Читать книгу: «Стоп-кадр. Легенды советского кино»

Name: Стоп-кадр. Легенды советского кино
Author: Николай Ирин
ISBN: 978-5-00180-875-6

Николай Ирин

Шрифт:

Автор-составитель С.А. Громов

Вместо предисловия

Дорогие читатели, предлагаю вашему вниманию книгу, в которой собраны статьи о выдающихся советских киноартистах. Со многими из представленных здесь мастеров мне как актеру и режиссеру выпала честь работать, общаться в быту и даже дружить, поэтому могу заверить: эти публиковавшиеся в разные годы в журнале «Свой» материалы отличаются не только аналитичностью и содержательностью, но и фактической точностью, достоверностью.

Мы уже давно живем в эпоху, которую я характеризую фразой «хроника убывающего плодородия». Процессы деградации и дегенерации – причем во всех сферах общественной жизни, включая культуру – охватили в конце XX века не только Россию. Запад с тех пор вырождается с не меньшей скоростью, хотя нам от этого, как говорится, не легче.

Прежняя, советская кинематографическая школа несмотря на господствовавшую идеологию опиралась на великие русские традиции. Любимые всем народом артисты прекрасно понимали, ЧТО и КАК нужно играть, будь то на сцене, будь то на съемочной площадке. В тогдашнем обществе не были размыты этические нормы, оценочные критерии, морально-нравственные ориентиры…

В последние годы существования СССР страну постиг тотальный обвал, а с гибелью союзного государства положение только ухудшилось. Летом 1992 года в интервью одной из центральных на тот момент газет я сказал:

«Кризис кинематографии – следствие общего кризиса, который переживает общество. С каждым днем преобладает все более разрушительная тенденция снимать кино только о том, что было запрещено десять лет назад, или же копировать Запад, теряя свое лицо, свои корни. Для того, чтобы выздоровел кинематограф, должно прежде всего выздороветь общество…».

Можно ли сегодня, спустя три десятилетия после распада Советского Союза, заявить, что наши общество и кинематограф близки к выздоровлению? И да, и нет. С одной стороны, по сравнению с «лихими девяностыми» у нас стали снимать гораздо больше качественных, востребованных массовым зрителем картин, появились очень неплохие актеры и перспективные режиссеры. С другой, они, эти новые мастера кино, пока еще слишком далеки от того, чтобы создать яркий, общепризнанный (у нас и за рубежом), сравнимый с киноискусством советских лет феномен.

В любом случае нынешним студентам ВГИКа и других фабрик-лабораторий актерского мастерства не мешает многому поучиться у своих предшественников.

В этой книге рассказывается далеко не обо всех артистах, которыми в прежнюю эпоху восхищались как в нашей стране, так и за рубежом. Однако журнал «Свой» продолжает выходить, и в обозримом будущем, если даст Бог, мы сможем издать еще как минимум один сборник, посвященный звездам национального кино.

Приятного чтения!

Ваш Никита Михалков

В плену у Чапаева
Борис Бабочкин

Борис Андреевич Бабочкин (1904–1975)

Судьба этого актера, режиссера, педагога и даже немного критика по-своему загадочна. Борис Бабочкин, разумеется, известен всем и каждому, но – лишь одной гранью своего таланта. При этом сказать про него «выдающийся артист» будет не то чтобы неверно, а просто несоразмерно величине дарования: он все-таки больше, чем артист, и значительнее, нежели выдающийся. Да и сопоставить с ним практически некого, жизненные обстоятельства Бориса Андреевича уникальны. Чапаев, которого он сыграл в одноименном фильме братьев Васильевых, сразу же превратился в мифопоэтическую фигуру исторического масштаба, тем самым выведя актера из сферы эстетики в пространство национальных, коллективных представлений.

«Я вам где командир? Только в строю. А на воле я вам товарищ. Ты приходи ко мне в полночь-заполночь. Я чай пью – садись чай пить, я обедаю – пожалуйста, кушай. Вот я какой командир… А то я ведь академиев не проходил. Я их не закончил», – эта проповедь хорошо иллюстрирует то, что на самом деле привлекло гигантские массы в теории и практике большевиков. Чтобы понять причины, выявить движущие силы русской революции, достаточно одного только «Чапаева»: большой начальник ломает сословные перегородки, приглашая всех к продуктивному сотрудничеству. Идейно-символический капитал важнее, основательнее финансового. Десятки миллионов людей из низов получили уверения в том, что отныне их человеческое достоинство не будет отягощено никаким родовым проклятием. Людям, воспитанным в православной культуре, чапаевский монолог, не исключено, напоминал о Тайной вечере. Скорее всего, с учетом подобных соображений и был написан сценарий.

Детально изучая биографию Бабочкина, оценивая его свершения в кино, театре, сфере художественного чтения, вольно или невольно упираешься в образ Чапая. В свои тридцать лет Борис Андреевич сотворил на стыке развлекательного и пропагандистского жанров нечто такое – уникальное, жизнестроительное, – что легло в основу народного самосознания. И ведь не скажешь, что артист сознательно конструирует идеологему – элементарно актерствует, всего-навсего выразительно играет роль. Кажется, все приемчики на виду. Голос регулярно стремится вверх, обозначая психическую взвинченность. Статная фигура украшает пространство монументальными пластическими композициями, как бы намекая: самолюбивый герой не чужд некоторого позерства. Сменяют друг дружку эмоции и черты характера: обидчивость, тщеславие, вспыльчивость, узость горизонтов…

В сущности, Бабочкин – у него к тому времени накоплен огромный опыт театральной работы с классическими текстами – строит образ по старым лекалам. Демонстрирует типические манеры чрезвычайно эмоционального, пребывающего то в экзальтации, то в состоянии тревоги либо задумчивости индивида, но при этом умудряется дать обобщенный портрет массового русского человека – несгибаемого, идейно подкованного, мечтательного: «Знаешь, какая жизнь будет? Помирать не надо! Да помирать кому ж охота? Да борьба-то у нас такая: либо они нас, либо мы их».

Почему Чапаев стал национальным рекордсменом в области анекдотов? Парадоксальное смешение в его образе – ограниченности с широтой, невротизма с самообладанием, доверчивости и агрессивности, проницательности и некоторой зашоренности – дает возможность ошеломить слушателя переключениями в любой повествовательной стратегии: Чапаев неуловим и в то же время не сводим к какому-либо ярлыку-штампу, он – живчик-уникум и коллективное народное тело, включающее в себя сразу все социальные слои и возрасты, от ребенка до повидавшего виды мудреца.

При всем уважении к Георгию и Сергею Васильевым следует отметить: решающую роль в создании легенды сыграл именно Борис Бабочкин. Если, допустим, пересматривать «Чапаева» с целью опровергнуть вневременной миф, попытаться понизить его статус до устаревшей агитки, то быстро выяснится: фильм непотопляем, едва появляется заглавный герой, тысячелетняя история страны со всеми ее испытаниями и триумфами мгновенно оживает в его образе.

«Надвигалась картина звучащая / На меня, и на всех, и на вас…», – откликнулся на выход киноленты как будто не склонный заискивать перед Советами, но чутко улавливавший «шум времени» Осип Мандельштам. А потом – еще раз, в другом исполненном трагического напряжения стихе: «Поезд шел на Урал. / В раскрытые рты нам / Говорящий Чапаев с картины скакал звуковой…». Здесь – не только и не столько восхищение, сколько признание самостийного внедрения «Чапаева» в наше коллективное сознание. Психическая мощь Бабочкина, дерзнувшего изобразить огромную страну всю и сразу, сообщает и самой киноленте наступательный порыв невиданной силы. Этот аспект замечательно подметил в 1960-е Евгений Евтушенко:

Твои силы, Чапай, убывали,
но на стольких экранах Земли
убивали тебя, убивали,
а убить до конца не смогли.

И хлестал ты с тачанки по гидре,
проносился под свист и под гик.
Те, кто выплыли, – после погибли.
Ты не выплыл – но ты не погиб…

Как совсем еще молодому и крайне амбициозному человеку после такого чудесного свершения жить дальше? Выпускник вгиковской мастерской Бориса Андреевича Владимир Носик вспоминал о том, с какой снисходительностью выслушивал наставник от студентов новые анекдоты о Василии Ивановиче и ординарце Петьке. И тем не менее легко предположить: мифопоэтический триумф Чапая со временем стал травмировать исполнителя – нести такой тяжести ношу на человеческих плечах невмоготу. Он все же как-то справлялся, хотя подобных удач у него больше не было, да и по определению быть не могло.

Бабочкин – мастер перевоплощения и совершенного жеста, речевого и пластического. Смотреть на него даже в средних по качеству фильмах – наслаждение, ибо его актерство – как музыка. Он мог сыграть параллельно основному сюжету, был способен в пятиминутном фрагменте выразить экспрессию наивысшего порядка. Таков, например, эпизод в картине Михаила Швейцера «Бегство мистера Мак-Кинли», где артист играет миллиардера Сэма Боулдера, сильного, умного, циничного бизнесмена, усыпляющего за большие деньги пресыщенных жизнью либо страдающих от неизлечимых болезней людей, чтобы сотни лет хранить тела в специальных подземных хранилищах. Борис Андреевич играет, по сути, антипод Чапаева, однако у этих воплощений есть одно уловимое сходство: в обоих случаях артист четко осознает свою сверхзадачу и с ювелирной точностью ее решает.

Столь же виртуозно он исполнил в 1961-м роль Аадама в спектакле Малого театра «Браконьеры». Основатель и лидер «Современника» Олег Ефремов, сам великий мастер перевоплощения, обязывал артистов смотреть эту работу представителя иного поколения и, казалось бы, другой эстетической платформы. А Бабочкин не без гордости записал в дневнике: «Ефремов ставил мою игру как пример глубины и стиля».

Школа у Бориса Андреевича была первоклассная. Страсть к театру ему, уроженцу Саратова, передалась от старшего брата Виталия. Вначале Борис Бабочкин занимается в Саратовской студии, однако там происходит нешуточный эстетический раскол, и будущая кинозвезда принимает сторону реформаторов. Он навсегда запомнит реплику тамошних педагогов, давших ему рекомендацию для учебы у самого Немировича-Данченко: «Или ты будешь одним из лучших актеров страны, или умрешь на берегу Волги под лодкой!»

В августе 1920-го отправляется на поезде в столицу, имея при себе, помимо заветного письма, пуд муки для пропитания и обмена. Съестной припас еще в дороге у него реквизируют, но это отнюдь не повод, чтобы свернуть с намеченного пути.

Поступает в студию Михаила Чехова, чуть позже – еще и в Госстудию «Молодые мастера» под руководством Иллариона Певцова. Из чеховской компании, где атмосфера представляется слишком уж «монастырской», вскоре уходит. Зато с Певцовым по окончании занятий отправляется в театр Иваново-Вознесенска. Первые годы своей карьеры без устали переезжает из города в город – Могилев, Воронеж, Кострома, Самарканд, Харбин, Бердичев, Пишпек, – исполняя огромное количество самых разных ролей. «Мне нравился провинциальный театр», – отмечал Бабочкин впоследствии, добавляя, что зачастую там приходилось играть по две-три премьеры в неделю.

Провинция, где борешься не столько за первенство в состязании с коллегами-конкурентами, сколько за любовь простодушных, куда более доверчивых и благодарных, нежели в столицах, зрителей, похоже, научила его демократичной манере и яркости подачи.

Вкус к психологическим нюансам помогли развить Михаил Чехов, Илларион Певцов и, конечно же, классическая литература – Борис Андреевич всегда предпочитал качественные, проверенные временем тексты. С артистом Василием Ваниным они еще в 1920-е заключили договор: «Если уходишь со сцены без аплодисментов, ставишь товарищу бутылку пива». Любопытно, что именно Ванин, имевший опыт игры Чапаева в театре, был первоначально утвержден Васильевыми и худсоветом на главную роль, а его друг Бабочкин должен был стать Петькой. Причем обсуждения, связанные с фильмом, часто проходили на квартире Певцова, который на тот момент являлся ведущим актером Ленинградского театра имени Пушкина и опекал постановщиков. Один из них, Георгий, прежде был учеником его студии. Сам Певцов блистательно исполнил в картине роль полковника Бороздина. Все эти факты помогают опознать триумфальное предприятие под названием «Чапаев» чуть ли не как продукт домашних посиделок, но… Друзей и знакомых подбирали не оттого, что берегли «богатую поляну» для своих, а всего лишь потому, что никаких особых дивидендов получить не рассчитывали. Планировалась просто честная работа, подкрепленная солидарным усилием единомышленников. И еще примечательный факт: суперзвезда Художественного театра и таких культовых для своего времени кинофильмов, как «Мать» и «Третья Мещанская», Николай Баталов, получив приглашение на роль Чапаева, отказался. Видимо, не счел приглашение интересным. Какая все-таки великая была у нас культура: никому не известные поначалу люди едва ли не мимоходом создавали мифы, сила которых не иссякнет никогда.

Особняком стоят режиссерские киноработы Бабочкина: «Родные поля» (1944), совместно с Анатолием Босулаевым, и «Повесть о «Неистовом» (1947). Первая картина – с авторским названием «Быковцы» – выдающаяся. Действие происходит в деревне Быковка в годы Великой Отечественной. Борис Андреевич играет председателя колхоза, повоевавшего в Гражданскую, а теперь приставленного к бабам и старикам руководить хозяйством. Настает время посевной, потом – сбора урожая, затем – вновь напряженная посевная… В деревню регулярно поступают похоронки; иногда, впрочем, еще и наполненные героическим светом новости о подвигах и боевых наградах воюющих далеко от дома быковцев. Лента, пожалуй, несколько приукрашивает тяжелый тыловой быт, но все равно реальность представлена в ней так, как, пожалуй, нигде в нашем послевоенном кинематографе. Бабочкин в своей роли удивителен: неузнаваемый мужик со стертой внешностью – таких в пафосном советском кино тех лет обычно назначали на роли отрицательные. Интересно наблюдать, как методично опровергает он «типажные законы», как раз за разом пробивается у него из-под спуда повседневности лихая молодецкая порывистость. Впрочем, актер настолько профессионален, что никогда не использует свои гениальные «чапаевские» открытия ради усиления других, позднейших образов, всегда и все придумывает с нуля.

Бабочкин не «лакирует» народ в лице председателя, не симулирует простоту. Его персонаж снова сложен, многослоен. Есть в картине потрясающий эпизод: старик упрекает главного героя за то, что тот «занесся», «загордился». Начальник парирует: «Врешь, дед, крестьянин я, им и останусь. А смиренности нету во мне, в 19-м году сбросил. И теперь – всем ровня! Ну, конечно, горжусь. Несу себя. Потому – знаю, куда». Борису Андреевичу весьма к лицу эта лексика и подобный строй мысли.

На кадрах хроники занятий Мастера со студентами ВГИКа он говорит: «Запомните на всю жизнь – всегда длинная задача, длинное действие, а не короткая капуста, рубленая и шинкованная».

Так и сам жил – не сбавляя оборотов, не поддаваясь смятению, которое рождалось порой на почве жестких конфликтов. Ведь нетрудно представить, какому количеству талантливых людей было трудно примириться с тем, что именно ему выпал единственный в своем роде счастливый билет – олицетворять эпоху и народную душу в национальном масштабе, историческом измерении. Элина Быстрицкая, работавшая с ним в Малом, однажды корректно обмолвилась: «Он был любим и уважаем множеством наших артистов, но исключение могли составлять высокие дарования, соперничавшие с ним… С ним пытались поступать не очень хорошо, поэтому он так болезненно переживал». Его заветная роль оказалась великим испытанием. Бабочкин не сдался, не вышел в тираж, не стал слабой копией себя прежнего и, как положено великому художнику, продолжал творить неповторимые образы.

Дело Баталова
Алексей Баталов

Алексей Владимирович Баталов (1928–2017)

Он давно и прочно утвердился в общественном сознании как символ интеллигентности. Его киногерои, как правило, исполнены достоинства, наделены лучшими человеческими качествами. Зрители любят их за уверенность в себе и верность моральным принципам, цельность натуры и благородство поступков. 20 ноября со дня рождения этого удивительно одаренного артиста исполнится 90 лет.

Есть сведения о том, что Глеб Панфилов предлагал ему в конце 1970-х сыграть циничного драматурга-конъюнктурщика Кима Есенина в «Теме». Алексей Владимирович благоразумно отказался, а вместо этого принял участие в съемках картины «Москва слезам не верит». Там и состоялась его последняя классическая роль – Георгия Ивановича, Гоши. «Да, у него получается мужчина, который очень много берет на себя», – комментировала партнерша по фильму Вера Алентова.

Вопрос выбора жизненного пути для него изначально не стоял, в чем он непринужденно, без всякой рисовки (впрочем, как обычно) признавался: «Все до одного мои родственники – актеры Московского Художественного театра». Или – даже так: «Если бы в квартире, где я рос, поставить табуретку, она тоже стала бы актрисой!»

Манера Баталова вызывающе современна. Неизвестно, что стало бы с ним в театре, который требует умения методично форсировать эмоцию, усиливать психологический эффект, наращивать во всех направлениях натиск на дышащую синхронно с артистом публику. Наверное, при необходимости тоже приспособился бы: подобрал броские краски, освоил гротескные приемы с вычурно-ядовитыми интонациями. Некоторые сугубо театральные звезды оставляли на пленке потрясающие свидетельства собственного мастерства, но вот беда – со сменой эпох даже самая гениальная вычурность нет-нет да и обнаруживает некоторую искусственность.

Похоже, Баталов усвоил этот урок отменно: его образцовая уравновешенность и десятилетия спустя поражает не меньше, чем в прежние времена. Он глубоко изучил и ловко приспособил к себе систему Станиславского, однако ему всегда доставало внимательности и душевных сил для того, чтобы – наряду с центральной задачей по перевоплощению – успешно адаптировать персонажа к конкретной физической реальности. Многие мастера по инерции или по незнанию киноспецифики слишком настойчиво обыгрывают перед камерой литературную основу, но Алексей Владимирович значимость материальной среды (вещной составляющей, всего того, что нужно учитывать в каждом конкретном эпизоде) котировал не меньше, нежели важность драматургии.

Тамара Семина, пересекавшаяся с Баталовым в работе над лентой Иосифа Хейфица «День счастья» (1964), впоследствии очень точно отозвалась об особенности его существования на площадке: «У него лицо гуттаперчевое, и в соответствии с тем, какая сцена тебе предстоит, он меняет свое состояние. Я поэтому сразу, целиком и полностью погружалась в атмосферу того или иного эпизода. Он как гипнотизер».

Откуда такая сверхвнимательность, чем предопределена, обеспечена? Можно с уверенностью сказать, что она следствие психической стабильности и продукт внутрисемейной определенности. Человека не дергали, не «воспитывали», не «регулировали», а главное, не ставили под сомнение правильность его спонтанных эмоциональных реакций. С малых лет он принимал самого себя таким, каким был на самом деле. Следовательно, располагал достаточным количеством психологических ресурсов, чтобы воспринимать окружающую действительность без оценочной истерии, спокойно, а если требуется, то и стоически. Этим и поражает «типичный» баталовский персонаж в картинах послевоенной поры: твердо встав на земле, он готов пропитать мир оптимизмом, верой и радостью. И при этом особо не спешит «задрав штаны, бежать за комсомолом». Алексей Журбин из «Большой семьи» (1954), Саша из «Дела Румянцева» (1956), Борис Бороздин из «Летят журавли» (1957), Владимир Устименко из фильма «Дорогой мой человек» (1958), Дмитрий Гусев из «Девяти дней одного года» (1962) – все вместе они знаменуют чудесный процесс открытия нового героя. Тот силен и светел, внеидеологичен, но – и это главное – обладает огромным внутренним объемом. Баталов играет предельно экономно, а его образы – молодых и как будто не шибко опытных соотечественников – всеобъемлющи.

У этих парней можно учиться напрямую: как, культивируя внешнюю несуетность, наращивать в себе человеческое достоинство. Своеобразный, порой завораживающий голос артиста, плотный, с красивыми низкими обертонами, не вполне характерен для моложавых худощавых парней. Однако он явный признак психологической укорененности. Баталов сохранит его до последних дней жизни. Лицо покроется морщинами, тело подсохнет, но негромкая, вкрадчивая речь будет выражать неизменный status quo: этот мир принадлежит ему, здесь он – дитя любящих родителей, благодарный ученик, народный артист – у себя дома. Алексей Владимирович очень осторожен в оценках и на вопросы о том, кто был его главным учителем, с некоторых пор станет отвечать: «Конечно, жизнь».

В наши дни необычайную популярность получило понятие «эмоциональный интеллект» – способность распознавать эмоции, понимать намерения, мотивацию; умение управлять чувствами, правильно истолковывать обстановку и оказывать на нее влияние; интуитивно улавливать то, чего хотят и в чем нуждаются окружающие. Трудно найти человека, который продемонстрировал бы совершенство в этой сфере лучше Алексея Баталова. От его ролей и телевизионных выступлений остается приятное послевкусие, которому нашлось теперь внятное определение. С таким эмоциональным интеллектом легко перевоплощаться и в классического рабочего паренька из «Большой семьи», и в обаятельно-мудрого слесаря из «Москвы…», и в ученого-ядерщика из «Девяти дней…», и в типичного чеховского неврастеника из «Дамы с собачкой» (1960). Революционно настроенный канатоходец Тибул из «Трех толстяков» (1966), забывшийся в кутежах правдоискатель Федор Протасов из «Живого трупа» (1969), приват-доцент Голубков из «Бега» (1970), князь Сергей Трубецкой из «Звезды пленительного счастья» (1975) – на любом материале выдающийся исполнитель сохраняет объем своей реальной личности и в обязательном порядке достигает убедительного, в точности по Станиславскому, перевоплощения.

«Как сделать роль? – рассуждал он, будучи завкафедрой актерского мастерства во ВГИКе. – Станиславский говорил: надо определить, какой гвоздь в голове этого героя».

«Гвоздь» – это социально-психологическая конкретика, а уж более точного артиста, чем Баталов, еще надо поискать. Сохранилось его телеинтервью конца 90-х, той поры, когда отечественное кино откровенно загибалось, не получая ни идей, ни финансирования. Алексею Владимировичу пеняют: мол, давно не снимаетесь. «Где бы вы хотели меня увидеть? – с легким сарказмом парирует мэтр. – В каком, по-вашему, кино я не снялся?!» Эта реплика и его интонация – сами по себе «гвозди», осязаемая, хотя совсем уже короткометражная профреализация. Почти аналогичны и оставленные им воспоминания – тематически и стилистически завершенные новеллы. Рассказывая про жизнь в эвакуации в годы Великой Отечественной, первым делом отстраненно информирует о том, что вдали от линии фронта располагались госпитали с самыми тяжелыми ранеными; им не суждено было вернуться на поле боя, а зачастую и к нормальной жизни: «Человек без руки, нет пол-лица. Понимаю, что отдал руку за меня. «За други своя» – именно так я ощущал в 14 лет». А вот дело близится к Победе, возвращается на двух костылях воин, стучится в калитку, из-за которой вываливаются навстречу жена и двое дочерей: «Я увидел Счастье… и никакого значения не имело то, что человек на деревяшке». Повествуя о предельных или даже запредельных вещах, Алексей Владимирович умудрялся, не поступаясь высоким смыслом, избегать выспренности, начисто вытравлять пафос. Как? Это тайна великого артиста со здоровой психикой.

Именно ему Юрий Норштейн доверил закадровый текст «Ежика в тумане»: «Его голос нужно разливать по пузырькам и продавать в аптеках. Божественный терапевтический голос».

А еще, вдохновившись примером знаменитого оператора, сотоварища по фильму «Летят журавли», актер решил снимать кино. «Урусевский – только он заставил меня бросить все и снова начать учиться, чтобы получить право стать режиссером! Урусевский стоял против классической школы гениальных русских операторов». Баталову нравились те, кто принимал дерзкие самостоятельные решения – и не одни лишь киношники. Вторая жена, артистка цирка Гитана Леонтенко, покорила его не только природной красотой, но и выступлениями на манеже, где воедино сплавила изящество с бесшабашной смелостью. Экранизируя «Трех толстяков», режиссер-постановщик Баталов предписал исполнителю Баталову режим полной достоверности, и вот под руководством жены он каждую свободную минуту тренирует обязательную для Тибула ходьбу по высоко натянутому канату. И при всем этом – абсолютное отсутствие звездной болезни, трезвое понимание того, что подлинная жизнь – не фанфары, не тщеславное самоупоение, а внимательное отношение к работе и паузам в трудовом процессе.

Ирина Купченко, которая была его партнершей на съемках «Звезды пленительного счастья», выделила позже следующее обстоятельство: «Вел себя до такой степени скромно, незаметно, словно актер из массовки». Между тем к середине 70-х его кинокарьера длилась два десятка лет и была полна огромных свершений.

Картину «Москва слезам не верит» отдельные коллеги-кинематографисты поначалу высмеяли. Принять историю о нелегком жизненном пути сильной духом женщины, получившей в награду за стойкость интеллигентного слесаря в мужья, «рафинированная», замечтавшаяся о новых социальных горизонтах публика решительно не могла. Приятно видеть выступления Баталова, где он, усмехаясь, рассказывает, как менялся статус картины после того, как ее посмотрели первые 15 млн зрителей, пятьдесят, восемьдесят миллионов и, наконец – по присуждении «Оскара»…

Возвратившись, по сути, к своему раннему репертуару – людям труда, долга, чести, – большой артист актуализировал, ни много ни мало, вечные ценности. В правомерности собственного творческого усилия, а равно в качестве их совместной с Владимиром Меньшовым работы он с самого начала не сомневался. Триумф Гоши и Кати, Баталова и Алентовой, ознаменовал парадоксальную смычку «наивных» народных представлений с предпочтениями изощренного, в известной мере капризного международного жюри.

Оказалось, что высочайший уровень эмоционального интеллекта достижим на разном социальном материале и очевиден внутри любого общественного слоя.

Вот почему Алексей Владимирович, открывший это психоэмоциональное правило еще в середине 50-х (когда смотреть на народ сверху вниз было не принято) добродушно посмеивался, вспоминая о приключениях кассового чемпиона. «Москва…» была, по сути, нашей общей победой над высокомерием и верхоглядством. Артист, прекрасно сочетавший в своем творчестве трезвость ума и радость труда, предметно, чрезвычайно наглядно показывал: человеческая надежность – не роскошь, не экзотика, а непременная производная от психической нормальности.

Танцевать, теща! Танцевать!
Юрий Богатырев

Юрий Георгиевич Богатырёв (1947–1989)

Слава его с годами как будто не померкла. Актера помнят, ценят, им восхищаются, благо полтора-два десятка выдающихся кинокартин, в которых он блистал, до сих пор находятся в активном культурном обороте. Вызывает досаду то обстоятельство, что публичные пересуды о личной жизни Юрия Георгиевича порой как бы затмевают художественные достижения. А ведь он не экзотический цветок, но артист нового типа, и именно с этим необходимо, наконец, разобраться.

Почему, например, в «Родне» производит неизгладимое впечатление та сцена в ресторане, где Тасик в исполнении Богатырева дает решающее сражение теще?

Актер работает здесь корпусом так же эффективно, как и лицевыми мышцами. Ранее, в эпизоде, в котором «вторая мама» обидела Тасика, фактически послав в нокдаун, Богатырев действовал в иной пластической манере: руки были закрепощены, методично собирали по всей квартире вещи, необходимые покидающему семью и дом зятю. Он прижимал предметы быта к телу, закрепощая не только передние конечности, но и психику. Совсем иное – сцена в кабаке. Поначалу Станислав Павлович усугубляет прежнюю линию поведения, в отчаянии нависая над тарелкой. Однако вскоре принимает вызов и преображается. Движения внезапно и, кажется, немотивированно становятся размашистыми, амплитудными. Теперь Тасик спешит занять как можно больше места в окружающем пространстве.

Никита Михалков, шутя, называл громадные руки Богатырева «верхними ногами». И вот эти верхние ноги словно начинают извиняться или даже каяться – за то, что совсем недавно нечто хапали и удерживали. Видим, как сильный, но затюканный мужчина внутренне освобождается.

Махи ногами и руками, р-резкие движения корпусом… Грузный парняга демонстрирует предельно сильный танец, подавляя героиню Нонны Мордюковой с ее усредненно-мещанскими танцевальными телодвижениями.

Роль Станислава Павловича подробно – и, судя по всему, специально – не прописана. Богатырев создает огромный внутренний объем за счет, казалось бы, внешних приемчиков. Специфика его артистизма как раз и заключается в неразличимости внутреннего и внешнего, в нераздельности пластики и того, что именуют «характером».

Если понаблюдать за тем, как он движется, говорит, управляет лицевой мимикой, то становится очевидной его полная погруженность в текущий момент. Видится актер, который не накапливает эмоции и характеристики, не отягощает психику и телесность особенностями прошлого.

Есть такая практика у йогов и буддистов: результаты внешних психических воздействий не застревают в области сердечной чакры, не нагружают человека ни обидами, ни радостями. Возникает ощущение того, что Юрий Богатырев живет и работает примерно в таком ключе – бытийный и событийный поток, омывая, проходит сквозь него.

Именно поэтому в теле и голосовом аппарате актера фактически нет блоков. Он умеет соинтонировать моменту, а всякий его персонаж производит впечатление внутренне свежего и непредсказуемого человека. Впрочем, нет, пожалуй, не каждый, но об этом ниже…

Михалков, открывший Богатырева для большого кино – сначала в дипломной картине «Спокойный день в конце войны», а затем в своем незабываемом полнометражном дебюте «Свой среди чужих…», – был сориентирован на новаторские драматургические конструкции, где первостепенное значение имела ансамблевость. Персонажи не обладали четко объясненными характерами, скорее, все они являли собой части единого общественного организма.

Поэтому режиссеру требовались артисты, которые не выдают все черты героев сразу и всерьез, а доигрывают в режиме реального времени друг за друга. Каждый выступает по отношению к партнеру одновременно как индикатор, обертон, антитеза, альтернатива… И в качестве двойника.

В Богатыреве обнаружился как раз идеальный мастер подобного стиля: большое пластичное тело без, повторимся, блоков и зажимов, стертое, нейтральное лицо, моментально преображающееся, едва герой начинает петь в унисон со своим временем. Вспомним для примера эпизод из «Обломова», где персонаж Олега Табакова внезапно решается на ночной обед. Штольц, которого изобретательно играет Богатырев, врывается в сумеречную комнату, широко расставляя руки, точно хищная птица. Стыдит, осуждает, воспитывает. Но уютный характер обломовских посиделок, редкостная безобидность поведения хозяина побуждают Штольца стремительно поменять манеру с интонацией. Здесь фирменная богатыревская работа: шва между назойливой агрессивностью и добродушным сочувствием обломовской трапезе нет вовсе, переход тонкий, нежный, предельно человеческий. Штольц для создателя ленты – скорее идейный оппонент, однако не враг. Его психический мир столь же утонченный, что и у Обломова. Богатырев меняет поведенческий регистр, приводя настроение своего персонажа в точное соответствие с удивительной, завораживающей визуальной атмосферой, которую обеспечили оператор Павел Лебешев и художники. И так на протяжении всего фильма: артист, подобно хамелеону, встраивается и внешностью, и звучанием в картинку, кадр, интерьер, пейзаж, цветовую гамму.

Здесь необходимо вспомнить о том, что до Щукинского театрального Юрий Георгиевич несколько лет отучился в Художественно-промышленном училище имени М.И. Калинина на коврово-ткацком отделении, потрясающе рисовал всю свою сознательную жизнь. Его графические работы, акварели, шаржи выдают натуру наблюдательную, при этом способную строить убедительный образ самыми скупыми средствами, склонную одновременно к гротеску и аскетизму.

Будучи по природе художником, портретистом, он легко схватывает базовые черты партнера по сцене или съемочной площадке. Дальше включается в совместную игру, цепко и в то же время нежно взаимодействуя, угадывая глубинное и находя этой психологической глубине яркие внешние эквиваленты.

Вот что такое актер нового типа, одним из немногочисленных и наиболее выдающихся представителей которого стал в нашем киноискусстве Юрий Богатырев.

В ситуациях, когда нужно было изображать персонажей внутренне завершенных, не предполагающих свободы трактовки, он становился превосходным техником, безупречным жанровиком – и только. Посмотрите на Манилова в «Мертвых душах» от Михаила Швейцера. Богатырев и тут знает меру, не скатывается в кривлянье, манерность, и тем не менее чудесного преображения человеческой природы не происходит.

Он всего лишь отрабатывает номер: тело не включается вовсе, лицо порой преображается не по делу. Кажется, что у актера иногда вспыхивает потаенное желание – переменить персонажу участь, внезапно нагрубить Чичикову, послать того подальше… Вот именно, Богатырев – кладезь творческих возможностей, генератор человеческой свободы.

Его несколько раз задействовал в своих фильмах Виталий Мельников, тоже знающий цену настоящим дарованиям. Этот режиссер внимателен к реальности, любит ту неотвердевшую еще субстанцию, тот таинственный эфир, которым полнится текущая минута. Богатырев с его переменчивой психикой был для Мельникова подлинной находкой.

Несомненной удачей стала и вроде бы одномерная роль негодяя Ромашова в многосерийной экранизации романа Вениамина Каверина «Два капитана» режиссера Евгения Карелова. В интернет-сети случайно подвернулся такой диалог восторженных почитательниц:

«Богатырев просто гениален!!!» – «Согласна. Я для себя лично открыла Богатырева именно с этой его работы. Играть отрицательного героя намного сложнее. Просто потрясающий подлец!»

В ленте задействовано актерское созвездие, но наибольшее внимание обыкновенно привлекает именно Ромашка – исполнителю удалось выйти за пределы жанровой одномерности. Фильм, безусловно, хорош, однако при появлении Богатырева кажется, что его персонаж – отдельно от картины, что он залетел сюда из какого-то иного, куда более изощренного и неочевидного в морально-этическом отношении сюжета.

Артист своего Ромашова не демонизирует. Ромашка таков, что возникает странная мысль: ничего с ним еще не решено. Снова нет жестких характеристик, опять актер как бы оставляет герою шанс понять себя в меняющихся жизненных обстоятельствах, обрести возможность для морального и духовного развития.

Удивительное дело: Богатырев словно предлагает что-то большее, чем каверинский сюжет, нечто, может быть, достоевское по замаху и внутренней задаче.

В судьбе Юрия Георгиевича есть не только кино, но и театральная сцена. Несколько лет он служил в «Современнике», потом во МХАТе. Удивительны радиопостановки с его участием: густой, плотный, насыщенный голос буквально гипнотизирует, заставляет персонажа материализоваться перед нашим внутренним взором.

Регулярно выступал в детской телепередаче «Будильник» – то как чтец Михаила Зощенко, то как интерпретатор Агнии Барто. Да-да, работал с текстами поэтессы так ловко, аналитично, что обнаруживал в них и нетривиальную красоту, и психологическую глубину с достоверностью:

Воды немало утекло
С тех пор, как я разбил стекло.

Нет, в жизни мне не повезло:
Однажды я разбил стекло.

Гениально чувствовал слово. Потому каждая буква у него звенела и вибрировала. Чувство ритма, ощущение красоты, причастность Культуре…

У него была обувь 49-го размера. Его энергия – это мощь спокойной силы, надежности и добра. Он умел распределять себя в предложенном ролевом пространстве, интуитивно понимал, когда надо выстрелить, а когда – притормозить, осуществив завидную, исполненную артистического блеска паузу.

Его всегда по-хорошему много. Неизменно видится внутренний резерв. При этом он крайне экономен в средствах выражения, точен. Великодушно разрешая Обломову ночной суп с мясом, Штольц ответственно предупреждает: «Ну, хорошо, только немного и в последний раз!» И с этим напутствием почему-то так легко согласиться.

Рано, слишком рано ушел из жизни. Но вспоминать о его ролях радостно. «Танцевать, теща! Танцевать!» – и захватывает территорию, располагается на просторах далеко не самого уютного советского ресторана, словно у себя дома.

Человек широкого жеста и тонкой внутренней организации, гений.

Войны и миры Сергея Бондарчука

Сергей Фёдорович Бондарчук (1920–1994)

При ближайшем рассмотрении его яркая, разносторонняя личность оказывается, пожалуй, даже в чем-то интереснее, нежели очевидные режиссерские или актерские свершения, а уроки судьбы выдающегося мастера в высшей степени занимательны и поучительны.

Сразу по окончании теперь уже легендарной мастерской Сергея Герасимова во ВГИКе он начинает активно сниматься в кино. Совсем скоро за роль Тараса Шевченко в одноименной картине Игоря Савченко получает Сталинскую премию первой степени и внеочередное звание народного артиста СССР, причем по личному указанию вождя. С этого момента Сергей Бондарчук является своего рода знаменосцем отечественного кинематографа, лицом и ключевой фигурой официально одобряемого художественного направления.

Некоторое время спустя становится режиссером, добиваясь на этой стезе не только особых поощрений со стороны властей (Ленинская премия, Госпремия РСФСР, Госпремия СССР, звание Героя Социалистического Труда), но и международного признания (получение «Оскара» в 1969 году)…

В 1986-м он неожиданно для себя оказывается свергнут с пьедестала, на V съезде кинематографистов в его защиту выступает лишь Никита Михалков, а прочие делегаты или нападают, или отмалчиваются, либо присоединяются к хулителям…

Бондарчук все еще преподает во ВГИКе, где возглавляет кафедру актерского мастерства, однако, планируя новые масштабные постановки, ориентируется уже на зарубежных инвесторов. В новой, перевернувшейся с ног на голову социально-политической ситуации только успех на Западе может вернуть ему авторитет внутри страны. Сергей Федорович надеется реализовать проект, посвященный жизни и борьбе Александра Македонского, ряд иных, не предаваемых широкой огласке замыслов. Удается найти деньги на многосерийный «Тихий Дон», который замораживается на стадии монтажа. Исходные материалы при этом остаются у итальянского продюсера-банкрота, что очевидным образом подрывает силы целеустремленного, честолюбивого, но так и не сумевшего взять реванш мастера. Выдающийся художник, внешне все еще безукоризненно эффектный, безвременно умирает в октябре 1994-го…

Вдова, актриса Ирина Скобцева светлую память о муже транслирует внятно и последовательно: «Он всю жизнь положил на иллюзию кинематографа»; «Главная его черта – творческая страстность». Андрей Кончаловский, когда-то пригласивший Бондарчука в свою экранизацию «Дяди Вани», подтверждает: «Он, конечно, был артист божьей милостью, темперамент был фантастический… Великий человек, великая судьба!»

«Зависть была чудовищная», – с горечью отмечает дочь Наталья Сергеевна, и становится понятно, что нападки недоброжелателей могут быть объяснены именно этим обстоятельством. Про скандальный V съезд, с которого началась радикальная «перестройка» в нашем киноискусстве, знают многие. Об инцидентах, связанных с ранним творчеством Бондарчука-режиссера, известно куда менее широко. Вот чрезвычайно важное воспоминание Скобцевой об их с мужем первом выходе в свет после сдачи худсовету его дебютной работы «Судьба человека»: «Новый год, вдвоем подходим к столу, где сидит руководство студии, выдающиеся постановщики. Пырьев вдруг неприлично выругался: «Что, тебе мало твоей профессии? Куда ты еще лезешь?!»

Заметим à propos: до пресловутого V съезда – четверть века, Сергей Федорович властями пока еще не слишком обласкан, но товарищи – уже начеку. Как бы то ни было, супруги после такого «приветствия» мгновенно разворачиваются и праздник кинематографистов в молчании покидают…

Что тут скажешь – вполне обычный для киноиндустрии террариум единомышленников: талантливые, именитые, зачастую даже гениальные коллеги ведут «на всякий случай» яростную борьбу за будущие постановочные бюджеты, за престиж и влияние, за символический капитал, силятся приструнить чрезмерно деятельного и, не дай бог, чересчур перспективного коллегу.

Тот эпизод отчасти объясняет упорство, с которым Бондарчук впоследствии утверждал свое «я». Его творческая страстность подпитывалась не только внутренними импульсами художника, но и внешними обстоятельствами, в том числе противодействием завистников.

Скупые, отрывочные высказывания современников свидетельствуют о том, что кинематографическая среда этого «деревенского грамотея» воспринимала как выскочку, которому будто бы недоставало аристократизма, интеллигентности, тонкости, изысканности. Известно, что некоторые знаменитые в то время артисты отказались от участия в съемках «Войны и мира» единственно потому, что простоватому на вид parvenu не доверяли.

По версии Кончаловского, он еще в 1938-м ездил в Москву учиться на актера, однако в последний момент оробел, испугался экзаменов. По дороге домой, в поезде, понял, что показаться на глаза суровому (и, в общем-то, не одобрявшему влечение Сергея к искусству) отцу будет стыдно. Парень сошел на полпути и поступил в Ростовское театральное, где отучился по полной программе. ВГИК будет уже потом, после Великой Отечественной, во время которой Бондарчук воевал на Кавказе.

История с бегством из столицы очень похожа на правду: молодому человеку из южной провинции, без семейно-родовых связей с миром искусства, чересчур непривычна и даже страшна среда, где котируется не столько склонность к лицедейству, сколько «благовоспитанность», чуть ли не врожденное понимание внутрицеховых правил игры. Разобраться в психологии Сергея Федоровича помогает еще одно воспоминание Андрея Кончаловского, который подмечает и формулирует не хуже, чем снимает: «Когда Бондарчук приходил в кадр, ему вдруг начинало казаться, что он должен играть все «прилично».

Одна из вероятных причин такой «нормативности» – ее артист возвел в культ – психическая травма, что была нанесена ему безжалостной к простакам столичной художественной средой.

Роль государственного надзора в подобных ситуациях он оценивал верно: власть поощряла пришедших в искусство людей из народа, методично защищала их от ревнивой, зачастую бесплодной, богемы. Именно этим объясняется то, что Бондарчук с готовностью откликался на политические госзаказы (вроде экранизации революционной дилогии Джона Рида «Красные колокола»), принципиально не стремился связываться с «темой современности», чреватой цензурным вмешательством, демонстрировал тотальную лояльность.

Подлинная трагедия его жизни состоит в том, что он как честный и, в сущности, несколько наивный человек свою часть социального договора выполнил, а власть сначала перекрасилась-перековалась, а затем, ничтоже сумняшеся, выдала его на съедение – в числе первых, на знаковом кинематографическом форуме – капризной, самодовольной богеме и примкнувшей к ней совсем уж бездарной черни. «Дохлый лев», – писали тогда в прессе люди, фамилии коих установить теперь непросто, а, впрочем, и не нужно, слишком много чести…

Постановщик «Дяди Вани» рассказывал, как Сергей Бондарчук, заподозривший его в отсутствии патриотизма, возмущался и протестовал: «Сергей Федорович прибыл на площадку из Италии, где снимал «Ватерлоо», в роскошном белом льняном костюме: красавец! Но персонаж, Астров, – человек опустившийся, Соня умоляет его бросить пить. Астров обещает, потом не выдерживает. И я все пытался Бондарчука уговорить, что его Астрову нужен мешковатый костюм: не очень чистый, с оторванными пуговицами. Он сопротивлялся чудовищно. Он даже пошел в ЦК партии и сказал, что я снимаю антирусский фильм».

К тому времени актер и режиссер, видимо, уже настолько был измучен ревизией, которую осуществляли набиравшие силу и вес «экспериментаторы», что принял за одного из них вдумчивого, тонко анализирующего чеховский исходник Андрея Кончаловского. Уже на закате дней Сергей Федорович в разговоре с Андреем Сергеевичем свою ошибку признал: «Дурак был».

Его актерские удачи-свершения несомненны. Ролей было сравнительно немного, но почти все они впечатались в нашу коллективную подкорку. Особенно памятны зрителям парализованный, но не сдавшийся конструктор Ершов из «Неоконченной повести» Фридриха Эрмлера, Отелло из экранизации Сергея Юткевича, доктор Дымов из «Попрыгуньи» Самсона Самсонова, Коростелев из «Сережи» Георгия Данелии и Игоря Таланкина, уже упомянутый Астров, сельский учитель из фильма Юлии Солнцевой «Такие высокие горы», Курчатов из «Выбора цели» и князь Касатский из «Отца Сергия» (обе картины снял Таланкин), кардинал Монтанелли из «Овода» Николая Мащенко. Рисунок роли – всегда выразителен, подача – внятная, сверхзадача – небанальная. Даже с этим актерским послужным списком Бондарчук остался бы в истории национального киноискусства навсегда. Однако его актерские работы в собственных постановках еще значительнее.

Андрей Соколов из «Судьбы человека», Пьер Безухов из «Войны и мира», Иван Звягинцев из ленты «Они сражались за Родину» – образы гипнотические. Даже возрастное несоответствие между книжным и экранным Безуховым не способно помешать сверхэмоциональному контакту зрителя с актером, едва тот появляется в кадре. Он специально набрал 120 кг веса, но еще важнее то, что нарастил при этом психологический объем, накопил максимум внутреннего содержания. Вероятно, такой авангардный по своей сути ход специально не готовился, заранее не планировался, осуществился сам по себе в процессе вдохновенной работы над экранизацией великого романа: Пьер Бондарчука словно представительствует во вселенной Толстого от мира его потомков, читателей и почитателей. Служит этаким внедренным агентом, проводником, нашим волшебным помощником.

Как ему удавалось одновременно контролировать сложноустроенный, многофигурный кадр, управлять действиями виртуозного оператора Анатолия Петрицкого, достоверно отыгрывать психологическую линию Пьера и демонстрировать при этом легкое отстранение от своего персонажа – понять невозможно. Отреставрированная «Мосфильмом» эпопея «Война и мир» сегодня производит впечатление мощнейшее, возможно, даже более сильное, нежели полстолетия назад. Бондарчук со товарищи создали, по существу, совершенно новую художественную форму. Сплошь значительные актеры в образцовом, заданном режиссером и монтажером ритме освещают эмоциональными вспышками психику героев, огромная по метражу лента полнится бесчисленными формальными находками – в духе раннего, немого кинематографа, в соответствии с канонами самого Льва Николаевича, который однажды записал: «Дело искусства – отыскивать фокусы и выставлять их в очевидность».

У съемочного коллектива Бондарчук пробуждал волю к продуктивной работе, стремление оставить на каждом полезном метре пленки следы реального трудового процесса. Весьма показательна в этом плане документальная мосфильмовская лента «Как снимали «Войну и мир», где отдельные трудные эпизоды эпопеи как будто комментируются посредством сторонней камеры. Нам раскрывают технологические тайны, и мы проникаемся еще большим доверием и к материалу, и к постановщику, не боявшемуся показаться мастеровым, ремесленником-изобретателем, инженером-практиком. Данную короткометражку следовало бы включать в режиссерскую фильмографию Бондарчука, она крайне важна для понимания его метода, его, если угодно, философии в искусстве.

Скажете, современный компьютер многое сделал бы не хуже? Нет, не сделал бы. Осознаваемые внимательным зрителем неповторимость актерского переживания, уникальность прихотливого перемещения камеры (в режиме посекундной деформации материального мира) сигнализируют о той реальности, о том времени и пространстве, которые даны большинству из нас в ощущении. «Война и мир» парадоксальным образом соединяет психологические находки Толстого с открытиями массовой культуры начала XX столетия.

Существование в нашем искусстве Сергея Бондарчука – огромная общенациональная удача и большое счастье для тех, кто любит и понимает русское кино.

Единственный, несравненный, оглушающий
Олег Борисов

Олег Иванович Борисов (1929–1994)

В фильме «Дневник директора школы» его персонаж заявляет: «Они думают, что я человек мягкий. А я человек твердый». Внешне субтильному – но не аристократического, а скорее разночинного вида, – с довольно высоким, резким, порой скрипучим голосом, Олегу Борисову, казалось бы, изначально подходил какой-то другой, неброский и непубличный род деятельности. Во всяком случае, не ипостась премьера, лидера, властителя дум. И все-таки ключевое слово в этом допущении – «казалось бы»…

На бумаге или в пересказе разглагольствования в духе «плохо они меня знают, ужо им покажу…» представляются чаще всего безответственной похвальбой, хлестаковщиной. Вероятно, в устах любого другого артиста подобная самопрезентация звучала бы как рисовка, провоцируя иронично-снисходительный отклик. Но когда нечто подобное – на экране, сцене или в обычной жизни – произносит Борисов, мы безоговорочно верим (Свирид Голохвостый не в счет). Этот великий – а кто-то скажет «гениальный» – лицедей в своей работе постоянно учитывал сопротивление, внутреннее и внешнее. По собственному признанию, всю жизнь доказывал, что он хороший артист. Спрашивается, как же так, его регулярно снимали блистательные кинорежиссеры, Олег Иванович подолгу служил в трех лучших театрах страны, был известен, любим и уважаем не только публикой, но и профессиональным сообществом и при этом испытывал потребность доказывать собственную состоятельность?

Татьяна Доронина, словно реагируя на этот вопрос, отмечает: «Он никогда не вымаливал какие-то награды и какие-то высокие оценки». Получается, доказывал себе и соперничал с самим собой, как те воспетые Достоевским «русские мальчики», важнее всего на свете полагающие для себя разрешение «вечных вопросов»?..

Первый профессиональный триумф обеспечили актеру мальчики розовские, юноши-идеалисты, выведенные на сцену замечательным советским драматургом, известные широкому зрителю по теперь уже легендарным экранизациям. Во второй половине 50-х такой герой от Виктора Розова имелся в репертуаре всякой уважающей себя театральной труппы. Не стал исключением в этом плане и Киевский театр русской драмы имени Леси Украинки, в коллектив которого Олег Борисов влился по окончании Школы-студии МХАТ. Закономерно начав с ролей в массовке, он стремительно набрал высоту и превратился, по единодушному мнению современников, в любимца театрального Киева.

Тогдашняя постоянная партнерша по сцене Ада Роговцева вспоминает его… как «солнечного мальчика», а сам Олег Иванович впоследствии определил свое давнишнее амплуа предельно лаконично – «простак».

Удивительно то, какую методичную работу вел этот жизнерадостный простак внутри себя, как он раз за разом норовил переместиться с солнечной стороны на теневую (чтобы посмотреть на изнанку мира и понять, наконец, почему человек не довольствуется простыми решениями, но тяготеет к шагам заведомо рисковым). Людмила Гурченко, пристально и любовно следившая за его творческими вехами, свидетельствует: «Он становился все более сухим, все более молчаливым: экономил себя, свою брызжущую энергетику. В нем появился трагизм – устрашающий, грандиозный трагизм, смешанный с фарсом».

Регулярным путешествиям на край ночи было проще осуществляться под руководством большого режиссера и глубокого человека, каким, несомненно, являлся Георгий Товстоногов. В 1964-м Борисов переехал в Ленинград, пополнив труппу БДТ. Участвовал в таких постановках питерского мастера, как вторая редакция «Идиота» (1965), «Мещане» (1966), «Король Генрих IV» (1969), где практиковаться в смешении трагических нот с фарсовыми обертонами стало особенно удобно. Сенсационное воплощение образа Принца Гарри в шекспировской хронике убедило Товстоногова в том, что Борисова пора переводить из второго состава и с ролей второго плана в премьеры. Его главные триумфы в спектаклях БДТ – «Три мешка сорной пшеницы» (1974), «Дачники» (1976), «Тихий Дон» (1977). Причем за роль Григория Мелехова Олег Иванович удостоился Государственной премии СССР.

Запредельный уровень его киноработ можно вполне прочувствовать и спустя десятилетия, а вот в оценке театральной деятельности приходится верить критикам и коллегам на слово. И тут они единодушны.

Анатолий Смелянский: «Он был единственный, несравненный, оглушающий. Этот удар в миллион вольт, это сверхвоздействие!»

Светлана Крючкова: «Он был грандиозный театральный артист, и я считаю, что ни одна киноработа не передает масштаба его дарования. Все-таки экран что-то вуалирует. Его надо было смотреть в театре, где осуществляется непосредственное влияние. Конечно, в театре была его сила! Он владел зрительным залом как Воланд, мог крутить зрителя так, как ему хотелось».

«Театр как искусство начинается тогда, когда исчезают признаки иллюстрации, а начинаются – галлюцинации», – так суть любимой профессии определял он сам.

«Кроткая», сначала поставленная в БДТ (1981, режиссер Лев Додин), а потом в новой редакции на сцене МХАТа (1985), «Дядя Ваня» (МХАТ, 1985), где Борисов сыграл Астрова, «Павел I» (1989, Театр Советской Армии) публику буквально ошеломляли. К концу жизни авторитет этого артиста был непререкаем. Хотя проживи он еще какое-то время, поиск в самых неожиданных направлениях обязательно бы продолжил.

Олег Иванович был человеком Культуры. В школе-студии Художественного его отменно выучили системе Станиславского, и впоследствии Борисов не уставал благодарить тех своих педагогов поименно. В то же время пресловутые «вечные вопросы» не давали ему покоя настолько, что пришлось отказать себе в праве удовлетворяться актерскими штампами, приемчиками, приспособлениями. Удивительное дело, будучи внешне узнаваемым в каждой роли, он умудрялся полностью перевоплощаться внутренне. Знакомое лицо, привычная пластика, неизменный борисовский голос, но всякий раз – новое содержание. И никогда не играл себя, хотя в любом образе себя помнил.

Борисов много, избирательно и вдумчиво читал. В какой-то момент, по совету своего киевского друга, знаменитого прозаика-фронтовика Виктора Некрасова («у тебя язычок острый, точный»), начал вести дневник, который одновременно является продуктом его внутреннего горения и стенограммой души, а еще – лабораторией творческого, даже философского поиска. Уникальные записи, впервые опубликованные сыном актера Юрием, очень верно охарактеризовал Евгений Миронов: «Этими дневниками Олег Иванович просто убил меня наповал. Прежде всего тем, что он все подробности своих взаимоотношений с артистами, какие-то забавные случаи рассматривает только через призму профессии. И очень честно рассказывает о каких-то нелицеприятных вещах и поступках, ведь он был очень принципиальным человеком. Я понял, почему он их вел – хотел помочь кому-то уже после своей смерти. Он прежде всего потрясающе рассказывает о профессии… Он мог бы спокойно жить, работать, подхалтуривать. А он мучился над профессией. Написал свою актерскую систему, как Станиславский или Михаил Чехов… Он как будто перед артистами шкатулочки раскрывает с секретами».

Русская академическая философия, надо признать – в значительной мере эпигонская (все же мы не шибко склонны к отвлеченной умозрительности), зато религиозная мысль и наука о внутреннем человеке, которую вслед за Станиславским развивали наши лучшие театральные практики, теоретики и гении сцены, – самого высшего сорта. Размышления Олега Борисова о творческом методе заразительны: читаешь и мысленно вовлекаешься вслед за автором в процесс сочинения образа, тут же спешишь к компьютеру, чтобы отыскать на просторах интернета более-менее полный список ролей мэтра либо уважаемых им коллег, – чтобы в реальном времени уточнить, проверить не проясненные прежде детали.

Борисовская теория – плод работы выдающегося интеллекта. Актер и режиссер, человек редкой начитанности и проницательности Михаил Козаков после смерти Олега Ивановича лаконично заметил: «Он был очень умен!» Выдающиеся роли Борисова не дают зрителю возможности оторваться от образа, мысленно поделить его на составные части, зато при чтении дневников только этим и занимаешься.

«Прежде чем выплеснуть эмоции – должен быть анализ, – дает он ключ к собственному уникальному методу и своей неподражаемой практике. – Надо знать, как «разъять» роль. Как «поверить ее алгеброй».

Далее следуют изощренные и в то же время четко изложенные технологические стадии: Олег Борисов придумывает героя, привыкает к нему и его же совершенствует, доводя до уровня полнокровного образа.

«Уметь излагать факты просто. Информативно. Особенно важно для завязки, чтобы «зацепить» внимание… Куски, поступки не связывать в одну нить. Разрывы в «сквозном действии» во имя «сквозной идеи». Против логики. Шизофрения в микроскопических дозах – если не наигранная, «не специальная»…» – Олег Иванович ищет и, кажется, находит способ художественно освоить трагический материал, по определению чуждый тому настрою, который сопутствует всякому зрителю. С раздерганными чувствами в кино или театр люди, как правило, не приходят. Чтобы добиться психологического соответствия, актеру нужно микроскопическими дозами впрыскивать в игру тревожащие благодушную публику сигналы, подбрасывать ей опасные мотивы, провоцировать ее на нелогичные реакции. В собственных дневниках Борисов – не меньше, чем антрополог.

«Превращение роли в монолог, вне зависимости от реплик партнеров. Как будто на исповеди», – в результате его персонаж в кадре доминирует даже в случае контакта с выдающимися партнерами. И здесь нет никакого перетягивания одеяла на себя, ведь Олег Иванович взаимодействует точно и точечно, отыгрывает присутствие других героев в высшей степени добросовестно. Налицо – полная победа борисовского метода как многоуровневой психотехники.

Мастер учился не только у звезд сцены и великих русских писателей, но и… у выдающихся футболистов. Так, один из его немногочисленных друзей, знаменитый киевлянин Валерий Лобановский обратил внимание актера на смыслообразующую роль ритма и частный случай бытования последнего – аритмию, которая может пригодиться как в спортивном противостоянии, так и в процессе развертывания художественного образа. Олег Борисов – гений аритмии, любитель вовремя притормозить, как бы немотивированно укрупнив эмоцию или, наоборот, взвинтив темп внутренней жизни своего персонажа.

Это неустанное расширение горизонта восприятия – совершенно в духе тех самых «русских мальчиков» по Достоевскому. В какой-то момент Борисову внезапно понадобился Джордж Баланчин, от которого актер пришел в восторг. Гениальный «формалист» опознал родственную душу в деятеле из совсем иной сферы: «Смотрел балеты Баланчина – на кассете. Позавидовал: оказывается, можно и в театре заниматься «чистым искусством» – только линия, без характеров, без предлагаемых и непредлагаемых обстоятельств. Мы, артисты драматические, никогда не бываем «чистенькими».

Лобановский в тот день, когда они познакомились, читал на заднем сиденье автобуса Гегеля – Борисов выбирал в друзья исключительно таких. Футбольный специалист платил за дружбу изысканными, отточенными формулировками: «Сколько можно выработать на поле электричества? Знаешь? А я знаю… только эта энергия механическая, заводная, а у тебя на сцене – чистая, – (стучит кулаком по лбу), – от мысли. Такую энергию выработать на поле пока не удается… Идея в том, чтобы понять… откуда ты ее в таких количествах получаешь».

Показательно сходство терминологии: драматический актер и спортивный тренер солидарно апеллируют к чистоте – линий, помыслов, душевных порывов. Чем больше узнаешь об Олеге Борисове, тем яснее видятся плоды его неустанной внутренней работы: рядом оказывались только схоже устроенные единомышленники – никаких мутных проходимцев и коварных манипуляторов. Он по-настоящему берег душу и над нею усердствовал, не допуская ни темных скандалов, ни грязных интриг, ни сомнительных компромиссов. Вот еще одно тонкое наблюдение, сделанное его многократной партнершей в БДТ и кинематографе Светланой Крючковой: «Это был человек с прямой спиной, с чувством собственного достоинства, человек, который не позволял себя унижать… В нем была внутренняя застенчивость».

Главный режиссер последнего десятилетия его кинокарьеры Вадим Абдрашитов заметил: «Это артист, который, когда молчит, – я знаю, про что он молчит». А ведь данные слова свидетельствуют как о высочайшем профессионализме, так и об отсутствии в натуре Борисова двусмысленности с лицемерием. Любимая и единственная супруга Алла Романовна как бы подводит итог: «Его было за что любить».

Миллионы соотечественников давно и сердечно любят Олега Ивановича за великий кинематографический труд, который был настолько основательным, качественным и разнообразным, что трудно уразуметь, как актер умудрялся совмещать его с театром, семьей, саморазвитием. «За двумя зайцами» (1961) и «Балтийское небо» (1961), «Дайте жалобную книгу» (1965) и «Рабочий поселок» (1966), «На войне как на войне» (1969) и «Проверка на дорогах» (1971), «Крах инженера Гарина» (1973) и «Дневник директора школы» (1975), «Женитьба» (1978) и «Рафферти» (1980), «Остров сокровищ» (1989) и «Остановился поезд» (1982), «Подросток» (1983) и «Парад планет» (1984), «По главной улице с оркестром» (1986) и «Садовник» (1987), «Слуга» (1989) и «Луна-парк» (1992) – это лишь самые значимые, впечатанные в наше коллективное бессознательное работы гения экранного искусства.

«Если твои фильмы продержатся хотя бы лет десять-пятнадцать, их можно уже сравнивать с примитивной архитектурой, – иронизировал он в дневнике. – Это такие панельные домики в спальных районах».

Оказался прав и ошибся одновременно: почти все перечисленные картины скромны, не отмечены солидными премиями, не особо отличились в прокате. Одни – «мелкотемье», другие – «частный взгляд», третьи – «локальные проблемы». Именно участие Борисова превращает их в грандиозный отчет о напряженной духовной жизни наших предков, отцов и матерей, в тонкое исследование психических универсалий, наконец, в образцовое пособие по актерскому мастерству.

«Панельные домики», надо полагать, простоят очень долго – на честном слове их создателей и на чистой энергии Олега Ивановича Борисова.

Георгиевские ленты
Георгий Бурков

Георгий Иванович Бурков (1933–1990)

Имя этого артиста значится в титрах множества кинофильмов – рядом с указаниями на хороших и даже гениальных исполнителей, с которыми он убедительно, на равных, взаимодействовал. При этом его путь абсолютно уникален. Не типичны для данной среды и присущие ему мотивация, система ценностей, картина мира. Единственная (что тоже редкость для представителей богемы) жена Татьяна Ухарова сообщает: «Еще со школьных времен он готовил новое театральное движение. После встречи с Василием Макаровичем Шукшиным появилась другая формулировка – «новое культурное движение», которое должно было охватывать кино, литературу, школу кино и театра».

То есть изначально Георгий Бурков был одним из тех прекраснодушных русских мальчиков, которым, по словам классика, непременно нужен весь мир.

Он появился на свет в рабоче-крестьянской семье, на восточной, российской, «окраине» континентальной Европы. Дядя по матери Виктор Гоголев – всего на четыре года старше, в детстве и юности Жора с ним дружил – окончив физкультурный техникум, подается в Москву, где выучивается на артиста. Таким образом, проблема главного выбора для молодого Буркова окончательно отпадает. И по велению сердца, и по примеру родственника он раз за разом едет из Перми в столичные театральные школы. Однако его не берут.

Вообще, туда не принимают подавляющее большинство абитуриентов: перспективы заманчивые, конкурс гигантский. Многие смиряются и меняют вектор движения, ибо шансов понравиться приемной комиссии каждый новый прожитый год отнюдь не прибавляет. Георгий не проходит снова и снова и в результате поступает на юрфак Пермского университета. Но уже после третьего курса принимает решение бросить учебу и непременно податься в артисты. К этому подталкивают и занятия в местной театральной студии. Сей судьбоносный момент он впоследствии объяснит так: «Без отца, который понял меня, поверил мне и, если хотите, содержал меня… я бы ничего не добился. Он был спонсором моего дерзкого и рискованного замысла».

«Спонсор», Иван Григорьевич, прошел путь от чернорабочего до главного механика знаменитой пермской «Мотовилихи» и, по всему видать, хорошо зарабатывал. А значит, мог оказывать значительную материальную поддержку беспокойному отпрыску. Выдающийся актер Георгий Бурков, получается, в широчайшем смысле продукт народной самодеятельности: и сам по себе, еще школьником, проникся идеей артистического служения; и совместно с дядей – намечал в дальнейшем посвятить жизнь искусству; и с помощью прогрессивно мыслящего отца – получил возможность «бороться и искать, найти и не сдаваться». У него не было актерского образования. Главных ролей в особо значимых кинокартинах ему не предлагали. Но он тем не менее вошел в пантеон деятелей русской культуры второй половины XX столетия.

Карьеру начинал в драматическом театре городка Березники. Здесь в условиях дефицита актеров-мужчин Бурков быстро проходит путь от исполнителя единственной реплики наподобие «кушать подано» до ведущего актера труппы. Набравшись опыта и получив некоторое признание, настойчивый самоучка возвращается в Пермь и завоевывает право считаться премьером областного драмтеатра. Конечно, в провинции те же страсти, амбиции, та же иерархическая лестница, что и в модных столичных сферах. В период весьма непростой адаптации он оставляет на страницах дневника следующую запись: «Опять впереди три-четыре месяца тупой тоски. Наберись терпения, Жора. И юмора».

Наконец и пермская сцена покорена. Артист часто играет, много читает, внутри себя ведет неустанную работу. Думал ли Бурков, что региональная известность – его потолок? Устраивало ли подобное положение вещей? Все-таки для любого актера важна перспектива, интересны новые вызовы. Провинциальные подмостки, при всем к ним уважении, не самая лучшая база для экспериментов, зато они пригодны для того, чтобы поддерживать и культивировать некий усредненный стандарт.

Далее случается форменное чудо, происходит резкий поворот в судьбе. Столичный театровед с изумлением обнаруживает в Предуралье актера редкой индивидуальности и, кажется, неограниченной глубины, рассказывает о нем главному режиссеру Московского драматического театра им. К.С. Станиславского Борису Львову-Анохину. Тот во время гастролей в Перми отсматривает спектакли с Бурковым и делает ему сильное предложение – переехать в Москву и влиться в его труппу. Георгий Иванович появляется в столице в конце 1964-го. Ему идет 32-й год, и его жизнь начинается заново. Показательны дневниковые откровения: «Я изворотлив, и моя цель – продержаться… Чувствую себя млекопитающим среди ихтиозавров». Он меняет ударение в собственной фамилии – с первого слога на второй. Без постоянного жилья, верных друзей, любящих родственников и достаточного количества денег начинает этап, обещающий стать совершенно не похожим на предыдущий.

Ему остается жить четверть века с небольшим. Годы, которые прославят его на всю страну и многие десятилетия вперед, все же имеют своим фундаментом предшествующие стадии, то время, когда актер формировался как личность и начинался как художник. К новому месту самореализации, киноплощадке, он словно подтаскивает собственный психотип и общую для них с народом ментальность. Как и Шукшин, – с ним Георгий Иванович ненадолго, но крепко сдружился, – генерирует эмоциональный сгусток реальности как таковой. Многие «техничные» актеры любят изображать не свойственные им психические черты и типы характера. Бурков, похоже, не понимает и не желает понимать игры такого рода. Даром что ли он много лет набирался терпения вкупе с опытом, включавшим, как ни крути, обидную для взрослого мужчины зависимость от великодушного отца. Ждал, присматривался, дышал воздухом рутинной повседневности, выходит, единственно для того, чтобы отныне транслировать заповеданные знания, смыслы – непосредственно, напрямую.

Снимавший его в 1969 году в своей короткометражке «Предложение» Сергей Соловьев говорил об этом так: «В нем и Шукшине не было ничего актерского. Они ничего не играли, они как бы примеряли весь белый свет на себя». Знаменитый театральный драматург Михаил Рощин в свою очередь заметил: «Бурков все время наблюдал за собою». Сам же артист признавался: «Я никогда не играю людей исключительных, напротив, беру как бы человека из толпы и показываю, чем он интересен. Не люблю, когда герой или актер возвышается над зрителями». Очень точно высказался на сей счет Львов-Анохин: «Он удивительно передавал достоинство униженного, величие жалкого человека. Его мужественное сочувствие к слабому – это традиция русского театра, одна из лучших его традиций».

Наиболее эффектно и эффективно метод Буркова работает там, где простак, «человек из толпы» показан в режиме гротеска да еще и с обертонами юродства. Так, наверное, работал над своими персонажами великий автор «Записок из подполья», словно выворачивавший невзрачного человечка наизнанку, предъявляя космическую глубину его психологического нутра.

Эту особенность парадоксально использовал в картине «Подранки» (1976) Николай Губенко. Манифестацию неприятия Достоевского он вложил в уста уголовника-рецидивиста Сергея Погарцева, чью маленькую по метражу роль исполнил Бурков. Получилось нечто грандиозное: осужденный и тем самым как бы раскрытый, разгаданный подпольный человек нарочито юродствует, кривляется, юлит, пряча свою глубинную сущность и от собеседника, и даже от себя самого. Во всех своих откровенно комедийных ролях Георгий Иванович выходит за рамки веселого жанра, демонстрируя человеческую двойственность, противоречивость. Его персонажи исполнены как раз в духе творчества Достоевского: им свойственны – в качестве маркеров предельно тонкой натуры – непременные раздражительность, капризность, мнительность. Гениально сыгранный в «Печках-лавочках» (1972) вор – «весь на нервах», зачем-то исповедуется простоватому во всех отношениях случайному попутчику, обнаруживая за «невыносимой легкостью» воровского бытия типовую, в сущности, обывательскую встревоженность. Будто непрестанно боится, что его хрупкая, нежная душа – дзы-ын-нь – лопнет, подобно натянутой струне. Вот что на самом деле творит Бурков – снимает с повестки дня внешние, социально-психологические различия, находит и предъявляет изначальную, метафизическую общность людей. Всю свою сознательную жизнь он много читал, предпочитая встречу с хорошей книгой необязательному общению со случайными людьми, что свидетельствует не столько о компенсаторном усилии недоучившегося провинциала, сколько о высоком жизнестроительном порыве несуетного мудреца, занятого глубоким внутренним поиском.

Его, на первый взгляд непроработанная, речевая манера поразительным образом работает в пользу артиста: иллюзия «каши во рту» (ее, кстати говоря, полностью вычищают в театральных институтах) придает героям Буркова не просто качество достоверности «людей с улицы», но одновременно сигнализирует о том, что эти персонажи натуральное, внутренне присущее поднимают над привнесенным извне. Таков – пусть даже схематично прописанный – следователь Федор Федорович Федяев из рязановских «Стариков-разбойников» (1971). Исполнитель превращает пародийного сыщика в супермена. По сюжету в городке, где происходит действие картины, ничего экстремально опасного не случается, поэтому герою Юрия Никулина все никак не удается доказать собственную профпригодность. Однако Федяев вечно ходит израненный и забинтованный, комментируя свое физическое состояние коронной репликой «Ерунда, бандитская пуля». Этот «парадокс» воспринимаешь как должное только потому, что Бурков наделяет комического по замыслу следователя собственной, в хорошем смысле, одержимостью. Его эпизодический персонаж отсылает ко всем тем беззаветным мученикам идеи, которые ставили и ставят служение идеалу несопоставимо выше шкурных интересов.

Ослепительное мастерство Георгия Ивановича проявлялось еще и в умении выразить пластический, а тем более речевой жест так, что тот навсегда впечатывался в подкорку зрительской аудитории. Кроме «бандитской пули», это и заклинание Пети из «Зигзага удачи» (1968) «Зато потом будет, что вспомнить», и «Потому что я никогда не пьянею» из «Иронии судьбы…» (1975), и «Вы работники умственного труда, ну, и мы тоже» из «Служебного романа» (1977), и «Я за машину родину продал» из «Гаража» (1979)…

Он был фантастическим рассказчиком. «Я с больной диафрагмой с ним расставался», – вспоминал знающий толк в свободной русской речи, а равно в смеховой стихии Лев Дуров. Чтобы понять, насколько эта особенность натуры Буркова соизмерима с его экранными достижениями, достаточно посмотреть фрагменты, к счастью, сохранившихся бесед с товарищами по цеху или журналистами. Там он – акын, могучий сказитель, сразу и бесповоротно пленяющий зрителя «мелочишкой суффиксов и флексий», волшебными интонационными сдвигами, тонкой и умной работой с ритмом.

«Когда его не приняли в театральный, – рассказывает Татьяна Ухарова, – он не обиделся, не отчаялся, продолжал заниматься самообразованием». «Не обиделся, не отчаялся» – пожалуй, наилучшая характеристика личности в любой жизненной ситуации. Навсегда врезается в память реплика великолепно сыгранного рядового Копытовского из фильма Сергея Бондарчука «Они сражались за Родину» (1975): «Мне жить остались самые пустяки, только до Дона. Я перед смертью должен высказаться». Полнота самовыражения на довольно скромном по драматургическим меркам материале вызывает изумление. Человек, в сущности, устной культуры, сказитель и фантазер из гущи народной, единолично заполнил в истории XX века артистическую нишу, истинное значение которой нам осмыслить, похоже, еще предстоит.

Над кем смеетесь?
Зиновий Гердт

Зиновий Ефимович Гердт (1916–1996)

У Зиновия Гердта – устойчивая репутация¸ хорошо различимый набор выдающихся качеств: легкое дыхание, комический дар, уникальный тембр голоса, волшебное умение интонировать, героическое военное прошлое и ближний круг, которому позавидует всякий, кто разбирается в отечественной культуре минувшего столетия. Но едва начнешь осмыслять жизненный и творческий путь артиста в деталях, прислушаешься к его прямой речи в задушевных беседах с интервьюерами и коллегами, тут же понимаешь: очевидные достоинства вторичны по отношению к его главной характеристике – нешумной, непафосной религиозности, о которой сам он не говорит ни слова.

Каждой конкретной жизнью большую часть времени управляют внешние обстоятельства. Когда кто-то или что-то нас расстраивает, деморализует, злит, мы на этих чувствах-эмоциях порой зацикливаемся. Еврейская же традиция учит: чтобы не потерять связь со Светом, нужна стабильность духа, необходимо сохранять душевный баланс вне зависимости от того, что слышится или происходит на наших глазах, не следует реагировать импульсивно, автоматически. Говорливый Гердт умудрялся в паузах и даже монологах сверяться с божественным откровением. Его вера, пусть и без обрядности (хотя отец исправно посещал синагогу), была так сильна, что предопределила в судьбе актера практически все.

Он не придавал большого значения частностям, профессиональные качества и доброжелательная общительность позволяли ему сосредоточиться на большой цели и наступательно, подобно танку, двигаться к заданной точке по прямой.

Директор школы в Себеже, где Залман Храпинович (имя и фамилия при рождении) жил до 16 лет, в аттестате юноши записал: «Имеет склонность к драматической игре». Однако, переехав к брату в Москву, тот поступил в фабрично-заводское училище электрозавода и особых усилий для того, чтобы реализоваться в качестве артиста-профессионала, не предпринимал. Изучал не технику создания художественного образа, а технологии, связанные с железом и электричеством. Правда, в свободное время посещал Театр рабочей молодежи, организованный будущим худруком Театра Сатиры Валентином Плучеком. Залман в ту пору к себе присматривался, осторожно с самим собою разбирался. (Кстати, незадолго до смерти он поставит автодиагноз: «Актерство у меня, видимо, на восьмом месте».)

По окончании ФЗУ пришел в Метрострой электромонтажником. Так, вероятно, было комфортней его душе, органичней для внутреннего строя – не форсировать, не перечить высшей силе. Соблюдая технику безопасности, молодой человек соединял провода и пробовал себя в качестве актера кукольного театра при Московском дворце пионеров, пока в один знаменательный день не принял приглашение перейти на профессиональную сцену. Новичок оказался безукоризненно пластичен и музыкален. Его речь и юмор пока что были мало востребованы, но он уже прослыл лучшим танцором в знаменитом и шумном клубе «Крылья Советов»: здесь у заводного паренька имелись постоянная партнерша и звание «короля румбы». Когда эта виртуозная парочка выступала, прочие танцы, по сути, прекращались, поскольку все, включая профессионалов, смотрели, учились и восхищались.

Переломный момент наступил в 1939 году. Будущий знаменитый драматург Алексей Арбузов вместе с хорошо знакомым Залману Плучеком организовали театральное объединение, которое вскоре стало именоваться Арбузовской студией. На ее спектакли было не попасть. На первых порах творцы-основатели сочиняли коллективно, и довольно быстро студия превратилась в легенду театральной Москвы. Здесь начинали свой путь многие видные мастера пера и сцены, однако решающим для Гердта (у Храпиновича наконец появился театральный псевдоним) стало знакомство с молодыми поэтами Михаилом Львовским, Всеволодом Багрицким, Павлом Коганом, Михаилом Кульчицким, Давидом Самойловым. «У меня нет другого хобби, кроме как русский язык и все оттенки смысла его словаря», – признавался Зиновий Ефимович много позднее. С детства он легко запоминал сотни классических и современных стихотворений, а потом твердил их про себя, точно заклинания.

С началом Великой Отечественной Арбузовская студия получила статус фронтового театра и, соответственно, бронь для своих артистов. Тем не менее 10 студийцев из 46 сразу же попросились добровольцами на фронт, и среди них – Храпинович-Гердт. Да и мог ли он поступить иначе, когда друзья-поэты, которым он доверял больше, чем себе, отправились сражаться за Родину в полном составе. Вернувшийся с войны Давид Самойлов впоследствии посвятил погибшим товарищам пронзительные строки:

Я вспоминаю Павла, Мишу,
Илью, Бориса, Николая.
Я сам теперь от них завишу,
Того порою не желая.
Они шумели буйным лесом,
В них были вера и доверье.
А их повыбило железом,
И леса нет – одни деревья.

Рассказывая о друзьях-студийцах, Зиновий Ефимович говорил: «Мы были уверены, что все попадем в одну часть», – но так, конечно же, не получилось. Его самого как человека с отличной технической подготовкой направили в Московское военно-инженерное училище, где он до декабря изучал саперное дело. После служил в должности начальника инженерной службы полка, а в феврале 1943-го получил тяжелое ранение в ногу. С поля боя на плащ-палатке его вытащила санинструктор Верочка Веденина (так спасенный называл ее всю оставшуюся жизнь), 400 метров ползли они к своим под шквальным огнем. Затем предстояли 11 операций ради того, чтобы сберечь изувеченную ногу. Сохранили, правда, теперь она была на 8 см короче прежней. Четыре недостающих сантиметра в дальнейшем удавалось скрывать с помощью каблука, а на оставшиеся четыре он до конца жизни прихрамывал. Единственный, по его собственному признанию, близкий друг из актеров Александр Ширвиндт на сей счет высказался: «Эту хромоту он нес! Это же была «хромота с оттяжкой». Он не хромал – он величественно нес эту вот свою ногу».

Гердт и после войны не стремился диктовать собственные пожелания высшим силам. Почти случайно устроился в кукольный театр Сергея Образцова, где одного только конферансье Эдуарда Апломбова «сыграл» пять с половиной тысяч раз на 24 языках мира. Поразившись тому, как он исполнил роль «черта первого разряда» в кукольном спектакле «Чертова мельница», режиссер дубляжа предложил прочитать в той же манере закадровый комментарий для новой французской кинокартины. Артист беззаботно согласился, переписал суховатый подстрочник под себя, и вскоре его речевая манера покорила Советский Союз, ведь фильм носил название «Фанфан-тюльпан». С тех пор лучшие отечественные кинорежиссеры стали доверять ему текст за кадром в своих заветных, авторских работах. Незабываемый, сочетающий лирику, мудрость и теплый юмор голос легко, безошибочно распознается в лентах «Девять дней одного года», «Карьера Димы Горина», «Зигзаг удачи», «Каникулы Кроша», «12 стульев» (Марка Захарова)… Два абсолютных шедевра советской анимации «История одного преступления» и «Приключения капитана Врунгеля» немыслимы без чудо-интонации Гердта.

Казалось бы, что это за странная специализация, да еще в сочетании с амплуа актера-кукольника, вечно прячущегося за ширмой? Как выбрал для себя подобное тот, кто до войны приковывал внимание элитарной московской публики? А он и не выбирал. Так сложилось. Тот же Ширвиндт отмечал, что в театральной среде Зиновия Ефимовича знали как человека, который мог соорудить и починить, что угодно: «Поставить палатку, сбить стол. Все стояли к нему в очередь!»

Никакая честная работа не лучше и не хуже всякого иного общественно полезного труда. «В любом случае то, что прямо сейчас с вами происходит, – это ровно то, что необходимо вашей душе в данный момент», – гласит старинная еврейская заповедь. Далее в ней тоже неплохо сформулировано: «Если я не мог примириться с тем, кто причинял мне зло, я не ложился спать, пока не простил его и всех, кто меня обидел, и я не держал в душе ненависти ни за какое причиненное мне зло. Кроме того, с этого момента я старался делать им добро. Приди и узри: все люди, которые не ведут себя негативно перед Творцом и не нарушают духовных законов, сохраняют божественное сияние образа Творца».

Во всех поздних интервью Гердт удивляет этакой надмирной, нездешней стабильностью духа, его назидательность в отдельных фразах не имеет ничего общего с навязчивостью: «Каждый человек должен ставить себе поведенческие задачи». Артиста нередко провоцировали на рассказ о скандальном расставании с Образцовым и Театром кукол в 1982-м. В ответ – ни малейшего желания распространяться на данную тему. В крайнем случае звучала короткая реплика: «В театре я всегда требовал справедливости». Зато из раза в раз актер сыпал афоризмами, объясняя собственное жизненное кредо: «Наверное, я занимался не тем. Я был бы хорошим народным заседателем в суде» (это к вопросу о всепрощении); «Есть способ, как достойно прожить! Надо читать русских классиков. Про что бы они ни писали, они были добры»; «Я ни разу не сыграл подлеца. Паниковский – он же не подлый, он «детский». Совсем уже ребенок»; «Счастье мое состоит в том, чтобы обнимать единомышленников».

Здесь нет рисовки перед камерой или публикой, просто-напросто в реальном времени решаются когда-то поставленные перед собой «поведенческие задачи». На вечере в честь своего 80-летия уже совсем физически слабый человек был поразительно похож и на молодого Осипа Мандельштама, и на древнееврейского пророка. Этический кодекс повидавшего виды артиста стал очевиден для всех, проступил на лице. Как тут не вспомнить строки Василия Розанова: «Сила еврейства в чрезвычайно старой крови. Не дряхлой: но она хорошо выстоялась и постепенно полировалась. Вот чего никогда нельзя услышать от еврея: «как я устал» и «отдохнуть бы».

Едва сменишь оптику и присмотришься к нему не как к гению эпизода и закадровому чтецу с уникальным тембром, но как к мудрецу, философу, послушнику высших сил, Гердт превращается в фигуру эмблематическую. Он не писал трактатов и статей, даже не преподавал, однако у него очень многому можно научиться, например, не уставать, не ныть, слушать внутренний голос, а не только начальство и при этом доброжелательно улыбаться первому встречному.

Псевдоним ему придумал Алексей Арбузов – в честь примы-балерины Мариинского театра Елизаветы Гердт, которая в 1920-е потрясала безупречным классическим танцем ленинградскую публику, а потом воспитала десяток суперзвезд, включая Аллу Шелест и Майю Плисецкую. Фирменный стиль Елизаветы Павловны предполагал пластичность, совершенство форм, мягкость подачи, «уютность» образа. Таков и Зиновий Ефимович (Зяма для друзей) с его безупречной точностью интонаций, пластики и при этом завораживающей домашностью. Он был очень доволен, даже горд тем, что публика театра Образцова «знала, кто там за ширмой». Зато всякая осторожность покидала его, как только начинал признаваться в любви к кукольному представлению, которое считал искусством высшей пробы: «Когда у нас в «Волшебной лампе» целовались Аладдин и принцесса Будур, ни у кого не могло возникнуть отторжения от этого. Физиологии там нет и не может быть. Но там есть чистое чувство, Любовь как таковая. Лю-бовь, и больше ничего!»

Он блестяще сочинял и читал комические стихи, смог осуществить, по мнению коллег, революцию в документальном кино (режиссировал, отказавшись в пользу импровизации от заранее обусловленного диалога), озвучил короля Лира в знаменитом фильме Григория Козинцева, хотя сам на главные роли почему-то не назначался (исключение – малоудачный «Фокусник»).

«Замечать, что какие-то люди смешны, это неприлично. Потому что я не менее смешон, чем замеченные мною в этом люди», – так этот мудрец не только определил для себя непостоянное амплуа комика, но и выразил одну из важнейших, вечных заповедей человеческого бытия.

Не только сладкая женщина
Наталья Гундарева

Наталья Георгиевна Гундарева (1948–2005)

В заветный список наших любимых актрис послевоенного периода она, несомненно, входит. Врожденное умение тонко чувствовать, остро реагировать и демонстрировать эти свойства-реакции зрителю развилось у нее в театре, а кино дало ей шанс показать собственную психологическую незаурядность на материале «презренного» повседневного быта. И это был мощный культурный прорыв, ради которого артистка проделала работу поистине гигантского масштаба.

Про ее невероятное трудолюбие рассказывают все без исключения коллеги, наблюдавшие за Натальей Георгиевной с близкого расстояния. «Я непременно должна работать, у меня не получается так, чтобы я не работала», – признавалась она, еще полная сил и планов, в 1997-м в телеэфире, всего за четыре года до злосчастного инсульта. А первый вопрос, которым Гундарева задалась, едва пришла в себя после удара, звучал как приглушенный вопль ужаса: «Когда я смогу снова играть?!»

В лихие 90-е, она, прима Театра имени Маяковского на протяжении вот уже двух десятков лет, с неизменной готовностью соглашается подменять выбывших на время исполнителей практически в любых ролях: отечественное кино, где прежде Наталья Гундарева была, пожалуй, самой востребованной нашей актрисой, дышит на ладан, а у нее энергии по-прежнему хоть отбавляй.

«Расскажите забавное из Вашей творческой биографии, припомните какую-нибудь хохму, розыгрыш!» – подкатывает, пользуясь случаем, очередной, охочий до пустопорожних сенсаций, репортер. «Вы думаете, мы, артисты, только и делаем, что веселимся? – возмущается актриса. – По большей части мы, понимаете ли, работаем». При этом – налицо безоговорочное выполнение стандартных постановочных обязательств, отсутствие звездной капризности и даже малейшего намека на благоприобретенный социальный статус.

Друживший с актрисой драматург Виктор Мережко утверждает: «Она была абсолютно подвластна руке режиссера. Лидерство оставалось за режиссером. Она была счастлива, что Господь Бог вывел ее на вот эту актерскую дорогу». Афористичен актер Сергей Чонишвили: «Для нее профессия была необходимость. Жестокая необходимость».

Гундарева – сверхпрофессиональна. Превратила собственную судьбу с непременными драматическими обстоятельствами в этакий прииск для добычи драгоценного эмоционального опыта. «Когда очень хочется плакать, я говорю себе: Наталья Георгиевна, у вас завтра спектакль, так вот всё – на площадочку! Когда случаются какие-то катаклизмы в моей жизни, я тоже думаю о том, что мне эти испытания посылаются, чтобы я и это знала», – призналась актриса. Дескать, раз уж выбрала актерскую долю – не фальшивь, сверяйся с реальностью, а главное, не ной, обращай проблему в ее полную противоположность – в работе пригодится.

Между тем многие материалы, посвященные ушедшей от нас в 2005-м артистке, оказались сфокусированы на нюансах личной жизни. Зачем-то, наперекор методичным уверениям Натальи Георгиевны, рассказчики обоих полов и разных возрастов всплескивали руками, деланно сокрушались: и с мужчинами-то ей не везло, и отсутствие детей чудовищно тяготило. Откуда взялась подобная не то осведомленность, не то «прозорливость»?

Кажется, сама актриса пришла бы в ужас, если бы узнала, какой шлейф за ней – несгибаемой, волевой, целеустремленной – тянулся по воле непрошеных доброхотов еще при жизни. «Никогда не приходила на площадку в дурном настроении!» – удивлялись коллеги. А вот это вполне может означать, что травмы с проблемами, которые ей приписывали и приписывают по сей день, на горизонте ее восприятия выглядели далеко не самыми существенными. Давно ставший стереотипным посмертный плач «по несчастной Наталье» следовало бы сменить на куда более подходящий мотив, а лучше – на гимн в честь великолепной Натальи Георгиевны.

Она родилась в Москве, прожила здесь всю жизнь, но в кино, особенно на первых порах, частенько играла типичных обитательниц советской одноэтажной провинции. И всегда строила образ простушки так, что, идя навстречу рядовому зрителю и соответствуя ему внешне, давала персонажу огромные психологические возможности. Тем самым как бы сигналила зрительницам, а заодно их мужьям, детям, сослуживцам: скромная социальная роль не должна ограничивать присущие вам душевную широту, духовное наполнение, самооценку. Первая роль, принесшая исполнительнице всесоюзную известность, сразу же превратившая ее в звезду, в этом смысле особенно показательна. В «Сладкой женщине» (1976) выведена Анна Доброхотова, склонная мастерски приспосабливаться к любой ситуации. Эту деревенскую девчонку, некогда пристроившуюся в городе на кондитерскую фабрику, принято было костерить почем зря, объявлять эгоистичной потребительницей, не усвоившей вдобавок ценные жизненные уроки. Однако Гундарева расширяет исходный образ до размеров глобальных: не утаивая некоторой ограниченности, обрекающей героиню на примитивный гедонизм, актриса, похоже, полностью ее оправдывает. И попутно актуализирует параллельный сюжет: общий манифест второстепенных персонажей сводится к тому, чтобы отучить от безусловного любования жизнью, но Анна сопротивляется, не сдается. Злой Тихон уйму сил тратит на то, чтобы обратить ее в новую веру, приохотив к «страданию»: «Ты, Нюр, какая-то уж больно довольная». Вот именно – довольная. В финале оскорбленная и брошенная женщина плачет, но это, конечно, ненадолго. И даже если останется совсем одна, то свою «патологическую» радость, собственный, глубоко выстраданный житейский принцип ни за какие блага не продаст и не предаст.

В «Сладкой женщине» словно дается мистический намек на будущую ханжескую возню доброхотов, ратующих за то, чтобы в памяти потомков Гундарева оставалась вечно страдающей, тайно упивающейся этим тягостным чувством дамой. Хотя одной лишь актерской работы по реабилитации Анны достаточно, чтобы убедиться: манера «томиться и страдать» была Наталье Георгиевне совершенно чужда. Находить радость в житейских мелочах – будь то селедка, конфеты, элементарные бытовые удобства, сдержанная похвала начальницы с официальной трибуны или даже агрессивное внимание запавшего на ее формы случайного грузчика – не причуда настроения, а проверенное кредо.

Ее однокурсник по Щукинскому училищу Константин Райкин, составивший с Гундаревой блестящий лирико-комический дуэт в «Труффальдино…», отмечал: «От нее веяло огромной уверенностью в себе». Это врожденное? Не факт. В эпоху, когда девочка, а потом девушка взрослела, через целомудренно-робкую рекламу, журналы мод и черно-белые телевизионные вбросы утверждался стандарт красоты, который не сулил Наташе ничего хорошего. Со смехом, явно замешанным на былых эмоциях, она впоследствии рассказывала, как насмехался школьный учитель физкультуры: «Гундарева, отойди-ка от брусьев, ты их сломаешь!» Комментировала и свои девичьи комплексы – понимала, что таких в «актрисы не берут». Между тем актерство подступало и соблазняло со всех сторон.

На Таганке, где она ребенком училась грамоте, было несколько домов, заселенных артистами. Их дети занимались в той же школе, поэтому походы в столичные «очаги культуры» были для девочки делом обыкновенным, даже обязательным. Наташа занималась в Театре юных москвичей при Дворце пионеров на Ленинских горах. Из-за полноты она в основном играла взрослых. Исполнительницу выделяли не только за фактуру, но и за стихийный профессионализм. Оказавшийся в зале видный театральный критик прямо во время спектакля громко прокомментировал, пораженный качеством ее игры: «Да это же готовая актриса!»

Ушедший из семьи отец и безгранично любившая Наташу мать были инженерами. Девушке, по идее, тоже предстояло окончить инженерно-строительный институт и постепенно растратить свой бешеный темперамент в общении с чертежной доской. Однако в нужный момент возник на жизненном пути друг детства Виктор Павлов (с ним Гундарева познакомилась в том самом Дворце пионеров). Он-то и потребовал не предавать дар свыше, предложил забыть о кульмане и ватмане, не обращать внимания на свою роскошную, но как будто не вполне уместную на сцене-экране телесность и отправиться поступать в «Щуку». Наталья отважилась и прошла по конкурсу. В стандартной анкете набиравшего курс Юрия Катина-Ярцева навсегда остались пометки: «Гундарева: толстая, искренность есть, обаяние есть». А дальше зачеркнут исходный вариант одного из эпитетов: вместо «высокоодаренная» вписано «исключительно одаренная».

Уже на втором курсе она удостоилась особой оценки. Ректор и знаток театральных традиций Борис Захава, посмотревший отчетный спектакль с участием Гундаревой, обескураженно повторил вывод критика из Наташиного прошлого: «Ее больше нечему учить!»

По окончании института за нее боролись лучшие московские театры, а Гундарева, к удивлению многих, выбрала «Маяковку». Режиссер Андрей Гончаров слыл резким и жестким. «Он сумасшедший!» – примерно такими словами пытались сбить Гундареву с намеченной цели. Она же, будучи девушкой умной и в то же время непреклонной, отвечала коротко и внятно: «Люблю сумасшедших!» В Театре имени Маяковского уже через несколько лет Наталья станет примой, на которой будет держаться репертуар. Ее начнут боготворить как зрители, так и рафинированные критики.

«Как преданно, беззаветно она служила этому месту – театру», – восклицал спустя годы ее партнер по сцене Игорь Костолевский. Кинокарьера Натальи Георгиевны успешна, но парадоксальна: в фильмографии есть, пожалуй, лишь один безупречный шедевр – «Осенний марафон» (1979), а еще пара десятков картин очень хороших или просто достойных, мастерски сработанных. Независимо от качества драматургии и особенностей режиссуры Гундарева везде равна себе: мощная, притягательная, «народная» и при этом рафинированная, аристократичная. Ее актерская техника филигранна, проникновение в образ и понимание авторского замысла безупречны.

Дуся из «Осени» (1974), Катя из «Вас ожидает гражданка Никанорова» (1978), Надежда Круглова из «Однажды двадцать лет спустя» (1980), Альдонса-Дульсинея из «Дульсинеи Тобосской» (1980), Вера Голубева из «Одиноким предоставляется общежитие» (1983), Татьяна Павловна из «Подростка» (1983), императрица Елизавета из «Виват, гардемарины!» (1991), княгиня Шадурская из «Петербургских тайн» (1994) – в нашем национальном культурном коде прописались-отразились навсегда.

Специфическая внешность сначала ей казалась препятствием для самореализации – типажные принципы в кино незыблемы. Ее приглашали на соответствующие внешним параметрам роли, а она умудрялась выходить за установленные пределы, являя, помимо канонической русской стати с основательностью, поразительно утонченный психологизм.

Звезда по имени Люся
Людмила Гурченко

Людмила Марковна Гурченко (1935–2011)

Из многих свойств, выгодно отличающих народную артистку СССР Людмилу Гурченко, особо следует выделить два базовых качества – воображение и терпение. Тем, кто обратил внимание на эти особенности, гораздо легче разобраться как в судьбе, так и в творческом методе, возможно, единственной отечественной актрисы второй половины минувшего столетия, которую с полным правом можно провозгласить кинозвездой.

Практически в каждом своем интервью она обращается к образу родителя, Марка Гавриловича: затаенный поток нежности выходит наружу, воспоминания множатся, эмоции захлестывают. Налицо – популярный мифопоэтический тандем: властный во всех смыслах король и горячо любимая им дочь-принцесса на выданье. В сказках, как правило, еще более сильный принц рано или поздно доказывает собственнику-отцу свое право на девушку. Нередко психологическое противостояние между ними маскируется решающей схваткой юного рыцаря с повидавшим виды драконом. Официально и неофициально Людмила Гурченко была замужем шесть раз, однако, по ее собственному признанию, ни один из мужчин не смог составить конкуренцию папе. «Пять братов: свинцом налиты, смертью пахнут», – любимая отцова присказка некогда усиливала энергичную манифестацию плотно сжатого кулака. Дракон умер непобежденным, традиционная сказка не имела логичного завершения.

Зато поразительным образом реализовался другой сказочный мотив: первый же бал золушки из южнорусской провинции обернулся доселе невиданным на наших просторах триумфом. Незадолго до этого в коридоре «Мосфильма» директор студии Иван Пырьев заметил нервное создание с нездешним блеском в глазах, поманил и пригвоздил навсегда оставшейся в памяти Людмилы Марковны фразой: «Девушка, это в ваших же интересах!» Затем привел на съемочную площадку к им же назначенному постановщику-дебютанту Эльдару Рязанову, страдавшему по причине отсутствия главной исполнительницы. «Оденьте, причешите и… успокойте!» – Иван Александрович выступил в качестве классического помощника-волшебника.

Так обладавшая удивительной музыкальностью, неподражаемой пластичностью и волей к победе студентка вгиковской мастерской Сергея Герасимова и Тамары Макаровой стала самой знаменитой дебютанткой отечественного кинематографа. «Карнавальная ночь» превратила ее в идола: сотни поклонников и поклонниц дежурили под окнами студенческого общежития до тех пор, пока девушка не перебралась в съемное жилье. Жизнерадостные песенки из фильма стали визитной карточкой, обеспечив, помимо всего прочего, немалые деньги, которые народ с готовностью платил в 1950–1960-е за «левые» концерты с участием Гурченко.

То, что происходило с ней в дальнейшем, она могла бы охарактеризовать лаконично, прибегнув к названию знаменитой театральной постановки с Фаиной Раневской и Ростиславом Пляттом: «Дальше – тишина». Однако описывала свои полтора десятка лет после «Карнавальной ночи» многословно, подробно, темпераментно: мол, за нежелание сотрудничать с госбезопасностью в период Московского фестиваля молодежи и студентов 1957-го (ну и отчасти за упомянутые выше «леваки», где вместо официальной ставки четыре с полтиной за концерт она получала триста) ее наказали полным отлучением от профессии. При ближайшем рассмотрении, впрочем, описание репрессий отдают некоторым преувеличением.

Случались, пускай в основном на республиканских студиях, даже и заглавные роли, не говоря уж о специально поставленном для молодой актрисы комедийном мюзикле «Девушка с гитарой». Были заметные работы в хороших ленинградских картинах: в фильме «Рабочий поселок» ее героиня взаимодействует с персонажем великолепного Олега Борисова, в ленте «Мой добрый папа» партнером Гурченко выступил чрезвычайно популярный тогда Александр Демьяненко. В течение нескольких лет в театре «Современник» его золотой поры худрук Олег Ефремов занимал Людмилу в своих ключевых постановках. Впоследствии она сетовала на то, что неизменно приходилось пополнять собой «второй состав», однако театральный стаж молодой актрисы был тогда невелик, в основной труппе справедливо задействовали тех, кто «Современник» создавал. Немножечко бы ей терпения в то время, но это качество казалось неподходящим, неактуальным, Людмила Гурченко всецело пребывала во власти воображения.

«Дочурка, вперед!» – призывал Марк Гаврилович, который был настолько уверен в закономерности ее успеха у Рязанова, что продолжил прокачивать Люсю (так в честь героини одной трофейной западной ленты он именовал дочь) амбициями и желаниями. Между тем, хотя она уже многое умела и отличалась исключительным обаянием, ей – если судить по гамбургскому счету – сказать пока что было нечего. Присмотримся к ее роли в посвященном подвигу блокадного Ленинграда фильме «Балтийское небо». В драматических сценах вроде той, где ее героиня, юная Соня Быстрова, узнает о гибели матери, Гурченко нанизывает один театральный штамп на другой, судорожно драматизирует, нисколько не учитывая специфику кино. Хотя в конце второй серии внезапно наступает поистине прорывная минута: наши перешли в наступление, летчики, среди которых выделяется героический Татаренко (Олег Борисов), устраивают танцевальную вечеринку; и тут, услыхав о том, что за сердце героя ведет борьбу красавица Хильда, Соня моментально преображается, начинает светиться изнутри, ее лицо выражает жгучий, не наигранный интерес. Спрашивается, куда подевались штампы, из которых до этого момента строился образ? Даже ходульные реплики в устах резко изменившейся, загоревшейся Гурченко обретают недюжинный смысл, а психика ее героини за минуту получает гигантский объем.

В эту пору драма, трагедия – жанры пока что ей недоступные: слишком мало пережито, даже ее уникального актерского воображения недостает. Зато в душе азартной харьковской девчонки, покорившей восемь лет назад и Москву, и страну, горячий отклик находит мотив соперничества. «Балтийское небо» – картина не великая, однако в судьбе Людмилы Марковны крайне важная, показательная, выявившая главное: Люся в принципе не умеет врать и притворяться! Не то чтобы потом, в 1970-е, она научится «изображать драму», не то чтобы оснастит себя нужными актерскими приспособлениями (как делают, кстати, многие выдающиеся профессионалы) – повзрослевшая Людмила отразит на лице мощное внутреннее содержание, совершенно для нее новое. И мы удивимся, проникнемся, поверим (может, и заплачем).

В последние два десятилетия жизни, регулярно общаясь в телестудиях с поклонниками или интервьюерами, Гурченко разыгрывает вариации несуществующего спектакля на тему собственной судьбы. Ее актерское воображение откликается на любые предлагаемые собеседником обстоятельства: сразу начинаются импровизации, демонстрации пластического и речевого волшебства. Иной раз она даже осаживает себя, волевым усилием возвращает в настоящее с комментарием вроде: «Актерское воображение – основа профессии. Стоит начать что-нибудь представлять, как тотчас оказываешься где-то там, далеко». Когда интервьюеры-мужчины пытаются льстить относительно внешности, Людмила Марковна ставит их на место: «Лицо у меня никакое, гуттаперчевое. Я могу поэтому сделать из него что угодно». Собеседники, возражают, искренне спорят, но права-то она, а не они.

Если с сугубым вниманием смотреть ее фильмы 1960-х, то заметишь: находящаяся в перманентном, зачастую излишне нервическом поиске Люся фантазирует на темы чужих образных решений, будто бы подсознательно пытается понять, как коллега по актерскому цеху добилась того или иного эффекта. Ранняя Гурченко (за вычетом героини спонтанной «Карнавальной ночи») методично играет со своим гуттаперчевым лицом, отчего в одной картине внешне походит, скажем, на Анастасию Вертинскую, а в следующей – на, допустим, Валентину Талызину. Воображения – не занимать, хотя терпение тоже постепенно формируется, Людмила Марковна не пропускает значимые культурные события, избирательно читает, остроумно анализирует, меняет весьма начитанного мужа на супруга просто талантливого или, наоборот, сходится с мужчинами лишь по любви, в надежде обнаружить не только крепкое плечо, но и тонкую внутреннюю организацию.

Литературный материал, который она воплощает в кадре – не подпорка, не прищепка, не виньетка, он всегда пропущен через себя, осмыслен, осознанно взят на вооружение. «А я верю в энтузиазм!» – в «Старых стенах» актриса говорит эту фразу убедительно потому, что во время репетиционного процесса проверила ее на соответствие своему душевному строю. Вот в очередном интервью она с горящими глазами заявляет: «Мне до сих пор нравится, как в «Разгроме» Фадеева говорит Левинсон: «Нужно было жить и исполнять свои обязанности». Для кого-то здесь – пустая риторика, пропагандистский трюизм, для Гурченко – норма жизни, повседневная инструкция.

Активно воображая идеальную себя (не только броскую, звездную, но и умную, социально значимую), эффектную харьковскую девчонку она полностью переформатировала. К началу семидесятых голос, пластика, резкость, эмоциональность, «народность» остались, но при этом сформировалась внутри некая драгоценная порода как продукт смелого фантазирования. Когда видишь, как убедительно справляется Гурченко с насыщенными драматизмом ролями в 1970–1980-е, догадываешься о ее бесстрашии, убеждаешься в особом профессионализме. Похоже, в трудные времена, когда хотелось больше, чем получалось, она заблаговременно примерила на себя, хрупкую, женственную, все мыслимые мировые трагедии, драмы, водевили, добросовестно продумала все трудные ситуации. Ей еще и не предлагали подобного материала, а она к нему уже подготовилась.

Картину «Старые стены» Виктора Трегубовича Людмила Марковна называет переломной. Эту драму принято по сию пору считать «производственной», хотя тонкий, даже изысканный сценарий Анатолия Гребнева – нечто большее, нежели добротно выполненный социальный заказ партии и правительства. Директор текстильной фабрики Анна Смирнова – человек, внутри которого созрело новое содержание, обнаружилась благодаря несмелым порывам философская глубина. При этом социально-психологические привычки сорокалетней женщины как бы остаются прежними, «замшелыми». Или все-таки общественное служение и строгая манера поведения неизмеримо выше индивидуального влечения к «счастью», которое исповедует перебирающая мужей дочка героини?

Анна Георгиевна вроде бы и умнее, и поведенчески ближе зрителю, нежели дочь, но традиционный уклад, «старые стены» все равно будут разрушены. Нет смысла щадить и просить о пощаде – «вечный бой, покой нам только снится»… Можно ли зрелой, давно сформировавшейся женщине без страшных потерь встроиться в опрокидывающий опоры поток времени? Благодаря внешне сдержанной и в то же время самоуглубленной манере Людмилы Марковны мы угадываем за фасадом производственной драмы острую экзистенциальную проблематику. Гурченко во многом предвосхитила (предопределила) будущую манеру начальниц Инны Чуриковой и Веры Алентовой в таких шедеврах, как «Прошу слова» и «Москва слезам не верит», которые местами тоже «притворяются» социально-производственными хрониками.

В 1973-м она возвращается в высшую лигу и за десять лет непрерывного, выматывающего, но такого необходимого для ее души съемочного процесса превращается в общепризнанного универсала, в национальный феномен, которому подвластны все жанры. Ретродрамы о тонкости человеческих отношений, о стойкости женского характера «Двадцать дней без войны» и «Пять вечеров», эпическая «Сибириада», эксцентричная «Любимая женщина механика Гаврилова», густо замешанные на музыке и танцах «Соломенная шляпка», «Мама», «Небесные ласточки», «Рецепт ее молодости», изысканные «Полеты во сне и наяву», всенародно любимый «Вокзал для двоих», потрясающий телевизионный «Бенефис Людмилы Гурченко» – вот лишь наиболее известные работы этого периода. Наступление тут идет по всем фронтам, с неизменным феерическим успехом.

Незабываем тонкий рисунок ее ролей в замечательных картинах «Любовь и голуби», «Моя морячка», ценен очередной опыт сотрудничества с Эльдаром Рязановым пусть в несовершенных, но по-своему обаятельных «Старых клячах» – Людмила Марковна не изменяла зрительскому кино никогда. Она написала замечательные книги о судьбе и профессии, тонула в быту и одновременно парадоксально пребывала в каких-то заоблачных эмпиреях, где чисто, светло, еще при жизни. Гурченко любила свою страну и родной Харьков. В одном из поздних интервью выразилась совершенно по-советски: «Надо точно знать свое место в рабочем строю». В другом пококетничала: «Мне сейчас нравится: «Старушка, не спеша, дорожку перешла». Наконец, в третьем выдала настоящее кредо: «Безумно нравятся люди, которые приходят со своей историей, со своим городом, со своим акцентом».

Она сумела добиться того, что ее невозможно ни с кем спутать (хотя для многих из нас сравнение себя с персонажами, экранными образами этой уникальной актрисы – обычное дело). Просто-напросто стала звездой, которая никогда не погаснет.

Битвы с Тенью
Олег Даль

Олег Иванович Даль (1941–1981)

Про этого актера лучше всех, пожалуй, сказал Андрей Битов, по чьему сценарию сделана картина «В четверг и больше никогда»: Олег Даль был идеально приспособлен к литературным персонажам, героям-фантомам, которые вроде бы представляют собой заведомый вымысел, порожденный скоплением на бумаге литер и фраз, и при этом получают реальное измерение в нашей повседневной жизни. Примерно то же самое другими словами выразил поставивший «Отпуск в сентябре» Виталий Мельников: между Олегом Ивановичем и его персонажем, вампиловским Зиловым, не было никакого зазора, и данное обстоятельство режиссера сперва даже пугало.

«Даль никогда не исполнял никаких ролей. Он просто существовал в своем собственном, неповторимом образе. Но его личность, как у каждого талантливого человека, менялась в той мере, в какой перемены эти были необходимы для воплощения того или иного художественного образа», – так высказался о замечательном артисте Вениамин Каверин.

В фильме-сказке Надежды Кошеверовой «Тень» Олег Даль великолепно сыграл доброго, честного, пылкого ученого Христиана-Теодора и его лживого, изворотливого, жестокого антипода Теодора-Христиана. Неизвестно, был ли автор исходной пьесы Евгений Шварц знаком с теорией о соотношении в человеческой психике имманентных качеств Персоны и Тени, однако расстановку сил он представил очень точно: первая есть средоточие приемлемых в социальном и нравственном смысле характеристик, вторая – вытесненное психическое содержание, то, что обычно люди тщательно припрятывают.

По словам Карла Юнга, человек, не осознающий своего внутреннего расщепления, а тем более бравирующий цельностью характера, неизбежно столкнется с тем, что жизнь устроит ему встречу с неприятным двойником. Для этого тезиса трудно представить лучшую иллюстрацию, нежели судьба Олега Даля.

Многочисленные документальные фильмы, телепередачи и их комментаторы представляют его как бескомпромиссного романтика, который не в силах был смириться с несовершенством мира (так, к примеру, формулировал Валентин Гафт). «Человек, у которого расхождения с эпохой», – еще более общо, чтобы не сказать поверхностно, характеризовал артиста снявший его в «Плохом хорошем человеке» Иосиф Хейфиц. «Был загружен внутренней тоской и часто говорил об этом», – вспоминала актриса «Современника» Елена Козелькова. Подаривший ему в своем «Короле Лире» выдающуюся роль Шута Григорий Козинцев алкогольные запои во время съемок прощал только Далю, с грустью и тревогой замечая при этом, что он – «не жилец».

Совершенно другая картина возникает тогда, когда собственными глазами и в немалом количестве читаешь дневниковые записи Олега Ивановича, письма к режиссерам, его же пробные рецензии и статьи. Для эпохи «книжного знания» там слишком много специфического: человек с потрясающей интуицией и обаянием эстета почему-то регулярно прибегал к «гуманитарным», обезличенно-инвективным штампам, отказывая себе в праве на самостоятельные, подчеркнуто оригинальные логические цепочки: «Мы распухли в самодовольстве. Мы разжирели и обленились от пошлости и банальности. У нас почти не осталось сил хоть чуть-чуть пошевелиться. Впрочем – мы шевелимся! Шаркая шлепанцами, мы двигаемся от телевизора на кухню и обратно – и со вздохом опускаем свое седалище на удобное ложе».

Для какой аудитории предназначены эти строки? Кто те самые «мы»? Коллеги по кино, театральной сцене или зрители-обыватели? Чем, наконец, так уж плох реализм? Прямых ответов на подобные вопросы нигде у автора не находим, ясно одно: подобные выплески сгустков негативной энергии были ему жизненно необходимы.

На страницах дневника регулярно возникают зловещие, мешающие жить фигуры: «Жрал грязь и еще жрал грязь. Сам этого хотел. Подонки, которых в обычном состоянии презираю и не принимаю, окружали меня и скалили свои отвратительные рожи. Они хохотали мне в лицо, они хотели меня сожрать. Они меня сожрут, если я, стиснув зубы и собрав все свои оставшиеся силы, не отброшу самого себя к стене, которую мне надо пробить и выскочить на ту сторону». Или – так: «Если тебе делает замечание злой или обозленный… значит… ты в этот момент такой же… как и тот, кто, делая тебе замечание, смеется над тобой». Как ни удивительно, Даль здесь вроде бы осознает, что судьба подбросила ему ту самую ситуацию внутреннего расщепления, предъявляет в качестве врага из плоти и крови его собственную Тень! Однако после вещей и, видимо, все-таки случайной проговорки снова принимается костерить всех и вся почем зря.

Он неизменно культивировал вовне удивительную, невиданную цельность натуры (в легендарном фильме Кошеверовой разыгрывал, как по нотам, противостояние двух начал), не допуская варианта, при котором никаких особенных врагов и недоброжелателей у него нет, что мир (который, как известно, во зле лежит) просто-напросто услужливо воплощает его тревожные ожидания, химеры, удесятеряя внутреннее смятение большого актера, посылает ему навстречу противоположного по взглядам и устремлениям двойника.

Давняя история с несостоявшимся браком, возможно, надломившая психику Даля, была описана в деталях всеми очевидцами: Олег Ефремов увел его невесту Нину Дорошину прямо со свадьбы, и это было настолько демонстративно-показательно, что, кажется, должно было вызвать у молодого артиста задумчивый столбняк, привести к переосмыслению внутренних установок. Но свадебная драма его не отрезвила, ни в чем не убедила, и много лет спустя, незадолго до скоропостижной смерти Олег Иванович записал в дневнике очередную, уже ставшую типичной для него формулу: «Если уж уходить, то в неистовой драке». А еще – такое: «Борьба с собой, не на жизнь, а на смерть». Что же касается Ефремова, то он парадоксальным образом выполнил внутренний заказ самого борца.

Неправильная с точки зрения здравого смысла психологическая установка определила одну из самых невероятных артистических биографий. Актер искренне и яростно проповедовал высочайшей пробы идеализм, не желая признавать существование Тени в собственном психическом мире. Когда ему доставались роли идеалистического плана, как, например, в «Плохом хорошем человеке», где он, по выражению критиков, играл «человека сердца», экранный образ получал странную дополнительную окраску. Лаевский Даля и моложе, и морально чище героя чеховской повести, однако энергия неопознанной, неосознанной антитезы никуда не делась. Эти импульсы находят себе выход в рационально необъяснимой взвинченности персонажа кинокартины, в едва различимом на уровне сознания микросарказме. Кажется, Лаевский вот-вот взорвется и признает, что всего лишь имитировал свой идеализм, притворялся, придуривался.

Тот микросарказм – сугубо потенциальный, латентный, никаким специальным актерским усилием, по-видимому, не обеспечивался. Абсолютный идеалист, Даль в отличие от большинства коллег, так или иначе державших наготове фигу здравого смысла, со своим образом, в общем-то, не полемизировал.

Свойственное любому человеку теневое содержание просачивалось сквозь экран (или за пределы театральной сцены) совершенно спонтанно, помимо воли артиста, который вовсе не признавал оное за свое. Образовавшаяся ввиду бесконтрольной утечки, неопределенного происхождения аура сводила и продолжает сводить с ума впечатлительных, склонных к эмпатии зрителей. Даль был единодушно признан сверхсовременным актером как раз за это – за флюиды таинственной неопределенности, ибо настоящая актуальность – то, что еще не окаменело, не утвердилось в четких понятиях, словарных дефинициях. Даже играть Шута в костюмированной экранизации Шекспира Григорий Козинцев поручил ему с ремаркой «Мальчик из Освенцима», а ведь традиционно эта роль предназначалась пожилым исполнителям. Даль призван был в одиночку осовременить средневековую историю – и ведь справился!

В тех случаях, когда идеализма в материале недоставало, он выдерживал недолго: Тень обнаруживала себя ярко, зримо, грубо, хотя все вокруг думали, что столкнулись с обыкновенным артистическим чудачеством.

После многолетнего прозябания в «Современнике», опостылевшей работы «на подхвате» он впервые получил главную роль в переводной польской пьесе «Вкус черешни». Во время гастрольного спектакля вдруг остановился, задумался и внезапно задал партнерше вопрос: «Послушай, а почему мы с тобой играем эту дрянь?!» – после чего принялся объяснять собственное отношение к литературному источнику. Публика пришла в восторг, полагая, что это – модный новаторский ход, что все так и задумано. И тогда Олег Даль мстительно обратился с бранью уже к зрительному залу…

А вот история знаменитой, осуществленной Анатолием Эфросом на Малой Бронной постановки «Месяц в деревне». Игравший 20-летнего студента (Беляева) уже немолодой, хотя по-прежнему моложавый Даль ролью тяготился, зачем-то называл режиссера за глаза «Ефросиньей», а соответствующая запись в дневнике гласит: «Я неудовлетворен?! Почему? Беляев – примитивен. Роль не моя». Тем не менее выход Тени на авансцену здесь был (вероятно, по причине осторожного отношения к авторитету Эфроса) принципиально иным, пусть и столь же экстравагантным, ненормативным. Постановщику выходки актера чрезвычайно понравились. Внезапно нарушив рисунок роли и тайминг, студент Беляев долго ловил на сцене бабочку. Исполнитель виртуозно, безукоризненно с точки зрения пластики и ритма, импровизировал. Нашел гениальное решение? Конечно! Как тут не поверить на слово знавшему толк в театральных чудесах Эфросу.

Однако сей творческий метод обеспечил и раннюю смерть: неистовая драка не на жизнь, а на смерть с самим собой помогла с поразительной точностью и душераздирающими подробностями представить советского интеллигента эпохи застоя, но слишком быстро положила предел жизненным силам артиста.

То, насколько далевская социально-психологическая диагностика была точна, показывает недавнее признание одного знаменитого политтехнолога, в прошлом диссидента: «Посмотрите на претензии к советской эпохе. Когда люди начинают перечислять свои беды, они описывают именно тот период, который я, к счастью, провел в тюрьме и ссылке – первую половину 1980-х. Те годы, видимо, были очень мрачными и депрессивными, но я их не застал. Видимо, поэтому я никогда не понимал, что такое эпоха застоя. Для меня период с середины 60-х по 80-е годы был временем активизма, непрерывной, что ли, движухи», – высказывание удивительно точно раскрывает образ времени, отразившегося на киноролях Олега Даля и его судьбе.

Действительно – никакого застоя, постоянная, напряженная активность, метания из театра в театр, включая непродолжительное сотрудничество с легендарной Розой Сиротой в Ленинградском театре имени Ленинского комсомола. Желание сменить профессию и неудачная попытка поступить во ВГИК, на режиссуру к Льву Кулиджанову, тотальное разочарование в Высших режиссерских курсах, уход на поздних стадиях репетиций из уже готовых и, судя по всему, выдающихся спектаклей, постоянные мысли о смерти в дневнике и доверительных беседах, отказ от ролей, которые составили бы счастье любому другому (Жени Лукашина у Эльдара Рязанова, Хлестакова у Леонида Гайдая, учителя Мирою в «Безымянной звезде» Михаила Козакова), – все это вело к локальному и закономерному итогу, образу Зилова в экранизации «Утиной охоты», обозначившему в блистательном исполнении конец позднесоветской эпохи (согласимся с политологом – не столько застоя, сколько «движухи»). Вскоре после этого ушел в мир иной его близкий друг Владимир Высоцкий, а затем – и сам Даль.

То безбожное, исполненное подозрительных социально-психологических фантазий время идеалистами переносилось с трудом, многие не выдерживали, безвременно покидали самый грешный из миров. Оставшиеся учились выживать в чересполосице политических и экономических формаций, запоздало восхищались ушедшими романтиками.

Когда-то он гениально начитал на грампластинку стихи любимого Лермонтова. В кино же оставил нам трех поразительных героев времен Великой Отечественной («Женя, Женечка и «катюша», «Хроника пикирующего бомбардировщика», «Вариант «Омега»). Даль незабываемо лиричен в «Старой, старой сказке», гротескно комичен в «Не может быть!», убедительно академичен в «Расписании на послезавтра». Превосходны его Печорин, принц Флоризель, простой трудяга в «Первом троллейбусе», потрясающе амбивалентный, образцово биполярный Крестовский («Что, духу не хватает?! Стреляй!.. Смотрите, я вижу землю!.. Земля, господа, земля-а-а…»); театралы со стажем до сих пор с восторгом вспоминают о том, каким он был Васькой Пеплом в постановке Галины Волчек…

Высокий, стройный, по-особому эффектный, с глазами-магнитами, огромной психологической амплитудой и тонким душевным складом, этот актер сказал о своем времени, возможно, больше, чем кто бы то ни было.

Бесплатный фрагмент закончился.