Читать книгу: «Исповедь геолога»

Name: Исповедь геолога
Author: Олег Чистяков
ISBN: 979-5-91187-489-5

Олег Чистяков

Шрифт:

* * *

Маршруты по Чукотке

Посвящается геологам 50-х годов XX века, принимавшим участие в освоении Крайнего Севера

1955

Год моего становления

Встреча Нового года

Начинаю свою повесть с 1955 года. К этому времени я уже прожил три года на Чукотке в заливе Креста, в поселке Эгвекинот.

В настоящее время поселок Эгвекинот – это жемчужина Чукотки. Самые светлые и добрые чувства остались от долгих лет (1953–1959), прожитых в нем. Там я учился и рос, там познал, что такое труд геолога, работая в Восточно-Чукотской комплексной геологоразведочной экспедиции коллектором, а затем техником-геологом. Именно с этим поселком связан выбор моей профессии. На Иультинском горно-обогатительном комбинате я проходил дипломную практику в 1966 году, здесь же в 1970 году работал над проектом кандидатской диссертации.

Перед Новым, 1955 годом в поселок привезли на грузовом самолете большую зеленую елку и установили ее в клубе. Наряжали единственную елку всем поселком. Сюда шло все: игрушки, сделанные руками школьников и взрослых из цветной бумаги и картона, конфеты различных сортов, которыми многие закусывали во время танцев вокруг елки. Всем было весело и радостно. И вот я решил сделать маме подарок – собрать дома свою елку из веток карликовых берез и ивы, которые росли в распадке.

У геологов я попросил топор, взял одностволку 16-го калибра тульского производства, веревку, положил в карман кусок хлеба, патроны, нож, с этим снаряжением встал на лыжи и быстро пошел прямо от дома, через весь поселок, к распадку. Вскоре показались ветки, торчащие из-под снега, пришлось немного повозиться, откапывая ствол с ветками, который я выбрал. Срубив его и отдельно еще ветки, я направился домой.

С мамой мы установили ствол в ведро, закрепили его, подвязали дополнительно ветки к стволу и начали делать игрушки из разноцветной бумаги: хлопушки, клоунов, фонарики, гармошки. Повесили на ветки шоколадные конфеты в красивых фантиках, печенье, яблоки, которые на кораблях завезли поздней осенью.

Наша импровизированная елка засверкала и стала очень нарядной.

За мамой зашла ее подруга, и они пошли встречать Новый год в свою компанию. Надо сказать, что компании были везде, во всех комнатах нашего двухэтажного многоквартирного дома. Сам дом был построен заключенными из каменных плит, которые они добывали в распадке и на горе возле поселка. Ко мне зашел мой приятель, и мы пошли в молодежную компанию: крики «ура!», песни и пляски.

«С Новым годом!» – кричали все, и кто-то дал мне алюминиевую кружку с каким-то напитком. Все кричали: «Пей до дна!» Потом я почувствовал, что пол уходит из-под моих ног. Я понял, что надо идти к себе домой. Собрав последние силы, встал, шатаясь, вышел в коридор. Мне нужно было пройти семь комнат, но меня бросало от стены справа к стене слева, в какой-то момент я проскочил левую стену и ввалился в какую-то комнату. Дальше я уже ничего не помнил.

Проснулся в своей кровати, посреди бела дня, голову поднять так и не смог.

Лежа на подушке с компрессом на лбу, я слышал сквозь дрему знакомый веселый смех мамы и других людей.

Когда я очнулся и стал отчетливо понимать, кто я, где я, мне рассказали о моем ночном приключении, и все, сидя за праздничным столом, весело смеялись.

А было вот что: я спьяну свалился на постель, где спала жена нашего геолога Спартака Андреевича Кобелева, который вышел по нужде на улицу незадолго до моего вторжения. Вернувшись домой, он увидел, как его обнаженная жена Анфиса пытается вылезти из-под какого-то мужика на их кровати. Спартак был очень сильный мужчина, хорошо, что он был еще и умный. Освободив жену из-под моего полумертвого тела, он увидел знакомое лицо пьяного в стельку сына Ирины Григорьевны Чистяковой. Он взял меня на свои могучие руки и отнес в нашу комнату.

Мне было так стыдно и тяжело, что я поклялся себе и маме больше так не пить никогда.

Первый полевой сезон

1955 год – начало моих приключений, начало моего взросления. Наступила весна, мне исполнилось 15 лет. Мама предложила мне поехать в геологическую партию посмотреть, как геологи работают, ходят в маршруты, познать трудности кочевой жизни в палатках, у костра.

Я с радостью согласился, и мы с начальником партии Анатолием Ивановичем Кыштымовым и одним рабочим сели в кузов машины, которая шла на рудник Иультин. Шофер согласился нас подбросить на 172-й километр Иультинской трассы к переправе через реку Амгуэму.

Дальше мы пошли пешком по тундре к реке Эквиватап¹, потом вверх по реке на базу геологической поисково-съемочной партии, которая показалась вдали, как только мы прошли около 10 километров. База партии стояла на ровной, как стол, террасе вдоль реки Эквиватап. Она состояла из шести четырехместных палаток, где жили начальник партии, два геолога, два техника-геофизика, в одной – повар и еще в одной – четверо рабочих – расконвоированных заключенных из лагеря в поселке Эгвекинот. Еще две палатки служили столовой и складом под продукты.

Я быстро познакомился со всеми, подружился с одним рабочим-заключенным.

Вместе с ним носил в рюкзаке продукты маршрутным парам, а от них на базу партии – образцы горных пород и пробы. Мне это очень нравилось.

В длинных переходах на новую стоянку и перед тяжелыми подъемами в горах начальник партии поддерживал рабочих и выдавал каждому по пачке краснодарского чая. Рабочие по-особому заваривали чай: они высыпали целую пачку в кипящую на костре в чайнике воду и варили заварку, пока она не становилась черной по цвету как деготь. Затем этот чай, очень горький на вкус, с запахом березового веника в бане, разливался по кружкам, и, обжигаясь, все с наслаждением его пили с кусочком сахара вприкуску. После чего рабочие могли подниматься на любую гору с тяжелым грузом.

Однажды, переходя вброд один из притоков реки Эквиватап, мы спугнули с гнезда большого белого гуся. В гнезде, собранном из пуха, прутиков и другого материала, находились два больших гусиных яйца. Страшно захотелось яичницы, но брать их было бессмысленно, ведь на свет скоро должны были появиться маленькие гусята.

В другой раз мы увидели на противоположном берегу реки двух огромных полярных волков, каждый был величиной с хорошего теленка.

Они вышли к реке, осмотрелись и сопровождали нас некоторое время. У меня было одноствольное ружье, я выстрелил вверх, мы покричали, и волки спокойно побежали дальше по своим волчьим делам. Это была моя первая встреча с матерым зверем.

Случай на охоте

Вскоре полевые отряды возвратились из маршрутов на базу партии для проведения камеральных работ с образцами горных пород и металлометрическими пробами. У меня было свободное время, поэтому я попросил разрешения у начальника партии пройти с ружьем к озерам.

Мне дали двустволку и полный патронташ патронов. Погода была пасмурной, и дул слабый ветер. Идти по тундре и высыпкам (скопление обломков или песка какой-нибудь породы на поверхности) было хорошо, легко, и вдобавок не кусали комары.

На одном из озер я увидел одинокую утку. Заметив меня, она нырнула. Я сделал несколько быстрых шагов к воде. Утка вынырнула, я замер. Утка снова нырнула, я взвел курок и приготовился стрелять. И в тот момент, когда она показалась на поверхности глади озера, я выстрелил один раз. Утка успела нырнуть, затем вынырнуть, я выстрелил еще, потом еще и еще много раз. Вода в озерке была чистой, и под водой было видно, куда утка направляется плыть.

И в тот момент, когда она хотела уже всплыть, я выстрелил и, к моему счастью, попал.

Пришлось ждать, пока легкий ветерок подгонит ее к берегу.

К моему удивлению, я обнаружил, что у меня из 25 патронов осталось только два. Я зарядил ружье и, огорченный дуэлью с уткой, пошел в сторону базы партии.

Двустволку я держал с взведенными курками на всякий случай. И вот, поднимаясь на высыпку, столкнулся лоб в лоб с большим незнакомым зверем. Передние лапы зверя были короче задних, шкура вся в лохмотьях. Уродливость сильного, свирепого зверя дополнялась маленькой головой с большими клыками.

Ветер дул в мою сторону, и зверь не уловил моего присутствия. Позже я узнал, что это была росомаха.

И все-таки я не растерялся и нажал два курка одновременно. Выстрел дуплетом на расстоянии пяти метров сделал свое дело. Росомаха подпрыгнула и рухнула на землю.

Некоторое время я стоял в замешательстве: что делать? Патронов у меня больше не было. Пришлось достать нож, который мне подарил в поселке Эгвекинот знакомый заключенный на автобазе, ждать и разглядывать росомаху. Но признаков жизни она не подавала, и я быстро зашагал на базу партии. Вся партия вышла меня встречать. С молчаливым укором все смотрели на пустой патронташ и одну утку, которая, как выяснилось, называлась нырком.

Затем я рассказал о последнем выстреле, и несколько человек пошли со мной посмотреть на убитую росомаху. Так как я вел себя очень спокойно, то все меня шибко зауважали и просили еще раз рассказать, как было дело.

Потом этот случай они рассказывали у себя на зоне, и до меня дошла целая история о героическом мальчике, в которой я с трудом узнал себя.

Первый маршрут

Геолог Жора Харченко взял меня помощником в первый в моей жизни геологический маршрут. В мою задачу входило нести в рюкзаке мешки для проб, образцы горных пород и металлометрические пробы, кружку, пачку чая, банку сгущенного молока, хлеб и ружье.

Летом на Чукотке светлые ночи, в это время не досаждают тучи комаров. Мы вышли в маршрут. И так получилось, что рано утром, когда мы делали длинный переход по тундре, нас накрыл сильный туман. Разница температуры воздуха в горах, в тундре и дыхание большой реки Амгуэмы превратили туман в белое молоко. Сразу почему-то захотелось свернуться в калачик, лечь прямо здесь под кочку и уснуть. Туман был такой сильный, что, протянув руку вперед, невозможно было разглядеть и ее половину. Вся одежда сразу отсырела. Мы остановились, хотя надо было быстро идти, чтобы не замерзнуть.

Жора достал из своего рюкзака веревку, привязал меня к ней и растаял в тумане. Я видел перед собой кусок веревки, которая меня тянула в белое молоко тумана. Ориентиры были потеряны, но чутье подсказывало Жоре, куда надо идти. Память зафиксировала направление, где протекала река Амгуэма, и рано или поздно мы должны были к ней выйти. Внезапно подул ветерок, разорвав туман, и мы увидели летнее стойбище чукотских оленеводов. Мы зашли к ним, поздоровались. В яранге находились глава семьи – бригадир оленеводческой бригады, его жена и старуха-мать. В глубине яранги тихо сидели три девушки и вожаки собачьих упряжек.

В глаза сразу бросилась скудность обстановки и бедность, в которой жили чукчи.

Посередине яранги – кострище, где что-то варилось в большом чугунном котле. Чукча приветливо нас встретил, усадил на оленьи шкуры и разговорился с Жорой.

Жора рассказал, что мы геологи, попали в сильный туман и пытались выйти к реке. Оказывается, мы шли в правильном направлении и чуть-чуть (около пяти километров) не дошли до Амгуэмы. Жена бригадира Натыргина начала готовить посуду под еду. Она брала в руку тарелку с отколотым краем и, поплевав на нее, а затем протерев камлейкой (верхняя одежда из материи, которую чукчи надевают на кухлянку), передала нам как дорогим гостям. Мужу, себе и матери она поставила деревянные лотки. Старая чукча-мать, случайно обнажив свою грудь так, что она повисла длинной мочалкой, вытащила из кухлянки немытую левую руку и достала из котла, кипящего на костре, большую кету, порезала ее ножом и руками передала первые куски рыбы Жоре и мне, потом сыну и его жене. Очень хотелось есть, но все увиденное начисто отбило желание. Я пытался вежливо отказаться от еды. Тогда Жора мне шепнул, что нам предстоит пройти маршрутом еще более 15 километров и если я не хочу умереть, то должен закрыть глаза и съесть кету! Первый кусок я еле-еле проглотил, а дальше уже и не обращал внимания. В котле было еще несколько рыбин, и мне повезло с добавкой. Поев только одной рыбы, так как больше ничего не было, ведь свою сгущенку и хлеб мы съели еще вчера в маршруте, приступили к чаепитию.

Снова повторилась процедура гостеприимства. Жена оленевода взяла чашку, поплевала в нее, вытерла камлейкой, то же самое она проделала с блюдцем и хотела нам их передать. Жора увидел мое выражение лица и поспешил достать свою кружку, я последовал его примеру и достал свою алюминиевую кружку.

Мы отдали чукчам последнюю пачку заварки и с удовольствием выпили по кружке крепкого, пахучего чая.

Оленевод и его жена сели в нарты и направились к стаду оленей. В яранге остались три сестры и бабушка-старушка. Дальше произошло событие, которое осталось в моих воспоминаниях на многие годы. Я проснулся от того, что кто-то меня сильно тормошил. С трудом открыв глаза, увидел трех сестер по пояс обнаженными, стоящими в ряд у моих ног. Старшая меня спросила: «Будешь?» – и показала на себя и на других сестер, мол, выбирай.

Мне исполнилось 15 лет, я не понял их намеков, но на всякий случай сказал «нет» и, быстро повернувшись на правый бок, уснул. Через некоторое время меня снова разбудили. Я открыл глаза, передо мной стояли те же девицы. На этот раз предложили мне раздеться догола и пригласили в полог (теплое спальное место, сделанное из оленьих шкур), где спят вповалку раздетыми. Я снова отказался и попытался уснуть.

Жора спал, но плечи его странно вздрагивали. Затем он сделал вид, что проснулся, и сказал мне, что надо уже двигаться дальше.

Мы распрощались с чукчами и пошли добивать свой маршрут. Хитрец Жора иногда вдруг начинал заливаться смехом, предвкушая, как будут смеяться над его рассказами все в геологической партии.

В конце августа ночи стали холодными, залетали белые мухи. Лето 1955 года пролетело быстро. Пора возвращаться домой в поселок Эгвекинот и готовиться к школе.

Рыбалка

В один из погожих дней перед началом занятий в школе мы с ребятами отправились на катере на противоположный берег залива Креста, где недалеко от аэродрома вдоль берега хорошо шла кета. В небольшой гавани мы собирались поставить сеть и ловить кету сетью.

В это время прилетел самолет Ил-14 из Магадана, на котором прилетели три учительницы, окончившие институт и получившие распределение в нашу школу. Мы с ними познакомились.

В ожидании катера из Эгвекинота пассажиры Ил-14 бродили по берегу залива, собирали гальку, играли в волейбол и радовались хорошей погоде. Мы с друзьями заигрались и совсем забыли, что не привязали плот, который отнесло отливом далеко от берега.

Подошел катер, все поднялись на борт, капитан согласился высадить меня на плот. Катер на малых оборотах плавно подошел к плоту, я осторожно спустился на него. Все пассажиры с самолета советовали мне вернуться на катер, но желание показать себя храбрым перед учителями перебороло разумное решение. Я взял в руки доску, оттолкнулся от борта катера и стал грести к берегу. Было очень страшно, вокруг небольшого по размеру плота тихо плескалась черная вода бездонного залива Креста. Катер быстро удалялся, а я остался один и, стоя на коленках, медленно греб к берегу. Затем мы поставили 10-метровую сеть и через минут тридцать на плоту проверили ее содержимое. Рыбалка удалась, за три-четыре таких захода рюкзаки были набиты большими кетинами с икрой.

Этот год был годом моего становления. Из маленького московского мальчика я постепенно становился взрослым пацаном.

Друг Пальма

В ноябре знакомый геолог и секретарь райкома комсомола, по национальности чукча, взяли меня на охоту на куропаток, которые водились в распадках по склонам сопок в большом количестве. С нами была собака, и завали ее Пальма.

Уже на обратном пути нас застала пурга. Геолог сфотографировал нас с чукчей, и мы быстро пошли домой в поселок Эгвекинот. Пурга усиливалась, а нам надо было обойти еще сопку и по распадку выйти в поселок. Но это расстояние в несколько десятков километров преодолеть было тяжело.

А дальше мы совершили глупость, которая могла бы нам стоить жизни. Геолог и чукча приняли решение не обходить эту сопку, а прямо подняться на ее вершину высотой 1200 метров и спуститься по ней с другой стороны в поселок Эгвекинот. Снег слепил глаза, ветер сбивал с ног, хотелось заснуть, но Пальма не давала нам этого сделать. Собака бегала от геолога ко мне, от меня – к чукче и своим поскуливанием как бы говорила, что не надо дальше идти в гору. Однако мы упрямо шли вперед, спускаться обратно было уже поздно. Усугублялось это положение еще и тем, что нас не смогли бы найти вообще. Когда мы наконец-то поднялись на сопку, оказалось, что до предполагаемого спуска еще надо пройти несколько километров, преодолевая снег и ветер. Наступил вечер.

Измученные, мы увидели внизу в просветах между снежными зарядами долгожданный поселок Эгвекинот. Он сверкал огнями уличных фонарей, поселкового клуба, лагерей заключенных, где-то и мое окно – нашей с мамой теплой комнаты, расположенной на втором этаже двухэтажного каменного дома.

К нашему ужасу, мы обнаружили, что спуститься с сопки мы вряд ли сможем, так как внизу – целая гряда скал, и мы обязательно в них врежемся. Я вспомнил, что левее этой гряды есть очень крутой распадок, который становился более пологим книзу. (Мы с ребятами катались с этой сопки на лыжах.) Подошли к началу распадка. Иного выхода, кроме как рисковать, не было. На всякий случай мы попрощались друг с другом, обняли повизгивающую Пальму, и я, с рюкзаком и ружьем через плечо, шагнул первым в никуда, в ночь и в снег. Помню, как летел вниз на спине, ногами вперед, затем меня развернуло, и я продолжал лететь: голова – ноги – голова… Очнулся внизу. Через несколько минут, когда я полностью пришел в себя, увидел, что недалеко от меня лежат геолог, чукча и – о чудо! – наша Пальма, верный друг. Все-таки она нас не бросила, не искала другого пути спуска, а летела за нами вниз. Мы все с трудом поднялись и пошли по домам.

В доме, где я жил, у двери нашей комнаты мыла полы моя мама. У меня был такой вид, что она меня не узнала и спросила, кого я ищу. Пришлось попросить ее посмотреть повнимательнее на родного сына. Что было дальше, я помню смутно. Прибежали люди, меня раздели и уложили под теплое одеяло. Пальма была так измучена, что ноги ее не держали, и она лежа ела из рук еду, которую ей давали. Пришел врач, осмотрел меня всего. Оказалось, у меня обморожены пальцы ног и рук, щеки и уши. Врач дал практический совет: помочь мне может только гусиный жир. Где-то геологи достали баночку гусиного жира и меня им натерли, особенно места сильного обморожения. Ноги, руки, щеки, уши начали отходить. Вот где был ужас, я выл и стонал от боли, но терпел.

Мне все время представлялось, что я на сопке и все это – мой дурной сон. Тогда я давал себе команду и вскакивал, чтобы продолжать идти дальше. Заботливые мамины руки укладывали снова меня в кровать. Отлежался, и уже через день я мог выходить на улицу. Только щеки были c черными кругами от обморожения. Все обмороженные части тела я продолжал смазывать гусиным жиром, и кожный покров восстановился, а через пару недель и черные корки на щеках отпали.

Так закончился 1955 год. Скоро Новый, 1956 год! Что он нам несет? Что он нам готовит?..

1956

По сопкам и тундре Чукотки

Начало геологической поступи. Я стану геологом

1956 год был для меня самым трудным, самым замечательным годом – годом взросления, испытаний, выбора профессии. В этом году я сказал себе, что буду геологом.

Моя дорогая и любимая мама была права, направив меня на работу в геологическую партию. Это определило выбор профессии в моей жизни.

Я был общительный мальчик и поэтому быстро знакомился и сходился с людьми. У меня появились друзья среди геологов (Спартак Андреевич Кобелев) и пограничников (Сеня Бахтов – старшина пограничной заставы).

Всегда говорил и сейчас повторюсь, что я воспитывался в атмосфере романтики, среди геологов и заключенных, стал очень смелым и ничего не боялся.

Я и мои друзья Юра Николенко, Боря Томский, Олег Дыбко, Слава и Лариса Куликовы и другие ребята ушли из дневной школы и стали работать. Заканчивали мы все вечернюю школу рабочей молодежи.

Но годы шли, я и мои друзья стали совсем взрослыми, и каждые субботу и воскресенье, перед тем как пойти в клуб на танцы, мы для храбрости обязательно выпивали по рюмке спирта. Спирт продавался в магазине свободно – в бутылках и на розлив. Это придавало нам смелости в общении с девушками.

Однажды после принятия спиртного мы захотели пострелять из нагана по бутылкам. Наган мне подарил оружейный мастер для охоты. Я пришел домой, заглянул под кровать, где в ящике лежало все мое богатство: наган, патроны к нему, ружью 12-го калибра, к мелкокалиберной винтовке, порох, – а там было пусто.

Пришла мама и сказала, что ей надоело и страшно жить на «пороховой бочке», и они с Клавдией Антоновной все выбросили в залив… Услышав запах спиртного, мама не выдержала, схватила швабру и огрела меня по спине. Швабра сломалась, и мне, дураку, стало смешно и жалко маму. Шел парнишке в ту пору уже восемнадцатый год. Мама заплакала, я ее обнял, успокоил, остался дома. В клуб не пошел и выпивать прекратил.

Время стремительно мчалось вперед, и мы тоже взрослели. В эти годы становления и выбора профессии увлекались рыбалкой, охотой, катались с гор на лыжах, хорошо освоили вождение трактора, вездехода, управление собачьими упряжками, поставленных в нарты.

В 1956 году на Чукотке в поселок Эгвекинот караван кораблей в сопровождении ледокола завез множество различных грузов: топливо, продукты, строительные материалы, оборудование, спецодежду и т. д.

Все, что надо было для жизни и работы в суровых условиях Крайнего Севера, поставлялось в первую очередь. Среди них было два аккордеона «Калуга» – простых аккордеонов советского производства с двумя регистрами – других не было. Один был выделен клубу для художественной самодеятельности, а второй моя мама упросила директора базы продать ей через магазин для меня. Когда я вернулся из экспедиции, она торжественно вручила мне этот сказочный подарок. Все соседи по дому стали дружно меня обучать игре на аккордеоне – всему, что каждый знал и мог. Я увлекся музыкой, играл очень много хороших вещей, известных в то время: «Бесаме мучо», «Кукарача», «Осенние листья» и другие произведения. Аккордеон взяли в Москву, но на нем никто не играл более 60 лет. И вот что интересно: мой сын Алексей отдал его на реставрацию. Аккордеон снова ожил, запел. Сегодня он стоит у сына дома в «красном углу», как память, как реликвия!

Говорят, что битье определяет сознание. Я бы сказал, что музыка – более эффективный метод, влияющий на воспитание и формирование молодого человека. Большие дела и музыка сыграли огромную роль в период моего взросления, формирования личности, выбора смысла в жизни, профессии.

Мне повезло: я был принят на должность коллектора в Сеймчанскую экспедицию № 46 Отдела специальных исследований Северо-Восточного геологического управления (СВГУ). В этом году экспедиция базировалась в заливе Креста, ее многочисленные партии были высажены десантом во многие районы Чукотки.

В задачу поисково-съемочной партии, куда меня направили работать, ставилось пройти маршрутами, обследовать и опробовать поисковые площади восточной и северо-восточной части побережья Чукотки: горный массив вблизи поселка Конергино в бухте Кэнгынин залива Креста; бухты Рудера, Преображения и мыс Беринга в Анадырском заливе, горный массив вблизи поселков Энмелен, Нунлигран и мыса Аччен; со стороны Берингова моря – мыс Чаплина, бухта Провидения, остров Аракамчечен в проливе Сенявина; горные массивы вокруг поселков Янракиннот, Лорино, Лаврентия и Мечигменской губы.

Для перебазирования нашей поисково-съемочной партии вдоль Чукотского полуострова был специально выделен буксировочный катер класса река – море.

Наступила настоящая весна. Яркое солнце, теплая погода сделали свое дело – снег быстро сошел, оголив сопки, оставив снежники как память о долгой снежной и холодной зиме. Бурные горные потоки воды устремились вниз в долины малых и больших рек, заливая тундру и наледи.

Огромное ледяное поле сковало залив, и наш катер из-за сложной ледовой обстановки еще не вышел из города Анадыря за нами в поселок Эгвекинот.

Начальник партии принял решение, не теряя времени, провести поисковые работы на площади с аномальными проявлениями, по данным аэрогеофизической съемки. С базы экспедиции мы взяли лопаты, кайло, кувалду, лом, «касситеритовые» мешки для взятия валовых проб, радиометры и другое необходимое снаряжение: продукты питания, спальные мешки, ружья, винтовки, палатки. Все это мы погрузили в ЗИЛ-157 и на машине доехали до 152-го километра Иультинской трассы, где в 25 километрах от нее геофизики засекли аномалию, находящуюся между рекой Амгуэмой и впадающей в нее рекой Чантальвергыргын.

Все снаряжение, равномерно распределенное на всех, взвалили на плечи и пошли в заданный район. К вечеру вышли на поисковую площадь. Разожгли костер, поставили палатки, поужинали и залезли в спальные мешки. Утром двумя парами мы пошли в маршрут и несколько дней занимались поисково-ревизионными работами, пока на одной из высыпок не подсекли выходящую на поверхность кварцевую жилу. Начальник партии Константин с геологом Жорой определили место проходки профиля закопушек. Мы начали долбить закопушки – простейшие ямообразные горные выработки глубиной до 0,5 метра для вскрытия горных пород, залегающих неглубоко от поверхности.

Прошли с десяток закопушек, когда вскрыли рудное проявление молибденита, который является важнейшей рудой молибдена.

Радость переполняла нас, мы забыли об усталости, долбили и долбили закопушки.

Закончив поисковые работы, вскрыв рудопроявление, или даже открыв месторождение, геологи описали горные выработки, взяли образцы молибденита и валовые пробы в «касситеритовые» мешки. Весь лишний инструмент мы оставили на закопушках и, распределив весь груз поровну, пошли обратно на 152-й километр Иультинской трассы. Я еле-еле переставлял ноги, силы мои были на исходе, все чаще останавливался отдыхать, злость на себя и обида, что так ослаб, довели меня чуть не до слез. Ребята шагали один за другим, а я сильно отстал. Константин остановил движение и, когда я подошел и свалился на землю, вытащил из моего неподъемного рюкзака кувалду весом 10 килограммов – она нам была уже не нужна, но кто-то, видимо, решил надо мной подшутить. Все дружно посмеялись и продолжили путь. Мы вышли на Иультинскую трассу и на попутной машине добрались до поселка Эгвекинот, где нас уже ждал катер.

Команда катера состояла из трех человек: капитана, его помощника и моториста. Капитан – старый опытный моряк, он плавал уже много лет, считанные годы провел на берегу, остальные же он прожил в море, которое стало его стихией.

В нашей поисково-съемочной партии на тот момент было шесть человек – начальник партии Константин, геолог Жора, коллектор – сын начальника экспедиции, второй коллектор – я, и двое рабочих.

Мы загрузили на катер продукты, питьевую воду, спальные мешки, палатки, ружья и другую амуницию, необходимую в таком продолжительном геологическом походе, плоскодонную лодку закрепили на корме. Из одежды у нас были резиновые сапоги, солдатские брюки, телогрейки и ватные шапки, да еще индивидуальные спальные мешки, сшитые из оленьих шкур. В конце мая 1956 года, как только залив Креста очистился ото льда, катер отчалил от пирса морского порта поселка Эгвекинот. Большое путешествие началось. В ту пору, 22 мая, мне исполнилось 16 лет.

Первая наша остановка – поселок Конергино, где находилось правление оленеводческого колхоза им. В. И. Ленина. Кругом чукчи и собаки. Вскоре мы отошли от берега и пошли в бухту Кэнгынын. В бухте было тихо, полный штиль, мы спустили лодку на воду, загрузили ее продуктами, снаряжением и в два-три приема переправили все снаряжение на берег. Надев рюкзаки на плечи, винтовки наперевес, мы цепочкой, нога в ногу, зашагали за начальником партии по тундре к виднеющимся вдали горам.

Стая диких гусей

Вышли к реке под названием Гусиная. Пройдя часа три вверх по правому берегу, вдруг увидели впереди какое-то серое облако, которое по мере нашего приближения, колыхаясь все время, удалялось от нас. По гомону мы поняли, что это огромная стая гусей на линьке, их были тысячи. Сбросив с себя рюкзаки, мы зашли на гусей со стороны тундры и произвели из шести ружей пару залпов. Девять гусей остались на месте, остальные бросились на противоположный берег к небольшому озеру. Но этого мне показалось мало, в азарте я снял сапоги, брюки и стал преследовать гусей. Я был как раз по пояс в реке, когда начальник партии Константин велел мне выходить из воды, одеваться и догонять товарищей.

Ноги мои замерзли. Весь мокрый, я вышел из воды, надел брюки, сапоги и быстро зашагал за ушедшей вперед партией. Внезапно погода испортилась, так на Чукотке часто бывает, появились тучи, и стал моросить дождь.

Константин распорядился сделать привал, разбить палатки, разжечь костер и готовить ужин.

Первый костер

Разжечь костер поручили мне, и пока я им занимался, ребята разделали гусей и сложили в кастрюлю для варки на костре.

Я нарубил щепок от пустых ящиков, которые мы предусмотрительно взяли с собой; веток и корневищ карликовых березок, растущих вдоль реки; собрал шикшу – низкорослое смолянистое растение с небольшими ягодами черного цвета. Веточки зеленых мягких кустиков стелются по склонам сопок и высыпкам.

Это был мой первый костер, который я пытался разжечь в полевых условиях. Дождь усиливался, а я продолжал разжигать. Что я только не делал: дул, махал шапкой – все было бесполезно, бумага и спички отсырели, мокрые щепки не хотели гореть. Тогда я взял немного шикши, подложил под мокрые щепки и поджег ее. Шикша задымилась, весело затрещала и загорелась.

Я быстро подбросил еще охапку, и костер после двух часов моих мучений разгорелся дымным, но веселым пламенем. Этот опыт с шикшей очень часто меня потом выручал. Оказывается, шикша – такое растение, которое горит при любых погодных условиях: и в дождь, и в снег, и чем сильнее ветер, тем она лучше горит. Я залез в палатку, доложил начальнику партии, что костер горит и можно приступать к приготовлению пищи, но нужно всем собрать достаточное количество шикши. Благо, вокруг ее было очень много.

Стало очень холодно, я промок до нитки под дождем и очень устал, сказалось мое купание в реке. Попросил разрешения лечь, забрался в спальный мешок и заснул крепким сном.

Разбудили меня, когда были сварены и поджарены на костре гуси, готовы каша и чай. Мы славно повеселились во время нашего единственного за день пиршества. Уставшие, все залегли спать. Завтра предстоял первый маршрут.

Однако утром мы в маршрут не пошли: зарядил дождь. Только на третий день он прекратился и нам удалось продолжить путь.

Повар из рабочих остался сторожить нашу стоянку от непрошеных гостей: медведя, песцов, лис, евражек.

Первый маршрут был очень трудным, особенно большой переход по тундре к сопкам, виднеющимся вдали. Ноги проваливались между кочек, а по кочкам идти было еще тяжелее. Но мы привыкли – и в других маршрутах, позже, просто не замечали этого. Ноги сами выбирали удобное положение при движении.

Погода нас уже не пугала. Мы знали, что если утром идет дождь, то к вечеру он прекратится и мы высохнем на ходу, и наоборот, если ясное утро – вечером обязательно дождь. И так 12 дней под дождем, который сменял теплый солнечный день, маршрутные пары уходили в горы и возвращались домой в свои палатки усталыми, но веселыми.

Случай с медведем

Объем поисково-съемочных работ (масштаба 1:200 000) был выполнен, и мы, свернув палатки, с полными рюкзаками образцов горных пород и металлометрических проб, но уже без продуктов, двинулись в обратный путь. Нужно было пройти 25–30 километров к бухте Кэнгынин, где на якоре стоял наш катер. Шли свободно, сгибаясь под тяжестью рюкзаков и снаряжения, направление было известно, ориентиры определены: слева – река Гусиная, справа – тундра. Меандры (изгибы, образованные рекой) пересекали в удобных для переправы местах. Часто останавливались, ползали на коленях и собирали вкусные ягоды.

Смеркалось, предметы становились расплывчатыми и слабо выраженными. Мы шли с рабочим Виктором – у него карабин, а у меня мелкокалиберная винтовка ТОЗ-16. И вдруг на расстоянии выстрела мы видим впереди себя медведя, который также лакомился ягодами. Виктор мне говорит: «Олег, медведь! Давай его завалим!» Я взял у него карабин и хотел было в медведя стрелять стоя, но потом подумал: чтобы наверняка, тогда надо лежа; а медведь, ничего не подозревая, продолжал собирать ягоды. Взяв на мушку медведя и выдохнув, я уже собрался нажать курок, как вдруг медведь поднялся во весь рост, и мы узнали в нем начальника нашей партии – Константина. В шапке с опущенными ушами, в телогрейке, в резиновых болотных сапогах. Когда я это увидел, то был в шоке. Меня как будто парализовало, я выронил карабин и на некоторое время лишился дара речи. Уже позже предположил, что это – оптический эффект. Возникший от движения воздушного потока и колебаний температуры воздуха, изменил плохо различимый в сумерках движущийся предмет, создал видимость медведя, в которого я хотел стрелять. В чукотской тундре это явление природы очень часто имеет место, но я в свои шестнадцать лет этого не знал.

Виктор обхватил голову руками, что-то бормотал и раскачивался из стороны в сторону. Я представил себе, что могло бы случиться, учитывая, что стреляю без промаха.

Вспоминая все это сейчас, я со страхом думаю, как сложилась бы моя жизнь, если бы нажал курок. Этот случай научил меня всегда на охоте быть внимательным и осторожным.

Просидев молча некоторое время, мы пообещали друг другу ни одному человеку об этом случае не рассказывать. (Весь полевой сезон я мысленно просил у Константина прощения.) Мы встали, надели тяжелые рюкзаки, взяли оружие и быстрым шагом пошли к бухте.

Смелое решение ценою в жизнь

Катер стоял на якоре посередине бухты. Вызвать капитана или кого-либо из команды было невозможно. Тогда мы, уставшие от многодневных маршрутов и длительного дневного перехода, решились на отчаянный шаг. Загрузили нашу плоскодонную лодку рюкзаками с образцами горных пород и металлометрическими пробами, радиометрами, спальными мешками, геологическими молотками. Шесть человек равномерно разместились по правому и левому бортам. Лодка под такой тяжестью сильно просела, от бортов до воды было не более десяти сантиметров. Так что малейшая вдруг волна могла нас захлестнуть, и мы дружно пошли бы на дно. Спасательных кругов и жилетов у нас не было.

Константин завел маленький мотор, и при полном штиле перегруженная лодка тихо отошла от берега, плавно скользя в ночи по глади бухты к виднеющимся вдалеке огням катера. Все сидели тихо, напряженно, каждый думал о своем. Берег постепенно удалялся, а катер все больше и больше вырисовывался в серой ночной мгле.

Мы благополучно дошли до катера, поднялись на борт, разгрузили лодку.

Капитан, помощник и моторист были пьяны и, конечно, нас не ждали, а когда проснулись, были сильно удивлены нашему появлению. Решили, что ночью спим, а утром идем дальше – в бухту Преображения. В это время к борту катера подошла лодка с чукчами, которые привезли нам моржовое мясо и просили взамен чай, сахар, галеты, сгущенное молоко. Обмен состоялся, но моржовое мясо было настолько вонючим, что запах его распространился по всему катеру, проникая во все уголки. По предложению начальника партии единогласно было решено выбросить это мясо за борт.

Спальных мест на катере было мало, поэтому все расположились как смогли. Я прошел в машинное отделение, нашел себе небольшое свободное пространство над килем, втиснул туда свой спальный мешок, влез в него и тут же уснул.

Проснулся от взревевшего дизеля, от которого по всему катеру пробежала дрожь. Вставать не хотелось, но я поднялся, прошел через машинное отделение в гальюн по малой нужде, поприветствовал моториста и снова залез в спальник.

Окончательно я проснулся где-то к обеду от сильной качки – был шторм.

Охота на кита

Шторм стих, и мы спокойно шли в бухту Преображения вдоль побережья Чукотского полуострова. Прошли косу Мечкина, видели лежбище моржей, а в море наблюдали картину охоты эскимосов на кита. Это незабываемое зрелище оставило в памяти яркие воспоминания. Вот как все происходило.

Эскимосы на двух лодках, обтянутых моржовыми шкурами, атаковали спящего кита внушительных размеров. Одна за другой лодки, описывая круг за кругом, на большой скорости сближались с китом.

Два эскимоса в каждой лодке занимались каждый своим делом: один сидел на корме у мотора и управлял лодкой, другой же на близком расстоянии от кита бросал в него гарпун, к которому привязан фал с прикрепленными надувными мешками из моржовых шкур. Как только гарпун вонзался в тело кита, эскимос сбрасывал мешки в воду, и они не давали раненому киту уйти на глубину, удерживая его на поверхности.

Лодки ходили вокруг кита до тех пор, пока все гарпуны не вонзились в тело кита. Затем, стоя на ногах на носу лодки, эскимос из винтовки с близкого расстояния прицельно стрелял киту в голову и быстро на большой скорости уходил на второй круг. А в это время вторая лодка сближалась с китом для очередной атаки. Главное – не попасть киту под хвост, которым он размахивал и бил по воде. В итоге кит был убит, и потом мы видели его транспортировку на берег.

Все эскимосы колхоза вышли, как на праздник, встречать добычу после удачной охоты.

Бухта Преображения

15 июня, под вечер, мы пришли в бухту Преображения, подошли к поселку Нунлингран. Нас встретил пограничный наряд во главе со старшиной заставы и попросил предъявить документы. Мне только-только исполнилось 16 лет, и паспорт получить я не успел. И тут я вспомнил, что, когда мы отходили от пирса морского порта в поселке Эгвекинот, мой друг, старшина пограничной заставы Сеня Бахтов, просил меня передать всем старшинам пограничных застав весточки и большой привет. Это были его друзья, он начинал с ними службу в школе сержантов-пограничников. Что я и сделал. Старшина от изумления и радости забыл про проверку документов и, на удивление всех ребят нашей геологической партии, наряда пограничников и экипажа катера, обнимал меня и жал руку, как будто перед ним стоял сам Сеня.

На следующий день мы вышли в маршрут.

Отработав материковую и прибрежную части района бухты Преображения, мы внезапно вышли на кладбище моржей. Огромное количество моржовых клыков в черепах моржей и без них повсюду валялось по побережью. Отобрав с десяток различных по длине клыков, я взял их себе на память. И без того тяжелый рюкзак стал просто неподъемным, а еще на груди радиометр и винтовка наперевес, но, как ни странно, я не чувствовал усталости. Пройдя маршрутом около 12 километров и вернувшись на стоянку, я еще смог после ужина пойти к Сениному другу на погранзаставу и долго с ним разговаривать о жизни. Каждый день поисковые группы уходили в маршруты. Наступил день и нашего отхода из данного района, где нам надо было пополнить запасы провизии, воды и заправиться дизельным топливом.

На рассвете 15 июля капитан взял курс на северо-восток.

Мы вышли из Анадырского залива в Берингово море, омывающее восточную и северо-восточную части Чукотского полуострова.

Нам пришлось выдержать тяжелое испытание сильным штормом. Надо отдать должное капитану и его помощнику, их умению и знанию дела.

Утро в проливе Сенявина

Когда наш катер 17 июля утром входил в пролив Сенявина в Беринговом море, отделяющий остров Аракамчечен от материка, я первый раз в своей жизни увидел в ярких красках рождение нового дня. Не успев потухнуть, зарево заката запламенело снова. Легкий ветерок зарябил гладь едва уснувшего пролива. Из Чукотского моря всплыло яркое полярное солнце и вдоль пролива прочертило по воде линию дня.

Это значило, что на востоке материка началось утро.

Вдали показались остров Итыгран и маленький островок Кынкай, а за ними – остров Аракамчечен. В лучах солнца его сопки, покрытые снежниками, светились каким-то манящим теплым светом.

Эти острова представляют собой высокие дикие массивы, лишенные лесной растительности, кроме мха, местами покрывающего их, и кустов голубики.

Перед нами открылся остров Аракамчечен. Катер зашел в гавань Глазенапа и наткнулся на крепкую «банку», и хотя скорость катера была небольшая и он зашел на нее только носом, но все-таки настолько, что лишь через три часа нам удалось сняться, предварительно свезя весь груз на берег. К счастью, море было совершенно спокойно.

Аракамчечен – остров моей судьбы

Как только я ступил на остров Аракамчечен, со мною начались приключения.

На берегу, недалеко от воды, мы сделали стоянку для нашей поисковой партии. Поставили две палатки, разожгли костер, использовали для этой цели шикшу и доски, которые прихватили еще из поселка Провидения, и повар занялся приготовлением еды.

В то время подошел пограничный катер, и старшина пограничной заставы попросил предъявить документы. Сердце у меня екнуло в очередной раз, ведь документов у меня не было. И все повторилось, как в бухте Преображения.

Я долго смотрел на старшину, и когда он приблизился уже ко мне, я смело спросил: «А вы знаете Сеню Бахтова – старшину пограничной заставы в заливе Креста?» Старшина-пограничник, услышав знакомую фамилию, уже ставшую паролем, стал жать мне руку и расспрашивать о жизни своего друга.

Так, вполне благополучно, на законном основании пребывал я на острове в пограничной зоне. Начальник партии Константин и ребята только улыбались, качая головами. Катер ушел обратно в поселок Провидения заправиться дизельным топливом и пополнить запасы продуктов для предстоящих тяжелых маршрутов в районах Янракыннот, Мечигменской губы, Лорино, Лаврентия.

Все расположились возле костра, повар положил каждому в миску каши, дал по куску хлеба, налил в алюминиевые кружки крепкий, по-геологически заваренный чай. Сахар и тушенка к тому моменту у нас уже закончились. Плохо обстояло дело и с хлебом. Оставалось немного крупы, макарон и целый мешок сухой картошки. Вся надежда была только на катер, который должен прийти за нами 27 августа.

Сухая картошка запомнилась мне на всю жизнь. Она была порезана на дольки и каким-то хитрым способом засушена. Чтобы ее сделать пригодной к еде, сначала с вечера ее размачивали, а затем 4–5 часов варили.

В первый день нашего пребывания на острове повар нас побаловал, а потом он нас этой картошкой закормил: ели мы ее два раза в день – утром и вечером, и так каждый день.

В маршруты мы брали с собой полбулки хлеба и пачку чая, иногда нам везло, мы натыкались на голубику – крупную сладкую ягоду. Вот тогда мы дорывались! Ползая на коленях, собирали и ели ее с серым хлебом, запивали чаем и, пообедав таким образом, снова шли по маршруту.

Ходить на охоту не удавалось, а по ходу маршрутов мы стреляли куропаток.

Сюрприз из банки сгущенного молока

Однажды у костра повар сообщил, что у нас осталась всего одна банка сгущенного молока. Встал вопрос, что с ней делать: оставлять про запас или открывать к чаю? И тут меня осенила прекрасная мысль – сделать мороженое и угостить им своих шестерых друзей.

Я вспомнил мамин рецепт приготовления мороженого из белого чистого снега и сгущенного молока. И, держа сюрприз в секрете, попросил дать эту банку мне. Все согласились. Я взял большую кастрюлю, сгущенку и пошел к снежнику, который лежал в километре на склоне сопки.

По пути к снежнику я обратил внимание на кусты голубики. Поднявшись на снежник, вдруг, к своему удивлению, обнаружил, что снега как такового нет, есть кристаллическая снежная масса. Думал я недолго. Углубившись ножом в снежник, насыпал снежно-ледяной крупы в кастрюлю, затем открыл банку сгущенки и вылил ее в кастрюлю, все это перемешал ножом, получилась кристаллическая снежная масса со сгущенкой. И быстро пошел обратно.

И надо же было мне, спустившись со снежника, набрать голубики и насыпать ее в мороженое. К своему ужасу, я заметил, что мой сюрприз начал быстро таять, а когда я добежал до костра, где сидели и ждали меня мои товарищи, в кастрюле было молоко, покрытое сверху слоем голубики.

Ребята решили: чем пропадать продукту, так уж лучше его выпить на десерт, и это была их роковая ошибка! Так как я был очень расстроен произошедшим, я отказался от своей порции. Минут через двадцать один из геологов встал и пошел за скалу, где у нас был туалет.

Вскоре все остальные по одному потянулись туда же, а я все сидел на месте. Возвратившись на прежнее место, вся геологическая партия как-то странно, с подозрением стала на меня поглядывать. Через некоторое время они опять дружно вскочили и побежали снова за скалу…

Первым вышел геолог Жора. Он, улыбаясь, посмотрел на меня и сказал: «Ты, Олег, возьми свою винтовку и быстро беги по склону погулять и, пока я тебя не позову, не возвращайся».

Только тогда я понял, что всю партию прохватил понос. Я спросил у Жоры: «А что, бить будут?» Он сказал: «Возможно».

Тогда я схватил винтовку и быстрым шагом направился по склону сопки вверх. Ребята начали звать, чтобы я вернулся обратно. Но я был бдительным. Присев возле ручья полюбоваться природой, я увидел камень с кристаллами пирита, взял его и решил позже поискать еще такие же образцы горной породы с пиритом.

В поиске я набрел на какую-то деревянную доску, поднял ее и обнаружил на прикрепленной к ней алюминиевой пластине, что острым предметом или гвоздем было выбито следующее: «Егор Пурин, писарь клипера „Гайдамак“, 1875 г. Первое посещение: 1905 год. Русский сторожевой корабль „Отважный“».

Выходит, что второе посещение сделали мы аж спустя 51 год. Я положил доску на прежнее место, собрал камни вокруг и обложил ими могилу. За этой работой застал меня Жора, он передал, что все успокоились, можно возвращаться.

Рано утром, позавтракав, мы разошлись по своим маршрутам. Стоял хороший солнечный день, легкий ветерок приятно обдувал и не давал комарам издеваться над нами, высасывая из нас последнюю кровь. С вершины хребта Николка (горы Менынган, Афос) в далекой дали в Беринговом море виднелись два высоких острова Диомида – Ратманова и Крузенштерна. Первый из них принадлежит России, а второй – Соединенным Штатам Америки. Ценно было сознавать то, что ты находишься на границе земли Русской. На восточном побережье острова Аракамчечен мы увидели лежбище моржей, которые лениво лежали на берегу. Это было потрясающе красивое зрелище – как множество разных по возрасту и весу морских животных грелось на солнце.

В это время у меня еще не было фотоаппарата, о чем я до сих пор жалею.

Один раз мы вышли на мыс Гусиный, полный сидящих белых канадских гусей. Мне удалось подкрасться к ним, и я сделал пару удачных выстрелов.

По старой отработанной практике мы сняли с гусей вместе с пухом и перьями шкурку, выпотрошили и положили их в рюкзаки. Вес гусей хоть и уменьшился, но на 4–5 килограммов рюкзак стал тяжелее. А если учитывать, что с каждой точки наблюдения, через 50 метров, брались образцы горных пород и проб, то мне хватило сил только дойти до палатки и, сняв винтовку, радиометр и сбросив рюкзак, рухнуть с удовольствием на спальный мешок.

Отлежавшись немного, мы приступали к ужину. Нужно было еще разобрать образцы, пробы, как следует подписать этикетки, завернуть и уложить в мешочки, привести в порядок радиометрический журнал. После чего я залезал в спальный мешок и мгновенно засыпал.

Все просыпались по одной команде повара, который орал только одно слово – «фраернетесь», и все на половину своего тела вылезали из спальных мешков.

В это время открывался полог палатки и передавались миска вареной «сухой» картошки или каши, кусок серого хлеба и кружка крепкого чая. С большим трудом все это проглатывалось. После приема пищи, окончательно проснувшись, все вылезали из своих спальных мешков и готовились в маршрут.

Так проходили дни, однообразно, буднично, в работе и ожидании катера с Большой земли.

Снежник

Однажды мы с Жорой возвращались с маршрута с полными рюкзаками образцов горных пород и проб, и очень трудно было спускаться по элювиально-делювиальным отложениям (большие обломки горной породы). И когда мы вышли на снежник, который своей вытянутой формой уходил вниз, в сторону озера, я сказал Жоре, что буду спускаться по снежнику на ногах. Жора пытался меня отговорить, но потом махнул рукой, мол, поступай, как хочешь, а сам пошел вокруг. Я смело, как на лыжах, в резиновых сапогах заскользил вниз. И вдруг почувствовал, что угол моего скольжения стал круче, снежник превратился в ледяную горку, и я практически полетел вниз. На ногах, конечно, не устоял и со всей амуницией рухнул в озеро, над которым нависал этот снежник. Первое, что я сделал, отстегнул карабин радиометра и сбросил винтовку, а затем, уже на дне горного озера, освободился от рюкзака.

К моему счастью, я свалился недалеко от берега, и озеро оказалось неглубоким. Когда поднялся на ноги, мне было как раз по грудь.

Я заорал: «Жора!» – но пока он, обогнув снежник, приблизился ко мне, я, дрожа от холода, уже выскочил из воды. Жора помог мне снять сапоги, штаны и мокрую телогрейку. Было очень холодно.

Поругав меня, Жора приказал нырять за рюкзаком, радиометром, сумкой с журналом наблюдения и винтовкой. Меня всего колотило, но я надел резиновые сапоги на босу ногу и вошел в обжигающую холодом прозрачную воду озера. Я без труда нашел на дне вещи. Набрал в легкие как можно больше воздуха, закрыл глаза, опустился на колени и нашел рюкзак и радиометр. Отнес быстро все это на берег, где сидел Жора, и снова вошел в ледяную воду. Винтовку и планшет я увидел сразу, опустился снова на колени с головой, подхватил их и пулей выскочил на берег, меня всего трясло. Жора постарался к этому времени отжать всю мою мокрую одежду, и, надев на себя практически все сырое, тяжело ступая, я постарался как можно быстрее идти на стоянку. Удивительно, но после ледяного купания я не только не заболел, но даже не чихнул. Но больше по снежникам вниз не спускался.

В дождливые, ненастные дни геологи проводили камеральные работы, мне удавалось, взяв винтовку, пробежаться вдоль берега Берингова моря, побродить спокойно, помечтать, поискать красивые гальку и ракушки.

Однажды на берегу я набрел на странную надпись, выложенную из валунов и камней. Попытался ее прочитать, но так и не смог.

В эти свободные от маршрутов дни я часто приходил на могилу Егора Пурина, что-то поправлял там и даже не думал, что через многие годы судьба снова приведет меня сюда – на остров Аракамчечен.

Шквал

Наступило 25 августа. Утром, как всегда, быстро перекусили, попили чай и собрались идти в последний на о. Аракамчечен маршрут. Он проходил по водоразделу гор Менынган (384 м), Курган (560 м), Афос (613 м), составляющих хребет Николка. Погода была плохой, свежий ветер гнал над нами мрачные облака.

Мы с Жорой лихо прошли с добрый десяток километров, на середине маршрута сварили в алюминиевой фляге крепкий чай, немного закусили хлебом и пошли дальше. На горе Афос увидели, что со стороны Чукотского моря, через Чукотский полуостров, ветер гонит на нас черную тучу. Северо-восточный ветер усиливался, и сразу стало холодно.

Вдруг налетел шквал, пошел мелкий дождь, под силой пронизывающего до костей ветра он хлестал нас наотмашь, а затем сменился снежным зарядом, после чего пошел опять дождь и снова снег. Вся наша одежда, состоящая из шапки, телогрейки, рубашки, простых брюк и сильно изношенных резиновых сапог с полуистлевшими портянками, промокла и на ледяном ветру покрылась коркой льда. Мы превращались в ледяные сосульки.

Все попытки отряхнуться, чтобы сбросить с себя ледяной панцирь, удавались с трудом.

Нам оставалось пройти маршрутом еще пару километров и повернуть в сторону нашей стоянки, потому что прервать маршрут и спуститься сразу через сопку было невозможно, так как на следующий или через день пришлось бы повторять часть маршрута снова. И мы с Жорой решили идти дальше, чтобы завершить работу. Как мы это сделали, я до сих пор сам не пойму. Просто мы были очень выносливыми и обладали большой силой воли! Делать замеры и писать в журнале радиометрических наблюдений я уже практически не мог: пальцы рук от холода не слушались (сказывалось прошлогоднее обморожение), а взять металлометрические пробы удавалось с трудом. Ветер обжигал лицо, все тело насквозь пронизывал холод, а Жоре нужно было еще взять образец, его описать, подписать этикетку и уложить в рюкзак.

Так мы с большим трудом завершили маршрут и свалились вниз к горному озеру. Но идти в снежные заряды с дождем было все равно тяжело.

Непогода свирепствовала по всему северо-востоку Чукотского полуострова. Мы с Жорой дошли, точнее доползли, до палаток и упали на спальные мешки. Все уже пришли из маршрутов, и ждали только нас. Товарищи раздели нас, и мы тотчас же уснули в спальных мешках. А за тонкими стенками маршрутной палатки свирепствовала злая пурга, но нам она теперь была не страшна. Засыпая, я думал о том, что есть какая-то неведомая сила, которая не дала нам погибнуть.

На следующий день установилась хорошая погода, светило солнце, и о прежней возможной беде не было даже воспоминаний.

27 августа, как и было условлено, катер рано утром вошел в гавань Глазенапа и осторожно подошел к берегу.

На катере пришел человек, посланный за мною начальником экспедиции Баселадзе. Скоро 1 сентября, и мне нужно было быть в поселке Эгвекинот, чтобы не опоздать в школу.

Начальник нашей партии Константин был страшно огорчен. На вершинах сопок уже лег снег, и скоро ходить в маршруты, подниматься на водоразделы в нашей изношенной одежде и полустертых сапогах станет просто невозможно. Да и каждый человек был на счету. Я знал, что Константин не может нарушить распоряжение начальника экспедиции, и тогда, в присутствии всех, я наотрез отказался выезжать на базу в поселок Эгвекинот, ссылаясь на то, что опоздаю на занятия на 10 дней, и в этом нет ничего страшного. Я пришел на могилу Егора Пурина, попрощался с ним и сказал, что когда-нибудь приеду и поставлю ему памятник. Я еще не знал, что смогу сдержать свое слово только через 43 года.

Чукча и нерпа

Началась погрузка, и 27 августа снялись с якоря, отошли от незабываемого мною всю жизнь острова Аракамчечен. Обогнув мыс Пыгылян, капитан взял курс на поселок Янракыннот.

Вечером того же дня катер встал на якорь вблизи Янракыннота в проливе Сенявина. Стоял тихий погожий вечер, все куда-то сошли на берег. Я вышел на палубу и увидел милые мордочки нерп, играющих друг с другом. Но я был уже не тот мальчик из Москвы, который приехал на Чукотку три года назад. Азарт охотника проснулся во мне молниеносно, и я, не осознавая, зачем мне это надо, взял на мушку своей мелкокалиберной винтовки одну из нерп. Вдруг с берега меня окликнул нежный голос чукотской девочки, которая просила меня не стрелять в нерпу. Я опустил винтовку, и мы с ней разговорились, несмотря на то, что нас отделяло друг от друга несколько десятков метров.

Она спросила, есть ли у нас патефон. Я знал, что в кубрике был старенький маленький патефон. Прихватив пару пластинок, я вынес патефон на палубу, завел его, и в тишину полетели звуки веселой музыки. Что тут произошло! Нерпы начали выпрыгивать из воды и танцевать, их было очень много. Девочка смеялась, смеялся и я. На душе стало легко. Хорошо, что я не стрелял.

На следующее утро мы высадились на берег и пошли в маршрут двумя парами. В этот раз в маршрут я пошел с Константином, как всегда, шли друг за другом. Длинный и тяжелый подход к горам по тундре сменялся высыпками среди тундры, по которым было легко идти.

На горе Нирвыней (659 м) мы нашли сложенный из плит горной породы павильон, а в нем пункт триангуляции первого класса и пирамиду с гербом СССР. Это сооружение было поставлено геодезистами в 30-е годы XX века.

Мы сделали по два маршрута и пошли дальше на север.

Мечигменская губа

30 августа катер вошел в Мечигменский залив, и к вечеру мы были уже в Мечигменской губе. Встали на якорь близко к устью реки Вытгырвеем. Перевезли на лодке снаряжение, разбили палатки.

Завтра предстоит пройти 15 километров вверх по реке Игэльвеем. В дальнейшем к северу от поселка Лорино предстояло пройти маршрутом по реке Люгрэн вверх, через сопки Мымкин (447 м), Мышатник (634 м) и северо-восточнее поселка Лорино – гору Лава (715 м), Лоринские ключи, расположенные между поселками Лорино и Лаврентия в заливе Лаврентия. Рядом с нами стояла московская геологическая партия. Когда я к ним зашел познакомиться, меня угостили чаем и очень вкусными галетами. Разговорились, начальник партии Жуков и геолог спросили, как мы перенесли бушевавший снежно-дождевой шквал. Я рассказал об острове Аракамчечен. Затем они поведали печальную историю гибели в этот день, 25 августа, геофизика и рабочего в маршруте.

Отряд геологов из трех человек вышел, как и мы, в то утро в маршрут. Внезапно налетел ледяной шквал, спрятаться было негде, одежда промокла. Рабочий, переходя речку, оступился и как был, с рюкзаком и винтовкой, упал в воду. Геофизик бросился ему на помощь, и пока он вытаскивал рабочего из реки, сам полностью промок. Рабочий свернулся калачиком и в этой позе замерз.

Геолог развернула единственный спальный мешок, влезла в него сама и наполовину втащила туда геофизика.

Так их и нашли лежащими недалеко друг от друга: рабочего и геолога с замерзшим геофизиком. Геолог, к счастью, осталась живой, ее срочно доставили в больницу. Печаль и горе были на лицах у всех. Рабочие этой партии, потрясенные смертью своих товарищей, как мне показалось, уже с неохотой собирались в последние в этом полевом сезоне маршруты. Пожелав им счастливого пути, я пошел в палатку спать.

Утром 31 августа мы загрузились под завязку продуктами, а оставшиеся продукты, которые не смогли унести, сложили в лабаз, накрыли брезентом и завалили камнями сверху.

К вечеру мы пришли в заданный район, на скорую руку перекусили разогретой на костре тушенкой, выпили чай и залегли отдыхать.

Утром 1 сентября Константин распорядился, чтобы рабочие, пока геологи готовят маршрутные карты, шли обратно и перенесли на стоянку оставшиеся продукты. Мы взяли пустые рюкзаки, винтовку, карабин, ружье, а я – свою мелкокалиберную винтовку. Чем она была удобной, так это тем, что и сидячую утку, и кулика я брал тихо, без шума, не то что из ружья или винтовки.

Настроение у нас было хорошее, прохладная погода позволяла быстро двигаться. Где-то к середине дня мы уже подходили к лабазу, которого не видели на месте. Шестым чувством мы почувствовали беду, а подойдя к месту, где должен быть лабаз, увидели его жалкие остатки.

Здесь поработал медведь – хозяин тундры и тайги. Он разворотил все: брезент вместе с камнями был сорван, банки тушенки и сгущенки раздавлены его лапами, продукты – сахар, галеты – съедены, а мешок муки разорван, остатки муки и чай были разбросаны.

Проклятия посыпались на голову медведя. Мы начали собирать все, что можно было собрать, в геологические мешочки для проб – немного муки и чая со мхом.

Рабочий-чукча сказал: однако медведь вернется опять, чтобы доесть все, надо его ждать. Мы решили, что медведя за такую дерзость – оставить целый коллектив без еды – надо убить на мясо. Другого выхода просто не было. Все залегли недалеко от лабаза в ложбинки и затихли, поручив чукче осторожно наблюдать вокруг.

Где-то к вечеру чукча передал, что видит медведя. Нам повезло, ветер дул в нашу сторону, и подслеповатый медведь нас не почувствовал.

Чукча сказал шепотом, чтобы мы тихо лежали и без его команды не стреляли.

Здоровенный бурый медведь, ничего не подозревая, продолжал свое движение прямо на нас, и когда до него оставалось где-то около 20 метров, чукча, отслуживший срочную службу в Советской армии, скомандовал: «Огонь!»

Четыре ствола произвели четыре выстрела, даже я из своей мелкашки целился медведю в глаз. Медведь рухнул как подкошенный на землю. Чукча снял с него шкуру, порезал на куски мясо, и мы сварили его в кастрюле, к счастью, оставленной нами в лабазе в прошлый раз.

Оголодавшие за целый день, наевшись досыта, находясь под сильным впечатлением от непредвиденной охоты, дружно зашагали на новую стоянку, где нас с нетерпением ждали товарищи.

Наступили сумерки, дальше в темноте идти было трудно и опасно, можно было угодить между валунов и как минимум повредить ногу. Мы приняли решение остановиться, сбросили рюкзаки, собрали шикшу, разложили костер, нагрели камни и, повернувшись спиной к костру, обняв винтовки, заснули. Один человек не спал и с оружием караулил всех остальных.

Вдруг среди ночи раздался душераздирающий вопль. Рабочий, который пришел на катере за мной, вскочил на ноги, прокрутился на месте пару раз и с ходу, с криком, сиганул в речку. Через несколько минут, придя в себя, он выскочил из горной холодной реки и, стуча зубами, разделся и стал выжимать одежду. На его спине в свете костра мы увидели достаточно большой ожог.

А дело было так: когда он спал спиной близко к костру, кусочек тлеющего уголька попал ему на телогрейку и постепенно прожег телогрейку и рубашку до тела. Он рассказал, что ему снилось, как кто-то пытал его раскаленным железом. Мы все дружно хохотали, а он, бедняга, продолжал выжимать и сушить свою мокрую одежду. Собрав шикшу и подбросив ее в костер, мы снова улеглись спать. Утром 2 сентября все дружно поднялись, надели рюкзаки и, дрожа от холода, быстро пошли дальше. Контрольное время вышло, и Константин мог волноваться. Но мы уже были на подходе. Повар приготовил обед, и после обеда пошли тремя парами в маршруты.

Поздно вечером возвратились, поужинали медвежатиной, отъевшейся на наших сгущенке, тушенке, сахаре, и залегли в родной теплый спальный мешок. Нас всех разбудило магическое «фраернетесь» – наступило утро следующего дня. Остались еще два маршрута. В одном из них, на точке наблюдения, геолог Жора отбил образец горной породы, описал его и передал мне. Я наклеил этикетку на образец, взял металлометрическую пробу, сделал замер радиометром РП-4, занес в журнал наблюдений показатели фона породы. После завершения работы на точке мы решили перекусить и попить чая. Собрали шикшу, разожгли, сварили в армейской фляжке крепкий, по-геологически заваренный чай. Выпили его со сгущенным молоком с хлебом. Половину банки сгущенки поставили на видное место, чтобы на обратном пути ее доесть, и прикрыли сверху банку камнем. Когда на обратном пути специально зашли на точку, то обнаружили сброшенную банку. Каково было наше удивление – банка кем-то была чисто вылизана.

Совсем рядом сидел евражка, похожий на суслика, он то поднимался на задних лапках, то снова становился на четыре лапки, но не убегал и своим спокойным, дружелюбным видом как бы благодарил нас за доставленное удовольствие. Я свистнул, евражка замер, и в это время Жора его сфотографировал.

Дальше по маршруту, в тундровой части, мы вышли на высыпку. Жора, как обычно, взял образец горной породы и сосредоточенно его изучал, я занимался своей работой. Было тихо, безветренно и пока еще тепло.

В нашем маршруте в Мечигменской губе меня поразило разнообразие животного мира: бегают горностаи, скачут зайцы, свистят евражки, пробежали хищники – песец и рыжая лиса. Чукотская тундра жила своей жизнью, богатой животным миром. Жора сделал еще один удачный снимок.

Вдруг я услышал какой-то лай, похожий на собачий. Повернул голову и увидел недалеко от нас драку песца с рыжей лисой. Мы с Жорой поняли, что эти два хищника не поделили между собой охотничьи угодья и начали выяснять свои права войной. Они лаяли, нападали друг на друга так, что летела шерсть. Нам надоело на это смотреть, и я свистнул. Песец и лиса прекратили драку, с удивлением посмотрели на нас и спокойно разбежались в разные стороны.

Запланированный объем поисково-съемочных работ в данном районе был выполнен. Собрав наработанный материал, палатки, остатки продуктов, мы пошли вниз по реке к стоящему на якоре посередине Мечигменской губы катеру. Капитан нас ждал, его уже запрашивали по рации, где я, и он ответил, как есть. Он вышел к нам навстречу, встал на якорь и послал моториста с лодкой к нам на помощь. Дул свежий ветер, и небольшие волны набегали на берег, догоняя друг друга. Константин больше не рисковал, и за три ходки мы не только переправили весь груз, но и сами спокойно перебрались на катер. Рисковать можно только один раз, мы это пережили еще в бухте Кэнгынин.

7 сентября все поисково-съемочные маршруты в районе поселка Лорино были выполнены. Осталось пройти три маршрута между поселком Лорино и Лаврентия, подняться на водоразделы гор Вулканная (896 м), Лава (715 м) и спуститься на горячие источники «Лоринские ключи». Это тремя парами – еще один день работы. Надо было торопиться, так как погода вот-вот должна испортиться, в горах уже выпал снег и не таял.

Последние маршруты были самые трудные: большие высоты, снег, хорошо, что еще мягкий, свежий, и проблем со спуском с гор не было.

На горячих Лоринских источниках Константин нашел один ручей с холодной водой, куда примыкал другой ручей – с горячей водой одного из источников, и мы, многие недели не мывшиеся, грязные, потные, завшивленные, с огромной радостью купались, стирали свое белье, бегали по горячим камням голыми и снова мылись.

Это был оазис, который предприниматель Николай уже в 90-е годы XX века использовал для выращивания огурцов и помидоров, построив там теплицы.

И снова бухта Провидения

9 сентября завершили все полевые работы, спустились с гор и вышли в поселок Лорино, погрузились на катер и пошли в бухту Провидения. К вечеру катер подошел к причалу гидропорта в поселке Урелики, и мы ступили на землю. В этот момент все с радостью поняли, что полевой сезон в 1956 году завершен благополучно, раз все живы и здоровы.

На берегу между взлетно-посадочной полосой аэродрома и гидропортом стояли палатки базы экспедиции Сеймчанского РайГРУ.

Нас сразу же направили в баню и заставили сбросить всю свою одежду вплоть до трусов и сжечь ее в специальной печи, предназначенной именно для этого.

Баня в полевых условиях размещалась в двух десятиместных палатках, посередине стояла огромная печка, сваренная из бочек и обложенная камнями.

Нам дали два березовых веника, привезенных с материка, которыми мы стегали себя до изнеможения. Помню, как после очередной поддачи ковша горячей воды на раскаленные камни я еле-еле вылез из бани наружу и долго приходил в себя.

Нам принесли со склада всю необходимую одежду, и как-то стало непривычно грустно. Завтра я улетаю в залив Креста в поселок Эгвекинот. Мне сообщили, что мама очень обеспокоена моей задержкой и опозданием в школу. С начала занятий в школе прошло уже десять дней. Мы пожали друг другу руки, все ребята мне пожелали хорошей учебы и стать геологом. И как-то буднично все разошлись по своим палаткам, делам, заботам.

На следующий день я с сыном начальника экспедиции Баселадзе – это был парень 20 лет, высокий крупный грузин, весь в отца, – пошел к главному геологу узнать, когда будет борт в Эгвекинот. Он сообщил: основная задача, которая перед ним стоит, это отправить меня в Эгвекинот, но самолета завтра не будет, он поставлен в план на следующий день. Получив исчерпывающую информацию, мы стали думать, что бы нам такое интересное сделать и куда бы пойти утром…

Поселок Провидения. Морской порт

В бухте Провидения было два поселка городского типа: поселок Провидения и поселок Урелики. В поселке Провидения находился морской порт, куда причаливали большие корабли из океана, работали и жили в четырех- и пятиэтажных домах со своими семьями военные всех родов войск и гражданские. Соответственно там было много школ и детских садов.

На противоположной стороне бухты, в поселке Урелики, размещались пограничники, аэродром, гидропорт, куда садились гидросамолеты, и там же между взлетно-посадочной полосой и гидропортом – база экспедиции.

Этот берег был интересен в плане проведения маршрутов в глубину материковой части и побережья заданного района исследований Чукотского полуострова.

Утром решили поехать и посмотреть один из лучших поселков на Чукотке – поселок Провидения. Мы стали ловить попутную машину.

Добраться туда было сложно, ведь это – пограничная зона, и, соответственно, передвигаться можно только по специальному пропуску. Мы были молоды, да и только что вернулись из таких передряг, что все пограничные пункты проверок нам были нипочем. На наше счастье, машина пограничников шла в Провидение, и водитель согласился нас туда подбросить. Мы забрались в кузов и без всяких препятствий проехали вокруг бухты в поселок.

Но надо себе представить наш видок! На мне – телогрейка, на ремне брюк – ножны с финкой, резиновые сапоги с ботфортами, на голове – шапка, а у моего товарища на голове – потрепанная ветрами шляпа. И вот в таком виде мы разгуливали по поселку, где работали и жили с семьями военные всех родов войск. На нас странно смотрели, но никто замечаний не делал. Зашли в морской порт, там под погрузкой стоял большой пассажирский пароход «Русь». Люди уезжали на материк по своим делам, в отпуск, а кто-то и насовсем.

Слезы прощания, веселый смех, поцелуи и хорошие пожелания отъезжающих и провожающих слились в единый гул с пароходом, отчалившим от пирса.

Но вот местные юные авторитеты положили на нас глаз. И так тихо, ненавязчиво к нам подкатили. «Откель взялись, кореша?» – спросили они. Мы вежливо, но гордо им ответили, что, мол, из экспедиции, а я так как бы невзначай отодвинул борт телогрейки и положил руку на рукоятку ножа. Один мне и говорит: «Ты нож-то убери, а то патруль заметет». До драки дело не дошло, подошедший патруль нас развел.

Мне было только 16 лет, и, честно говоря, драться я не умел, но нахальства и силы воли было с избытком. А вот сын начальника экспедиции Баселадзе, как я потом узнал, уже имел разряд по рукопашному бою, так же, как и его отец.

Мы пошли из порта, стало уже неинтересно, пароход медленно выходил из бухты Провидения, хотелось пить, есть, да и вообще, скорее в палатку, домой.

Медовуха

По пути нашего праздного гуляния увидели два ларька, стоящих у проезжей части дороги с одной стороны и высокого обрывистого берега бухты – с другой. Мы обратили внимание на надписи на ларьках. На одном большими буквами было написано «Медовуха», а на другом – «Брага».

Брагу я уже пробовал в поселке Эгвекинот, а медовуху, само название которой отдавало запахом меда, я еще не пробовал.

Надо сказать, что хоть я и был моложе Баселадзе-младшего на четыре года, он со мною не спорил. Вот я ему и предложил попробовать медовуху. Кружек в ларьке не было, а наливали сей напиток в пол-литровые, литровые, трехлитровые банки. Попросили налить нам по пол-литровой банке. Выпили, медовуха нам очень понравилась, сладенькая такая, пахнет медом. В общем, то, что надо. Мы попросили еще, но уже по литровой банке. Нам стало весело, мы громко разговаривали и смеялись; глядя на нас, продавцы в ларьках тоже смеялись.

Я заметил, что у берега, как раз под нами, стоит пограничный катер. Голова была светлой, и мысли работали в нужном направлении – надо спуститься к катеру и спросить, куда они держат путь: а вдруг в поселок Урелики?

Мы дернулись бежать, но почувствовали, что ноги не идут. Тут продавцы ларьков начали ржать над нами и предложили выпить по рюмке водки, как бы для стабилизации организма. Выпив по рюмке водки, Баселадзе-младший расплатился (у него были деньги); еле-еле передвигая ноги, мы спустились с обрыва и подошли к пограничному катеру.

Старшина пограничного катера

Пограничный катер готовился куда-то идти.

– Ребята! – обратился я ко всем сразу. – Отвезите нас в Урелики!

– А кто вы такие? – спросил старший по званию.

Слегка заплетающимся языком я рассказал, что мы геологи, вышли с поля, что наша экспедиция находится в поселке Урелики, между аэродромом и гидропортом. Тогда капитан пограничного катера позвал старшину – и опять нам повезло. Оказалось, что старшина катера ухаживал за нашей геологиней, и замолвленное доброе слово в его адрес было как раз кстати. Старшина переговорил с капитаном, усадил нас на полубаке и попросил не вставать и сидеть тихо.

Взревел дизель, мы отошли от берега, катер взял курс на поселок Урелики в сторону гидропорта. Посередине бухты дул свежий ветер, нас немного побросало, продуло, мы окончательно отрезвели и через минут 40 были уже в гидропорту. Поблагодарив моряков, мы сошли на берег, а катер пошел своим курсом.

Записку старшины к геологине мы передали сразу и еще долгий вечер рассказывали ей и ее подругам о старшине, какой он смелый, сильный, как он спас нас от бандитов, как его уважают капитан и матросы. Геологиня слушала нас, и глаза ее светились лучезарным светом. Многое, что мы ей рассказали, было нашей фантазией, но мы точно знали, что теперь она выйдет за старшину замуж. И это хорошо!

Встреча на аэродроме бухты Провидения

На следующий день была летная погода, самолет Ан-2 стоял подготовленный для полета в залив Креста.

Попрощавшись с товарищами, я пошел на посадку. И вдруг вижу, что возле самолета стоит пограничник в форме, на погонах которой были большие звезды; сердце так и екнуло. Летчик из кабины мне махал: быстрее, быстрее. Я прибавил шагу и в полной амуниции – с рюкзаком образцов горных пород и моржовых клыков, винтовкой, в резиновых сапогах, в шапке – предстал перед подполковником пограничных войск.

Первым вопросом ко мне был:

– Ваши документы, молодой человек?

– Документов у меня нет, – честно признался я.

– Как, нет? – вскричал удивленный подполковник. – Ну хоть что-нибудь есть: паспорт, документ на винтовку, комсомольский билет?

– Документов нет, – твердо повторил я. – Я их оставил дома, у мамы.

Целый час я рассказывал подполковнику, что мне только 16 лет, что я живу в поселке Эгвекинот, учусь в школе, летом пошел в экспедицию, а сейчас должен лететь в Эгвекинот, к маме и в школу.

Подполковник смотрел на меня удивленными глазами и просил только рассказать, как я прошел по всей границе без единого документа. При этом условии он разрешит мне лететь. Но я молчал, как партизан, ибо хорошо понимал, что за «паролем», которым меня невольно снабдил Сеня и благодаря которому я беспрепятственно прошел по всей границе, стоят крупные неприятности. Подполковник меня еще целый час «пытал», но безрезультатно.

Тогда он повел меня к главному геологу экспедиции, который был в то время на базе, высказал ему все свое возмущение по данному случаю и грозил это дело так не оставить. Главный геолог подтвердил, что я являюсь работником экспедиции, закончил работу в поисково-съемочной партии и лечу в поселок Эгвекинот. После письменного подтверждения главным геологом моих биографических данных подполковник, изрядно уставший, пошел лично провожать меня к самолету. И все время нашего пути он снова «пытал» меня, как же я это сделал. В конце концов подполковник дал летчикам добро на взлет, и на этом мы расстались с ним.

Вечером того же дня я был уже дома, и мама кормила меня блинами с вареньем. Она была очень рада моему возвращению.

1957

Аэродром Залив Креста

На работу в поле

Наступил 1957 год. Промелькнули зимние месяцы, с ними – нудные занятия в школе, и меня снова потянуло в экспедицию.

Все чаще и ярче светило весеннее солнце, белый и чистый, яркий от солнечного света снег слепил глаза так, что без солнцезащитных очков ходить было невозможно. С нетерпением поглядывал я на уроках в окно, предвкушая скорое начало полевых работ и выезд с геологической партией в поле.

Наступил долгожданный май, все контрольные работы в школе написаны, уроки закончились – прощай, школа, до сентября…

Меня приняли на должность коллектора в Эквыватапскую поисково-съемочную партию экспедиции специсследований Сеймчанского РайГРУ СВГУ Магаданской области, где начальником экспедиции был Баселадзе. Заместителем начальника экспедиции был Лен Павлович Грак, душа-человек, выпивоха изрядный, но его все знали и уважали. Одна из баз экспедиции была расположена на аэродроме, который находился на противоположном берегу залива, в девяти километрах от поселка Эгвекинот. Там же, на аэродроме, собрались все партии экспедиции, готовые вылететь по своим районам работы при первой возможности. Заброску геологических партий на «весновку» в поле осуществлял авиаотряд самолетов Ан-2.

В поселке Эгвекинот на складе экспедиции мне выдали спальный мешок, он оказался сшит из пыжика. Я собрал необходимые теплые вещи в рюкзак, взял винтовку, попрощался с мамой и поехал на 5-й километр Иультинской трассы, где специально для Л. П. Грака летчик с правом подбора посадочных площадок посадил самолет Ан-2 на лыжах на залив недалеко от поселка Эгвекинот. Мы загрузили в самолет снаряжение, сами сели, и самолет, пробежав по снежной целине, взлетел, через несколько минут мы уже приземлились на основном аэродроме. Стояла летная погода, перевал был закрыт облаками, кругом еще лежал снег, в заливе Креста между аэродромом и Эгвекинотом держался крепкий лед, но постепенно он дробился. Отдельные льдины, оторванные отливом скованного льдом залива, неторопливо уходили в Анадырский залив, где, сталкиваясь друг с другом, крошились на мелкие части и таяли.

Начальник нашей партии Володя, по возрасту лет сорока, неразговорчивый, но с большим опытом геолог, определил меня на ночлег в четырехместную палатку, познакомил с людьми и куда-то удалился.

На аэродроме скопилось очень много людей из геологических партий двух экспедиций – Сеймчанской РайГРУ и Восточно-Чукотской геологической экспедиции. Все геологические партии ждали каждый день команды на вылет. Погода была плохая, и геологи, рабочие, летчики коротали время в ожидании погоды, все деньги давно были спущены в аэропорту на прилавке магазина «Вина-воды». Хорошо хоть, что была общая столовая для всех геологических партий, там кормили всех под запись в журнал.

Столовая размещалась в огромной военной палатке, где стояли сбитые из досок столы, скамьи, большая печка-буржуйка, на которой повара готовили еду.

Гражданский поступок начальника экспедиции

Недалеко от нашего палаточного городка и взлетно-посадочной полосы находился пересыльный пункт, обнесенный колючей проволокой, для заключенных, которых должны были отправить на самолетах куда-то в районы Магадана и Колымы.

Иультинский лагерь на Чукотке закрыли в 1957 году, и заключенных отдельными партиями вывозили с Иультина на аэродром Залив Креста. Их перевозили по Иультинской трассе протяженностью 202 километра в поселок Эгвекинот зимой и весной 1957 года в тракторных теплушках и в кузовах автомашин ЗИЛ-157. Затем девять километров из Эгвекинота сразу под конвоем вели по льду залива Креста на аэродром, на пересыльный пункт. Продукты у заключенных закончились, и они, в прямом смысле слова, голодали. Вместе с ними голодал и конвой.

И вот помню такой случай: один заключенный грузин, с разрешения старшего по конвою, направился к начальнику экспедиции Баселадзе. Они долго о чем-то разговаривали. Баселадзе вызвал кладовщика и распорядился выдать со склада заключенным необходимые продукты: мясные и рыбные консервы, хлеб, муку, сахар, чай, несколько мешков крупы (овсяной, перловой, гречневой), масло. Все это было выдано из расчета на всех заключенных и конвой.

Начальник экспедиции специсследований Баселадзе был сильный, высокий, плечистый, красивый и очень добрый человек.

Мы все понимали, что в данном случае он совершил в тех тяжелых условиях гражданский поступок, проявил глубокое понимание сложившейся ситуации.

Недаром о Баселадзе слагались легенды. Имя его было на слуху и известно многим в Магаданской области.

Рассказывали, что двое освободившихся заключенных встретили Баселадзе вечером возле его дома и «вежливо» попросили кожаное меховое пальто, но они не знали, что Баселадзе был кандидатом в мастера спорта по рукопашному бою. Он применил прием, которым одного уложил сразу, а другой сам удрал. На следующий день эти грабители пришли к Баселадзе в контору извиняться. Баселадзе не только их простил, но и устроил на работу.

День рождения

Наступило 22 мая – день моего рождения. Погоды нет, перевал закрыт, делать народу нечего, и вот подходит ко мне один геолог и говорит: «Слушай, Олег, попроси у Грака немного денег, а то он нам уже не дает».

Ну, я по своей простоте и наивности подхожу к Граку и говорю ему: «Лен Павлович, у меня сегодня день рождения, одолжите, пожалуйста, немного денег». Он начал меня поздравлять, обнимать, завел в столовую и всем объявил, что мне исполнилось 17 лет и мы все будем отмечать мой день рождения. Дикий восторг вызвало это сообщение. Сразу был назначен актив организации праздника, и Л. П. Грак им выдал круглую сумму для этих целей. Потом с меня ее вычитали из зарплаты, хоть часть расходов и разделили на всех.

К обеду было все готово. В магазине взяли ведро чистого спирта и ведро вина, шампанское, конфеты, шоколад, повара приготовили хорошую закуску, меня усадили на почетное место. Народу набилось много: геологи из партий двух экспедиций, летчики, рабочие. Лен Павлович, держа стакан в руке, открыл торжество.

Все меня поздравляли, пили за мое здоровье, обнимались, целовались, пели под гитару геологические песни, которые радист транслировал по радио на всю округу.

Заключенные просили не выключать трансляцию и таким образом узнали, что мне 17 лет. Помахали руками за колючей проволокой и попросили передать радисту спеть еще раз под гитару песню о молодом веселом пареньке. У радиста был приятный голос, и он пел.

По далеким островам и странам,
С запада на юг и на восток
Плавал по морям и океанам
Молодой веселый паренек.

Если шторм на море поднимался,
Палубу волною накрывал,
Наш парнишка только улыбался
И такую песню напевал:

Лучше моря места не найдешь,
На просторе все переживешь.
Море – шум волны по берегам,
Море – за тебя я все отдам.

Я моряк, с акулами знаком,
Я с пеленок вырос моряком.
На морях дорога широка —
Вот каков характер моряка.

Но однажды на берег спустился,
Это никому не миновать.
Встретился, влюбился и женился
И ребенка в люльке стал качать.

Вскоре от домашнего уюта
Чаще стал поглядывать в окно
И сказал жене своей: Анюта,
Я тебя люблю, конечно, но!

Лучше моря места не найдешь,
На просторе все переживешь.
Море – шум волны по берегам,
Море – за тебя я все отдам.

Я моряк, с акулами знаком
И с пеленок вырос моряком,
На морях дорога широка —
Вот каков характер моряка.

На меня уже внимания никто не обращал, и я, улучив момент, попросил начальника партии Володю разрешить мне сходить домой в поселок Эгвекинот.

Начальник партии дал согласие. Прихватив две лыжные палки, я пустился в путь по направлению к морскому порту. У берега перескочил пару льдин и быстро зашагал к дому. Было воскресенье, мама была дома, к нам в гости отметить мой день рождения пришли ее подруги: Клавдия Антоновна Костикова и Елизавета Петровна Широкова. Утром я хорошо поел, попрощался и зашагал в обратный путь. Идти было легко, то там то тут в полынье высовывались усатые мордочки нерпы или тюленя, которые вылезали на льдину и, завидев меня, сползали обратно в воду. Я обходил эти места. Когда до берега оставалось где-то с километр, увидел группу людей, спускавшихся на лед. По их манере говорить мне было ясно, что это бывшие заключенные. Они были одеты в гражданскую одежду, вели себя спокойно и у меня не вызвали тревоги. Поговорив со мной и узнав, что я из экспедиции, да еще тот самый, кому отмечали день рождения, были очень удивлены, что в одиночку иду из Эгвекинота по заливу. Один из них сказал, чтобы я снял солдатскую форму, которую нам выдали как спецодежду.

На базе экспедиции, зайдя в свою палатку, я увидел, что на моей раскладушке и спальном мешке кто-то спит в пограничной форме. Я уж собрался выйти, как меня окликнул пограничник. Это оказался мой друг, старшина погранзаставы из Эгвекинота Сеня Бахтов. Он находился в наряде на аэродроме, встречал и провожал пассажиров, прилетающих из города Анадыря и улетающих на материк.

Я ему рассказал о группе людей, повстречавшихся мне на пути. Позже я узнал, что освободившиеся из лагеря заключенные пришли в Эгвекинот. Они подожгли гараж на автобазе, а когда все бросились тушить пожар, ограбили магазин да еще хотели взять сберкассу. Тут-то их и повязали. Вот такая интересная была история.

Случай на охоте

Холодный воздух с каждым днем все больше прогревался, снег таял, появились проталины. В аэропорту ежедневно чистили взлетно-посадочную полосу, и все ждали, когда же она наконец просохнет, чтобы можно было принять большие самолеты типа Ил-14, Ли-2. Несколько самолетов Ан-2 авиаотряда улетели в Анадырь сменить лыжи на колеса. Экипажи оставшихся самолетов с нетерпением ждали, когда же откроется перевал на 13-м километре Иультинской трассы, чтобы успеть забросить геологические партии в поле на «весновку», где самолеты смогут сесть только на лыжах.

Дело шло к обеду, когда мы со старшиной Сеней пошли в столовую. Сеня предложил пойти с ним вечером на пограничный пост по своим делам и заодно мне поохотиться на уток и гусей. Я с радостью согласился, и мы пошли вдоль берега в сторону пограничного поста.

В конце мая на Чукотке вечером светло, как днем, и очень хорошо было видно, как над льдинами летят дикие гуси и утки.

Вдали показалась песчаная коса, на картах она имеет свое название – Оловянная коса, там в достаточно большом доме размещалась метеостанция.

Наступил новый день. Вспоминаю раннее утро, как солнце поднималось из-за гор, начался отлив, тихо, спокойно двигались по заливу Креста в сторону Анадырского залива отдельные льдины и целые ледяные поля, а затем скрывались бесследно в Беринговом море. И вдруг в это мгновение над кромкой берега и льда полетели две утки. Я моментально вскинул ружье и произвел выстрел. Одна утка упала прямо на лед. Чтобы ее достать, надо было пробежать по рядом стоящим небольшим льдинам, взять утку и быстро возвратиться обратно. Быстро перескочив с одной льдины на другую, я подобрал утку и собрался уж было обратно, как льдина, по которой я бежал, отошла от берега, и я остался стоять с уткой в одной руке и ружьем в другой на медленно уходящей из залива льдине.

Расстояние между мной и берегом, на котором стоял старшина Сеня, увеличивалось. Страха я не испытывал, просто стоял и думал, что делать.

Большие льдины были от меня недалеко и загораживали выход моей льдине из залива Креста, но на маленькие льдины прыгать было нельзя, так как они могли перевернуться или расколоться.

И тут я услышал крик Семена: «Олег, прыгай в воду!» Он метался по берегу, был очень напуган, а сделать ничего не мог: мою льдину относило все дальше и дальше. На что я ему спокойно сказал: «Сеня, ты пограничник, но, вместо того, чтобы меня успокоить и подбодрить, ты паникуешь. Прыгать мне в ледяную воду нельзя, я не доберусь до берега, глубоко, я не достану ногами дна, и меня может скрутить судорога».

Расстояние между нами становилось все больше. Холодок страха от неминуемой гибели мурашками пробежал по моей спине. Вдруг Сеня вспомнил, что у него за плечами автомат, и стал стрелять в воздух, чтобы привлечь внимание спящих работников метеостанции.

Метеостанция на Оловянной косе

Из дома метеостанции на Оловянной косе показался дежурный. Он увидел пограничника, бежавшего по берегу к косе, который кричал и показывал рукой в сторону льдин на заливе. Дежурный все понял и побежал будить начальника метеостанции. А в это время льдина, на которой я стоял как часовой, плавно двигаясь в сторону Оловянной косы, подошла к другим льдинам, стоявшим в строгой «очереди» на проход в узкой горловине между Оловянной косой и противоположным берегом залива Креста.

Я осторожно пошел по льдинам в сторону косы, где на берегу меня уже ждали мой дорогой старшина Сеня, начальник метеостанции с женой и рабочий.

Они пригласили нас в дом, угостили чаем, галетами. В круглой большой комнате, служившей им кают-компанией, из которой были открыты двери в жилые комнаты, стоял на видном месте аккордеон, и, хотя я играл только три-четыре вещи, подобранные по слуху, мне разрешили взять инструмент и сыграть – что душе угодно. Музыка успокоила, напряженность постепенно была снята, волнение улеглось.

Сеня рассказал начальнику метеостанции этот случай, а он смотрел на меня удивленными глазами и качал головой. Попрощавшись, пошли дальше.

Старшина проверил пост, расположенный в маленьком балке, и мы без приключений вернулись на аэродром.

87-й километр Иультинской трассы

Повариха тетя Галя

Наконец-то открылся перевал на 13-м километре Иультинской трассы. Аэродромная команда занималась своими делами, механики готовили самолеты Ан-2 к полетам.

Вскоре началась переброска нашей партии на аэродром подскока – 87-й километр Иультинской трассы, которая соединяет поселок Эгвекинот, морской порт, центр Иультинского района с поселком Иультин, с Иультинским рудником оловянно-вольфрамового месторождения, расположенного в 202 километрах от залива Креста.

87-й километр трассы представлял собой небольшой поселок, где раньше жили в бараках заключенные, те, что строили трассу, позже разместились дорожники, работники нефтебазы и складов «Чукотторга». Все свободные помещения были заняты экипажами самолетов Ан-2 и геологическими партиями, готовыми к вылету в поле. Нам не повезло, места не хватило. Мы сбили каркасы и натянули на них палатки, установили печки-буржуйки, сваренные из железных бочек. На топливо шло все, что могло гореть: старые доски уже разобранного для этой цели одного полуразрушенного барака, а самым главным топливом была резина автопокрышек, порезанная на куски. Этого добра было много. Резина горела в печке-буржуйке весело, со свистом, да так, что печь накалялась докрасна, и в палатке, пока печку топили, было тепло.

Этот северный метод использования автопокрышек в качестве топлива в практике геологоразведочных работ меня часто выручал. В использовании этого вида топлива был лишь один недостаток: когда резина горела, то из трубы буржуйки вылетали огромные куски черной сажи, которая оседала на соседних палатках, на руках и лицах попадавших под нее всех обитателей 87-го километра.

Однажды в палатку вбегает наш товарищ и говорит, что возле столовой лежит деревянный телеграфный столб, – хорошо бы его взять, принести сюда и распилить на дрова. Мы нашли лопату, освободили столб от снега, дружно три молодых здоровых парня по команде «Раз-два-три!» взвалили его на свои плечи и, в ногу шагая, понесли к палаткам. Вдруг за нашей спиной раздался грубый женский оклик, в котором вспоминали наших матерей. В крике – куды «дрючок» поволокли? – мы узнали голос нашей поварихи тети Гали. Не сговариваясь, сбросили столб и отошли в сторону. Повариха, бранясь и размахивая кулаками, подняла один конец столба, ловко под него подлезла плечом и, обхватив двумя руками, потащила «дрючок» к столовой. Мы трое, извиняясь, бросились помогать поварихе и уже с трудом отнесли столб на прежнее место, распилили и покололи на дрова.

С поварихой мы подружились, она рассказала нам, что сама из Полтавы, что у нее пять детей. А дальше мы узнали всю ее подноготную: что она немножко сидела в лагере под Магаданом, что она сделала 11 абортов и что после полевого сезона поедет к себе на Украину.

1.Есть две реки с похожими названиями: Эквиватап – река, впадающая в реку Амгуэму, и Эквыватап – река, впадающая в Чукотское море.

Бесплатный фрагмент закончился.