухо. – Он вчера звонил, я отказался от встречи, сказал, может быть, на следующей неделе… Он вроде бы и не против был, а теперь вот, значит, как оно все складывается… Ладно, – он прервал собеседника, – По телефону не нужно! Давай после двенадцати сразу и подъеду. В порядок только сейчас себя приведу и – сразу к тебе, – Игорь Сергеевич убрал телефон в карман и невидящим взглядом посмотрел на солнечные блики на утренней Москве-реке.

– Однако, – Павлик решился нарушить молчание. – Раннее у вас утро аллигатора получается!

– Раннее, – встрепенулся тот и посмотрел на него. – И разное, – он без улыбки кивнул ему. – Утро аллигатора, Павел, оно всякое бывает, как сейчас выясняется, и раннее очень, и разное. Вас куда подвезти?

– Не, – тот помотал головой. – Меня – никуда! Я пешком пройдусь, все равно не засну сейчас. А прогуляться после ночи такой – самое то!

– Точно? – казалось, хозяин жизни вообще не слышал собеседника. – Ну, воля ваша. Вы тогда на субботу ориентируйтесь, а я вас завтра наберу, все детали и нюансы согласуем, – он кивнул, пожал Павлику руку и двинулся к притормозившему рядом черному вездеходу. У дверцы остановился, повернулся и еще раз кивнул. На губах Игоря Сергеевича застыла улыбка, но Павлику снова показалось, что тот находится где-то очень и очень далеко.

Часть 3
Путь

1

Утро выдалось тихим и солнечным. Павлик встал около девяти, выпил кофе и некоторое время бесцельно слонялся по квартире. Мобильник молчал, ни срочных, ни каких-либо еще дел не намечалось. Он попробовал почитать, но вскоре поймал себя на том, что пробегает взглядом страницу за страницей, абсолютно не вникая в смысл текста. Тихо ругнувшись, он захлопнул книгу и подошел к окну.

Типичный московский двор жил своей типичной утренней жизнью. Бабушки и дедушки гонялись за внуками по игровой площадке, их подопечные демонстрировали впечатляющее превосходство в двигательной активности, но опыт и сноровка рано или поздно брали свое. То здесь, то там слышался раздосадованный вой малышей, которых силком уводили на непременный тихий час. Несколько владельцев собак вели беседы, пока их любимцы выясняли отношения между собой и щедро окропляли подступы к детской площадке следами своей жизнедеятельности. «Тишь да гладь», – прошептал себе под нос Павлик и на некоторое время почти растворился в умиротворяющей картине. Потом встряхнулся от сонного наваждения обыденности и начал одеваться – почему-то захотелось в центр. «На Чистые пруды», – решил Павлик. Пройтись, на рыбаков посмотреть, зайти в «Белые облака» – план действий созрел мгновенно. Он вприпрыжку сбежал по лестнице и вскоре уже разглядывал улицу из окон автобуса.

До пункта назначения Павлик добрался без происшествий, если не считать таковым проверку документов, которую ему учинил на «Щукинской» весьма странный милиционер. Наш герой уже подходил ко входу в метро, когда тот резко метнулся ему навстречу. Страж порядка был юн, свеж и напорист, но Павлик сразу отметил несколько потерянное выражение его лица.

– Лейтенант милиции … ! – фамилию блюстителя закона Павлик так и не разобрал: то ли Смирнов, то ли Семенов. – Ваши документы, пожалуйста.

Взгляд милиционера был одновременно требовательным и ищущим, а одна рука зачем-то придерживала кобуру. Павлик тяжело вздохнул и принялся рыться в рюкзачке, ища затерявшийся в его недрах бумажник с документами. Представитель милиции переминался с ноги на ногу и терпеливо ждал. Наконец паспорт перекочевал ему в руки, однако он не спешил его раскрывать, а продолжал изучать лицо своего подозреваемого.

– Откуда?

– Что – откуда? – несколько опешил молодой человек. Его снова озадачила та странная неуверенность, что явственно проступала на лице блюстителя порядка.

– Вы откуда? – милиционер продолжал смотреть на него, затем шмыгнул носом и все-таки раскрыл паспорт.

– Сейчас или вообще? – Павлик снова тяжело вздохнул: он не любил милиционеров, тем более горящих служебным рвением.

– Вообще, – пока милиционер разглядывал паспорт, Павлика не покидало ощущение, что сознание у того пребывает категорически в другом месте.

– Из чрева, – он почесал нос и уставился на лейтенанта.

– Из какого? – не поднимая глаз, тот продолжал что-то напряженно разглядывать в паспорте.

– Из маминого, – Павлик хмыкнул.

– В смысле? – лейтенант таки оторвался от созерцания документа и поднял слегка ошалелый взгляд, и Павлик не без удивления обнаружил, что милиционер все это время с интересом разглядывал в паспорте пустую страницу.

– В прямом, – он пожал плечами. – Вы же сами спросили, откуда я. А я уточнил: сейчас или вообще? Вы сказали: вообще, так я и отвечаю, что из чрева я, из маминого… Ну из живота, если хотите… И давно, кстати. Как в паспорте вот написано, тридцать четыре года уже…

– Ага…

Милиционер завороженным взглядом сканировал пустую страницу, игнорируя удивленное лицо Павлика, а потом перевел задумчиво-неуверенный взгляд куда-то вдаль и снова немного по-детски шмыгнул носом:

– А зачем?

Внезапно Павлик испытал острое чувство нереальности происходящего. Он некоторое время изумленно изучал отрешенное лицо виновника своего беспокойства, а затем неуверенно пожал плечами:

– Для опыта.

– Какого? – лейтенант снова уставился в паспорт: коварная пустота страницы заворожила его. Он то отводил паспорт чуть от себя, то приближал его, что-то напряженно разглядывая.

– Опыта жизни, – Павлик чуть пожал плечами, с интересом наблюдая за действиями лейтенанта.

– И как? – тот внезапно потерял к паспорту интерес, захлопнул его и протянул хозяину.

– По-разному.

Милиционер невидящим взглядом обводил поток спешащих к метро пассажиров.

– Не видели ничего?

– В каком смысле? – Павлик снова пожал плечами.

– Странного, я хочу сказать, ничего не видели? – милиционер снова положил руку на кобуру.

Павлик несколько напрягся. Ощущение нереальности усилилось, а поведение лейтенанта начало внушать смутную тревогу.

– Да тут все странное, – он почесал затылок. – И все странные, ну или через одного.

– Это точно! – оживился лейтенант. – Это вы правильно сказали! Хорошего дня!

Он моментально забыл про Павлика и метнулся к парочке хипповатого вида юнцов, выходящей из перехода. Павлик потряс головой, недоуменно пожал плечами и двинулся ко входу в метро. По дороге он еще несколько раз вспомнил отсутствующий взгляд милиционера. «Как собака, хозяина потерявшая», – решил про себя он, а затем решительно вычеркнул его из жизни.

На Чистых прудах накатила странная благодать. Впрочем, он любил это место, и оно всегда действовало на него умиротворяюще. Он присел на лавочку и принялся наблюдать за одиноким рыбаком, разместившимся на берегу со своим немудреным скарбом. Тот безуспешно пытался выловить из пруда кого-то из его обитателей. Рыба, как решил Павлик, была то ли очень мелкая, то ли очень хитрая, и наблюдать за «битвой титанов» было интересно. Поплавок на водной глади начинал медленно ерзать, нехотя плыл вбок, а стоило только рыбаку протянуть руку к удилищу, немедленно замирал, но только лишь затем, чтобы снова начать двигаться, как только мужик убирал руку от удилища. Действо продолжалось достаточно длительное время, потом рыболов не выдерживал и размашисто подсекал – поплавок, леска, грузило и пустой крючок махом вылетали из воды, сам он возился с насадкой, забрасывал снасть в воду, и баталия разворачивалась по новой. Рыболов демонстрировал незаурядное упорство. На его лице не читалось ничего, кроме сосредоточенной решимости довести дело до победного конца: ни возмущения от неспортивного поведения соперника, ни досады от постоянных неудач. «Титан», – подумал Павлик и хотел было уже переместиться поближе к рыболову и завести обычный в таких случаях разговор ни о чем, как в кармане требовательно зазвонил мобильник. Он, не отрывая глаз от поплавка, вытащил трубку и поднес к уху.

– Алло!

– Доброго дня, Павел, – голос владельца заводов и пароходов звучал мягко и уверенно.

– Здравствуйте, Игорь Сергеевич! – Павлик улыбнулся и тут же посерьезнел. – Надеюсь, ничего не случилось?

– Случилось? – казалось, собеседник на миг отключился, затянувшаяся пауза была нарушена коротким и слегка нервным смешком. – Если вы про экспедицию, то нет, все – в соответствии с генеральным планом. Я вам немного по другому поводу сейчас звоню. Вы не могли бы мне сегодня час вашего времени уделить?

– Мог бы, – Павлик пожал плечами. – Я сегодня как раз свободен. А куда подъехать, к вам?

– Подъехать? – похоже было, что Игорь Сергеевич на миг замялся. – Да нет, не хотелось бы вас излишне затруднять… А вы сейчас сами где?

– Я-то? На Чистых прудах сижу. Прямо возле пруда, собственно, я сейчас и есть.

– Отлично! – Игорь Сергеевич неразборчиво обратился к кому-то. – Извините, Павел, это я не вам. На Покровке кафе есть неплохое, с террасой. «Кофетуния», если знаете…

– Знаю, – подтвердил молодой человек. – В двух шагах от меня буквально.

– Вот и чудно! Вы подходите туда, плацдарм занимайте, – судя по голосу, типичный московский аллигатор улыбался, – а я буквально минут через пятнадцать подскочу. Если, конечно, не сильно я вас затрудняю…

– Да бросьте вы, – Павлик махнул рукой, как будто собеседник мог его видеть. – Говорю же: как одинокий осенний листок, свободен…

– Ну и отлично! Значит, до встречи, – в трубке послышались длинные гудки.

Павлик убрал телефон, бросил прощальный взгляд на рыболова, продолжающего сражение с неизвестным обитателем сонных глубин, и быстрым шагом пошел к выходу из сквера. Он размышлял о странном звонке. Было интересно, зачем он мог так срочно понадобиться преуспевающему хозяину жизни. О предстоящей экспедиции успели договориться накануне по телефону. Игорь Сергеевич, судя по всему, не стал откладывать дело в долгий ящик, и, вообще, предпочитал ковать железо, пока оно горячо. Как он сообщил в коротком разговоре, все распоряжения касательно предстоящей спасательной операции уже отданы. Егерь Иваныч ждал их в Соколе в субботу к вечеру, выехать запланировали с самого утра, чтобы добраться до точки к назначенному времени неспешно и с запасом по времени. На Павлике лежала обязанность максимально точно восстановить весь маршрут своего анабасиса, как со смешком выразился Игорь Сергеевич.

До «Кофетунии» Павлик действительно дошел за несколько минут. Устроившись на веранде, он принялся с интересом разглядывать прохожих, нескончаемым потоком бредущих мимо кафе по полуденной Покровке. Знакомый черный внедорожник мягко притормозил недалеко от входа. Из него выбрался хозяин жизни, бросил взгляд на веранду и с улыбкой кивнул своему молодому знакомому. В несколько шагов он оказался уже возле столика. Его рукопожатие по-прежнему было крепким, но Павлик отметил, что за прошедшие с их встречи пару дней Игорь Сергеевич здорово сдал: лицо заметно осунулось, под глазами обозначились синяки. Но несмотря на это на загорелом лице московского аллигатора по-прежнему играла уверенная улыбка, и его гость снова подумал про маску, призванную скрывать от посторонних глаз внутреннее состояние.

– Благодарю, что так оперативно откликнулись! – Игорь Сергеевич мягко опустился в кресло. – И приношу извинения, если ваши планы порушил, – он чуть улыбнулся и повернулся к возникшей возле стола официантке. – А вы уже заказали что-то, Павел? Нет? А я-то думал, уже холодный мартини тянете в окружении очарованных вами посетительниц! Зеленый чай, пожалуйста! – он кивком отказался от предложенного официанткой меню и вопросительно посмотрел на гостя.

– Черный, – Павлик был лаконичен. – И мед отдельно, если есть, – официантка приняла заказ и отошла от столика.

– Ну что, молодой человек, готовы к вызволению верного коня из цепких лап вологодских болот? – хозяин жизни глядел с веселым прищуром.

– Всегда! Копытом бью, если честно, уже! Даже не верится…

– Ну, всего-то ничего потерпеть и осталось! – Игорь Сергеевич улыбнулся и огляделся по сторонам.

На веранде было малолюдно. Несколько молодых людей одиноко сидели за столиками, уставившись в гаджеты и не обращая никакого внимания на происходящее вокруг. Двое совсем юных девчонок, сидящих через стол, с интересом поглядывали на странную пару. Игорь Сергеевич был одет в легкие серые брюки и ослепительно-белую рубашку, короткие рукава которой позволяли по достоинству оценить его крупные и сильные руки. На запястье болтался массивный и явно золотой хронометр. Мягкие серые мокасины с причудливым, выложенным бисером рисунком завершали облик преуспевающего и самодостаточного обитателя деловой Москвы. На этом фоне потертые джинсы и простая серая футболка Павлика смотрелись простовато, однако же того смутить было невозможно. Игорь Сергеевич достал пачку сигарет, предложил Павлику и щелкнул очередной причудливой зажигалкой. Выпустив дым, он с улыбкой обнадежил его:

– Один день – и ваш железный конь вернется в родное стойло!

– Дай бог! Не поверите, как заждался! Вроде бы и не особо в городе машина-то нужна, а как нет ее – так сразу планов громадье в голове: куда поехать можно, что сделать… Ограничили будто свободу мою…

– Свобода – осознанная необходимость! – Игорь Сергеевич снова улыбнулся и поморщился от попавшего в глаз сигаретного дыма.

– Знаю, – Павлик кивнул, – Маркс сказал.

– Спиноза, – усмехнулся его собеседник. – Уж вам-то как адепту свободы, которой вы при мне недавно такие оды пели, первоисточники знать положено!

– Может быть, – опять кивнул тот. – Я над этой фразой много размышлял…

– И к каким выводам пришли?

– Согласен я с этим Спинозой, если это он сказал. Как по мне, так лучше и не скажешь! Сразу видно: понимал человек, о чем говорит. Вначале – осознать, что ты в рабстве, а потом уже – осознанно за свободу свою бороться начинать!

– Близко к сердцу, как я погляжу, вы молодой человек эту тему воспринимаете!

– Конечно! – Павлик пожал плечами и посмотрел в ответ удивленно. – Я же сказал вам, что думаю по этому поводу. Как по мне, так дороже свободы вообще ничего нет. И нет, и не было, и не будет…

– А вы что, несвободны разве?

– Я-то? Нет, конечно. Тут у нас свободных в принципе нет, и я, к сожалению, не исключение.

– И что, все в рабстве, выходит? – Игорь Сергеевич выпустил струю дыма и покачал головой. – Пару дней не виделись, а я уже от вашего максимализма отвык, – он улыбнулся и подмигнул своему визави.

– Конечно, – тот удивленно пожал плечами и немножко нахмурился. – Вы, Игорь Сергеевич, троллите меня, по-моему! Это же очевидные вещи все, какие тут сомнения быть-то могут?

– Это по-вашему – очевидные. А я вот, кстати, ничего очевидного не вижу! Вы бы хоть пример привели, раз уж так категоричны…

– А чего его приводить? Тут за что ни возьмись – все один большой пример и есть. Вон, сигарета ваша, если уж на то пошло. Вот вам пример самый конкретный!

– Сигарета? – собеседник изумленно перевел взгляд с Павлика на дымящуюся в пальцах сигарету и недоверчиво пожал плечами. – А она-то здесь при чем?

– Как это – при чем? – брови молодого человека поползли вверх, подтверждая его удивление от таких вопросов. – Как это – при чем? Это же самый конкретный пример рабства и есть! Какие вам еще примеры нужны, я не пойму!

– Рабство?! – изумление Игоря Сергеевича тоже было большим и неподдельным. Он даже потряс головой и повел широкими плечами, пытаясь справиться с ним. – Какое же рабство вы тут увидели?

– Самое натуральное. Мы же с вами на прошлой встрече уже это прошли. Или мне показалось, что прошли, – Павлик развел руками, демонстрируя недоумение. – Мы же про эту привычку что говорили? Желания каждые пять минут курить нет, удовольствия тоже ноль целых хрен десятых от нее, а сигарета зажженная в зубах – факт! Если вы это свободой называть хотите, дело ваше, конечно, – он хитро улыбнулся собеседнику и покачал головой.

– Ну не рабством же это называть!

Некоторое время Павлик пристально разглядывал своего визави, а потом пожал плечами и хмыкнул:

– Даже не знаю, Игорь Сергеевич, тут плакать или смеяться нужно? Вы вот от моего максимализма отвыкли, как сами же выразиться изволили, но я, извините уж покорно, от ваших экзотических взглядов на происходящее тоже поотвык. У вас на ровном месте какая-то достоевщина получается, не знаю, в силу каких таких причин загадочных. Вроде бы, как и любому разумному существу, ясно вам должно быть, что тут третьего в принципе не дано: либо раб ты, либо свободный. А у вас снова весьма туманный третий путь рисуется. Вы уж не обижайтесь за сравнение, но это очень мне историю с полупидорами напоминает, – Павлик снова пожал плечами и подмигнул. – Я же вам свое видение вопроса в прошлый раз подробно изложил, насколько я помню? Есть нормальные люди, а есть пидоры. Казалось бы, все четко, ясно и однозначно, третьего не дано. Но это, Игорь Сергеевич, профанный, так сказать, подход, он всей глубины вопроса не учитывает. Русские люди что нам с вами по этому поводу говорят? Правильно: есть пидоры, есть нормальные люди, а есть еще и полупидоры некие загадочные. Вроде бы и не пидор это, а как раз тот самый мистический третий вариант, о котором вы все мне постоянно твердите. Но это только при поверхностном изучении предмета такое впечатление сложиться может. Стоит вопрос чуть глубже изучить – как божий день ясно станет: нет никакого третьего пути, как бы вам того ни хотелось, а полупидор при ближайшем рассмотрении тем же самым пидором и окажется, и даже еще чем похуже! Куда уж хуже, вы спросите? А тут вообще все просто, если, конечно, тень на плетень не наводить. Пидор обычный, он же не маскируется, заметьте, и суть свою нехорошую не скрывает от людей посторонних. Некоторые так и вообще чуть ли не гордятся такой своей сутью и в глаза ею всем тычут: смотрите, дескать, люди добрые, какой я пидор редкий! А вот с полупидорами все значительно хуже и сложнее обстоит, как пристальное изучение вопроса показывает! Полупидоры – это те же самые пидоры, если хотите мое мнение на этот счет знать, но пытающиеся под нормальных и обычных людей мимикрировать с целью скрыть начинку свою богомерзкую и непотребную. Шифруются пидоры, нормальными людьми прикидываются – вот и получается такой полуфабрикат гремучий. А в результате что, спросите вы? А в результате для окружающих все значительно печальнее оказывается! Когда вы с пидором дело имеете, так вы заранее к самому худшему сценарию готовы, и про этот вариант еще древние хорошо сказали: «Предупрежден – значит вооружен!» Вот с пидорами все начеку и держатся, и тылы свои сковородкой от нехорошего товарища заранее прикрывают. Полупидоры же намеренно в доверие втираются, нормальными людьми показаться хотят цинично, а стоит им бдительность оппонента усыпить – так враз свою суть и проявят! А оппонент-то уже и не готов: бдительность всю растерял и сковородкой тылы себе не прикрыл, товарищем нехорошим замороченный. И что выходит? Правильно! Выходит, Игорь Сергеевич, что в результате тыл неприкрытый по-всякому пострадает, а мистический третий путь ваш суть чистая фикция и иллюзия! И пусть язык наш – трижды великий и четырежды могучий, но третьего варианта в нашем мире бинарном днем с огнем не сыскать! И если вам полупидор когда на пути жизненном попадется, так вам лучше сразу две сковородки приготовить вместо одной. Одной – тылы прикрыть, а второй – упреждающий массированный удар по мимикрирующему товарищу заранее нанести, как только разговор про некий третий путь зайдет! Можете на слово поверить: и вам легче будет, и товарищ, может быть, выводы хоть какие на будущее сделает. Хотя, это вряд ли, – подытожил Павлик, с тяжелым вздохом махнув рукой. – Как практика показывает, этих товарищей такими методами хрен проймешь! Тут другой подход нужен, системный…

Игорь Сергеевич согнулся от хохота. Отсмеявшись, он аккуратно вытер заблестевшие влагой уголки глаз и разлил по чашкам остатки чая. Поискав взглядом официантку, кивком указал ей на пустые чайники на столе и повернулся к гостю.

– Значит, нет третьего варианта?

– Почему? Есть, конечно. Но это всегда от одного из двух производный получится. А если у нас с вами разговор про свободу зашел и вы сами себя обманывать отказываетесь, тогда третьего нет, конечно. Откуда тут какой-то третий вариант возьмется? Вы либо свободный, либо раб. А нравится вам это или нет – вообще вопрос десятый.

– Понятна ваша логика, – Игорь Сергеевич с улыбкой кивнул на дымящуюся в пальцах собеседника сигарету. – Я вот только одного не пойму, если честно… Вы такие вдохновенные оды свободе слагаете, так все по полочкам логично и убедительно раскладываете, а сами? Что же вы сами-то, молодой человек, от рабства этого не освободитесь?

– От этого, что ли? – Павлик покрутил сигарету в пальцах и аккуратно затушил ее в пепельнице. – Так я вам еще в прошлый раз сказал: сложнее все у меня тут. Не так все просто, как на первый взгляд показаться может…

– Ну вы даете! – собеседник восхищенно хлопнул в ладони и громко рассмеялся, напугав пару воробьев, беспечно резвившихся рядом со столиком. – У всех, значит, два варианта – либо свободный, либо раб, а у вас, выходит, сложнее все! Ни для кого, значит, третьего пути нет, а для вас – есть! И вы меня в экзотических взглядах на происходящее упрекаете после такого?! Ну вы, Павел, и артист!

– Я, конечно, артист, кто бы спорил, – согласно кивнул молодой человек и задумчиво покрутил в руках пустую чашку. – Но тут, действительно, сложнее все. Я не то чтобы рака за камень вам завести пытаюсь, а как есть говорю: сложнее у меня случай. И не в курении тут дело вообще.

– Так раз не в курении дело, взяли бы и бросили. В чем вопрос?

– Да нет никакого вопроса, – Павлик досадливо пожал плечами и кивком поблагодарил официантку, поставившую перед ним чайник и чистую чашку. – Я же вам сразу сказал: будет нужда – в один день откажусь от этого, – он покрутил в руках пачку сигарет и бросил ее на стол. – И я не пургу гоню, как вы сейчас подумать могли бы, а факты излагаю.

– Факты таковы, что курите вы. И если логике вашей следовать, значит, в зависимости вы! В рабстве то есть. Удовольствия, как сами говорите, тут немного, других причин курить лично я не вижу, следовательно что? – Игорь Сергеевич широко развел руки в стороны, демонстрируя степень своего удивления, и пожал плечами. – Следовательно рабство это, выходит, как бы вы это мне по-другому представить ни пытались!

– О господи, – тяжело вздохнул Павлик и обреченно покачал головой. – Я вам – одно, вы мне – другое! Я вам – сложнее тут все, а вы мне опять какие-то простые варианты предлагаете. Тут, Игорь Сергеевич, вы методологическую ошибку допускаете, если хотите знать…

– Какую?! – владелец заводов и пароходов даже поперхнулся и, чудом не расплескав чай, уставился на своего визави. – Методологическую? Однако!..

– Методологическую, – повторил тот свой диагноз и бросил беглый взгляд на девушек за соседним столом. – Мы же с вами о свободе говорить начали, правильно? Вы же меня-то не спросили, какая меня свобода интересует? Вы вообще не поинтересовались, интересна мне свобода от табака или нет. А потом выводы далеко идущие сделали. А что касается сигарет, так я вам со всей космической прямотой говорю: для меня в этом плане никакой проблемы нет. Но тут, если честно, вообще заслуга не моя. В таком вопросе просто алгоритм знать и понимать надо. Впрочем, это, наверное, не только табака касается, а вообще всего на свете. А с табаком я сам долго боролся, как Марк Твен прямо. То начну, то брошу, то опять начну. Так и крутился как белка в колесе с несвободой этой, пока одного доброго человека не встретил…

– Человека? – в голосе собеседника послышался отчетливый сарказм.

– Человека, – Павлик согласно кивнул и слегка улыбнулся. – Человека, Игорь Сергеевич, тут ошибки быть вообще не может. Вот он-то мне враз с этой задачей справиться и помог. И с сигаретами я разобрался, и много еще чего интересного для себя открыл.

– Да как вы разобрались-то, если курите до сих пор, Павел?

Павлик некоторое время молчал, разглядывая своего упрямого оппонента, а потом с тяжким вздохом пожал плечами.

– Вы вот опять думаете, что я пургу гоню. Но смысла-то для меня в этом нет. Я же вам как на духу все рассказываю, что сам в свое время с этой вот хренью, – он снова покрутил в руках сигаретную пачку, – намучился изрядно. И не просто намучился, а натерпелся можно сказать. Не поверите, какие загоны у меня происходили. Вначале просто мысли возникали, что пора с белыми палочками завязывать. Да и силу воли собственную проверить хотел, если честно. Но потом по нарастающей как пошло – начал о совсем нехороших вещах размышлять: рак, инсульт и прочая разная неприятная хрень, к которой курение привести может. И чем дольше размышлял, тем сильнее и яростнее загоны: мол, точно какую-нибудь болячку подхвачу, если не брошу немедленно. Вот и начал попытки свои, да только все – как об стенку горох. Полдня продержусь, а потом как оглашенный наверстываю – через каждые пять минут смолю. И вот что интересно, – он задумчиво пожевал нижнюю губу и снова покрутил в руках сигаретную пачку. – Пока нет загонов этих, что бросить мне нужно немедленно, так вроде бы и курю я в пределах нормы, ни страхов в помине нет, ни напрягов внутренних. Как только бросать начну, так будто бесы с цепи срываются, причем, что характерно, все сразу. И страх смерти появляется, и инсульт меня кошмарит, что я после него, как бревно, лежу парализованный, и прочие разные нехорошие игры разума с завихрениями. Беда, короче, сплошная пришла, включая трабл этот умственный постоянный: нужно бросить, нужно закурить. Потом-то я механизм во всех деталях и нюансах понял и осознал, а в тот момент только диву давался, что происходило со мной: бросить не могу, мысли – все хуже, и уже вообще депрессия глобальная в жизнь мою просачивается. А потом, через какое-то время, я человека того встретил, о котором говорил. Тогда-то весь трабл мой и вся депрессия в один короткий и ослепительный миг и закончились. Все мои проблемы разом человек решил, причем, что характерно, не только эти проблемы, а еще и на более глобальные вещи глаза мне открыл. А как только произошло все это, так и исчезла проблема с табаком сама по себе. Раз и навсегда исчезла, причем…

– Знаете, молодой человек, мне до сих пор кажется, что вы мне очень талантливо голову морочите, – собеседник закурил новую сигарету и с прищуром смотрел на своего визави. – Или я в этой жизни чего-то совсем не понимаю! Вы мне раз за разом твердите, что проблема с сигаретами у вас пропала, а сами-то вы курите, как заведенный! Вы мне вот это вот объясните…

– Да нечего тут объяснять, – Павлик досадливо помотал головой и вздохнул еще тяжелее. – А точнее если говорить, так слишком долго объяснять придется, и мы с вами опять до утра досидим в этом чудесном заведении. На слово можете мне поверить, бесконечная эта тема. Я вам только начну расклады раскладывать, так одно за другое примется цепляться, и конца краю тем объяснениям не дождаться. А чтобы вы в моих словах не сомневались и не считали меня балаболом пустым, я вам коротко скажу: я как получил от того человека рецепт, так буквально в течение двух дней с табаком расстался. И расстался, кстати, на четыре месяца. Не страдал, не мучился, как будто вообще никогда дела с сигаретами не имел…

– А что за рецепт-то чудодейственный?

– Мантра, Игорь Сергеевич, – Павлик важно покивал и уважительно вытянул губы трубочкой. – Мантра могущества, если совсем точным быть. Вот благодаря этой мантре я не только с табаком раз и навсегда разобрался, но и еще в очень многие скрытые вещи проник…

– Мантра? – собеседник недоуменно повел плечами и смотреть стал недоверчиво. – Это что, заклинание какое-то?

– Мантра – это мистический слог, как это специально обученные товарищи определяют. Можно, конечно, и заклинанием ее назвать, но тут опять разобраться нужно, что такое для вас заклинание. С терминологией, короче, сперва определиться. Лично я бы заклинанием мантру называть не стал бы. Люди ведь как обычно думают: прочел, дескать, заклинание – и все, дело в шляпе! Но тут, конечно, совсем не так. Другой тут принцип рулит. Хотя есть и такие, кто считает, что некоторые мантры именно так и работают, как я сейчас описал. Мол, достаточно только правильную мантру знать, произнести ее, а дальше все уже само собой случится. Темный это вопрос, – Павлик задумчиво окинул взглядом дворик кафе и почесал затылок. – Но факт фактом остается: для меня эта мантра могущества реальное чудо сотворила…

– Что, прямо вот так – как бабушка отшептала?

– Смеяться будете, но так и есть, слово в слово. Как бабушка и отшептала. Только мантру эту получил – так будто отрезало все! Говорю же, даже тяги никакой не было!

– Да не может быть!

Собеседник смотрел недоверчиво, но Павлика его чувства нимало не смущали – он лишь устало пожал плечами.

– Я еще в прошлый раз говорил, что у вас странная какая-то позиция. По-вашему, и этого не может быть, и того, а оно все есть!

– А как работает мантра эта ваша?

– Работает она предельно просто, – Павлик чуть улыбнулся и еле заметно покачал головой. – Но вы не обижайтесь, подробностей дать не могу.

– Секрет? – Игорь Сергеевич лукаво подмигнул и отпил из чашки.

– Да нет, – Павлик, казалось, не замечал сарказма. – Глобальных секретов нет, но мантра мне с передачей давалась, а подробностей я вам рассказать не могу. Договоренность такая у меня с человеком была. Да и потом, – он широко улыбнулся, – дороговато вам, Игорь Сергеевич, обошлась бы сейчас эта мантра!

– Дороговато? Так за свободу и могущество ничего не жалко! – тот откровенно подтрунивал над своим молодым приятелем.

– Это конечно, – согласился он. – Это все правильно, спору нет, но есть нюансы!

– Серьезные? – Игорь Сергеевич продолжал улыбаться.

– Кому как, – хмыкнул Павлик. – По правилам, Игорь Сергеевич, за мантру могущества нужно все отдать из того, что у вас при себе есть. Вот и прикиньте, серьезные это нюансы или так себе. Бумажника содержимое – на стол, бригет ваш, – он кивнул на роскошный хронометр, – туда же! Я уж не знаю, серьезно это для вас или так, семечки. Тут у каждого масштаб свой.

– Однако! – тот покрутил головой. – Ну и запросы у вас!

– У меня?! У меня никаких запросов вообще нет! Можно подумать, что я вам сейчас купить у меня эту мантру предлагаю. Я, кстати, в такой вот ситуации точно и оказался в свое время! Хорошо, часов еще в тот день со мной не оказалось. Да и часы мои – не чета вашим, разумеется… А со всем остальным именно так и вышло!

– И что же, так карманы и вывернули? – Игорь Сергеевич взирал с веселым удивлением. – В обмен на заклинание это? Горячий вы, однако, Павел! Увлекающийся, если можно так сказать!

– Можно, – Павлик спорить не стал, а отпил чаю. – Сказать можно вообще все что угодно. Но там выбирать не было возможности. Озвучили условия, и – либо принял, либо нет. Знал бы, так я, ясен красен, лишнего с собой бы в тот день не носил, – он тяжело вздохнул.

– И дорого ли вам заклинание обошлось?

– Дорого, Игорь Сергеевич, – Павлик тяжело вздохнул. – Все относительно, конечно, но, по моим меркам, дорого! Миллион… На тот момент – состояние целое для меня было…

– Миллион?!! – пораженный владелец заводов и пароходов смотрел ошарашенно. – Рублей, я надеюсь?!

– Рублей, конечно, – пожал плечами Павлик и подлил себе остывшего чая. – Я же не вы, чтобы лям грина с собой носить. У меня по определению столько быть не может!

– Лям грина! Как вы выражаетесь-то… – Игорь Сергеевич хмыкнул. – Я, между нами, давно уже такой суммы наличными не видел…

– Конечно, вам зачем? Такие суммы наличными только кокаиновые бароны с собой таскают. Зато вы такие суммы каждый день в безнале видите, в отличие от меня!

– Специфика рода деятельности, – от таких слов настроение собеседника будто бы начало портиться. – Но чтобы миллион рублей за заклинание какое-то отдать! Я себе такого, честно говоря, даже представить не могу!

– Да я тоже не мог, – Павлик хмыкнул. – Там же все само собой вышло-то. Как дошло до дела, человек возьми да объяви: отдать, мол, все нужно! Все, что есть с собой, до самой последней копейки! Иначе – нет, говорит, не будет работать мантра. А у меня в бумажнике и было-то, тысяч десять, по-моему, вот я и не раздумывал особо.

– А как же миллион пресловутый?

– Накладка вышла, Игорь Сергеевич. Я по дороге на встречу по своим делам в банк заехал. Для одного доброго человека по бизнесу моему откат собрать нужно было. Вы человек опытный, сами знаете, как у нас вопросы решаются. Вот я миллион-то для него и получил. А как дошло до дела, у меня из головы этот момент и вылетел напрочь! И я только про бумажник тогда подумал. Знаю, что там ерунда какая-то, вот и согласился, особо не парясь. А как мантру мне дал человек, передачу осуществил, объяснил все… Он возьми и спроси: «Точно все отдал?» А меня тут молнией и шарахнуло: в рюкзаке-то миллион лежит!..

– И что, прямо вот так взяли и отдали?

– Прямо вот так взял и отдал… Сам понимаю, что звучит дико и неправдоподобно. Но уж как есть. Да и человек ведь сразу все озвучил, мне думать раньше нужно было про откат тот. Сказали ведь: все отдать придется!

– Да мало ли кто чего скажет?! – Игорь Сергеевич был поражен. – Это цыганщина какая-то! Цыганский гипноз! Дай мол, милок, червончик, а я тебе путь-дорожку твою дальнюю прямо сейчас по полочкам и разложу! – он очень смешно спародировал цыганский говор, и Павлик весело рассмеялся.

– Да нет, – он махнул рукой, – там совсем другой вариант был. Да и человек явно не ожидал, что у меня такая сумма при себе будет. Если откровенно, то он, как мне видится, больше меня шок испытал. Так что развода тут никакого не было, если вы об этом. И потом, – Павлик хмыкнул, – я вам вот что скажу: я вначале чуть сам на стенку не залез! Это ж машину купить можно было! А мне потом в долги влезать пришлось, чтобы этот откат снова собрать, но, – он убедительно покивал, – мантра эта все мои надежды превзошла! Если бы меня сейчас перед выбором поставили, я бы снова тот миллион за нее отдал! Хотите – верьте, хотите – нет…

– Однако, – хозяин жизни крякнул. Рассказ явно произвел на него впечатление. – Ну вы и титан духа, молодой человек!

– Угу, – тот кивнул без особого энтузиазма. – Титан, как же… Если бы я про тот лям в рюкзаке помнил, то неизвестно, как бы оно по факту все вышло. Хотя вру, конечно. Я бы, естественно, сразу с темы и спрыгнул, если б помнил-то. И ни фига тогда бы ничего и не произошло…

– А что произошло-то в итоге?

– Во-первых, – Павлик начал загибать пальцы, – курить бросил…

– Так вы же курите! – Игорь Сергеевич рассмеялся. – Как вы бросили, когда все на своих местах осталось? – он с веселым удивлением посмотрел на своего визави и недоуменно пожал плечами.

– Нет, Игорь Сергеевич, – тот упрямо помотал головой, – не осталось! Точнее, осталось, конечно, но уже не на своих местах. Я вам говорил уже, что много раз бросать пробовал. В точности, как Марк Твен… Брошу – начну, начну – брошу. И так до бесконечности процесс продолжался. Измучил себя всего только. Потом уже и рукой махнул – пусть, думаю, лучше уж рак какой, чем так вот маяться! А как начал мантрой этой пользоваться, так мало того, что тяга в один момент пропала, так еще и многие механизмы мне стали видны и понятны! Я раньше смутно об этом догадывался, а тут – все как на ладони!

– А зачем начали опять? Если тяги больше не было?

– Эксперименты с сознанием, – Павлик задумчиво почесал макушку и опять принялся вертеть в руках чашку с остывшим чаем. – И с мирозданием тоже, с его скрытыми пружинами, если так выразиться можно. Сложно это все, если честно… И не то чтобы оно само по себе сложно, а объяснять это сложно. И долго, если подробно про все рассказывать. Но если мне теперь вдруг приспичит от этого вот избавиться, – он тронул пачку сигарет, – то никаких проблем в принципе больше не возникнет. Мантра-то, она ведь своего часа дожидается! Я потом только сообразил, что раньше она попала ко мне, чем я сам готов оказался!

– Да что это за мантра такая? – Игорь Сергеевич был явно заинтригован.

– Не, – Павлик непреклонно помотал головой. – Не обижайтесь, но не могу. Обещал я! Да и потом, – он чуть усмехнулся, – я же говорю вам: с передачей мантра была. «С передачей» – значит, что объяснили, как пользоваться ей. На передачу эту право иметь нужно! Знать, как объяснить, квалификацию соответствующую иметь… А без передачи – это так, десять процентов, не более того… От настоящей силы, я хочу сказать, десять процентов. А я на передачу права не имею, – он развел руками, – да и обещание, опять же.

– Кремень вы, Павел, – подытожил собеседник и накрепко задумался.

Павел, как и положено кремню, некоторое время терпеливо подождал, но не выдержал:

– Игорь Сергеевич, а о чем вы поговорить-то со мной хотели?

– Поговорить? – тот непонимающим взглядом уставился на гостя.

– Поговорить, – согласно кивнул Павлик. – Вас же явно не мои успехи в борьбе с табаком интересовали? Я-то с вами и о свободе, и о сигаретах хоть до завтрашнего утра разглагольствовать готов, но у вас-то, поди, своих аллигаторских дел – в избытке, чтобы откровения мои эзотерические и бесконечные слушать. Я так понял, у вас ко мне дело какое-то было…

– Дело? – собеседника явно что-то выбило из колеи. – Было дело… – он опять о чем-то задумался, потом посмотрел Павлику прямо в глаза и утвердительно кивнул.

– Было дело, вы правы. Вот только не знаю, как правильно к вопросу подойти…

– Элементарно, – заулыбался молодой человек. – Раз есть вопрос, нечего к нему и подходить! Берите и задавайте сразу! В лоб, так сказать, с той самой космической прямотой!

– С космической прямотой… – эхом повторил Игорь Сергеевич, криво усмехнулся и потер ладонью лицо, после чего невидящим взглядом уставился в дальний конец дворика. Однако, спустя несколько минут он встряхнулся, немного скривился словно от легкой зубной боли и повернулся к своему гостю. – Пожалуй, так и придется. Хороший совет, – он опять оглядел веранду, но снова повернулся к собеседнику. – Я, собственно, вот о чем хотел спросить, – казалось, владелец газет и пароходов принял в итоге некое решение и испытал по этому поводу отчетливое облегчение. – Когда вы свою историю рассказывали про сны ваши, потом вроде бы оговорились, что сами для кого-то церемонии эти устраивали… Я вас тогда правильно понял?

Павлик несколько озадаченно поглядел на него и тоже о чем-то задумался.

– Было, – чуть помедлив, кивнул он. – Говорил, устраивал… Было такое дело. А вы, если не секрет, почему этим интересуетесь?

– Да так, – тот, несколько смутившись, пожал плечами. – Уж больно необычно все это… Вот и стало интересно… А как проходило это у вас?

– Что проходило?

– Ну церемонии эти, – Игорь Сергеевич явно ощущал себя не в своей тарелке.

– Церемонии-то? – Павлик хмыкнул. – По-разному проходили. Как водится, у всех по-разному.

– Ну а в целом?

– Странные вопросы у вас. В каком это, извините, целом? Там никакого целого и не было, одни части, если так можно выразиться. У одних нормально все проходило, у других – сложности всякие возникали.

– Но прошли?

– Кто прошли? Церемонии или сложности? Или люди через церемонии? В принципе, если хотите, все прошло. И сложности прошли со временем, и люди все через церемонию прошли… Со временем, – он улыбнулся, – вообще все проходит, как еще древний шаман Соломон говорил.

– Угу, – Игорь Сергеевич будто бы и не слышал ответа. – И как, все довольны?

– Не знаю. Кто как… Тут однозначного ответа нет и быть не может.

– Понятно, – собеседник Павлика резко тряхнул головой и посмотрел ему прямо в глаза. – Ладно, давайте я по-другому попробую, – хозяин жизни широко улыбнулся. – А если бы я вас попросил для меня такую церемонию организовать, вы бы к этому как отнеслись?

Челюсть Павлика медленно отвисла, а глаза полезли из орбит. Несколько минут он так и смотрел на собеседника – широко открыв рот, не в силах найти подходящие слова. Игорь Сергеевич же, напротив, обрел свою привычную уверенность и с легкой улыбкой смотрел на остолбеневшего молодого человека.

– С ва-а-ами?! – Павлик наконец-то пришел в себя и с недоверием уставился на владельца газет и пароходов. – С вами?! Господи, а вам-то это зачем?!

– Вы, молодой человек, как представитель известного малочисленного, но богоизбранного народа, – усмехнулся бизнесмен. – Я вам – вопрос, а вы мне – встречный… Где же ваша бинарность хваленая? И конкретика? Да – значит, да, нет – значит, нет. А вы норовите, как сами выражаться изволите, рака за камень завести, – он весело подмигнул и сделал большой глоток из чашки.

Павлик некоторое время молча смотрел на него, пытаясь что-нибудь прочесть в его лице, а потом перевел дух и даже сделал попытку улыбнуться.

– Это шутка, что ли, такая? Ну вы даете, однако! Я чуть было всерьез все не воспринял.

– Нет, никаких шуток. Я вам вопрос вполне серьезно задал.

– Мама моя родненькая! – Павлик схватился за голову. – Да вы что, Игорь Сергеевич? Вы зачем себе это удумали-то?!

– Так ответ-то какой будет? – тот, кажется, вообще не слышал вопроса.

– Да ну, бросьте! – молодой человек завозился в кресле, потом потянулся к сигаретной пачке и нечаянно опрокинул в процессе свою чашку с чаем. – Вот черт!..

Он принялся промакивать образовавшуюся лужицу салфетками, а на помощь уже спешила официантка. Пока она ликвидировала последствия, оба молчали, но стоило лишь ей отойти от стола, Павлик не выдержал:

– Игорь Сергеевич, ну скажите, вы пошутили так? – он смотрел на собеседника с робкой надеждой во взгляде. Тот отрицательно покачал головой, и весь его вид кричал о том, что он ожидает ответа. Павлик снова обхватил голову руками. – Нет, это бред какой-то! У меня такое ощущение, что я сплю…

Игорь Сергеевич усмехнулся.

– Я, честно говоря, удивлен даже вашей реакцией. То вы мне в прошлый раз песнь хвалебную практически церемонии вашей пропели. Если вам верить, так она – чуть ли не чудо-лекарство от всех проблем и болезней! А сейчас что получается? Где же ваша последовательность, молодой человек?

– Какая последовательность?! – Павлик буквально подпрыгнул в кресле. – Какая тут последовательность может быть?! Я же вам свою историю рассказывал! Свой путь, свои методы! Да и потом, ладно у меня причина веская была в такую-то петлю лезть! А у вас что могло произойти?

Игорь Сергеевич, однако, только лишь молча смотрел, слегка покачивая головой, и Павлик понял, что ответа ему не дождаться.

– Слушайте, давайте здраво рассуждать! – он придвинулся к хозяину жизни и понизил голос. – Вы сами на это со стороны посмотрите! Вы же видите меня второй раз в жизни всего! Приходит к вам крендель какой-то с улицы на собеседование якобы. Потом выясняется, что и работа ему не нужна, и, вообще, он вам голову несколько часов морочит! Рассказывает про вещи разные странные, про церемонии непонятные, про шаманов и субстанции, которыми сознание изменяют, и которые, между нами говоря, еще к тому же и законом у нас запрещены! Потом свои психоделические откровения втирать начинает, а вы ему – коньяк, ужин, экспедицию за конем железным организовали! Так мало того! Вы сами этого кренделя теперь для вас такой же экспириенс организовать просите! Это что вообще такое получается, если на всю эту историю со стороны смотреть? Может быть, я, в натуре, сплю, извините уж за мой жаргон?

Павлик потряс головой и несколько раз ущипнул себя за руку, наблюдая реакцию собеседника. Тот опять лишь легко улыбнулся, глядя на представление, устроенное в его честь.

– Сам себе удивляюсь! Впрочем, вы уже передергивать начинаете. Вы же ко мне не с улицы все-таки пришли…

– Кстати! – Павлик снова буквально подпрыгнул в кресле. – Я вас все спросить хотел, да в прошлый раз не сложилось как-то: вы тетушку-то давно знаете, если не секрет?

– Людмилу Константиновну? – Игорь Сергеевич нахмурил брови, вспоминая. – Да года два уже, наверное, будет…

– А откуда? Вы не обижайтесь, конечно, но как-то мне не совсем понятно, что у тетушки с вами общего-то может быть? Где вы – владелец заводов, газет и пароходов, и где она? Я к ней со всем уважением, конечно, отношусь, но вот это для меня загадка номер один!

– А она разве вам не рассказывала?

– Нет, – Павлик пожал плечами. – А это что, секрет какой-то?

– Да нет, – Игорь Сергеевич продолжал лучиться своей легкой улыбкой. – Никакого секрета нет, разумеется. Все очень просто и банально, если позволите так выразиться. У меня года два назад стройка дома заканчивалась, маминого, и та захотела в деревенском стиле его обставить. Покрывала там разные, занавески, подушечки… Она у меня сама рукодельничает понемножку, – он снова улыбнулся. – Вот мы на выставку ту и попали, где вашу тетушку встретили. Она там работы свои выставляла, так мама моя, как увидела, влюбилась прямо. Ну и заказали ей кое-что. Вначале – так, по мелочи, а потом, когда тетушка ваша маме покрывало по ее заказу вышила, вот тогда мама окончательно и пропала. Но я, хоть и не специалист в этих вопросах, а вам скажу: даже на меня впечатления ее работы произвели. Она, считайте, почти весь дом и украсила. И подушки, и покрывала, и картины на стены, и занавески с вышивкой… Я вам, Павел, вполне серьезно заявляю: тетушка ваша – талант!

– Талант, – тот согласно кивнул и почему-то заметно помрачнел. – Тут кто бы спорить стал, как говорится. А почему вы сказали на встрече, что в долгу у нее?

– Так ведь она, то есть Людмила Константиновна, – поправился Игорь Сергеевич, – за свои работы едва ли половину от цены настоящей с меня взяла. Я уже с ней и так разговаривать пробовал, и этак, а она – ни в какую. С мамой у них симпатия взаимная, так тетушка ваша и надарила ей массу всего. На день рождения мамы такое покрывало на постель вышила – шедевр! Хоть на выставку… А я же ездил с мамой по выставкам этим, и не раз, да и сам в коммерции не первый день, – он усмехнулся, – вижу, что и сколько стоит. А с ней и разговаривать бесполезно: нет, говорит, больше не возьму, сколько указала цену – такая и есть! А мне неудобно, да и потом это же хлеба ее кусок, как я понимаю… А тут явно за полцены вещи забираем… Да и опять же, – он немного нахмурился, – я же вижу, что ей от меня не нужно ничего! Вот и получается: как покупаем что-то из ее работ, я как в долгу у нее оказываюсь…

– Ага, – Павлик помрачнел еще больше и кивнул. – Тетушка, она упрямая, это точно. А как с собеседованием-то идея возникла, надеюсь, тоже не секрет?

– Да нет никаких секретов, говорю же вам. Я недели полторы назад приезжал к ней – кое-что для мамы забрать нужно было, вот и зашел разговор. Людмила Константиновна и раньше про вас рассказывала, а тут спросила, нет ли возможности с трудоустройством помочь…

– Мне, честно говоря, даже представить страшно, что вам тетушка про меня рассказать могла! И как это вы после страшилок ее еще на собеседование меня пригласили…

– Ну, это вы зря! – пожал плечами Игорь Сергеевич и прикурил новую сигарету. – За все время знакомства моего с тетушкой вашей ничего, кроме хорошего, она про вас не говорила, уж можете мне поверить. Память, способности… Такие оды вам пела, что вас впору сразу без собеседования принимать на должность. Зря вы так про тетушку свою думаете…

– Да я и не думаю ничего особенного, – тот махнул рукой. – Я ее и сам люблю. Чудная она, конечно…

– Все мы чудные, – рассмеялся типичный московский аллигатор, – каждый по-своему. А тут, при встрече последней, сказала, что кризис у вас какой-то. Голова хорошая, способности есть, просто период сложный. А люди с головой, – он развел руками, – всегда нужны. Людей, Павел, – продолжил он с едва незаметным вздохом, – нормальных людей, я имею в виду, – всегда дефицит. Еще Иосиф Виссарионович говорил: «Кадры решают все».

– Это точно по поводу людей. Только вот Иосиф Виссарионович такого не говорил, если что…

– Да вы что, молодой человек? Это же цитата как раз!

– Знаете что, Игорь Сергеевич… Вы, если классиков начинаете цитировать, так уж дословно тогда это делайте, а то один блуд только в результате выйдет. Иосиф Виссарионович говорил про кадры, овладевшие техникой! Техникой! Не просто про кадры какие-то – дескать, поставь нужного кадра на место, а там уже – и дело в шляпе, а именно про квалифицированные кадры! Это, между нами, мальчиками, две разницы огромных! А у нас, заметьте, с чьей-то легкой руки цитату вождя народов ловко купировали. И смысл утерян теперь, а товарища Сталина все норовят демоном кровожадным выставить. Вы сейчас опять смеяться будете, а я вам точно скажу: такие кунштюки случайным не бывают. Рептилоиды руку приложили или ставленники их!

В ответ на эту горячую речь Игорь Сергеевич только сдавленно крякнул и отмахнулся, не теряя обычной своей улыбки:

– Бог сними, с кадрами. А что это за кризис у вас, про который тетушка говорила?

– Экзистенциальный, – Павлик покачал головой, а по лицу его пробежали мрачные тучки.

– Какой-какой? – брови Игоря Сергеевича поползли вверх.

– Эк-зис-тен-ци-альный, – тот медленно выговорил по слогам и вдруг устало ссутулился. – Только вы меня не спрашивайте, что это такое. Я и сам, если честно, толком объяснить не могу. Чувствую только, что именно экзистенциальный это кризис, и по-другому назвать его нельзя.

– Однако!.. А в чем он выражается, кризис-то ваш?

– Если коротко, – Павлик вздохнул, – то это когда ты по-старому жить уже не можешь, а по-новому – еще не можешь. И в этой вот промежности и болтаешься бесцельно. А от бесцельности подобной – сплошное саморазрушение и индульгирование бесконечное…

– Индульгирование? Какие вы, молодой человек, слова знаете!

– Знаю, – отозвался тот хмуро. – Я вообще много чего знаю, только от этого, если честно, не легче ни капельки, – он внезапно встрепенулся. – Да ладно вам, с кризисом этим еще!.. Мне же просто интересно узнать было, как вы с тетушкой познакомились да как она умудрилась собеседование это организовать. Теперь ясно.

– Ну, раз ясно, – Игорь Сергеевич снова закурил, – давайте, как в народе говорят, к нашим с вами баранам вернемся. Так какой ответ будет? На заданный мною вопрос? А то у меня такое ощущение складывается, что вы от поставленного вопроса увильнуть намерены…

– Намерен, – Павлик тяжело вздохнул и искоса посмотрел на улыбающегося хозяина жизни. – Только, я смотрю, не получится тут увильнуть, раз вы так плотно насели. Слушайте, а что случилось-то у вас такое? Я хоть и не очень большого ума, но дважды два всяко сложить могу! Ну ладно – рассказ мой, ну ладно – не со двора пришел, а знакомый знакомой, как говорится. Но это же все равно безумие – то, что вы сделать-то хотите!

– Почему? – Игорь Сергеевич спрашивал теперь без тени улыбки, чуть покачивая в нетерпении ногой, обутой в причудливую мокасину.

– Да как – почему?! – в буквальном смысле слова взвился с кресла его визави, при этом снова чуть не опрокинув свою чашку. Затем, обессиленно махнув рукой, он вернулся на исходную позицию и немного подался к своему слушателю. – Слушайте, вы же не шампиньонами вас накормить мне предлагаете! На лоне природы, так сказать… Это же, – он понизил голос, – противозаконно, в конце концов! У нас, если вы не в курсе еще, за такие экспириенсы нобелевских премий за психоделическое мужество ни разу не дают! Зато санкции от специально обученных товарищей вполне себе конкретные предусмотрены!

– Но вас-то это не остановило? – с заговорщическим подмигиванием продолжал гнуть свою линию собеседник.

– Да ведь я – это я! С меня-то и взятки гладки! Да и причина у меня была, говорю же!..,

– А вы что, считаете, что я без причины прошу церемонию эту со мной провести? – Игорь Сергеевич улыбнулся, но Павлик отметил, что улыбка вышла кривоватой и неискренней.

– Мать моя женщина!..

Он взлохматил волосы и в полнейшем недоумении взирал на хозяина жизни. А тот снова обрел свою фирменную уверенность и в ответ на его взгляд смотрел абсолютно невозмутимо, немного щурясь от сигаретного дыма, отчего выглядел, совершенно как герой эпического фильма.

– Да это понятно, что есть причина у вас какая-то! Тут последнему идиоту понятно, что нормальному человеку такое в голову прийти может только в силу крайних обстоятельств! Но в чем причина-то эта, скажите хоть?

Игорь Сергеевич некоторое время молчал, сосредоточенно разглядывая тлеющую сигарету, а потом с силой затушил ее в пепельнице.

– Сон, Павел. Считайте, что похожая на вашу ситуация…

– Сон, – тот согласно кивнул и ехидно улыбнулся. – Конечно, он, сон, что ж еще? Только сон и есть причина… А я, значит, сын турецко-подданного в таком случае! – похмыкав, он внезапно оживился. – Слушайте, а как вы вообще себе это представляете? Вы вот говорите мне: организуйте, мол, Павел! Так это же шаман нужен! Мне повезло: у брата Анатоля как раз проездом этот дон Крескеньсио был, но у меня для вас шамана в загашнике нет, уж извините! Кроме дяди Миши, – Павлик чуть улыбнулся, а потом не выдержал и расхохотался, однако, бросив быстрый взгляд в сторону напряженно молчащего собеседника, подобрался и виновато кивнул. – Извините, Игорь Сергеевич! Воображение у меня больно живое. Я вас с дядей Мишей на церемонии представил! Но тут, как ни шути, а шамана-то под рукой, и правда, нет. Как тут организовать церемонию-то можно, сами посудите?

Владелец заводов и пароходов некоторое время молча смотрел ему прямо в глаза, а потом спокойно кивнул головой:

– Шамана нет, это понятно. Но если мне память не изменяет, так вы вроде бы сами для кого-то подобные церемонии проводили? Я ведь правильно вас при прошлой встрече понял? И для себя проводили, и еще для кого-то. Вот я вас о такой услуге и прошу…

– Меня?! – округленные Павликовы глаза стали, как блюдца, и он недоверчиво помотал головой, не желая верить услышанному. – Меня просите?! Да побойтесь бога! Я думал, вам церемонию с шаманом организовать нужно, а я-то тут при чем? Господи, да что же это за идея у вас?! – он некоторое время ошарашенно смотрел на собеседника, а потом яростно ущипнул себя за руку, поморщившись от боли. – Точно – сплю! Игорь Сергеевич, вы меня, конечно, извините, но вы в себе вообще?! Вы что, всерьез хотите меня в качестве шамана использовать?! Реально шиза! – он яростно мотнул головой и вдруг осекся, встретившись со взглядом хозяина жизни. В глазах преуспевающего члена социума не было и следов былого веселья. Типичный московский аллигатор смотрел на него совершенно спокойно, но было в его взгляде нечто такое, отчего все возражения Павлика моментально испарились, оставив после себя звенящую пустоту обреченности. Дуэль взглядов продолжалась несколько секунд, после чего молодой человек отвел глаза и горестно охнул, обхватив голову двумя руками. – Мамочка родная! Это что же такое творится-то у нас?!

– А в чем проблемы, а, Павел? Вы же сами мне рассказывали, что в этой роли вам неоднократно бывать приходилось? В чем теперь-то вопрос?

– В чем вопрос?! – Павлик яростно взвился на стуле, но тут же поник, оглянувшись по сторонам. – Игорь Сергеевич, я вам реально сейчас говорю: вы сами не ведаете, что творите! Тут объяснять долго, но я вам так скажу: если уж приспичило вам и деваться некуда, тогда давайте я вам настоящего шамана организую! И церемонию настоящую! У меня-то такой возможности не было, но для вас это ведь никаких проблем не составит! Хотите – Мексика, хотите – Перу! Хоть с аяваской церемония, хоть с пейотом, а хотите – так с теми же самыми грибами. Там, знаете, какие специалисты водятся? Сейчас у меня знакомые есть и опыт кой-какой, неделя максимум – и вы с настоящим шаманом у костра оттопыриваетесь! Вы сами подумайте, раз уж вам так в эти бездны нырять приспичило, что лучше – с мальчиком-одуванчиком туда отправляться или с шаманом настоящим? И результат, и безопасность! И антураж, если уж на то пошло, – Павлик подтвердил высоченное качество антуража и всего вышеупомянутого оттопыренным большим пальцем. – В джунглях Перу всяко лучше заныривать! Да и результат там гарантирован, и с точки зрения безопасности вашей психической куда надежнее.

– Вы, как коммивояжер, – Игорь Сергеевич потянулся, разминая затекшее тело, а затем без всякой улыбки пристально посмотрел в глаза взволнованному собеседнику. – Только не совсем удачно у вас все выходит, как я отметил уже. То оды лекарству от всех напастей поете, то вдруг о здоровье моем психическом заговорили. Противоречия тут не наблюдаете, нет?

– Нет, – твердо заверил его Павлик. – Нет тут никакого противоречия. Да и вы меня либо не поняли, либо сознательно все упрощаете. Я ни разу не говорил, что субстанции эти – от всех болезней средство! И уж тем более – средство для всех! Их что, – он начал горячиться, – просто так, что ли, запретили? Я ж говорю: это вам не шампиньоны ни разу! Для психи всяко опасность существует. Да, иногда все это чудеса творит, но не со всеми! – он горестно покивал. – Некоторым такое в принципе противопоказано! Да, в сознании, конечно, – ко всем проблемам ключ. Но это ж не аспирин: принял – и температура сгинула… Это же специфическое средство, и путь это специфический! В Древней Греции, кстати, где на мистериях подобные субстанции принимали, так туда только избранных допускали! Это инициация ведь, готовым быть нужно!

– Понял, – Игорь Сергеевич усмехнулся, – и принял. Вы, значит, избранный, а я, значит, нет?

– Орел наш Говинда! Да я же не про то совсем! Я к тому, что на такое серьезное мероприятие с профессионалом идти нужно! А почему вы с шаманом-то не хотите? Вы ж разумный человек, и вам ведь результат важен, если причина такая веская у вас!

– А тут просто все. Нет у меня недели, молодой человек. Нет у меня недели на подготовку. Ни недели нет, ни даже четырех дней.

– Э-э-э!.. – затормозил Павлик. – А сколько же у вас времени-то есть?

– Три дня. Сегодня, завтра и воскресенье…

– Охренеть! Три дня! Да вы что, всерьез думаете, что за этот срок организовать все можно?

– А что организовывать надо? – Игорь Сергеевич напряженно подался вперед. – Что нужно-то вообще для этого?

– Нужно? – ошарашенный Павлик чесал затылок. – Ну место, во-первых… Но это-то ладно, не вопрос, как говорится. Мест хороших навалом.

– А где происходить все должно?

– На природе. Только на природе, Игорь Сергеевич. Можно, конечно, по-другому все сделать, но это шляпа получится, а не церемония…

– Дача моя подойдет? Там и природа, и нет сейчас никого.

– Не, если вам действительно церемония нормальная нужна, то нет. Только природа, и место, вам незнакомое. Чтобы цепляний никаких не было.

– Ладно… А еще что?

– Ну грибы, собственно, нужны, хотя с этим, правда, проблем особых нет. Есть у меня, конечно, заначка. Для себя берег, но раз такое дело…

– А еще?

– Да все вроде бы. Если согласия моего не считать…

– А ваше согласие, оно есть? – Павлик снова отметил странную напряженность во взгляде владельца заводов, газет и пароходов.

– Руки выкручиваете, – он болезненно скривился. – Понятно: вы мне – и одно, и второе, и экспедицию… Как я вам теперь отказать могу?

– Если вы всерьез думаете, что я так рассуждаю!..

Казалось, собеседник обиделся не на шутку. Павлик примиряюще махнул рукой.

– Бросьте, это я выразился просто неудачно! Ничего я такого не думаю… Только вот срок маловат для подготовки. И экспедицию нашу отменять придется.

– Нет, – Игорь Сергеевич отрицательно покачал головой. – Ни в коем случае. Это – в приоритете. А совместить это как-то можно?

– Совместить? – Павлик с сомнением покрутил головой. – В теории вопроса, можно, конечно. Мы же как раз на природу и едем. Если вначале машину вызволить, то потом можно и церемонию организовать…

– Ну и отлично! Вот и замечательно, раз так удачно все у нас организуется!

Было очень похоже, что Игорь Сергеевич внезапно испытал невероятное облегчение: на его лице вновь воцарилась фирменная широкая улыбка, отчетливо читавшееся во всем облике напряжение разом исчезло. Он откинулся на спинку стула и подлил себе остывшего чая.

– Только человек еще нам один понадобится, – теперь пришла очередь Павлика напряженно размышлять, и он всецело отдался этому процессу, периодически принимаясь жевать нижнюю губу и собирать лоб в гармошку. – Причем, специально обученный для этих целей человек…

– Зачем? Зачем нам еще кто-то нужен?

– Нужен, – мрачно заверил его Павлик. – Без этого никак. Вы, извините, мужик здоровый, опыта не имеете, пес его знает, чего ждать от вас на церемонии-то? Тут третий и опытный явно лишним не будет!

– Ну вы даете! – расхохотался Игорь Сергеевич. – Вы меня что, вязать там собрались? По рукам и ногам?!

– Вязать – не вязать, а подстраховка нужна. Вы, извините, уж чересчур легкомысленно к этому делу относитесь! Еще раз повторюсь: это мое мнение конечно, не более, но! Церемония, правда, может помочь со многими вопросами разобраться, но она вам – не шутка ни разу! Не игра, не забава… Это серьезный опыт! Может быть, самый серьезный, какой только в вашей жизни и был! Я бы на вашем месте еще раз хорошенько все обдумал – настолько ли у вас серьезно все, чтобы такими вот инструментами пользоваться.

– Я обдумал, – хозяин жизни улыбнулся и утвердительно покивал. – Поверьте мне, я очень хорошо все обдумал.

– Верю, – Павлик сопроводил свое поражение долгим вздохом. – Ведь, как задницей, чувствовал я, что чем-то таким закончиться все и должно! Не поверите, ведь действительно предчувствие какое-то было. И совпадение это – никуда не собирался сегодня, а тут как потащило меня на Чистые Пруды… Тихий голос в голове, – он снова вздохнул. – А тут – вы. Ладно, принято решение – значит, принято! Только вот с Андреем вашим что-то решить нужно. Вы же с ним, как я понял, всегда ездите?

– С ним. А в чем проблема-то?

– Как по мне, так никакой проблемы нет. Но он, как мне кажется, лишним будет. Разговоры всякие, то, се… А девать его куда, когда мы на церемонию поедем? Можно, конечно, у вашего Иваныча его оставить, но тут уж сами смотрите. Это же ваш водитель все-таки. Вам лучше знать, что ему полагается слышать и видеть, а что – нет.

– Да, – Игорь Сергеевич призадумался. – Вы правы, пожалуй. Только вот в чем дело – не рулю я уже около десяти лет. Не сажусь за руль то есть.

– Да вы что?! – изумился Павлик. – А что такое, если не секрет?

– Секрета нет, – усмехнулся тот. – В аварию попал. Сам за рулем ехал, в те края, кстати. Тоже в Вологодскую область, на охоту. Укачало меня, видимо. Вот и ушел в кювет на полной скорости. Машина – под списание, на самом – ни царапины, не поверите! Но с тех пор, видимо, психологический барьер у меня образовался. Если хотите, страх определенный. Так что же нам с водителем делать-то?

– Слушайте, Игорь Сергеевич, – Павлик искоса посмотрел на него. – Если вы не сильно переживаете, так я бы мог за руль сесть. Если что, может, машина у вас какая попроще есть. Чтобы за «гелик» свой вы не так переживали…

– Вариант! – собеседник одобрительно кивнул и усмехнулся. – Только нужды нет машину менять. Я к этой привык, а переживать за вещи, – он махнул рукой, – за кого вы меня принимаете? Расстояние не близкое только, чтоб одним днем. Не устанете сами-то?

– Семьсот километров? Я за один день тысячу четыреста проходил, когда в Астрахань на рыбалку мотались. Семьсот – семечки по сравнению с этим!

– Чудесно! А мне что брать нужно, как готовиться?

– Брать? Голову нужно брать, – Павлик хмыкнул. – А если серьезно – одеться потеплее. Вы не смотрите, что лето и жара на дворе. Ночью на природе всяко сложиться может. А в остальном – подумайте еще, может, какие другие варианты найдем для решения вопроса вашего?

Хозяин жизни досадливо отмахнулся, словно предлагая больше не возвращаться к теме.

– А кто еще поедет?

– Да есть тут один покоритель межгалактических пространств. Я бы, конечно, кого-то другого предпочел, а в идеале – брата Анатоля… Но его, как назло, сейчас в России нет. Отъехал на месяц. Придется этого брать. И опыт есть у него, и очко, случись чего, не сыграет – железное…

– Однако, – Игорь Сергеевич с усмешкой покачал головой.

– Зря смеетесь. Если начистоту говорить, то это самое главное, что нам всем нужно будет. А вам – особенно! Только очко железное способно помочь джедаю противостоять натиску непознанного. В идеале – настолько железное, чтобы лом металлический перекусить могло!

– Да я вроде бы не из пугливого десятка!

– Не сомневаюсь. Только это все привычного мира вашего касается. А о том, что вас ждет, вы же вообще никакого представления не имеете…

– Но вы же справляетесь как-то с этим?

– Справляюсь. При помощи железного очка, кстати, и справляюсь, – мрачно кивнул Павлик. – Вы что, думаете, я не боюсь? Боюсь, да и еще как! Каждый раз, как иду, так и срусь, что котенок маленький! На краю бездны только дебилы полоумные смелыми остаются. А нормальный человек боится, конечно. И ссытся, и срется, бывает…

Игорю Сергеевичу показалось, что гость помрачнел еще больше. Тот же посидел молча, поразглядывал поверхность стола, а потом поднял глаза, и собеседник поразился внезапной перемене: на его лице не осталось и следа улыбки, а само оно казалось очень древним и словно бы высеченным из грубого камня. Некоторое время этот новый Павлик пристально смотрел в глаза своему оппоненту, а потом кивнул, соглашаясь с собственными мыслями, однако на его губах кривилась невеселая улыбка.

– Только как не ссысь и не срись, а судьбу джедая все одно изменить невозможно…

– Судьба джедая! Звучит романтично!

– Вижу, что для вас сейчас это так, слова мертвые и пустые. А я ведь не шучу ни капли, когда вам такие вот вещи говорю. И романтики здесь никакой нет. Звучит да, красиво, романтично. Сразу «Звездные войны» перед глазами, хрень всякая киношная. А по сути если, так судьба джедая – это по лезвию бритвы путь. Шаг влево, шаг вправо – и все, амбец. Налево шагнешь – здравствуй, уютная палата с мягкими стенами, вправо шагнешь – добро пожаловать на погост. И третьего пути тут не дано, и романтики нет, как ни ищи. Пропасть только и мост узкий, а ты по этому мосту идешь. И идешь один! А если и есть рядом еще пара человек таких же контуженных, так от этого не меняется ничего. Каждый из вас в одиночку идет. И каждый – без права на ошибку.

– Красиво расписываете! А говорите, никакой романтики…

Лицо Павлика окончательно закаменело.

– Я же сказал вам: мертвые для вас это пока что слова. Вам, наверное, кажется, что молодой падаван жуть нарочно гонит, чтобы значимость собственную показать да красками нарядными образ свой разрисовать. А я вам еще раз повторю: задумайтесь над тем, что я до вас донести пытаюсь. Если я говорю «погост» – значит, погост. Это не больница, не доктора, не случай какой несчастный, а именно она – смерть. Если – «палата со стенами мягкими», то так и есть оно, без всяких преувеличений и натяжек. На этой территории игры заканчиваются, и мирские законы не работают больше. Хоть ты бомжом последним будь, хоть аллигатором самым известным, тут совсем другие правила действуют. А чтобы вы не думали, что это я краски сгущаю, я вам великого человека могу процитировать, который на сей счет вполне конкретно выразился.

Он еле заметно кивнул и негромко, но отчетливо произнес:

– На коротком пути есть три опасности: болезнь, сумасшествие, смерть.

– А кто это сказал?

– Да бог его знает. Кое-кто самому Будде эти слова приписывает – принцу Сиддхартхе, который потом Буддой историческим стал, кто-то другого автора называет. Но суть-то от этого не меняется ни разу. Тот, кто эти слова сказал, на все сто четыре процента знал, о чем говорит. И можете на слово просто поверить: видел я и тех, кто налево оступился, и тех, кто направо. Со всеми вытекающими из этого последствиями. И я, когда вам раз за разом повторяю, чтобы вы подумали получше, не понты тут корявые колочу, а о вас же и забочусь в первую очередь.

– Но вы-то смогли ведь через это пройти?

– Смог. Только что значит – пройти? Я до сегодняшнего момента смог, а как оно дальше сложится, одному Орлу нашему Говинде известно. Это же процесс, Игорь Сергеевич, в котором никакого конечного результата быть по определению не может! Знаете, как в той песне поется: «И вечный бой, покой нам только снится!» Вот так и тут: одно прошел, другое, но этих «одно» и «другое» еще вагон с маленькой тележкой впереди. И потом, вы ведь опять фундаментальную ошибку делаете, – Павлик хмыкнул, пожал плечами и лукаво подмигнул своему оппоненту. – Я джедай! И те, кто такой дорогой идет, кто этот путь выбирает, они из этой же касты быть должны! Тут ведь проблема не в церемонии как таковой, а в формате ее. Когда шаман для пациента церемонию проводит – это одно, но вы-то джедая ее провести просите! А если у меня опыта не хватит? А если пойдет что не по плану? Да, в сознании – ключ и к проблемам ко всем нашим, и к болячкам, и к прочим траблам, которыми жизнь так богата. Но и игры с сознанием опасность в себе великую таят! Вот отсюда все предупреждения мои и есть…

Игорь Сергеевич на миг о чем-то задумался, потом улыбнулся и кивнул.

– Понял и принял, как говорится. А чем, кстати, джедай от шамана отличается? А то я в вашей классификацией пока не очень ориентируюсь…

– Джедай – ступень переходная. Еще не шаман, но уже и не людь нормальный и обычный, – Павлик задумчиво покивал, вытянул из пачки сигарету и принялся тихонько постукивать ею по столу. – И еще неизвестно, станет джедай шаманом или нет. Если пройдет по лезвию бритвы над пропастью – станет, а если ошибется, то конец один.

– И какой же, если не секрет?

– Смерть, – Павлик помрачнел еще пуще и прикурил сигарету. Выпустив клуб дыма, он слегка скривился и утвердительно покивал, глядя куда-то сквозь реальность. – Один тут конец, как ни крути.

– А почему это так?

– А очень просто все. Если человек к тайне прикоснулся, он либо до конца путь пройдет, либо в могилу ему дорога. Если не пройдет он путь до конца, то как в промежности окажется – ни туда, ни сюда. Тому, кто к тайне прикоснулся, обратной дороги в мир людей уже нет. Вот и получится, что убила его тайна. Или путь убил, как уж кому нравится больше.

– Интересная перспектива, – владелец газет и пароходов задумчиво покрутил головой и отпил остывшего чая. – Одно мне не ясно: зачем судьбу такую выбирают?

Павлик недоуменно повел плечами:

– Ну вы даете, однако! Да кто же тут чего выбирает-то? Вы что, думаете, джедаем быть – это выбора вопрос? Проснулся кто-то с утра, выпил кофе чашечку и сидит рассуждает себе, глядя в окружающее пространство: а не стать ли мне, дескать, джедаем? И почетно, и выгодно, и ненакладно… Так, что ли, по-вашему, происходит? Нет, Игорь Сергеевич, тут о выборе речь в принципе не идет. Джедаями рождаются, а не становятся. Почему кто-то джедаем рождается, а кто-то – нет, не спрашивайте. Нам здесь только констатировать факты упрямые можно, а объяснения пускай пандиты под баобабом ищут. А если уж родился джедаем, то выбора у тебя – как у девушки в, извините, пубертатный период. Девушки ведь тоже мучаются, когда созревать начинают: то прыщи, то месячные. Но ни одной ведь в голову не придет о судьбе своей печалиться: вот хорошо бы мне мальчиком родиться! У тех, мол, всего-то две проблемы: эрекция и поллюции – да и те, если разобраться, и не проблемы вовсе, а так, временное неудобство бытовое. А тут – одни напасти сплошные… Но девушки-то не мыслят ведь так? Они свою судьбу принимают и с ней живут. Вот и с джедаями такая же точно история.

Игорь Сергеевич добродушно расхохотался и лукаво подмигнул.

– Так мне, получается, не светит? Джедаем стать?

– Так я тоже до поры до времени и думать об этом не думал, – Павлик пожал плечами и аккуратно затушил сигарету. – Тут ситуация сложиться должна, чтобы вы сами с собой разобрались: кто вы по праву рождения и по жизни. А ситуация, в любом случае, краем должна быть. Только на краю самом и видно, что сущность из себя представляет. Людя от человека в наш век только на краю различить можно. Слова-то красивые говорить всякий горазд, а перед лицом грозного и непознанного красивым бла-бла-бла ни фига не обойдешься, я вам доложу. Встанете на край, а там сами все увидите и поймете.

– Не дай бог…

– А что – не дай бог? Тут каждому рано или поздно на этом краю оказаться придется. Я уж не знаю, в курсе ли вы, но устроено все так, – Павлик улыбался и кивал с легонькой ехидцей. – Хоть семьдесят лет, хоть сто двадцать, а от края никуда, один пес, не деться. Так что «не дай бог» ваше, не актуально оно ни разу. Другое дело, что и жизнь джедая – не чета людской. А уж шамана – так и подавно…

– Все ясно! Будем считать, что инструктаж предполетный вы для меня провели. А что еще мне будет нужно? – Игорь Сергеевич улыбнулся. – Кроме уже озвученных вами тактико-технических характеристик? В виде, – он немного замялся, – готовности ко всему и решимости?

– Очка железного, вы хотели сказать? – уточнил ехидно Павлик. – Тут, извините, никакой решимостью и готовностью вам не обойтись. Очко железное, – он закатил глаза, – это, смею вас заверить, ни фига не решимость и не готовность! И не ко всему, если уж говорить начистоту, вам готовиться нужно, а к смерти!

– Да бросьте, – собеседник поморщился. – Вы уже действительно палку перегибаете. Как будто запугать меня хотите!

– Ни разу! Тут расчет простой. Если вы к смерти готовы, все остальное вас вряд ли удивит сильно или там разочарует… А тут риск такой есть… В потенциале, конечно. А так-то, кроме этой вашей решимости и готовности, – Павлик задумчиво пожевал губу, – мяса еще не есть. Лучше бы, конечно, вам вообще пару дней на воде посидеть, если осилите. Секса никакого, ну, и в идеале если, бизнес ваш на это время из головы выкинуть! – он заметил, как его собеседник болезненно скривился при этих его словах. – Ну или думать о нем поменьше, а все остальное я обеспечу. Спальники, палатки, котелки, кружки – слава богу, походный набор имеется. А церемонию мы с вами рядом с тем местом и проведем, где «гелик» мой сидит. Думаю, лучшего варианта и искать не нужно. Странное место там, но сильное!

Игорь Сергеевич согласно кивнул. Казалось, когда детали предстоящего экспириенса приобрели отчетливые очертания, он повеселел: на лице у него снова заиграла прежняя уверенная улыбка. Он протянул гостю руку и чуть наклонил голову.

– Благодарю вас, Павел, что согласились!

– Рано благодарите. Потом, если все нормальной пройдет, там и поблагодарите. Если будет за что, – он пожал руку хозяина жизни и покачал головой. – Вот уж воистину, неисповедимы пути твои, господи…

– У меня хорошее предчувствие! – владелец газет и пароходов улыбнулся шире прежнего и поискал глазами официантку. – Ну что, молодой человек, по коням? Вас подбросить куда-нибудь?

– Нет, спасибо. Я тут еще в магазин один хотел заскочить, рядом совсем. Так что я – пешочком.

– Как скажете. Последний вопрос: как нам с вами пересечься, чтобы машину вам передать? Я бы завтра вам ее и отдал, а Андрея отпущу тогда на выходные, чтобы с утра не дергать. Как смотрите?

– Машину? Завтра? – Павлик хмыкнул. – А ставить-то ее куда? На стоянку, разве что… А если угонят? Как я с вами потом объясняться буду?

– Бросьте! Ничего с ней не сделается. А если угонят, стало быть, как вы выражаетесь, такая уж у нее судьба! Вы мне только ваши данные паспортные скиньте на почту, чтобы я вам доверенность написал. Почту Татьяны помните, куда резюме свое сбрасывали?

– Помню, – кивнул Павлик и тоже начал выбираться из-за стола. – Значит, на связи завтра?

– На связи, – согласным кивком подтвердил Игорь Сергеевич. Он еще раз пожал Павлику руку и двинулся к черному «Гелендвагену». Молодой человек посмотрел ему вслед, опять тяжело вздохнул и неторопливо побрел в сторону «Белых облаков», размышляя по пути о странном и внезапном желании типичного московского аллигатора.

2

Утро субботы для Павлика выдалось хмурым. Спал он плохо: вначале проворочался часов до двух без сна, а потом до самого утра боролся с кошмарами. Что ему снилось, однако, он вспомнить так и не смог, но осадок от неприятного сна был налицо. Погода вполне соответствовала настроению: небо затянули низкие тучи, периодически накрапывал мелкий и противный дождь.

Павлик сварил кофе и выбрался на балкон. На улице было тепло, на небе вдалеке виднелись просветы, и он решил, что погода имеет все шансы наладиться. Часы показывали шесть тридцать. К семи тридцати он как раз должен успеть на Кутузовский. Игорь Сергеевич накануне продиктовал ему адрес, документы на машину, ключи и доверенность Павлик получил у водителя Андрея. Тот, казалось, вообще никак не удивился происходящему. Коротко поинтересовался, нужны ли какие-то пояснения по машине, пожал руку и с добродушной улыбкой подмигнул, словно предлагая Павлику не дрейфить. Сборы заняли около пары часов. Аккуратно уложив приготовленные для экспедиции вещи в багажник, он отогнал машину на стоянку и любовно погладил черный внедорожник по сверкающему крылу.

– Купил, что ли? – охранник неслышно подошел сзади, и Павлик от неожиданности вздрогнул.

– Нет, напрокат взял.

– Обалдеть! – потряс головой охранник. – Это что, сейчас напрокат такое можно взять?

– Сейчас все можно взять, были бы деньги…

– И дорого? – страж стоянки не унимался.

– Шучу, – Павлик повернулся к нему и подмигнул. – Друзья покататься дали!

– Крутые друзья! – охранник присвистнул и обошел машину. – Везет тебе!

– Везет, – вздохнул тот и, кивнув на прощанье, направился к дому.

До дома Игоря Сергеевича Павлик добрался минут за сорок. Движения на улицах почти не было: Москва, похоже, только начинала просыпаться. Он ехал не торопясь, аккуратно соблюдая правила и стараясь не привлекать к себе внимания одиноких гаишников на перекрестах. Возле пункта назначения еще раз сверился с адресом и просигналил возле шлагбаума, преграждающего въезд во двор. Полосатая труба медленно поплыла вверх, открывая дорогу. Павлик аккуратно запарковался у нужного подъезда, выбрался на улицу и достал мобильник. Игорь Сергеевич взял трубку после первого же гудка.

– На месте, Павел? Доброго утра! Минута, уже выхожу.

Павлик кивнул коротким гудкам в трубке и закурил. Просторный двор был уставлен роскошными иномарками. Из будки охраны на въезде выбрался человек в черной униформе и принялся с подозрением разглядывать незнакомца возле роскошного внедорожника. Очевидно, машину Игоря Сергеевича тут знали хорошо, равно как и его водителя. Павлик решил, что, если бы ему теперь понадобилось выехать из двора, сделать это так же легко, как и попасть сюда, ему бы просто не позволили. Мягко хлопнула дверь подъезда. Типичный московский аллигатор легкой походкой сбежал по ступеням, на ходу поприветствовал взмахом руки тут же расслабившегося охранника и с широкой улыбкой подошел к машине.

– Ну что, все в порядке? Не угнали? – он добродушно подмигнул и пожал Павлику руку. – Я готов, капитан! – Игорь Сергеевич шутливо отдал честь и щелкнул несуществующими каблуками. Одет он был в камуфляжный костюм, на ногах – кроссовки, а за спиной у него болтался небольшой рюкзачок, расцветкой под стать костюму.

– Прошу на борт! – Павлик принял игривый тон и махнул рукой в сторону пассажирской дверцы.

– Благодарю, капитан! – тот еще раз прищелкнул несуществующими каблуками и легко забрался в салон. Рюкзак он положил на заднее сиденье, пристегнувшись, с улыбкой посмотрел на молодого человека и весело подмигнул. – Ну что, по коням?

– По коням, – тот улыбнулся и забрался на водительское сиденье. Мотор взревел, и машина медленно выползла со двора.

– Мы за приятелем вашим? – Игорь Сергеевич взглянул на часы.

– Нет, – Павлик был сосредоточен на дороге. – Он нас уже в Соколе ждать будет.

– А что это он так? Своим ходом?

– Да нет, сложилось просто. Я его набрал сразу после нашего разговора, а он под Питером был, в деревне, отлеживался там. Сказал, что сам доберется, на поезде электрическом. Раз сам – значит, сам.

– Отлеживался? А что с вашем товарищем? Болел?

– Почему – болел? Он и сейчас болеет еще.

– Сейчас болеет? А как же он с нами поедет? Больной-то?

– Ему не привыкать! – Павлик искоса посмотрел на своего пассажира и, не выдержав, рассмеялся. – Головой он болеет, Игорь Сергеевич. Мы все, конечно, ей болеем, но у Васи периодически рецидивы бывают.

– Однако! А в чем выражается это?

– Когда как. Вася – человек творческий, и у него осложнения всегда по-разному проходят. Сейчас вот в Ганнушкина загреметь умудрился. Только недели две, как выписали. Вот он в деревню-то уехал, дом там у товарища его какого-то. Свежий воздух, говорит, то да се…

– Ганнушкина?! Это же психиатрическая лечебница, если не ошибаюсь?

– Она, – кивнул Павлик. – Она самая, не ошибаетесь.

– А как он туда попал, товарищ ваш? – Игорь Сергеевич с удивлением смотрел на собеседника.

– Ключи искал, – тот снова рассмеялся. – Искал и нашел. Кто ищет, как известно, тот всегда обрящет, так еще человек Иисус говорил…

– Какие ключи? – недоуменно покрутил головой Игорь Сергеевич. – От чего ключи?

– От вечности. Его только эти ключи интересовали, Игорь Сергеевич, – Павлик прыснул. – Джедаев, по сути, только эти ключи и интересуют. Вот он и искал, не покладая рук и не поднимая головы. И в итоге нашел!

– А подробнее можно?

– А кто же его знает, как оно случилось. Подробности никому не известны, даже ему самому, если я правильно все понимаю.

– Как это? Он хоть что-то помнить должен ведь?

– Должен, – Павлик кивнул головой, – но не помнит. Последнее, что помнит, парк какой-то и он на травке лежит. Рядом – собаки, а он с ними разговаривает. Ну а потом уже Ганнушкина сразу помнит. А между этими пунктами – сплошная пустота хитрых людей от буддизма, как говорят в народе.

– Однако! И что в результате? Врачи что говорят?

– Врачи? А что они сказать в такой ситуации могут? Говорят: еще один раз – так там и останется. Но они его всегда так пугают, когда он к ним попадает.

– А он не в первый раз, что ли?!

– Третий. Третий раз уже такое с ним.

– Странный у вас товарищ! – Игорь Сергеевич покачал головой.

– Нормальный, – Павлик показал большой палец, не отрывая глаз от дороги. – Только увлекающийся очень. Я ему сколько раз повторял: твои эксперименты рано или поздно тебя до цугундера психиатрического доведут. Вот они его и довели. Но это – не беда, этот – выкарабкается!

– Так что случилось-то с ним все-таки?

– Как – что? Я же вам говорю: от вечности ключи искал. И съел, как обычно, что-то. Только с количеством, видимо, не рассчитал, а может быть, просто голова уже не выдержала и сбой дала. Я вас предупреждал: духовный альпинизм – штука опасная! Потом, как стали последовательность восстанавливать, – он рассмеялся, – совместно с врачами и товарищами милиционерами, которые его в Ганнушкина сдали, такая картина вырисовалась: народ в парке с собаками с утра гуляет, а этот крендель на травке лежит… К нему собаки подходят, и он с ними разговаривать начинает. Сначала с ними, потом за хозяевами стал ходить. С земли, как рассказывают, поднялся, веток с деревьев наломал и стал ими всех одаривать. Желал всего самого лучшего: любви, счастья, удачной реинкарнации, – Павлик снова рассмеялся. – Все как обычно, короче!

– А в Ганнушкина-то он как в результате оказался? Если он в парке был?

– Добрые люди, ну владельцы собак которые, милицию вызвали, а там уже – дело техники.

– А зачем милицию? Он же, насколько я вас понял, никому ничего плохого не делал?

– Не делал. Но тут все относительно очень и многое от мировоззренческой парадигмы зависит. Кто-то просто испугаться мог, и я, кстати, отчасти таких товарищей понимаю. Когда какой-то тип сначала с вашей собакой долго разговаривает, а потом вам счастья и удачной реинкарнации желает, тут всякое может в голову прийти. Кто же его знает, чего у него там на уме? Может, он вам прямо сейчас возможность реинкарнации обеспечить собирается? Ну а кто-то, наверное, просто по злобе людской или из зависти. Люди злые сейчас, – он вздохнул и поцокал языком. – Никакого сочувствия к отважным искателям духа лишний раз никто не проявит. Вот и вызвали товарищей милиционеров, а там, я уже говорил, – дело техники. Когда его в Ганнушкина сдавали, подробности-то и всплыли задержания Василия. То ли дурковал просто, то ли уже всерьез начала голова в тот момент отказывать, но чудил, говорят, порядком. Убегал от милиционеров, по деревьям от них лазил, а потом, когда повязали его уже, начал чуму египетскую на их головы вызывать. Точь-в-точь, как дядя Миша, про которого я вам рассказывал. Я уже потом подумал, что это паттерн какой-то поведенческий, когда голова отказывать начинает. Некий архетип для ненормальных. Ну а милиционеры – тоже люди, такое мало кому понравится. Да и сказать ничего не мог толком: ни откуда, ни как зовут… Вначале, говорят, Кришной назывался, потом сказал, что дом его – дебри бессознательного… Я бы, наверное, на месте товарищей милиционеров тоже особо мучиться вопросом не стал бы, куда такого девать. Как день ясно, что такому только в Ганнушкина дорога, – не в планетарий же его везти!

– Ужас какой! – Игорь Сергеевич был поражен.

– Да почему – ужас? – Павлик пожал плечами. – Хорошего, конечно, ничего нет, но, может быть, накал поиска у него хоть чуть-чуть спадет после этого. В Ганнушкина-то несладко, в принципе. Ни разу не курорт, уж можете мне на слово поверить!

– А вы? – собеседник не договорил и несколько настороженно посмотрел на водителя.

– Я-то? Я – нет! – тот расхохотался. – Бог миловал. Когда его проведывал, успел мельком оценить. Но вы не переживайте, он парень со странностями, конечно, но вполне себе сейчас в норме. Просто сбой какой-то произошел. Провал, так сказать, в сознании. Да и вещества кушать в таких количествах, – Павлик махнул рукой. – Я его сколько раз предупреждал, но – нет. У меня, говорит, своя голова на плечах есть. Вот он чуть без головы этой своей и не остался! Помните, как в «Формуле любви» Броневой говорит? Голова – предмет темный! Научному исследованию не подлежит! Так я вам точно скажу: так оно все и есть! Ученые-то не сильно понимают, что там в голове происходит. Одни догадки только и предположения. Вот и в Ганнушкина, вы что думаете, они лечат там, что ли? Черта лысого! – он презрительно скривил губы. – Они там максимум, на что способны, галоперидолом каким-нибудь подколоть и все! У эскулапов требования к нормальности не очень высокие, если уж начистоту говорить. С собаками чужими не разговариваешь, веток незнакомым людям не даришь, счастья не желаешь никому – значит все ок и нормальный ты! А после галоперидола даже такой товарищ, как Василий, очень спокойным и позитивным человеком выглядит. А что уж там у него с сознанием происходит, так это эскулапов, по большому счету, и не интересует. Сейчас же, Игорь Сергеевич, содержание вообще мало кого интересует, всем форма важнее! Но вы не переживайте, Василий, он вполне себе вменяемый персонаж. Как пришел в себя, так и не поверишь, что еще недавно такие вот кунштюки вытворял!

– Н-да, Павел, товарищи у вас!.. – Игорь Сергеевич покачал головой и о чем-то задумался. – А такие случаи часто бывают?

– Сложный вопрос. Я про такое только слышал. В моей практике ни с кем ничего подобного не происходило. Нет, на церемонии всякое, конечно, может быть. Когда человек в бездны старика Юнга погружается, все что хочешь случиться может. Но потом, как правило, все нормально оттуда возвращаются.

– Как правило?

– А как вы хотите? Я же вам сразу сказал, ничего не скрывая, что три опасности на пути этом есть: болезнь, сумасшествие, смерть. И недооценивать я бы все это не стал, – Павлик убедительно покивал. – Если у вас сомнения какие-то, то еще не поздно отменить все, – он искоса посмотрел на пассажира.

– Да нет, сомнений нет никаких. Хотя, признаюсь, рассказ про товарища вашего не очень оптимистично прозвучал.

– Послушайте, я же вам сразу сказал: все эти способы мои – это же прямая работа с сознанием! Не долгий путь, а прямая, так сказать, дорога, короткая… Знаете, как в альпинизме? Можно ведь на вершину по разным маршрутам подняться. Есть длинные и окольные дороги – вторая, допустим, категория сложности. Есть покороче и посложнее – третья, к примеру, категория. Есть четвертая, есть пятая. А эти методы – как стена отвесная! Самый короткий путь, самый прямой, но и самый опасный, естественно! Тут никаких чудес нет и быть не может. Тут все просто и логично – чем короче путь, тем он опаснее, разумеется.

– А что это вы все про путь какой-то говорите? Что это за путь ваш?

– Путь? – Павлик задумался. – Сложно так объяснить, Игорь Сергеевич, в двух словах. Но если попробовать коротко, то я вам так скажу: путь за пределы полигона это.

– Полигона? – пожал плечами пассажир. – Не скажу, чтобы мне стало хоть что-то понятнее.

– Ясное дело… Но тут коротко не объяснишь, ибо нужно с самых азов начинать, и потом только уже до сути добраться можно.

– Так мы и не спешим вроде бы никуда, – Игорь Сергеевич усмехнулся. – Нам с вами часов десять ехать, я полагаю.

– Минимум, – согласился с ним Павлик, – если не больше. Сейчас фуры вылезут на дорогу, а там местами узко. Так что десять – минимум.

– Ну вот, как раз время есть про полигон мне рассказать.

Павлик сосредоточенно смотрел на дорогу. Игорь Сергеевич отметил, что он вел машину мягко и уверенно.

– Помните, я вам в ресторане свою позицию излагал? – Павлик действительно от дороги не отвлекался и лишь изредка бросал мимолетные взгляды на своего пассажира. – Ну про то, что если какая-то сложная система существует, значит, у нее творец есть?

– Помню, – тот согласно кивнул. – Не могу сказать, чтобы я вашу точку зрения безоговорочно принял, но логика ваша мне понятна.

– Вот, Игорь Сергеевич, можем этот момент отправной точкой сделать, – он притормозил перед выбоиной на дороге, но одним колесом все-таки немного задел яму. Машину тряхнуло. – Вот черт! – не удержался Павлик и тут же осекся. – Извините!

Игорь Сергеевич отмахнулся:

– Если вы собираетесь за каждую колдобину на дороге извиняться… Давайте про полигон этот ваш лучше.

– Полигон, он ни разу не мой, – парировал Павлик. – И слава богу, наверное, что не мой. Но тут придется не с полигона начинать, а с самых азов, как я говорил. Чтобы и ход мыслей моих вам ясен был, и логика рассуждения понятна, а там уже и суть за этим всем, надеюсь, сама для вас очевидной станет. Тут, Игорь Сергеевич, можно долго и умно разглагольствовать, а можно на примере все пояснить, чтобы сразу понятным и ясным многое стало. Вот я с вами на примере и попробую, если вы не против, конечно.

Предложение Игоря Сергеевича вполне устраивало – он с готовностью кивнул, после чего Павлик не без удовольствия продолжил свою лекцию.

– Отлично. Тогда скажите, какие вопросы для всех без исключения жителей планеты Земля самыми важными являются? Фундаментальными, если можно так выразиться? Я, конечно, сейчас именно людей имею в виду, хотя на планете Земля еще много кто, кроме нас, обитает…

– Что значит – самыми важными и фундаментальными? У каждого, мне кажется, персональные важные и фундаментальные вопросы обозначены. У профессора МГИМО, к примеру, они свои, у бомжа с Курского вокзала – свои, как вы сами понимаете. Я не думаю, Павел, – Игорь Сергеевич скептически покачал головой, – что для всех без исключения людей какие-то общие фундаментальные и важные вопросы существуют.

– Ага! – Павлик радостно погрозил указательным пальцем, не отрывая, впрочем, взгляда от дороги. – Вот этот момент, кстати, очень и очень показательный! Я ведь тоже до поры до времени не думал, что такие вопросы существуют. Я же себя-то очень хорошо помню до экспириенса того моего и истории со снами. Вопросов у меня масса была, и все – разные. Куча вопросов: как бизнес нормальный организовать, чтобы и на хлеб хватало, и на радости маленькие кое-что оставалось; как, к примеру, с девчонкой симпатичной познакомиться, чтобы не только заснуть вместе хотелось, но и проснуться еще потом на утро? Как конкурентов отжать, как машину купить, как на дом загородный откладывать начать, если на все остальное денег ни фига не хватает и раскрутиться еще не успел? Масса вопросов, короче, имелась и задач неотложных, но я только потом уже соображать начал, что все эти вопросы – примитивные они, если так выразиться можно, однобокие какие-то! Не, мелькали, наверное, порой и другие какие-нибудь, но в приоритете значились только вот эти – злободневные и насущные. И я тоже не поверил бы ни разу, что для меня и для президента Буша, к примеру, могут какие-то общие вопросы к жизни быть. Или, скажем, для меня и для Абрамовича нашего, аллигатора известного. Я парюсь, как на «гелик» подержанный отложить, а он – то ли одно «Челси» купить, то ли сразу несколько? Чтобы можно было весь пьедестал, как вариант, занимать! Прикиньте только – заголовки в газетах: первое место в чемпионате Англии заняла команда известного русского олигарха Абрамовича! Второе место – тоже команда русского олигарха Абрамовича! Третье место – опять же команда известного русского олигарха Абрамовича, и четвертое – тоже его команда! За четвертое место, правда, медалей не дают, но у Абрамовича-то, я уверен, совсем не в медалях вопрос. У него что с золотом, что с серебром, что с прочими благородными металлами – полный ажур и без чемпионата этого. Тут ведь, я подозреваю, задача – толщину органа своего детородного миру всему миру продемонстрировать! О, мол, как я могу! Мало того, что спиздил, уж извините меня за неполиткорректность, больше всех, так я еще всем остальным могу и по-другому присунуть! Чтобы все видели и никто не сомневался!

Игорь Сергеевич расхохотался.

– А что тут смешного? – пожал плечами Павлик. – Что, разве не так? Или с яхтами этими… У одного – пятьдесят метров, у второго – двести пятьдесят, а третий – двести пятьдесят четыре заказывает! И теперь всем остальным факи показывает, пока они соображают, чем бы адекватно на такой вызов ответить… То ли сразу триста метров строить, чтобы у товарища фору вырвать, то ли подводную лодку купить, чтобы одной торпедой вопрос закрыть было можно! И с оппонентом, и с метрами его всеми… Так ведь и тут – точно такая же картина. Знаете, – он скривил губы, – мне на ум сразу аналогия приходит одна – как мальчики в школе член линейкой меряют… Один радуется – четырнадцать, мол, сантиметров! Второй – ему подзатыльник: смотри, лошара, а у меня пятнадцать и шесть! У третьего – вообще восемнадцать… И никому дела нет, что этот долбоеб пятый год в восьмом классе и член у него, в принципе, не стоит уже от портвейна и сигарет, которыми он с третьего класса балуется!

Пассажир беззвучно смеялся, вытирая мокрые от слез глаза, и восхищенно смотрел на разгоряченного собеседника, который его веселья, тем не менее, не разделял:

– По-моему, Игорь Сергеевич, тут не смеяться нужно, а рыдать. Аналогия ведь самая что ни на есть адекватная! Впрочем, опять я отвлекся! – он скосил глаза на владельца заводов, газет и пароходов и покраснел. – Я, конечно, не всех имею в виду аллигаторов…

– А через одного! – Игорь Сергеевич расхохотался еще сильнее. – Через одного – меня то есть! Да бросьте, – отмахнулся он. – Давайте дальше – режьте правду-матку по живому!

– Если к теме возвращаться, то получается, что у каждого – вроде бы свои вопросы и задачи… Уникальные, как снежинки. А по сути, если разбираться начнем, то вопрос у большинства только один: как присунуть ближнему своему поизящнее, чтобы тот не сразу мог вынуть присунутое, да как миру всему размер достоинства своего продемонстрировать! Чтобы и тени сомнений ни у кого не осталось, кто в доме хозяин. Да ладно – владельцы клубов этих, – пренебрежительно усмехнулся Павлик. – А фанаты, которые на эти матчи ходят? Там ведь вообще полный абзац начинается! Говорят, что грешно над больными людьми смеяться, но тут уже из песни слов не выкинешь! Что, кстати, английских это касается фанатов, что наших родных. Вы посмотрите, чем люди в свободное время заняты? Правильно! Все бросят – и идут на матч. Смотреть, как одиннадцать здоровых лосей другим одиннадцати здоровым лосям прилюдно вставлять будут! А потом начинают и сами вставлять друг другу, после матча… Повод-то всегда найти можно, если хорошенько поискать. Если вничью сыграли, то можно пару вражеских голов проломить под лозунгом «Не победили на поле – победим в раздевалке!» Если проиграли – так отмудохать вражеских болельщиков до полусмерти с горя. Если победили – точно то же самое проделать, но уже от радости. И мотивация, кстати, всегда и у всех одна, заметьте! Доказать, что лучшие мы, или я, если это владельца клуба касается. Что на одном уровне норовят друг другу свою крутость продемонстрировать, что на другом, который попроще и пониже. И каждый про себя, любимого, орет: «Я круче всех!» Ну или «Мы круче всех!», «Наши – самые сильные!»…

– Я смотрю, Павел, спорт вы не особо-то жалуете! – Игорь Сергеевич уже успокоился и теперь просто добродушно улыбался своему молодому собеседнику.

– Почему это? – тот удивленно пожал плечами. – Я к спорту вообще хорошо отношусь. Только в спорте мотивация важна в первую очередь. Если вам спорт нужен, чтобы форму свою поддерживать, чтобы брюхо ваше, извините, член ваш собственный от вас не закрывало, – так это отлично же просто! Чтобы сильным быть, ловким, чтобы от жизни радость получать, чтобы растянуть этот процесс как можно дольше – жизни в теле процесс, я имею в виду. Вот это нормальная мотивация и достойная, по-моему. А если вам хлеба и зрелищ нужно, – Павлик презрительно поджал губы, – так это, простите, совсем другой вопрос! Это уже, извините покорно, не человеческая мотивация, а животная! Рабская, если хотите. Впрочем, – он усмехнулся, – тут каждому свое, как водится. Да и бог бы с ними, с олигархами и прочими больными людьми. Я про другое, вообще-то, сказать хотел… Я, когда начал про все это задумываться, осознал, что и моя мотивация точно такой же была: как устроиться получше, как досуг свой провести понаряднее да как девчонок «геликом» впечатлить. А если по-простому совсем говорить, так меня все что угодно интересовало, кроме одного вопроса: кто я такой, собственно? Тут мне, знаете, какая аналогия на ум приходит? – Игорь Сергеевич пожал плечами и улыбнулся. – Со снами! – Павлик торжествующе покивал, а его собеседник заметно вздрогнул.

– А в чем вы тут аналогию усматриваете?

– Сейчас объясню. Вот, к примеру, ваш сон, про который вы мне у себя в офисе рассказывали, помните?

Игорь Сергеевич едва заметно скривился и кивнул:

– Конечно.

– Вы подробностей-то не приводили, но, насколько я понял, вам же пирамида та странная снилась? Толпы народа снились, и мысли были, что сделать вам что-то прямо сейчас нужно. Правильно я излагаю?

– Примерно, – Игорь Сергеевич поморщился.

– Отлично! – с радостной улыбкой продолжал Павлик. – А теперь мне скажите, был ли у вас во сне том вопрос: а кто вы такой, собственно?

– Что значит – кто я такой?

– Да то и значит! По-моему, вполне корректно я свою мысль выразил. У вас ведь вопроса даже не возникло, кто вы такой, собственно, кто именно сейчас эту пирамиду видит? Как вы тут оказались, кто все эти люди вокруг вас, зачем вы здесь и почему – разве вы себе в тот момент такие вопросы задавали?

– Нет, – Игорь Сергеевич даже задумался, но потом отрицательно помотал головой. – Нет, пожалуй, не было у меня в тот момент таких вопросов.

– Конечно, – рассмеялся Павлик. – Но тут удивительного, в принципе, ничего нет. Такими вопросами на самом деле почти никто не задается! А ведь сон, если я правильно помню, тревогу у вас вызвал? Чувство дискомфорта от того, что что-то сделать нужно, а что именно – вы и понятия не имеете. Правильно?

– Да, чувство тревоги точно было, – его собеседник нахмурился. – И тревога была, и дискомфорт. Нельзя сказать, чтобы мне что-то там угрожало откровенно, но тревога, вы правы, явственно ощущалась. Я бы сказал, что вот как раз непонимание мое – что именно я сейчас сделать должен – эту самую тревогу и вызывало…

– Конечно, – хмыкнул Павлик. – Но ваш сон – семечки еще, по большому счету. А вот с моим – тут все на порядок хуже и сложнее. У вас только легкий дискомфорт и тревога неясная, а у меня – ужас смертный и безнадега полная! Фактически, – он помрачнел, – я на том поле-то вообще чуть разумом не двинулся! Это я про воспоминания, которые потом были, а про то, как я всеми остальными становиться стал: девочкой той, мамой ее, фрицем на колокольне – и молчу даже! Пока речь только про ощущения мои на поле том, перед последней атакой. А ведь у меня, Игорь Сергеевич, вообще вопроса ни разу не возникло: «А кто я такой, собственно?» Я же не спрашивал себя, как я на поле том оказался да почему… У меня ведь, как и у вас, только одна мысль пульсировала: что мне сейчас что-то делать придется. Причем, известно, что. В атаку идти, на смерть. Грудью на очередь, – Павлик помрачнел еще больше, а потом внезапно встрепенулся. – Мне же тогда вполне и того хватало, что что-то есть. То есть, я имею в виду, хватало, что есть поле то, пулеметчик на колокольне, очередь его, ребята, в траве лежащие. Я же знал, – он выделил интонацией «знал!», – кто я такой! Но ведь это знание, как события потом показали, не стоило и гроша медного! Я же не Игорь Смирнов оказался! И я сейчас именно на этом и пытаюсь ваше внимание заострить, именно на этом моменте. Мы всегда знаем, кто мы такие, или, – саркастически хмыкнул он, – думаем, что знаем! И мы себе этот вопрос – «А кто, собственно, я такой?» – ни разу не задаем! Нам нашего знания, – он снова выделил слово «знание» интонацией, – вполне хватает! И вот что в итоге получается, если начать с этим вопросом по-настоящему разбираться: нам всегда достаточно того, что вокруг нас что-то есть. Достаточно того, что происходит что-то. Люди ведь как рассуждают, – теперь молодой человек уже весьма язвительно улыбался. – Есть что-то вокруг – уже хорошо! Происходит что-то – уже здорово! У других, дескать, все не так позитивно, как у нас пока. Вон, дескать, Вася-сосед еще вчера на гармони играл и морду бил другу Сереже, с коим вместе самогон бухал, а теперь лежит бездыханный. И ни гармонью не интересуется, ни мордой Сережиной, заметьте! Потерял, одним словом, Вася интерес к жизни, вместе с жизнью, естественно! И глядя вот на такое, людям вообще не до всей этой саморефлексии. И вопросы эти проклятые: «А кто я такой, собственно?» да «Что происходит со мной?», и уж тем более «Почему происходит все это со мной, а не с кем-нибудь?» – они людей давно, в принципе, интересовать перестали. Происходит что-то – уже хорошо, и не фига себя вопросами разными бестолковыми терзать! Радоваться нужно, пока с тобой еще хоть что-то происходит, – вот так, примерно, люди нормальные и рассуждают. Есть самогон – бухай, есть гармонь – играй, есть друг Сережа с мордой целой – разбей ему морду, оставь свой след в милицейском протоколе! А саморефлексия – удел лохов без гармони и самогона! Нечего им бухать, некому клюв начистить – вот и начинают, мол, себя разными вопросами мучить типа «А кому это, собственно, бухать нечего?», «А у кого это, если разбираться начать, гармони нет?», «Почему у меня – нет, а у всех других – есть?». Для нормального персонажа такие вопросы – пустая трата времени, как сами понимаете. Нормальный гражданин как рассуждает? Нет гармони – нечего терзать себя понапрасну! Отбери у того, у кого она есть. И рожу еще набей, восстанавливая историческую справедливость!

– А что тут не так? – Игорь Сергеевич усмехнулся и пожал плечами. – Вполне логичное поведение.

– Правда? – Павлик хмыкнул. – С одной стороны, да, конечно. Все логично, если особо не задумываться над происходящим. Но когда у меня сны эти начались, а потом и церемония произошла, то мне после этого ни минуты логичным не кажется, что я себе подобных вопросов не задавал. Я вдруг осознал, – он горько усмехнулся, – что на главные вопросы жизни я ответов-то вообще не искал! Уверен был, что знаю я ответы эти! И меня все что угодно интересовало, кроме вот этих вопросов, которые самыми главными и оказались в итоге.

– А почему вы эти вопросы самыми главными считаете?

– Как это – почему?! – вскрикнул Павлик и, забыв обо всем на свете, развернулся к собеседнику, отчего «Гелендваген» тут же резко вильнул на дороге. Чертыхнувшись, он выправил автомобиль. – Как это – почему?! Да вы сами посудите: если бы я знал, что я вовсе и не Игорь Смирнов, которому прямо сейчас на пули бежать, я что, ужас смертный испытывал бы? Мучения адские на поле том проклятом? Если бы я знал, что все это сон просто, наваждение, стал бы я всю гамму чувств, такую богатую, переживать? Да нет, конечно! – он пожевал губами. – И ведь схожая ситуация всегда, везде и во всем: мне кажется, что я знаю, кто я такой и что происходит. И раз знаю, значит, и вопросы эти задавать себе не нужно. А нет вопросов – нет и ответов, а есть мучение сплошное от наваждений разных, которые, как реальность, становятся. Только становятся все эти наваждения реальностью, заметьте, исключительно потому, что я, как дитя малое, своим знаниям липовым верю!

– Слушайте, Павел, – Игорь Сергеевич усмехнулся. – Ну а что изменилось бы, если бы вы вдруг поняли, что вы – Павел, который сейчас в кровати спит? Вот что кардинально измениться могло?

– Как это – что? Да все изменилось бы! В один, причем, короткий и ослепительный миг! Вы сами подумайте: снится вам кошмар какой-то, вы мучаетесь, страдаете, разумеется. А почему? Да потому, что вам все это настоящим, реальным видится! А если вы знаете, что чудища из кошмара – химера обычная, порождение разума вашего, омраченного проказой неведения, разве вы переживать по этому поводу всерьез станете? Да нет, конечно!

– Почему – проказой неведения?

– Так вы же не знаете, что все происходящее – сон? Значит, в неведении и находитесь! Вот проказа неведения ваш разум и поразила: вы все за чистую монету принимаете, а потом мучиться начинаете от кошмара. А если бы вы узнали вдруг, осознали, что все происходящее – сон, разве вы облегчения не испытали бы? И смерть, даже если убивают вас в кошмаре вашем, разве пугала бы вас? Нет, конечно! Вы бы знали: убьют меня сейчас, сукины дети, а я проснусь! И снова живой и невредимый! Вот и выходит, что знание себя – самое фундаментальное знание и есть! И самое необходимое для человека!

– Ну, Павел, – протестующе покачал головой Игорь Сергеевич. – Не совсем удачный аргумент, как мне кажется, вы привели. Вы же сейчас про сны говорите, а мы все-таки в жизни реальной живем. У нас же жизнь не во сне проходит?

– Знаете, что, – хитро улыбнулся молодой человек. – Тут я вам сразу могу возразить, причем, по нескольким пунктам. Во-первых, вы опять разграничение проводите между снами и жизнью реальной…

– А что, разве это не логично?

– Да нет, конечно! Мало того, что нелогично, это и некорректно еще. Вы опять в ловушку слов попались. И в этой ловушке, как я вам доложу, почти все люди от рождения до гробовой доски находятся. Люди ведь как рассуждают? Дали чему-то название, навесили ярлык на явление – и все, дело в шляпе! Дальше, мол, ясно уже всем и понятно. Вот вам, кстати, и лучший пример – сны и реальность. Я же вам говорил уже: здесь самое главное – от магии слов избавиться! Вы сны почему нереальными считаете? Правильно, потому что вы просыпаетесь! Но лишь потом уже, после пробуждения, вы понимаете, что просто сон видели, а когда он вам снится, это реальность самая настоящая и есть! И реальнее нее для вас в тот момент ничего нет и быть не может! И для вас, то есть для сознания вашего, никакой разницы между реальностью, как вы это называете, и сном не существует. Нет для сознания никакой разницы, пока оно что-то воспринимает. А сознание ваше – так это же вы и есть! Без сознания, как мы говорили уже, никакого Игоря Сергеевича нет. И окружающего мира нет. А когда что-то есть, так сознание это сразу же реальностью считать начинает и не сомневается, заметьте, в ней. Ни разу не сомневается! – Игорь Сергеевич хотел что-то возразить, но не успел. Павлик радостно закивал. – Знаю-знаю! Вы мне сейчас начнете говорить, что снов вы почти не видите, а из-за одного какого-то там сна и напрягаться не стоит, так ведь? – его собеседник улыбнулся и кивнул. – И этот ваш аргумент, уж извините, неведение ваше выдает!

– Невежество, вы хотели сказать? – уточнил Игорь Сергеевич добродушно.

Павлик дипломатично пожал плечами и улыбнулся.

– Как ни назови, суть-то одна. Я, кстати, в ресторане вам уже немного осветил вопрос этот. Так вот, с точки зрения науки, если вопрос рассматривать, так вы из восьми часов сна как минимум четыре часа сны разные видите. Я вас сейчас точно не скажу – цифры не вспомню, но когда мы спим, у нас две фазы чередуются: сон со сновидениями и сон без оных. Во второй фазе – фаза медленного сна она называется – вообще ничего нет. Хотя, – он усмехнулся, – это не совсем так, если уж копаться начинать. Но вот в первой фазе – а она по продолжительности больше, по-моему, – у вас каждую ночь полноценный трэш творится. Причем, снов за одну ночь – до фига и больше, я уверяю. А то, что не помните вы их, так то уже вопрос отдельный. И каждый сон – жизнь маленькая для вас. Реальная, заметьте, на все сто процентов! Если грубо говорить, то у нас и днем полноценная жизнь, и ночью. Ночью, кстати сказать, даже не одна жизнь, а несколько. И ночью мы никогда не сомневаемся в происходящем, согласитесь же, и все, что происходит с нами во сне, за чистую монету принимаем. Впрочем, днем точно такая же картина. Вот поэтому я и говорю: знание себя и есть самое главное знание!

– И все-таки, – Игорь Сергеевич покачал головой, – не вполне я понимаю, что изменится, если вы вдруг поймете, что вы – Павлик, который в кровати спит? В практическом плане, я имею в виду, изменится…

– А почему это я – Павел, который в кровати спит?

– А кто же тогда? Это же вам же сон снился, что вы Игорем Смирновым были, когда на поле лежали…

– А почему это я – Павлик, которому сон про то, что он Игорь Смирнов снится? А почему я не тот, кому снится, что он Павлик, которому снится, что он Игорь Смирнов? И заодно, кстати, снится, что он – это все остальные? Остальные – это и девочка та, которую солдатня эсесовская на части рвала, и мама ее, которую там же лопатами насмерть забили… Старшина наш – Карпатый Иван Кузьмич, Сережа Логинов, бабушка его… Я же всеми ими был! Фрицем Хаманном, близняшками его, женой… А дальше – я же рассказывал вам – там же еще миллион персонажей разных! Я ведь всеми ими был и мог, как потом понял, в каждый момент жизни их погрузиться, каждую жизнь заново прожить! С чего же это тогда я Павликом получаюсь?! Почему вы решили, что я – Павлик, которому все эти сны снятся, а не тот же Игорь Смирнов, который на поле навсегда остался и который сейчас сон видит, что он – это Павлик?

– Знаете, что – собеседник деликатно улыбнулся. – Вы, Павел, на мой скромный взгляд, абсолютизируете сон ваш.

– Что-что? – удивился Павлик. – Что я, говорите, делаю?

– В абсолют возводите сон свой. За некую окончательную истину его принимаете, на которой можно дальнейшие концепции возводить. Это же все-таки сон был. Пусть не совсем обычный, согласен, пусть яркий очень, но это ведь сон просто! И оснований, как мне кажется, нет всякие разные сложные конструкции на базе этого, пусть и необычного, сна строить.

– Со-о-он, – с кривой улыбочкой протянул молодой человек. – Знаете, Игорь Сергеевич, вы, по-моему, так и не поняли ничего. Не обижайтесь уж, пожалуйста, но говорю, как есть. Вы, я так подозреваю, до сих пор мой сон обычным считаете. И свой, наверняка, тоже, про пирамиду который. Тут я вам ничего доказывать не собираюсь – как говорится, каждому по вере вашей, – он усмехнулся. – Только это ведь не просто сон обычный. Это совсем другая история, если вам, конечно, мнение мое интересно. Впрочем, и вас понять можно: столько лет с парадигмой прожить, что вы якобы вот это и есть, – он кивнул в сторону своего пассажира. – В смысле тело, две руки, две ноги, голова, два уха, в голове – мозг, в нем – сознание. Вы – тело, вокруг – мир окружающий, внутри – другой мир, богатый и внутренний, – Павлик улыбнулся. – Мне с вами отдельное удовольствие беседовать, потому что я сразу себя вспоминаю прежнего. Я ж до экспириенса того, с доном Крескеньсиои, точно так же и рассуждал, как вы. Только вы еще мягко себя ведете, интеллигентно. А я-то максималист известный, – он с ернической усмешкой погладил себя по голове. – Да и нетерпим я был к мнениям чужим, как впоследствии оказалось. Ничего нового принимать не хотел, да и не мог, кстати, – он тяжело вздохнул. – И я сейчас вас действительно очень хорошо понимаю. Вы не поверите, насколько хорошо, – он улыбнулся. – Только у вас еще больше багажа жизненного. Опыта то есть. И вам еще сложнее принять то, о чем мы тут сейчас разговоры ведем. Да и опыт личный в таких делах решает все на сто процентов. Если бы вы окунулись в то, что я тогда пережил во время церемонии моей, у вас бы последние барьеры рухнули, и все, о чем я вам сейчас сказать пытаюсь, для вас очевидным стало б.

– Возможно, – собеседник Павлика заулыбался. – Но ведь опять – точно такая же история: ведь вы свято верите, что опыт тот вы реальности пережили, хотя сами признались, что под веществами все происходило! Я-то порылся немного в истории вопроса, – Игорь Сергеевич снова улыбнулся, – и не могу сказать, что энтузиазм ваш разделяю. Грибы-то те наука галлюциногенными считает! А если вы галлюцинации за истину окончательную приняли? И нагородили себе невесть чего на ровном месте? Вы об этом не думали?

– Охренеть! – восторженно расхохотался Павлик. – Охренеть можно! Ладно, допустим, правы вы, и весь экспириенс мой – галлюцинации! А чего ж вы в таком разе его повторить решились? Мы-то с вами сейчас вот зачем едем церемонию проводить? У вас же, насколько я понял, вопрос к себе назрел глобальный? Так вы что, в своем вопросе при помощи своих же галлюцинаций разбираться собрались?! – он прыснул. – Вы меня через раз в непоследовательности обвинить пытаетесь, но моя непоследовательность – сама последовательность после того, что вы сами сейчас демонстрируете! То утверждаете, что все это галлюцинации мои, то просите церемонию вам устроить! Логика-то где?

На эту тираду пассажир неопределенно повел плечами.

– Я, во-первых, ничего пока не утверждаю. Я вам сейчас говорю, что я по этому вопросу в источниках открытых нашел. А во-вторых, мне самому интересно разобраться, что к чему. Свой собственный опыт получить, свое собственное мнение составить.

– Угу, свой, значит, собственный опыт… И вы мне после этого говорите, что это я отчаянный человек? После того, как вы собираетесь на личном примере убедиться – галлюцинации это или другое что-то? Ню-ню! – Павлик хлопнул себя по колену. – Охренеть можно! Вы, я чувствую, что-то еще нарыли, раз все-таки решились на действо такое подозрительное? Если б вы только про одни галлюцинации начитались, вам никакого смысла на церемонию ехать и не было б!

– Много разного пишут, – уклончиво пробурчал Игорь Сергеевич. – Но я, как уже говорил, старый материалист. Меня только фактами железобетонными убедить можно.

– Фактами? Будут вам факты! Неизвестно только, что вы с этими фактами делать потом будете. Я вам уже свое мнение озвучил: ломка парадигмы мировоззренческой – процесс весьма и весьма болезненный.

– Да с чего вы взяли, что у меня какая-то там парадигма сломается? – пожал плечами собеседник. – Почему сразу ломка-то?

– Из опыта собственного исхожу, – Павлик с усмешкой покачал головой. – Я вас уверяю: я еще ни разу не видел, чтобы после подобного экспириенса человек прежним остался. Глобальная ломка будет, как у меня, или так, полегче все пройдет – конкретнее уже не угадать, но вот то, что мир после этого для вас прежним не останется – это я вам рупь за сто даю!

– Посмотрим, – Игорь Сергеевич усмехнулся. – Поживем, как говорится, – увидим!

– Увидим! – Павлик усмехнулся и ловко обогнул очередную выбоину на дороге. – Увидим обязательно! Я еще раз вам советую подумать как следует. Я ведь не шутил абсолютно, когда говорил, что прикосновение тайны убить может! Это не метафора дешевая, как бы вы подумать могли, а суровая проза жизни, как мой личный опыт показывает.

– Но вы-то живы? И здоровы, как я вижу…

– Это с какой стороны посмотреть. Если чисто внешне судить, так да – жив и здоров. Но того Павлика, который до снов этих и церемонии первой был, его больше нет. Форма одна осталась, видимость… А смысл церемонии как раз и есть в том, чтобы старое все умерло. Новое родиться может только тогда, когда старое напрочь отомрет. Старый Павлик-то на поле том остался, и в воспоминаниях тех, когда его по жизням чужим размазало. А что теперь на его месте – одному богу известно. Впрочем, тут ведь и с практической точки зрения не все гладко, я вам доложу. Не факт, Игорь Сергеевич, что вас ваши прежние игрушки интересовать будут, если конкретно ваш экспириенс глубоким и сильным получится. Я именно поэтому вам и сказал: старое умереть с концами может. И кончится аллигатор московский, – он усмехнулся. – Потеряете интерес к бизнесам своим, бывали уже такие примеры…

– Что, правда? – Игорь Сергеевич скептически улыбнулся. – Прямо вот так – возьму и потеряю?

– Зря смеетесь, – Павлик оставался предельно серьезен. – Я же говорю вам: было такое на моей памяти.

– Так поделитесь!

– Поделиться?.. – Павлик задумчиво нахмурил лоб. – Не знаю, стоит ли…

– Сказали «а» – говорите «б», – его собеседник рассмеялся. – Знаете, вы, как ловкий зазывала, уж не обижайтесь только, что товар свой демонстрирует! Как специально интерес накручиваете к своим рассказам. Да и опять же, – он улыбнулся, – грех не предупредить об опасности грядущей, если таковая имеется…

Павлик задумчиво пожевал губами и вдруг хмуро улыбнулся:

– Вообще-то, примеров – тьма. Из моего собственного опыта, я имею в виду. И грустные есть, и веселые. Есть и совсем нехорошие, но в принципе и примера отца Фармазона вполне достаточно, чтобы масштаб воздействия тайны на личность оценить.

– А-а-а, это тот святой отец, про которого вы рассказывали? А что с ним случилось, с отцом-то этим? Вы ему парадигму мировоззренческую порушили?

– Порушили, – несколько мрачно кивнул головой молодой человек. – Не скажу, чтобы конкретно я, но моя вина, конечно, в этом есть.

– Так что случилось-то с ним? С отцом этим вашим? Ну ладно, – Игорь Сергеевич с улыбкой отмахнулся от готового уже излиться потока возражений. – Пусть не вашим, а своим собственным. Что произошло-то в итоге? Каким образом отец святой с тайной соприкоснулся?

– Я уже сказал, что моя вина в том имеется, да, но, вообще-то, это Василия работа…

– Какого? Того самого вашего приятеля, что нас в Соколе ждать будет?

– Его, – мрачно кивнул Павлик. – Он, демон, в принципе во всем виноват, если уж руку на сердце положить. Но тут еще, вы не смейтесь только, и тетушка свою лепту внесла. Я, кстати, глядя на эти синхроничности, все настороженнее к тетушке относиться начинаю. С виду – тихий и мирный человек, но через ее благие намерения уже не один персонаж эту самую парадигму мировоззренческую себе порушил…

– Даже так? А ведь и не скажешь… – Игорь Сергеевич явно забавлялся, подначивая молодого спутника. – От Людмилы Константиновны я подобного ожидать ну никак не мог!

– Да и никто не мог. Отец Фармазон, кстати, в первых рядах, полагаю, удивлялся…

– Да не томите уже, Павел! Что там случилось-то?!

– На даче это у нас случилось, – Павлик почесал затылок. – Год назад, наверное. Тоже летом, кстати. Тетушка с отцом Фармазоном в гости к нам заехали. Там храм у нас рядом старый, вот они – тетушка с отцом Фармазоном – по своим каким-то делам туда ездили, а на обратном пути к нам заскочили. А ко мне как раз Василий в гости нагрянул. Мы с ним без особого повода-то и увиделись. Приехал он, мяса привез, вот и сидели себе спокойно за шашлыком. За жизнь говорили, историями разными друг друга развлекали, а тут – нежданчик такой. В виде тетушки с отцом святым. А у нее, я вам доложу, видимо, план коварный в сей момент вызрел. Она же постоянно всех спасти пытается, а меня – в первую очередь. А потом она же верующая, и на силу слова божественного, как понимаю, очень великие надежды возлагает всегда. Я отца-то этого пару раз мельком только и видел. Здрасьте-здрасьте, что называется, не более, а так уже в полный рост познакомились, как в народе говорят. Тетушка, сдается мне, мамулика застать хотела, да разминулись они. Мамулик в Москву рванула, а тут – эти. Тетушка, в смысле, с отцом святым. Ну нет мамулика – что делать? Сели, попили чайку, а она вдруг собираться начала быстро. Вы, говорит, сидите тут, разговаривайте, а мне, дескать, ехать срочно надобно. А отец Фармазон этот и не против вроде как на природе чуток зависнуть. Поломался для приличия, да и согласился. С удовольствием, говорит, посижу, подышу свежим воздухом и с отроками молодыми побеседую, чем дышит, мол, поколение мятежное и безбожное, изучу. Для полноты картины, ему это, видите ли, необходимо. Вот и изучил… – Павлик помрачнел еще больше. – Мне-то он вообще не интересен был, а Василий мой как заново родился прямо. Впрочем, – он усмехнулся, – они, как два сапога из одной пары, оказались. Отец Фармазон, я имею в виду, и Василий – что братья, прямо, родные! Отец Фармазон, кстати, сразу заявку на победу сделал, стоило только тетушке уехать. А нет ли у вас, говорит, отроки, «Кагора», к примеру, под мясо это замечательное? Я ему объяснил, что «Кагору» вот нет, а коньяка бутылка очень даже есть. Думал, откажется. Жара все-таки на улице, а ему, похоже, по фигу было, чем сознание расширять. Давайте, отвечает, отроки, свой коньяк! Ну, я бутылку и принес, – Павлик усмехнулся. – Так он, не поверите, за час эти ноль пять и засандалил! Причем, что характерно, ни в одном глазу у него! Будто воду пил родниковую. Щеки только маленько раскраснелись, да в глазах огонек какой-то неземной зажегся. А потом, видимо, вдохновение на него накатило, и начал он нам лекции читать про мир безбожный и тьму египетскую, что на людей неразумных напала. Нету, вещает он, значит, в людях веры настоящей, одни фарисеи, дескать, вокруг! Ни доброты, говорит, не видно, ни любви, только злоба и склока сплошная! И живут люди во мраке душевном, и умирают точно так же! Вот он нам всякие такие песни и пел, с максимально возможным энтузиазмом. А чего ему не петь-то, – Павлик покрутил головой, – после ноль пяти, за раз окученных? Знамо дело: после такой ударной дозы в ком хочешь энтузиазм проснется! Он и нам предлагал совместно с ним махануть, но мы отказались. Я так-то редко пью, – он искоса поглядел на невозмутимое лицо слушателя, – а у Василия другие методы для расширения сознания имеются. Вот мы сидим трезвые, его слушаем. А он разошелся: давай дальше нам правду-матку суровую резать! В пастырях, говорит, божьих вся проблема-то, вот что оказывается! Нет в них самих веры, и энтузиазма настоящего нет. Слабы, понимаете ли, стали люди. А ему, дескать, только дай материал для работы – в один миг он искру божественную в душе заблудшей зажжет. Потом начал ко мне приставать с идеями своими позитивными. Я тогда еще и подумал, что тетушка его попросила на меня силу слова божьего обратить. Давай, говорит, отрок, бросай дурь свою и открой глаза для чуда вечного, для любви неземной и божественной! А после призывов этих своих благообразных начал батюшка про скоротечность момента текущего рассказывать! – он рассмеялся. – Это он-то и мне! Нет, говорит, времени ни у кого для неверия и малодушия! Грозный враг, верите ли, уже на пороге и в дом стучится. Вот и батюшка их какой-то еще вчера живее живехонького был, а потом в один момент и помер. И глядя на это, вещает, всем нужно в едином порыве забить на блуд весь земной и в Царствие Божие – стройными рядами! Не то, грозил, как с батюшкой тем, будет – помрете, дескать! А я его возьми и спроси: а точно ли батюшка их помер? Так тот обиделся даже: какие сомнения, мол, быть могут! Точно помер! Вот тут я маху-то и дал, – Павлик тяжело вздохнул. – Я ж вам в офисе кратко уже рассказывал про эту чудесную и эпохальную беседу. Мне бы тогда, конечно, в тряпочку молчать да поддакивать отцу этому, но я же, сцуко, неугомонный! Спрашиваю его: «А каким таким загадочным макаром батюшка ваш помер, если душа-то его – вечная и смерти ни разу не подвластная?!» А тот в ответ мне: «Да, душа, она вечная, конечно, но батюшка-то помер ведь тем не менее!» От этих слов я когнитивный диссонанс словил не на шутку, – он покрутил головой. – Да и любой, по-моему, точно такую же реакцию бы испытал. Как это, говорю, душа – вечная, а батюшка – помер? Кто ж жил-то в результате, объясните, мол, отец святой? Его, кстати, не поверите, отец Иммануил в действительности зовут, батюшку того. Папа его, как он потом раскололся, философией увлекался в институте вот и назвал сына соответствующе. И, если на последующие события смотреть, судьбу чаду своему накрепко и вполне себе однозначно определил. Но это отвлекся я опять, – он махнул рукой. – Короче, я его дальше пытать и продолжил со всем возможным пристрастием: кто жил-то в итоге у вас, говорю, – батюшка, имеется в виду, или душа его? А этот крендель мне на голубом глазу и отвечает: оба, дескать, жили! И батюшка, стало быть, жил, и душа его! Тут я, честно говоря, озверел маленько. Зачем же, спрашиваю, они двое-то жили? И каким образом, объясните уж, жили они? Открой мне уже глаза, пастырь божий, а иначе у меня ум за разум заходит!

Игорь Сергеевич, с интересом слушавший Павликову речь, громко расхохотался. Тот кисло улыбнулся и покачал головой:

– Да какой уж тут смех-то? Тут грех ведь один сплошной! Но мне бы помалкивать в тряпочку и не провоцировать миссионера этого неугомонного, так ведь нет! Ответь, говорю, кто из них жил-то, из этих двоих? Кто опыт бытия-то получал, собственно, – батюшка ваш или душа его эта загадочная?

– И что отец Иммануил? Ответил?

– Угу. Со всей пролетарской прямотой и ответил. Но вначале, кстати, спросил: а нет ли у вас, мол, отроки, еще зелья целительного? Это он коньяк в виду имел, – Павлик улыбнулся. – Но у меня на даче никаких заначек не имелось никогда, а ехать никуда не хотелось особо. Да и потом, подумал я, сейчас ему пузырь еще организуешь – точно никогда отсюда уже не выкуришь, а потом, глядишь, еще крестовым походом по соседним участкам пойдет! Обращать огнем и мечом в веру свою… А у нас там народ серьезный, – Павлик почесал нос. – Замотыжить могут без разговоров лишних и вопросов, чтобы не смущали умы неготовые проповедники разные, да еще и в разгар огородно-полевого сезона… А тут Василий-то и вылез со своими специфическими средствами… Есть, говорит, святой отец, зелье. Не жидкое только, но границы сознания расширяет лучше любого «Кагора»! И достает косяк размеров гигантских…

– Кого достает? – Игорь Сергеевич перестал улыбаться и покрутил головой в недоумении.

– Не «кого», – вздохнул молодой человек, – а «что». Косяк он достал, Игорь Сергеевич. Ну Санты-Марии предложил отцу Фармазону покурить.

– Санта-Мария? А это что еще такое?

– Господи… – тяжело вздохнул Павлик. – Ну Марья Ивановна это, как в народе говорят. Или конопля, если хотите…

– А-а-а, – понимающе усмехнулся его собеседник. – Вот оно что…

– Именно. Вася-то совсем не пьет алкоголя, а вот к Санта-Марии у него отношение очень теплое и особенное. Он и растит ее сам, разговаривает с ней. Музыку ей, не поверите, ставит, пока она сил набирается. Лучше всего, говорит, она мантры разные воспринимает. Я уж не знаю, сколько в этих словах правды, но от одной затяжки, как сейчас помню, я чуть рассудок не потерял. Это как раз та самая была, которая у него под мантры росла под индуистские. Говорят, в Голландии научились атомную траву выращивать. Чушь все это, я вам доложу! Вот у Василия она точно атомная. Я как сделал одну затяжку, так себя горшком цветочным ощутил немедля. И в таком дивном состоянии пару часов провел, пока двигательная активность не появилась…

– И вы курите? – Игорь Сергеевич смотрел с веселым интересом.

– Редко очень, – пожал Павлик плечами. – У меня к Санта-Марии особенное отношение. Для релаксации, как многие сейчас делают, я курить не люблю. А вот на церемонии если, на лоне природы и у костра – можно вполне. Для меня, Игорь Сергеевич, Санта-Мария – это растение силы со всеми вытекающими последствиями. Вот я стараюсь с ней очень близких отношений-то и не выстраивать, чтобы она не начала мной рулить да командовать! А Василий с ней – «на ты». Я ему сколько раз говорил, что перегибает палку он, а он мне одно талдычит: с силой, мол, можно только так! Нужно, говорит, брать ее за рога, силу то есть, и вперед – в просторы непознанного!

– А почему «растение силы»?

– Да по определению, – Павлик пожал плечами. – Это же все – растения силы. И грибы, и аяваска, и кактус мексиканский волшебный – пейот, и мухоморы, и Санта-Мария та же самая. Вы как один раз попробуете растение любое, так сразу и поймете, почему их так называют. Там же – сила сплошная! А вообще, – он усмехнулся, – это к любому растению относится, если уж начистоту. Огурцы, может быть, тоже растение силы. Только силу из огурцов взять сложнее, чем из грибов, допустим. Грибы съел – и все само собой случится, как опыт и практика показывают. Силы, обычно, полные штаны бывают. И прет она, и прет, уже думаешь, куда бы ее девать, силу эту, и как бы поток ее прекратить, а она – нет, продолжает изливаться! А с огурцами возиться нужно, работать учиться, – Павлик рассмеялся. – Это, конечно, шутки все, но в каждой шутке, как известно, только доля шутки есть. А все остальное – горькая и сермяжная правда жизни. Вот Василий отцу Фармазону этот косяк-то и предложил. Сам закурил сперва, а потом ему протягивает – причастись, дескать, святой отец! Сейчас, посулил, все чакры сразу у тебя откроются и снизойдет на тебя свет знания высшего!

– И что отец Фармазон? Неужели?.. – Игорь Сергеевич фразу заканчивать не стал и с веселым недоверием просто смотрел на водителя.

– Угу, – Павлик утвердительно кивнул. – Вначале он вроде как насторожился: зельем, говорит, бесовским, хотите воина православного взять? Не выйдет, мол! А потом как про чакры услышал да осознал, что нет у нас больше в заначке ничего, так точку зрения свою и поменял. Давай, говорит, отрок, зелье свое и смотри, как победю я сейчас зверя этого подлого и коварного!

– Прямо вот так? – Игорь Сергеевич громко расхохотался.

– Прямо вот так. Взял и такую затяжку нехилую сделал, что мне при одном взгляде заплохело, – с улыбкой заверил его Павлик.

– Победил?

– Ага, но только не сразу. Вначале сидел и молчал. Потом одними только глазами вращать принялся: по часовой стрелке, потом – против. И мне бы оставить его в покое, конечно, тогда, но уж больно завел он меня рассказом про батюшку их и душу его. Давайте, говорю, святой отец, разбираться все-таки, кто у вас там в действительности-то живет и опыт жизни получает. Если душа батюшки вашего живет, то не очень понятно, кто умереть, собственно, мог, и уж тем более непонятно, чем ваш батюшка тогда занимался. А если батюшка, как вы говорите, опыт жизни сам получал и помер сам, то совсем непонятно, зачем душа во всей этой конструкции нужна и какие она функции выполняла. Тут, дескать, кто-то один – лишний явно, про это еще Оккам небезызвестный говаривал…

– Оккам? – Игорь Сергеевич наморщил лоб. – Что-то я такое слышал…

– Разумеется, слышали. Вы же человек образованный. Про Оккама почти все слышали, по-моему, и про принцип его: не нужно плодить лишних сущностей без нужды! Вот я отцу Фармазону на эти нестыковки и указал, а он уперся. Нет, говорит, конечно, душа живет и опыт жизни получает, но и батюшка – тоже! Здесь я опять заводиться потихоньку начал, – он вздохнул. – Хотя и предупреждают: грешно смеяться над больными людьми! Вот мы с Василием и принялись его потихонечку стебать по поводу этих двоих живущих: батюшки и души его. Но он и сам, как мне кажется, уже понемногу понимать стал, что «дурку гонит». Тут всякому разумному существу ясно должно быть, что жить только кто-то один может: либо человек, либо душа его. А если они оба живут, то в таком разе уже патологоанатом нужен префронтальную лоботомию делать. Это же уже клиника серьезная, коли такие вещи да на полном серьезе говорить начинают!

– И что отец этот святой, как из положения вышел?

– А как ты из него выйдешь-то? – Павлик пожал плечами. – С такой шизофренической картиной бытия из сложившегося положения выйти в принципе никак невозможно. Это же, действительно, шизофрения полная и безоговорочная получается. Вы ведь гляньте, что у них происходит-то, у попов. Вначале про душу вечную и бессмертную талдычат, которая живет и опыт земного бытия получает. Потом начинают волосы под рясой рвать и умершего совместно с прочими добрыми людьми оплакивать. Представился, дескать, раб божий, помер бедняга! И родственники плачут, и батюшка скупую мужскую слезу пускает… А ведь тут вопрос первоочередной: а кто жил-то, собственно? Кто опыт жизни получал и каким образом? Если душа какая-то жила и опыт жизни получала, тогда ведь тело – просто одежка для той души получается, как рубаха, к примеру. Но ведь никто по поводу рубахи износившейся истерики не устраивает? Люди, конечно, с ума давно уже сходить начали, но про похороны рубахи, пусть и любимой, я ничего еще не слышал, – Павлик фыркнул. – А тут сплошное раздвоение парадигмы получается! И человека оплакивают – тело мертвое, и про душу еще что-то говорят. И что, выходит, они оба, что ли, опыт жизни получали? И тело, и душа загадочная? Ню-ню, – он ехидно усмехнулся и покачал головой. – Тут уже клиникой полноценной пахнет для всех соучастников сей позитивной мировоззренческой парадигмы.

– Вас послушать, молодой человек, так никто, кроме вас, ничего не понимает. Один вы истину видите, а остальные во мраке тотального заблуждения пребывают, причем безо всякой надежды на спасение из тьмы кромешной!

– Меня послушать, Игорь Сергеевич, – Павлик протестующе замотал головой, – так это почти никто из людей думать в принципе не умеет и даже не желает. И я вам более того скажу: это, по большому счету, нормальная ситуация. Когда люди думать над чем-то начинают, размышлять, так уже не люди получаются в итоге, а человеки! А люди-то, они все на веру принимают, как котята слепые. И лучшее тому доказательство – пример с отцом Фармазоном. Он же по роду деятельности хоть что-то знать и понимать должен, чтобы в массы свет истины нести. А какую он истину может принести, если сам, как котенок слепой? Он же, пока косяк Васин не покурил, даже размышлять связно не мог!

– А что, с косяком дело лучше пошло? – собеседник добродушно рассмеялся. – Прозрел?

– Это вряд ли, – усмехнулся молодой человек и почесал нос. – Не то чтобы прозрел, но задумался хоть на время. Когда мы его троллить-то начали с вопросом кто жил, собственно, и как, он и задумался малеха. Не, говорит, если так-то разбираться, конечно, душа батюшкина жила, а тело – батюшка то есть – оно вроде бы и не жило себе, выходит, вовсе! Но у самого в глазах – сомнения плещутся. А я его давай про душу пытать: что это такое, спрашиваю, и как живет эта ваша загадочная субстанция? Как опыт бытия получает? Посредством чего? Механизм, говорю, меня отец Иммануил, интересует! Но тут, я вам уже говорил раньше, – конфуз полный. Мычит отец Фармазон, блеет чего-то на все мои вопросы. Мы с Василием из него, как клещами, определение тянем, но максимум, чего добиться смогли, так это откровения трансцендентного, что душа – это «пес его знает, что такое, но вечное и бессмертное»! И смех, и грех, – отмахнулся Павлик, – да тут – ладно, простительно. Душе, как христиане выражаются, действительно, определения-то толком и не дашь. Не на что там ярлык повесить или бирку. Вот и у нас так же вышло. А потом давай мы его с душой дальше пытать: а что, спрашиваю, у каждого своя душа, выходит? У вас, говорю, отец святой, душа от моей как-то отличается? Конечно, говорит! Моя душа – это моя душа! А твоя, мол, отрок, – это твоя! Ну я его и спроси, – Павлик аж прыснул. – Если душа – это пес его знает, что такое, но вечное, то что же у нас в итоге-то получается? Ваша душа, святой отец, – это, выходит, «пес его знает, что такое, но вечное и ваше», а моя душа, стало быть, – это «пес его знает, что такое, но вечное и мое»? Так, что ли, говорю, отец святой, по-вашему, получается? Как одно «пес его знает, что такое, но вечное» от другого «пес его знает, что это такое, но тоже вечного» отличаться может? И в чем, интересно, эти самые, которые и «пес его знает, что такое», и «вечные», различия имеют? Меня, – он хмыкнул, – очень интересовало в тот момент, как он из этой истории выкручиваться будет. С тем, что душа – это «пес его знает, что это такое», я, в теории вопроса, согласен: вечной субстанции, ежу понятно, определения словесного не дашь. Но вот каким образом одно «пес его знает, что это такое» от другого точно такого же отличить – вот это, право слово, выше моего разумения!

– И как выкрутился отец святой?

– Фарисей ты, говорит, отрок! – Павлик расхохотался. – Впрочем, он уже говорить с трудом мог в тот момент. После Васиной травы некоторые вообще молчат по нескольку часов, так что отец Фармазон еще приличным бойцом себя показал. Но пылу в нем уже поубавилось. Сидит, на куст жасмина смотрит, а глаза – добрые-добрые! И забавлять его, видно, все окружающее начало. То бутылку коньяка в руки взял, начал мир через нее разглядывать, то ложечку чайную в пальцах крутит да хихикает. Втыкает, короче, понемногу в благость мира окружающего святой отец и лепостью необусловленной наслаждается. Я смотрю: такое дело – сходил, калейдоскоп ему принес…

– Калейдоскоп? – удивленно рассмеялся Игорь Сергеевич.

– Его, – Павлик усмехнулся. – Клевая, между прочим, штука. Вот я ему его и дал, а у него аж слезы на глазах от радости выступили! Вцепился в девайс, аки утопающий в круг спасательный, и пропал с концами! То на солнце посмотрит, то – на жасмина куст. Хихикает, улыбается, но молчит. Потом его отпускать потихоньку начало, и тут за него Василий взялся. Как, говорит, святой отец к Кришне относитесь? Тот, не поверите, всю благость и лепость в один момент и растерял. Как давай плеваться да ногами топать, дым из ноздрей повалил! Блуд, говорит, это и дурман для отроков непросвещенных! Нету, говорит, никакого Кришны, не было и не будет! И не говорит, даже, а рычит, точнее уж. Реально лев форменный: борода дыбом, глаза кровью налились… А Василий ему – свое: Кришна, говорит, живее всех живых, и вообще, дескать, между первым космическим кораблем и вторым перерыва глобального быть не должно! Бах! – второй косяк из кармана тянет. Ну отца Фармазона-то уже и уговаривать особо не пришлось. Он, как выяснилось, человек увлекающийся. И они второй «взорвали»… А потом, – Павлик помрачнел, – у меня срочный звонок на телефоне нарисовался. В Москву рвать нужно, причем – немедля. Я хотел этих двух с собой захватить, а оно – без малейшей возможности. Василий из кармана варган достал и начал батюшке показывать, как играть на нем. У того, не поверите, глаза совсем нехорошим огнем засветились. Варган ухватил, несколько минут к нему приноравливался, а потом такое выдал, как будто алтайским шаманом в прошлой жизни был! Василий бубен еще притащил… И с этого замечательного момента они оба окончательно сгинули. Отец святой на варгане наяривает, Василий с бубном вокруг танцует… Ну куда таких в Москву? Не ровен час, остановят на дороге, так в дурку сразу всех оптом сдадут, сие великолепие увидев. Вот я Васе инструкции выдал: где ключи, как дом запереть… Ну и в Москву рванул…

Павлик помрачнел и надолго замолчал, наверное, от пресса воспоминаний о днях минувших, но его благодарный и заинтересованный слушатель на мхатовскую паузу, судя по всему, был не согласен и прекратил ее немедля, из вежливости помолчав от силы лишь секунд десять.

– И что? Дальше-то что было?

– Дальше-то? Дальше беда случилась, – Павлик помрачнел еще больше. – Хотя подробности-то уже много позже во всей своей красе и в полном объеме проступили. Они же, эти два кренделя, что удумали? Василий отцу Фармазону предложил глаза на мир окружающий открыть, и так открыть, чтобы мир совсем небывалыми красками в один короткий и ослепительный миг расцвел. А тот, как Василий потом рассказывал, спрашивает: что, дескать, еще сильнее расцветет мир, чем сейчас? А Василий ему в ответ: это, говорит, отец Иммануил, вообще тень бледная, а не краски! А вот ежели, мол, до берлоги моей доберемся, там все и увидишь воочию! Ну долгих уговоров не потребовалось, понятное дело. Так они и рванули в Москву: на автобусе, с бубном и варганом…

Игорь Сергеевич оглушительно расхохотался, на что Павлик лишь мрачно покивал:

– Угу… Это сейчас смешно, а как их не повязали тогда, сам диву даюсь! Вы себе представьте только пару эту! Один в рясе, бородатый и на варгане фигачит, как шаман потомственный, второй с бубном вокруг него приплясывает и «Харе Кришна!» поет. Но ничего – добрались без происшествий вроде бы. Единственное, Василий рассказывал потом, еле оттащил он отца Фармазона от гопников каких-то. Это уже в Москве было, недалеко от Васиной берлоги. Гопники эти над ними смеяться вздумали, а это, – он криво ухмыльнулся, – реакция вполне логичная, кстати. Тут любой нормальный человек смеяться начал бы, со слезами, конечно, вперемешку. А отец Фармазон озверел сразу, и – в бой! Глаза, как Вася уверял, кровью налились, дым из ноздрей, чуть ли не копытом землю роет… Короче, чистый Конек-Горбунок вместо служителя культа перед гопниками возник. И давай им втолковывать, что прямо сейчас этот варган им в задницы будет засовывать, всем по очереди причем. А потом, если кому мало покажется, еще и бубен туда же определит! Гопники вроде бы хотели поначалу вызов принять, но батюшка принялся крест с шеи стаскивать с явной целью в конфликте назревающем его использовать. А отец Фармазон, кстати, – Павлик усмехнулся, – мужик не очень-то мелкий, если уж так говорить. А скорее, даже крупный мужчина вполне. И когда вот такой бородатый демон начинает крест с шеи снимать, да явно не с мирными целями, тут уже не только гопник нормальный испугается, а вообще любое разумное существо подальше держаться предпочтет! Гопоту в миг сдуло…

Игорь Сергеевич смеялся беззвучно, только слезы вытирал. Павлик искоса посматривал сначала, а потом, не выдержав, тоже расхохотался.

– Согласен, картина маслом, конечно. Репин был в тот момент нужен, или Шишкин какой-нибудь. «Отец Фармазон, изгоняющий бесов из гопников»! Не картина, а находка получилась бы. Короче, добрались они до дома Василия, и там-то беда и произошла, – он снова помрачнел и надолго умолк, сосредоточенно уставившись на дорожное полотно.

– Не томите, Павел! Что там случилось-то?

Павел неопределенно покрутил головой, тяжело вздохнул и помрачнел еще сильнее, хотя, казалось, это было просто невозможно.

– Дальше-то? А дальше, Игорь Сергеевич, случилась психоделическая дефлорация отца Иммануила…

Конец фразы утонул в громовом хохоте. Смеялся Игорь Сергеевич долго. После чего он утер слезы, прокашлялся и немного утомленно помотал головой, с трудом переведя дух.

– Ну вы даете, молодой человек! Вы же меня чуть не угробили… Даже живот свело, – он снова коротко хохотнул и действительно со стоном схватился за бока. – Нет, все – не могу больше! Господи, за что это вы так категорично-то? Точно, максималист!

– Я-то? Да упаси меня Орел наш Говинда! – Павлик протестующе замотал головой. – Вы вот меня все в каком-то максимализме упрекнуть норовите, а в действительности дело-то в другом совсем! Я же просто суть вещей и явлений передать точно хочу, без вуалей разных и красивостей…

– Да почему ж строго-то так?

– А как еще это назвать? – Павлик удивленно пожал плечами, не отрывая взгляда от дороги. – Это ведь опять принцип аналогии рулит: «Как вверху – так и внизу, как внутри – так и снаружи». Тут, Игорь Сергеевич, все, как у нормальных людей. Сами судите… Вот когда у девушки самый первый раз с молодым человеком случается, это ведь тоже по-разному назвать можно. Если свечи горят, в цветах все утопает, простыни белоснежные там или шелковые, так это вполне себе на инициацию тянет. Посвящение в таинство женщины то есть. А если из всех украшений – только бутылка «Три семерки» на тумбочке да прыщавый лик инициатора, то это, извините, даже при самой буйной фантазии и романтическом складе ума таким высоким словом назвать язык не повернется. Так же и у наших орлов получилось. Когда у тебя с трудом варган отобрали, на продавленный диван положили и принудительно в дебри бессознательного начали тебя определять, что это такое, как не дефлорация психоделическая? Что было, так и назвал, со всей космической прямотой, как говорят в народе…

Игорь Сергеевич снова расхохотался. Он стонал, держался за бока, но смеяться не переставал. Чуть успокоившись, лишь бессильно покачал головой:

– Точно, не своим делом занимаетесь, молодой человек! Вам книги писать нужно, на радость людям и мирозданию!

– Угу, – мрачно согласился собеседник и саркастически хмыкнул. – Дефлорация отца Иммануила в трех частях, с прологом и эпилогом, – он и сам рассмеялся. – Кто знает, может, когда-нибудь и соберусь…

– Так что сделал-то Василий ваш?

– Аяваской отца Иммануила напоил!

– Аяваской? Вы в ресторане вроде про нее рассказывали? Или я путаю что-то?

– Не, не путаете, – Павлик одобрительно кивнул. – Отличная память у вас, Игорь Сергеевич! Именно «лозой мертвых» и потчевал Василий отца Иммануила…

– «Лоза мертвых»? Странное какое-то название…

– Ничего странного, Игорь Сергеевич, наоборот. Особенность характерная ее в том, что, выпив аяваску, люди очень часто опыт умирания испытывают. Поэтому так и назвали…

– Что, по-настоящему умирают?!

– Да нет, конечно, – досадливо мотнул головой Павлик. – Но у вас тут опять – подмена понятий и игра слов. Когда вы опыт какой-то испытываете, пусть во сне, а уж тем более под растением силы, то без разницы, в реальности вы умираете или нет. Можете мне на слово поверить, – он хмыкнул. – Хотя вы и по моему рассказу про сны сами все понять должны были, да и ваш сон – тоже пример годный. Вы опять пытаетесь «взаправду» от «невзаправды» как-то отделить, а делать этого нельзя. Когда сознание ваше опыт какой-то получает, нет для него никакой разницы – взаправду это все происходит или так, игры разума…

– А где же ваш Василий эту аяваску достать умудрился? У нас тут, чай, не Южная Америка?

– А вот это моя вина самая главная и есть, – Павлик тяжело вздохнул и не менее горестно кивнул. – Это я всегда аяваску попробовать мечтал. Ночей не спал, все видел, как волшебными ключами дверь в вечность открываю! Был у меня такой период, когда казалось, что все дело в них – в ключах. В смысле, что только подходящий подберешь, так долгожданная свобода нас в свои гостеприимные объятья тут же и примет! С грибами-то я наэкспериментировался предостаточно, вот чего-то большего и хотелось! Слухов-то про аяваску между искателями духа много ходило, поэтому в иллюзии и прибывал. А тут брат Анатоль очередную группу в Перу повез и мне гостинец-то и притащил, просьбам моим настоятельным внемля! Но пока вся эта петрушка крутилась, у меня парадигма очередной раз поменялась, – он усмехнулся и посигналил перебегавшей дорогу собаке. – Я уже тогда потихоньку соображать начал, что не в ключах волшебных дело, а в другом совсем. И когда дошел до меня гостинец, я уже перегорел… Понял, что для вечности совсем другие ключи требуются. А у Василия, как он про гостинец узнал, чуть крыша не поехала. Тому только дай что-то новое. Вот он у меня ее и выклянчил. И надо же, добрая душа, такой редкий стафф на совершенно незнакомого святого отца перевел! Бодхисатва, одним словом!

– Так он что, этот гостинец ваш святому отцу дал?

– Угу. Именно так и вышло, как вы говорите. Я когда узнал, чуть не убил его. Ты что же, говорю, сукин сын, творишь с людьми неподготовленными?! А ему – как с гуся вода! Я, говорит, во-первых, обещал отцу Иммануилу, что мир у него враз красками цветными наполнится, а во-вторых, мол, видел он, что готов ученик. Отца Фармазона то есть в ученики он записал! – Павлик восхищенно прицокнул языком. – Красавец, что скажешь!

– И как? Расцвел мир у батюшки? Сбылись надежды отца Иммануила? – Игорь Сергеевич с трудом сдерживал смех, и глаза его снова определенно повлажнели.

– С избытком, – с неистребимой мрачностью заверил его рассказчик. – Причем такими, что любой экспрессионист локти бы грыз от зависти. Аяваска, я вам доложу, – это не абсент какой-нибудь вшивый. Да и Вася, как потом выяснилось, ни разу не жлоб оказался: всю бутыль напитка священного отцу Фармазону скормил. А там, между прочим, на трех здоровых джедаев доза была!

– И как отец Иммануил?

– Тяжело. Тут, Игорь Сергеевич, штука еще в том, что у аяваски один эффект сильный имеется. Тушку физическую она очень основательно чистит. Если грязный внутри человек, не готовый, так и коньки запросто двинуть можно. У индейцев к ритуалу этому неделями подготовка длится. Постятся они, на воде одной сидят. И физическое тело чистят, и в ментальном плане готовятся. А тут – после ноль-пяти коньяка, варгана и склоки с гопниками товарищ в бездны Юнга при помощи «лозы мертвых» погрузился! Если бы кто посторонний рассказал такую историю, так я бы сто процентов вердикт вынес: гонит.

– Так как же прошло-то все? – продолжал допытываться Игорь Сергеевич.

– Да говорю же: тяжело! Меня-то там не было, могу только с Васиных слов судить. Они как вошли в квартиру, он у отца святого варган отобрал, ну не без труда, разумеется, на диван уложил и начал ему стаканами напиток сакральный подносить. А ее пить, – Павлик гримасой изобразил степень крайнего отвращения, – не амброзия, короче, ни разу, как знающие люди уверяют! С трудом глоток сделать можно, а отец Фармазон, с Васиных слов, пару стаканов, чуток поморщившись, саданул. Ну вот Василий его на диван уложил и давай ему «Бхавад Гиту» вслух читать, – он прыснул. – А у того реакция на Кришну чрезвычайно стойкая оказалась, так тут же еще и аяваска! Не успел святой отец дым из ноздрей пустить да рыкнуть толком, как его в бараний рог скрутило! Василий только ведро подставить успел!

– Тошнило?

– Тошни-и-ило?! – Павлик изумленно вытаращился на соседа, отчего машина глубоким нырком ушла с курса. Чертыхнувшись сквозь зубы, он вернул ее обратно и сосредоточился на дороге. – Тошнит, Игорь Сергеевич, если хотите знать, с бананов несвежих! А с аяваски – рвет! И рвет не так, как при отравлении пошлом. Брат Анатоль рассказывал, что там у них на церемониях бывало, да и свои впечатления передавал. Но там же, повторюсь, все подготовленные люди-то! Чистятся, постятся, да и по жизни многие вполне себе здоровый образ жизни ведут. И тех, как уверяют, часами долгими на куски раздирает. А тут – святой отец после шашлыка и бутылки конины! Ну, Вася рассказывал, что досталось тому несладко, конечно, – Павлик покачал головой и снова прицокнул языком. – Но бойцом оказался отец Иммануил, как потом выяснилось. Хотя, как он живым и здоровым остаться умудрился, для меня вообще загадка великая. Но полоскало его часа полтора, да так, что Василию чуть ли не ведро менять пришлось. Потом вычистило его, видимо, и приняла мать-аяваска его в свои ласковые объятия!

– Да вы что?!

– Точно! По словам Василия, аки лев умирающий, свернулся отец Иммануил на диванчике и отчалил в бездны непознанного.

– А что видел-то он?

– Так кто же знает-то? – Павлик пожал плечами, не отрывая глаз от дороги. – Сам отец Фармазон подробностей лишних никому до сих пор не рассказывает особо, а Василию же не заглянуть было, где неугомонный искатель обитался. По внешним признакам, по всем мирам его протащило. И по нижним самым, и по верхним, – молодой человек улыбнулся. – Вначале, как Василий рассказывал, и скулил тот, и стонал, и слезы текли из глаз. И видно было, что не от радыости текут, а совсем по другой причине. А потом, говорит, успокоился вроде, расслабился. На губах – улыбка, как у Джоконды, бородатой только. Я эту картину долго потом представить пытался: лежит этакое чудо, на дикого вепря «Ы» похожее, и улыбается нежно… А Василий ему все эти пять часов «Бхавад Гиту» и читал. На подкорку писал отцу святому информацию. Двадцать пятый кадр своеобразный. Чуть ли не два раза, говорит, от корки до корки успел святую книгу отцу Иммануилу прочесть. Но это – с его слов, меня-то там не было, – он снова тяжело вздохнул. – Меня только последствия потом уже коснулись.

– Последствия? А у вас-то какие последствия после этого? – недоумевал Игорь Сергеевич. – Вас же там, насколько я понимаю, и не было вовсе.

– Не было, – Павлик угрюмо кивнул. – Меня не было, а последствия были. И тяжелые, кстати, последствия. Я же, как расстался с ними, выкинул из головы все, благо, и своих забот хватало. А через день тетушка звонит. И не просто звонит, а аж воет в трубку, будто труба иерихонская. Я вначале и не понял ничего, – он скорбно покачал головой, – а потом доходить начало. Тетушка мне кричит: ты что, дескать, ирод, с отцом святым сотворил? А я откуда знаю, что с ним случилось-то? Я же – ни в зуб ногой! – он хмуро пожал плечами. – Ну давай, естественно, Василию звонить, информацию поднимать. А он и сам не особо в курсах. Как выяснилось, отец Фармазон после путешествия своего, как только отпускать его аяваска начала, на улицу сразу и ломанулся. Если верить описанию Василия, глаза горят, борода – дыбом, ряса мятая… Короче, не служитель культа добропорядочный, а покоритель внутреннего космоса после удачного инсайта. Василия одно насторожило: отец Фармазон ему крест свой на память подарил, которым он гопников гонять хотел, а сам гирлянду себе на шею соорудил по-быстрому. Шпагат какой-то у Василия выпросил и кактус с подоконника на эту гирлянду извел. Вася уже сам не рад был, даром что много чего странного повидал, но его, говорит, уже не остановить было. А тот кактус на шпагат нанизал, гирлянду – на шею, сам на варгане на ходу наяривает и – к дверям. Ну а что его, держать, что ли, силой? Василий и отпустил. И уже потом, из третьих уст пошли подробности всякие… Мы из них полную картину анабасиса отца Фармазона и составляли, – Павлик хмыкнул и пожевал губу. – Он сразу в свой храм ломанулся, где служил. В таком вот виде, как от Василия ушел, прямо на службу и заявился! А его там и потеряли уже, на ушах все стоят! Где это, говорят, наш дорогой святой отец?! А тут и он, собственной персоной! Что, заждались, говорит, сукины дети? А я – вот он, прошу любить и жаловать! И ладно бы, – страдальчески поморщился невольный провокатор скандального анабасиса, – только внешний вид… Тут списать многое можно на неустроенность внутреннюю, если, конечно, базу соответствующую подвести. Так он ведь резко и в самые массы идеи те понес, которыми прозрел во время путешествия давешнего! Вначале, говорят, кричал, что Кришна – аватар господа нашего Иисуса Христа, потом про короткий метод достижения Царствия Небесного втолковывать всем принялся. Тут, ясное дело, подробности восстановить почти невозможно, – Павлик мотнул головой, – одни слухи. Но парадигму он не только себе сломал, а всему прогрессивному сообществу в лице собственного прихода. Бесился, говорят, когда его вязать свои же начали. Короче, почудил отец Фармазон изрядно. За что его буквально на следующий день из прихода вежливо и попросили…

– Мать честная, – Игорь Сергеевич сокрушенно охнул. – И что же он?

– Как что? К Василию, естественно, ломанулся. Взял несколько бутылок «Кагора» своего любимого, и – к нему. А тот его, разумеется, принял и утешил. Этому же паразиту только бы постебаться над ни в чем неповинным человеком, – устало вздохнул Павлик. – Он ему и погнал теорию: на фига, мол, тебе, святой отец, скукота эта вся? Ты же, говорит, уже господа нашего Кришну почти увидел, понимаешь ведь, как оно все тут устроено? Тебе, дескать, теперь одна дорога – короткий и прямой путь на небеса, как и положено всем титанам духа. И начал бедолаге экспресс-курс по достижению третьего внимания втюхивать, чтобы окончательно психическое здоровье бывшего служителя культа подорвать…