Читать книгу: «Я СУКУБ»

Глава 1. Правила, которые я нарушила

Меня зовут Ева. Это не настоящее имя, настоящего я не помню. Я выбрала его в Париже в 1782 году, когда мне показалось забавным называть себя именем первой женщины. Тогда я ещё находила в этом иронию. Сейчас мне не смешно.

Настоящее имя я потеряла раньше — не в Париже, а где-то до него, в те десятилетия, когда ещё пыталась вспомнить. Оно стёрлось, как буквы на старом надгробии, которые дождь сравнял с камнем. Ева — это не то, кем я была. Это то, кем я решила быть. Разница есть, хотя с каждым столетием она становится всё тоньше.

Мне четыреста двенадцать лет по моим подсчётам, хотя я сбилась где-то в XVII веке, когда чума косила людей быстрее, чем я успевала их находить. Я — сукуб, но не демон в рогах и не инкуб из старых сказок. Я хищник, и моя природа требует одного: чужой жизненной силы, энергии, того, что вы называете душой, хотя это не совсем душа. Это тепло, искра, то, что заставляет человека просыпаться утром и хотеть жить.

Я забираю это, но не всю сразу — тогда человек умирает, а мне нужны живые. Я беру понемногу, оставляя достаточно, чтобы жертва могла восстановиться, как пчела, которая берёт нектар, но не убивает цветок. Но иногда я беру больше, когда голод сильнее меня, когда я устаю быть осторожной. Тогда люди умирают.

У меня есть правила, и появились они не сразу — я вывела их за четыре столетия проб и ошибок, и каждое правило стоило кому-то жизни. Я записала их не на бумаге, потому что бумага горит, а внутри, на изнанке памяти, как клеймо.

Правило первое: не привязываться. Жертва должна быть расходным материалом, и как только ты начинаешь видеть в ней человека — ты проиграла. Нарушишь — будешь ходить по улицам и искать её лицо в чужих лицах годами, столетиями.

Правило второе: не кормиться с одного человека дважды. Второй раз — это уже не питание, это отношения, а отношения — это смерть, его или твоя. Я проверила это в Лиссабоне в 1911-м. Мальчик был красивый, и я приходила к нему трижды, а на четвёртый раз не смогла остановиться. Его хоронили в закрытом гробу, и я стояла в толпе, и никто не знал, что я — причина. После похорон я уехала в Мадрид и три месяца не выходила из комнаты. Я не голодала — я не могла, потому что каждый раз, когда я пыталась взять у кого-то энергию, я видела его лицо, мальчика из Лиссабона. Ему было девятнадцать, и он хотел стать врачом.

Правило третье: не оставаться в одном городе дольше трёх месяцев. Люди начинают замечать сначала странную усталость после общения с тобой, потом то, что ты не стареешь, потом то, что рядом с тобой умирают.

Правило четвёртое: никогда не смотреть в глаза дольше, чем нужно. Глаза — это дверь, и если ты открываешь её слишком широко, в неё может войти что-то, чего ты не ждала.

Я нарушила все четыре, по порядку, и каждое нарушение потом проговаривала себе как приговор, который сама себе вынесла.

Но давайте по порядку.

Глава 2. Мужчина в углу

Бар назывался «Мерцание». Тусклый свет, тяжёлый бас, запах разогретого воска и чужих желаний. Я вошла в половине двенадцатого не для того, чтобы пить. Я не пила алкоголь уже двести лет. Мой организм не принимал ничего, кроме одного.

Я остановилась у входа, позволяя дверям закрыться за спиной, и вдохнула.

Ароматы.

Пожилой мужчина у стойки — горький, как перестоявший кофе, устал от жизни, от жены, от кредитов. Питаться им всё равно что жевать картон. Слева, у окна, женщина с бокалом белого вина, кислая недозрелая, только что расставшаяся с кем-то и пришедшая сюда, чтобы почувствовать себя живой. Она была бы лёгкой добычей, но я не любила лёгкое.

Я скользнула дальше взглядом и замерла.

Он сидел в дальнем углу один, перед ним стоял нетронутый виски. Мужчина лет тридцати пяти, тёмные волосы небрежно зачёсаны назад, рукава рубашки закатаны до локтей — привычка человека, который не любит чувствовать себя скованным. Он смотрел не в телефон и не на сцену, а сквозь, в пустоту перед собой, и в этой пустоте было столько всего, что у меня пересохло в горле.

Запах. Я прикрыла глаза. От него пахло дождём, мокрым асфальтом, старой бумагой и чем-то ещё — тёплым, живым, с горьковатой ноткой на излёте. Так пахнет человек, который давно не спал, много думал и потерял что-то важное, но ещё не сдался.

Я открыла глаза. Так пахнет не еда. Так пахнет искушение.

Я знала это чувство, потому что оно приходило раз в несколько десятилетий, когда среди миллионов пустых оболочек попадалась одна, которая могла не просто накормить, а насытить. Такие люди были редки и опасны, потому что после них невозможно было вернуться к суррогату.

Я сделала шаг вперёд.

Его звали Илья, Илья Кротов, тридцать шесть лет, следователь по особо важным делам — так было написано в его удостоверении, которое я мельком увидела, когда он расплачивался. Он расследовал исчезновения, а люди пропадали в этом городе каждую неделю, обычная статистика для мегаполиса, где каждый день кто-то решает начать новую жизнь или закончить старую. Но эти исчезновения были другими, и я знала о них, потому что чувствовала: каждый раз, когда в городе появлялся кто-то вроде меня или хуже, воздух становился плотнее, как перед грозой. Я научилась распознавать этот запах за столетия — запах чужого голода. В этом городе был ещё один, и он не соблюдал правила.

Илья сидел в баре «Мерцание» и думал о том же, и я видела это по тому, как он сжимал стакан, не пил, просто держал, и по тому, как его взгляд время от времени возвращался к блокноту, лежащему перед ним. В блокноте были фотографии, я разглядела их краем глаза: молодые женщины, все похожи на меня, не внешне, а по типажу — худые, темноволосые, с чем-то неуловимым в выражении лица, что-то, что притягивает взгляд и не отпускает. Он искал меня или кого-то очень похожего.

Я села за стойку в двух метрах от него и заказала мартини, который не собиралась пить. Бармен, молодой парень с усталыми глазами, поставил бокал передо мной и задержал взгляд на моих пальцах. Я носила кольцо с чёрным камнем на безымянном пальце левой руки — привычка, оставшаяся от прошлой жизни или от прошлой смерти.

— Вы кого-то ждёте? — спросил бармен.

— Нет, — сказала я. — Я уже нашла.

Он не понял. Люди редко понимают.

Илья поднял голову. Наши взгляды встретились на долю секунды, не больше.

«Правило четвёртое», — подумала я. — «Не смотри». Я отвела глаза первой. Это было ошибкой. Не потому, что я выдала себя. Потому что он это заметил.

— Вы здесь впервые, — сказал он, и это было не вопросом, а утверждением.

Я повернулась к нему и улыбнулась той улыбкой, которую оттачивала столетиями, той что заставляет мужчин забывать собственные имена.

— А вы всегда так внимательны к незнакомкам?

— Только к тем, кто сидит в двух метрах от меня и смотрит в пустоту, как будто видит там что-то, чего не вижу я.

Он был умён, и это плохо, потому что умные люди позже понимают, что с ними происходит, и задают больше вопросов. Но они же и интереснее, их энергия глубже и насыщеннее, как хорошее вино вместо дешёвого пойла.

— Я смотрела на вас, — сказала я. — Не в пустоту.

— Ещё лучше, — сказал он и улыбнулся. У него была усталая улыбка человека, который давно не улыбался искренне. — Илья.

— Ева.

— Красивое имя.

— Оно мне подходит.

Мы проговорили два часа, хотя я не собиралась: это было частью плана, я хотела узнать, что он знает и насколько близко подошёл. Но чем дольше мы говорили, тем меньше мне хотелось играть роль, и я ловила себя на том, что отвечаю честно, что смеюсь не по расчёту, что мне интересно, что он скажет дальше. «Правило первое, — сказала я себе. — Ты привязываешься. Прекрати». Я не прекратила.

Он рассказывал о работе, об исчезновениях, о том, что все жертвы были женщинами, которые вели ночной образ жизни, о том, что тела не находили, и о том, что единственное, что их объединяло, — странная усталость за несколько дней до исчезновения. «Как будто из них высосали жизнь», — сказал он, и моё сердце, которое не билось уже четыреста лет, сделало один удар.

— А вы? — спросил он. — Чем занимаетесь?

— Реставрирую картины, — сказала я. Это было правдой. Я действительно реставрировала картины. Старые полотна, которые помнили больше, чем я. Я возвращала им жизнь, которую они почти потеряли. Это было единственное, что я умела создавать, а не разрушать.

— Значит, вы возвращаете к жизни то, что умерло.

— Иногда.

— А людей?

Я посмотрела на него, нарушая четвёртое правило уже во второй раз за вечер.

— Людей я не реставрирую, — сказала я тихо. — Люди — это не картины. Их нельзя починить, просто добавив красок.

Он не отвёл взгляда. И в этот момент я поняла, что он уже знает, не то, кто я, но то, что я не совсем человек. Он чувствовал это так же, как я чувствовала его запах.

— Может быть, — сказал он. — Но иногда достаточно просто не дать им умереть.

Мы вышли из бара вместе, и он предложил проводить, а я согласилась, хотя знала, что это нарушает все правила. Мы шли по ночному городу, и он рассказывал о своей дочери, которая умерла три года назад — лейкемия, восемь лет. Он показывал мне фотографию в телефоне, девочка с его глазами и чужой улыбкой, и говорил о ней, и его голос не дрожал, потому что он уже выплакал всё, что мог, и теперь внутри него была только тихая, ровная пустота.

Вот что я почувствовала в нём. Не боль, потому что боль — это когда что-то болит, а у него не болело. У него было пусто, и эта пустота была такой глубокой, что я могла бы заполнить её собой.

— Я не должна была этого говорить, — сказала я, когда мы остановились у моего дома. — Но я рада, что вы мне рассказали.

— Почему не должны?

— Потому что мы едва знакомы.

— Иногда едва знакомые люди — единственные, кому можно рассказать всё.

Он посмотрел на меня, и в его глазах не было ни похоти, ни расчёта, только любопытство и что-то ещё, чему я не сразу нашла название. Потом нашла: надежда. Он надеялся, что я не то, чем кажусь, что я та, кто сможет понять. Он ошибался, но я не стала его разубеждать.

— Спокойной ночи, Илья, — сказала я и вошла в подъезд, не оборачиваясь.

Дома я села на пол в тёмной комнате, прислонилась спиной к стене и просидела так до рассвета. Я не могла его съесть и не могла отпустить. Правило первое, правило четвёртое — я нарушила их обе за один вечер, и впервые за четыреста лет я не знала, что делать.

Глава 3. Суррогат

Голод пришёл на третий день, и это всегда начинается одинаково: сначала лёгкое головокружение, потом холод в пальцах, который не проходит, сколько ни три руки, потом звон в ушах, тонкий, как комариный писк, и наконец тяга — не желание, а именно тяга, как у наркомана, который знает, что умрёт, если не уколется, и всё равно идёт за дозой.

Я вышла в город. Было девять вечера, я шла по проспекту, и люди текли мимо меня, как река, и я чувствовала их каждого, потому что запахи смешивались в густой коктейль из пота, духов, кофе, страха, надежды и усталости. Я выбирала. Вот мужчина в костюме, спешащий домой к жене, которую не любит, — скучный. Вот женщина с собачкой, одинокая, но не настолько, чтобы быть лёгкой добычей. Вот парень в наушниках, полный юношеской энергии, которая бьёт ключом и переливается через край, — слишком молод, слишком яркий, после него будет изжога.

Я остановилась у витрины книжного магазина и посмотрела на своё отражение. Бледная, слишком бледная, под глазами тени, которых не было три дня назад. Я выглядела как человек, который давно не спал и много плакал.

«Ты можешь пойти к нему, — сказала я себе. — Он хочет тебя. Он будет счастлив. Ты возьмёшь немного. Он даже не заметит». Я знала, что это ложь, потому что уже заметила в нём то, чего не было в других. Если я прикоснусь к нему по-настоящему, я не смогу остановиться, выпью его до дна, а потом буду сидеть рядом с пустой оболочкой и ненавидеть себя.

Я не пойду к нему. Я пойду к кому-нибудь другому.

В переулке за книжным магазином я нашла первого — мужчину лет сорока, с лицом человека, который давно махнул на себя рукой. Он курил, прислонившись к стене, и смотрел в телефон, и я подошла к нему и сказала:

— Закурить не найдётся?

Он поднял голову, увидел меня, и в его глазах вспыхнуло то, что я видела тысячи раз, желание, простое, животное, ничем не прикрытое. Он даже не пытался его скрыть.

— Найдётся, — сказал он.

Я взяла сигарету, и наши пальцы соприкоснулись на секунду, не больше, и этого хватило. Я почувствовала, как его энергия потекла в меня, тёплая, чуть горькая, как дешёвый виски. Он даже не заметил, просто моргнул и потряс головой, как будто на секунду закружилась голова.

— Всё нормально? — спросила я.

— Да... голова что-то. Бывает.

Я сделала ещё один глоток, потом ещё, и остановилась, когда почувствовала, что он начал бледнеть. Нельзя. Не сегодня.

— Спасибо, — сказала я и ушла, оставив его стоять в переулке с сигаретой, которая догорела до фильтра.

Дома я села на пол и заплакала, хотя не плакала уже сто лет. Слёзы были солёными и горячими, и они жгли щёки, как кислота. Я ненавидела себя за то, что сделала, за то, что не могла иначе, за то, что через три дня мне снова придётся выйти в город и найти кого-то другого. И за то, что всё это время думала об Илье.

На следующий день я пошла в другой район, подальше от мастерской и подальше от его дома, и в баре на Садовой было людно, и я села у стойки и стала ждать.

Первый, кого я выбрала, был молодой, лет двадцати пяти, красивый, самоуверенный, с той особенной энергией, которая бьёт через край и кажется бесконечной. Я коснулась его плеча, когда он проходил мимо, и взяла немного. Это было как газировка: сладко, остро, с пузырьками, и через минуту я уже забыла вкус. Он даже не обернулся, просто пошёл дальше, к своим друзьям, и через час я видела, как он смеётся над чьей-то шуткой, полный жизни, которая уже была не совсем его.

Второй была женщина лет пятидесяти, с усталыми глазами и добрым лицом. Она сидела одна, пила чай и читала книгу, и я села рядом и заговорила о книге, и она обрадовалась, потому что ей давно никто не задавал вопросов. Я взяла у неё чуть-чуть, совсем немного. Это было как вода: тёплая, пресная, никакого вкуса, но она заполняла пустоту. Я чувствовала себя виноватой больше, чем обычно, потому что она была хорошей и не заслуживала.

Третий был мужчина в костюме, с портфелем, с лицом человека, который весь день врал по телефону, и я взяла у него больше, чем следовало. Он побледнел, схватился за стойку, бармен налил ему воды, а я ушла, пока он приходил в себя.

Три человека за один вечер, три глотка, и ни один из них не был тем, чего я хотела. Я шла домой и думала: «Вот что такое суррогат. Ты пьёшь, чтобы не умереть, но не пьёшь, чтобы жить, ты заполняешь пустоту, но не насыщаешься, и с каждым разом всё труднее вспомнить, каково это, когда вкусно».

Глава 4. Признание

Он позвонил на следующее утро, хотя я не давала ему номер. Он нашёл сам, следователь, что с него взять.

— Я хочу тебя увидеть, — сказал он без предисловий, без «привет, как дела», просто «я хочу тебя увидеть».

— Илья, — сказала я. — Это плохая идея.

— Почему?

Я молчала, а в трубке шумел город — сигналы машин, чьи-то голоса, далёкая музыка, — и он стоял где-то на улице и ждал моего ответа.

— Потому что я могу тебя обидеть, — сказала я наконец.

— Обидеть?

— Не в том смысле. Я могу... — Я закрыла глаза. — Я могу сделать тебе больно. Не специально. Просто так получается. Со мной так всегда.

Он помолчал, а потом сказал:

— Ева. Я три года живу с болью. Я знаю, как это, когда тебе делают больно. И я знаю, что иногда это делают не специально, иногда люди просто не умеют иначе. Я хочу тебя увидеть. Сегодня. В семь. В «Мерцании».

Он повесил трубку, а я сидела на подоконнике и смотрела, как по стеклу стекают капли дождя. За окном был серый город, серое небо, серые люди, и только одна мысль билась в голове, как птица в клетке: «Он знает, он уже знает, он просто ещё не сказал».

В семь я была в «Мерцании». Он ждал меня за тем же столиком, и перед ним стояли два стакана — виски для него, мартини для меня. Он помнил.

— Ты пришла, — сказал он.

— Я хотела не приходить.

— Почему пришла?

Я села напротив и посмотрела на него. Вблизи он выглядел ещё более уставшим, чем в первый раз, но в глазах было что-то, чего не было раньше, — решимость.

— Потому что я устала, — сказала я. — Устала бегать.

— От кого?

— От себя.

Он кивнул, как будто ждал этого ответа.

— Ева, — сказал он. — Я знаю, кто ты.

Мир не остановился: бармен всё так же протирал стаканы, музыка играла, люди разговаривали. Но для меня всё замерло.

— Что ты знаешь?

— Я знаю, что ты не человек. Я знаю, что ты делаешь с людьми. Я знаю, что ты не хочешь этого делать. — Он говорил ровно, без страха. — Я расследую эти дела три месяца. Я видел тела, те, что находили, и я видел, что остаётся от людей, которых не находят. Это не ты. Ты не убиваешь. Ты... берёшь. Но не всё.

— Откуда ты знаешь, что не я?

— Потому что ты сидишь здесь, — сказал он. — И не берёшь меня. Хотя могла бы. Ты могла бы забрать меня в первую же ночь, когда мы познакомились. Я был готов. Но ты не стала.

— Я не могу, — сказала я. — Не могу тебя взять.

— Почему?

Я посмотрела на него, и в его глазах не было осуждения, только вопрос.

— Потому что ты — не еда, — сказала я. — Ты — что-то другое. Я не знаю, что. Но если я возьму тебя, я возьму всё. А потом... — Я замолчала. — Потом я останусь одна. Опять.

Он протянул руку через стол, и его пальцы коснулись моих. Я вздрогнула не от голода, нет, от тепла.

— Тогда не бери, — сказал он. — Просто будь рядом.

— Я не умею «просто быть рядом». Я умею брать или уходить.

— Тогда научись, — сказал он.

Я посмотрела на его руку, на свою, на то, как они соприкасаются — его пальцы, тёплые и шершавые, и мои, холодные и гладкие, как мрамор.

— Я попробую, — сказала я.

«Правило второе, — подумала я. — Ты уже нарушила его. Ты уже пришла к нему второй раз». Это было самое опасное обещание в моей жизни.

Глава 5. Другой

Он появился через неделю. Я почувствовала его раньше, чем увидела. В нос ударил резкий, металлический запах, как кровь на морозе. Он стоял на противоположной стороне улицы, когда я выходила из мастерской, и смотрел на меня. Высокий, светлые волосы, почти белые, лицо, которое можно было бы назвать красивым, если бы не глаза, в которых не было ничего, ни тепла, ни холода, просто пустота.

Он перешёл дорогу и остановился в двух шагах от меня.

— Ева, — сказал он. — Сколько лет.

— Восемьдесят, — сказала я. — С тех пор, как ты ушёл.

Его звали Крис, и когда-то, давно, в Вене в 1840-х, он был моим... я не знаю, как это назвать. Любовником? Учителем? Тем, кто показал мне, что я могу не только брать, но и давать? Он был старше меня на триста лет и ушёл, когда понял, что я начала привязываться, сказал: «Это не для нас. Мы не созданы для этого». Он был прав, но это не помогло.

— Ты выглядишь усталой, — сказал он. — Голодаешь?

— Это не твоё дело.

— Это всегда моё дело. Ты моя… была.

Он улыбнулся, и улыбка была красивой и абсолютно пустой.

— Я слышал, ты нашла себе человека. Живого. — Он произнёс «живого» так, как произносят название болезни. — Это правда?

— Откуда ты знаешь?

— Я всегда знаю. Ты забыла, кто я.

Я не забыла. Крис был не просто сукубом, он был старше, сильнее, и он умел чувствовать других, как я, только лучше. Он находил меня в любом городе, в любой стране, он находил меня даже тогда, когда я меняла имя и внешность.

— Что тебе нужно? — спросила я.

— Тебе нужно остановиться, Ева. Пока не поздно. Люди — это не еда, но и не... — Он поморщился. — Не то, чем ты хочешь их сделать. Ты не можешь быть с ним. Ты его убьёшь или он убьёт тебя. Это закон.

— Законы пишут те, кто боится.

— Законы пишут те, кто выжил. — Он шагнул ближе. — Я не хочу, чтобы ты умерла. Ты — одна из немногих, кто ещё помнит, как это — быть... не монстром. Но ты играешь с огнём.

— Я знаю.

— Тогда прекрати.

— Не могу.

Он посмотрел на меня долго, и в его пустых глазах что-то мелькнуло, что-то, что было похоже на жалость.

— Тогда я помогу тебе, — сказал он. — Я убью его. Быстро, без боли. Ты даже не заметишь.

Я почувствовала, как внутри меня что-то сжалось. Голод… нет, что-то другое, ярость.

— Не смей, — сказала я. — Даже не думай.

— Ева…

— Я сказала не смей! — Я шагнула к нему, и впервые за восемьдесят лет я чувствовала себя не жертвой и не хищником, а чем-то третьим, чем-то, что готово драться. — Ты ушёл. Ты бросил меня, потому что испугался. Ты сказал, что мы не созданы для этого, но ты не знаешь. Ты никогда не проверял. Ты просто сдался. А я, я не сдалась. И я не позволю тебе отнять у меня единственное, что я нашла за четыреста лет.

Крис молчал, а потом улыбнулся, на этот раз не пусто, а грустно.

— Ты изменилась, — сказал он. — Раньше ты не умела злиться.

— Раньше я не умела много чего.

— Что ж. — Он отступил на шаг. — Я не буду его трогать. Пока. Но я останусь в городе. И если ты сорвёшься... если ты его убьёшь... я буду рядом. Чтобы закончить то, что ты начнёшь.

Он ушёл, растворился в толпе, как будто его никогда не было. Я стояла на тротуаре и смотрела ему вслед, и руки дрожали. Я не знала, что хуже, то, что он может убить Илью, или то, что он прав.

Глава 6. Срыв

Это случилось через две недели после того, как мы придумали систему. Я старалась, правда старалась, питалась суррогатом — случайными людьми в барах, на улицах, в метро, брала по чуть-чуть, ровно столько, чтобы не умереть, возвращалась домой и садилась рисовать. Я рисовала Илью. Его руки, его усталые глаза, его улыбку, которая появлялась так редко, что каждый раз казалась подарком.

Мы виделись каждый день. Мы гуляли по набережной, пили кофе в маленьких кафе, говорили обо всём на свете. Он рассказывал мне о своей дочери, о том, как она любила рисовать, как он хранит её рисунки в коробке под кроватью и до сих пор не может их выбросить. Я рассказывала ему о картинах, которые реставрировала, о том, как под слоем грязи и копоти иногда находишь что-то, чего не ожидал, как под тёмным пятном обнаруживается ярко-синее небо или улыбка на лице, которое казалось хмурым.

Он слушал. Он всегда слушал.

И с каждым днём голод становился сильнее. Я не замечала, как он подкрадывается.. сначала просто фон, потом навязчивая мысль, потом физическая боль. Я просыпалась ночью от того, что мои пальцы тянулись к телефону, я хотела позвонить ему, просто услышать голос, просто представить, что он рядом. Но я знала, чем это закончится.

В ту ночь я не выдержала.

Я пришла к нему домой, не звонила, не предупреждала, просто стояла на пороге, когда он открыл дверь, и смотрела на него.

— Ева? — сказал он. — Что случилось?

— Я не могу больше, — сказала я. — Я голодна. Я очень голодна, Илья.

Он отступил на шаг, пропуская меня в квартиру, закрыл дверь и посмотрел на меня внимательно, без страха.

— Что тебе нужно?

— Ты.

— Тогда возьми.

Я посмотрела на него. Он стоял спокойно, руки в карманах, глаза серьёзные, тёплые, живые.

— Ты не понимаешь, — сказала я. — Если я возьму тебя, я возьму всё. Ты умрёшь.

— Я знаю.

— И ты всё равно... — Я замолчала. — Почему?

— Потому что я устал быть пустым, — сказал он. — Потому что три года я живу с дырой внутри, и никто не может её заполнить. Ты первая, кто смог. Даже если это убьёт меня, я хочу хотя бы раз в жизни почувствовать, что я кому-то нужен. По-настоящему нужен. Не как следователь, не как отец, который не уберёг. Как человек. Как мужчина. Как... — Он замолчал. — Как тот, кого можно хотеть.

Я стояла в двух шагах от него, и голод ревел внутри меня, как зверь. Я чувствовала его энергию, глубокую, бесконечную, она текла сквозь него, как река, и я могла напиться, впервые за четыреста лет напиться до конца.

— Я не хочу тебя убивать, — сказала я.

— Тогда не убивай.

— Я не умею брать по чуть-чуть. Не с тобой.

Он шагнул ко мне, взял мою холодную, дрожащую руку и положил себе на грудь. Я чувствовала, как бьётся его сердце: тук, тук, тук, ровно, спокойно, уверенно.

— Тогда возьми столько, сколько сможешь, — сказал он. — А остальное я отдам сам.

Я посмотрела на него, и в его глазах не было страха, только решимость и что-то ещё, что-то, что я не сразу узнала. Потом узнала. Любовь. Он любил меня, человек любил монстра и был готов умереть, чтобы монстр перестал быть голодным.

Я убрала руку.

— Нет, — сказала я. — Я не могу.

— Ева...

— Я не могу, — повторила я. — Потому что, если я возьму тебя, я стану тем, кем была. А я не хочу быть этим. Я хочу быть... — Я замолчала и подобрала слово. — Я хочу быть той, кто может стоять рядом с тобой и не хотеть тебя съесть.

Он улыбнулся, устало и тепло.

— Тогда оставайся, — сказал он. — Просто оставайся. Мы что-нибудь придумаем.

Я осталась.

Но через три дня я сорвалась по-настоящему.

Это было в метро, поздним вечером, в почти пустом вагоне. Напротив меня сидел мужчина лет сорока, в мятом пальто, с лицом человека, который давно не смотрел в зеркало, и читал газету. Я почувствовала его тусклую, серую энергию, но её было много, больше, чем нужно. Я сказала себе: « Возьми немного, ровно столько, чтобы дожить до утра, ты умеешь, ты делала это тысячи раз, ты просто коснёшься его руки якобы случайно, когда будешь вставать, он даже не заметит, он дочитает свою газету и выйдет на своей станции, и завтра забудет, что ему было немного холодно».

Я повторяла это, как молитву, как заклинание, как будто от того, сколько раз я это скажу, зависело, смогу ли я остановиться. Я встала, вагон качнулся, я сделала шаг и коснулась его руки.

И не смогла остановиться.

Его энергия хлынула в меня, как вода в прорванную плотину, и я пила и пила, и не могла напиться. Я чувствовала, как он бледнеет, как его газета падает на колени, как его глаза стекленеют, и всё равно не могла остановиться. Голод был сильнее меня. Голод был мной.

Я попыталась отнять руку. Пальцы не слушались. Они лежали на его запястье, как чужие, и я смотрела на них со стороны и не узнавала. Вагон качнулся, свет мигнул, и на секунду я увидела нас в тёмном стекле, женщина в сером пальто склонилась над мужчиной, и её лицо было спокойным. Спокойным. Вот что было самым страшным — не голод, не смерть, а то, что лицо оставалось спокойным, пока руки делали своё дело.

Он захрипел. Тихо, горлом, как будто хотел вдохнуть и не мог. Я надавила сильнее, не потому, что хотела, а потому, что тело знало, что делать, и не спрашивало меня. Газета соскользнула с его колен, страницы разлетелись по полу, и одна, с кроссвордом, легла у моих ног. Кто-то в конце вагона поднял голову. Я отпустила.

Поздно. Уже поздно.

Он умер между станциями, тихо, и никто не заметил. Я вышла на следующей остановке и пошла домой пешком, шла два часа, мороз был минус десять, а мне было жарко.

Дома Илья ждал меня на кухне, и он посмотрел на меня и всё понял.

— Ты сорвалась, — сказал он, и это было не вопросом.

— Да.

— Кто-то умер?

Я молчала.

— Ева.

— Да, — сказала я. — Мужчина в метро. Лет сорока. В мятом пальто. Он читал газету. Кроссворд не успел дорешать.

Илья закрыл глаза медленно, как будто это помогало ему не закричать.

— Ты не можешь так больше, — сказал он.

— Я знаю.

— Тебе нужно уехать.

Я посмотрела на него.

— Что?

— Уехать, — сказал он. — Из города. От меня. Пока ты не убила кого-то ещё. Пока ты не убила меня.

— Ты сам предлагал...

— Я предлагал взять меня, — сказал он. — Не убивать случайных людей в метро. Это другое.

— Это не другое. Это одно и то же.

— Нет. — Он встал и подошёл к окну. — Я думал, что могу быть твоим якорем, что если ты будешь держаться за меня, ты не сорвёшься. Но ты сорвалась. И я ничего не почувствовал. Я спал, пока ты убивала человека.

— Ты не мог почувствовать.

— Вот именно. — Он повернулся. — Я не могу тебя защитить. Я не могу тебя остановить. Я могу только ждать, пока ты вернёшься, и надеяться, что ты вернёшься не с кровью на руках. Это не жизнь, Ева. Это ожидание смерти.

Я стояла посреди кухни и смотрела на него, и впервые за всё время я видела его таким злым.

— Ты хочешь, чтобы я ушла, — сказала я.

— Я хочу, чтобы ты перестала убивать.

— Я не могу перестать.

— Тогда уходи.

Мы стояли друг напротив друга, и между нами было два метра и четыреста лет.

— Хорошо, — сказала я. — Я уйду.

Я собрала вещи, немного, у меня никогда не было много, а он стоял в дверях и смотрел. Когда я вышла на порог, он сказал:

— Ева.

Я обернулась.

— Я не это имел в виду, — сказал он.

— Я знаю.

— Я хочу, чтобы ты осталась.

— Я знаю.

— Но я не могу так.

— Я знаю.

Он подошёл, взял меня за руку, и его пальцы были тёплыми.

— Найди способ, — сказал он. — Я подожду.

— Сколько?

— Столько, сколько нужно.

Я ушла.

Глава 7. Одна

Я сняла на окраине дешёвую комнату с окном во двор и кроватью, которая скрипела, когда я садилась. Хозяйка, женщина лет шестидесяти с усталыми глазами, взяла деньги и не задала ни одного вопроса. Такие комнаты сдаются людям, которые не хотят, чтобы их искали.

Я не голодала, и это было странно. Я ждала, что придёт сразу острый, невыносимый голод, как в ту ночь, но он не приходил. Вместо него была пустота, другая, не та, которую я чувствовала в Илье, а моя собственная. Я лежала на кровати и смотрела в потолок, где трещина в штукатурке шла от угла к люстре, кривая, как река на старой карте, и считала её изгибы, а потом начинала сначала. На второй день я поймала себя на том, что считаю не трещины, а часы: от одного до другого — шестьдесят минут. Я не спала, я не ела, я просто лежала и ждала, когда станет легче. Не становилось.

Я не рисовала, потому что не могла. Каждый раз, когда я брала кисть, рука тянулась выводить его лицо, его усталые глаза, его улыбку. Я не звонила ему, и он не звонил мне, потому что мы оба знали, что это не поможет.

На третий день я вышла в город, не за едой, просто шла. Улицы были серыми, люди серыми, небо серым, и я остановилась у витрины книжного магазина и посмотрела на своё отражение. Я выглядела как человек, который давно не спал, как человек, который потерял что-то важное и не знает, как жить дальше.

Я подумала: «Вот она, свобода. Никто тебя не ждёт, никто не держит за руку, никто не сидит в темноте на кухне с остывшим чаем. Ты можешь уехать в другой город, в другую страну, начать сначала, забыть». Я представила это. Новый город, новые лица, новые запахи, через месяц я забуду его, через год не вспомню, через десять буду думать, что это был сон.

И ничего не почувствовала. Ни облегчения, ни страха, ничего.

Вечером я вернулась в комнату, села на кровать и почувствовала голод, который ждал меня все эти дни. Он пришёл не сразу, сначала просто фон, потом навязчивая мысль, потом физическая боль. Я лежала и слушала, как он ревёт внутри меня, тихо, терпеливо, как зверь, который знает, что добыча никуда не денется.

В окно постучали, и я вздрогнула. За стеклом стоял мужчина лет тридцати, с усталым лицом и сумкой через плечо. Он жил в соседней комнате, я видела его утром, он выходил с собакой, маленькой, лохматой, и что-то ей говорил. Сейчас он стоял у моего окна и смотрел на меня.

— Всё в порядке? — спросил он через стекло. — Вы кричали.

Я не кричала, но, может быть, он слышал что-то другое, может быть, он слышал, как во мне ревёт голод.

— Всё хорошо, — сказала я.

Он не уходил, стоял и смотрел, и я чувствовала его энергию с горьковатой ноткой на излёте. Он был усталым, он был одиноким, он был лёгкой добычей.

Я сжала руки в кулаки, и ногти впились в ладони. Больно. Хорошо.

— Идите домой, — сказала я. — Пожалуйста.

Он моргнул, потом кивнул и ушёл.

Я сидела на кровати и смотрела на свои ладони, на следы от ногтей, на кровь, которая выступила в двух местах. Я не взяла его. Я могла: он был в двух шагах, он был готов, не для меня, но готов, я могла открыть окно, могла сказать что-нибудь, могла коснуться его руки. Я не стала.

Я не знала, почему. Может быть, потому, что он был добрым. Может быть, потому, что у него была собака. Может быть, потому, что он спросил, всё ли в порядке. Может быть, потому, что я больше не хотела быть той, кто берёт без спроса.

Я легла на кровать, закрыла глаза, и голод ревел, а я слушала его и не двигалась.

Наутро я поняла, что не хочу уезжать. Не потому, что не могу, а потому, что не хочу. Я хотела вернуться, не к нему, а к себе, к той, кто может стоять рядом с человеком и не хотеть его съесть, к той, кто держит за руку, к той, кто выбирает.

Я встала, собрала вещи и вышла на улицу. Было холодно, шёл снег, первый в этом году, и я шла пешком через весь город два часа, мороз был минус десять, а мне было жарко.

Я стояла на его пороге в полночь, и он открыл дверь сразу, как будто ждал, как будто знал.

— Я не нашла способ, — сказала я.

— Я знаю.

— Я не хочу уезжать.

— Я знаю.

— Я хочу остаться.

Он молчал долго, а потом отступил в сторону.

— Входи, — сказал он.

Глава 8. Равновесие

Мы придумали систему, и она была простой и опасной одновременно. Я не брала у него ничего, я питалась суррогатом — случайными людьми, которых находила в барах и на улицах, но каждый раз, когда я возвращалась домой, он ждал меня, и я позволяла себе взять у него чуть-чуть. Не энергию, не жизнь, просто тепло, просто прикосновение, просто объятие, в котором я могла почувствовать, что я не одна. Это было как есть снег, когда умираешь от жажды: не насыщает, но даёт силы дожить до следующего дня.

Иногда этого было достаточно, иногда нет. В такие дни я уходила, бродила по городу до рассвета, находила кого-нибудь — мужчину или женщину, неважно, и брала столько, сколько могла, а потом возвращалась домой и спала двенадцать часов подряд, а Илья сидел рядом и держал меня за руку. Он никогда не спрашивал, где я была. Он знал и всё равно держал за руку.

Крис появлялся раз в неделю, стоял на противоположной стороне улицы, смотрел, не приближался, просто напоминал, что он здесь, что он ждёт.

Первый раз система дала сбой через десять дней. Я нашла его в баре на Садовой — мужчину лет пятидесяти, с лицом человека, который давно перестал ждать от жизни чего-то хорошего. Он сидел один, перед ним стоял стакан, который он не пил, и я села рядом и заговорила. Он ответил не сразу, но ответил, и через полчаса я знала, что его зовут Михаил, что он работает в охране, что у него есть дочь, которая не звонит, и собака, которая умерла прошлой зимой.

Я слушала, потому что я всегда слушаю, это не игра, это способ понять, сколько можно взять. Он был полон не энергией, нет, а усталостью, тяжёлой, старой усталостью человека, который устал уставать. Я взяла немного, и он даже не заметил, просто моргнул и потряс головой.

— Голова что-то, — сказал он.

— Бывает, — сказала я.

Он улыбнулся, впервые за вечер, и улыбка была хорошая, немного растерянная, как у человека, который давно не улыбался и забыл, как это делается.

— Спасибо, — сказал он. — Что поговорили. А то я тут сижу, как сыч.

— Не за что.

Я ушла, а на улице остановилась и обернулась. Он всё ещё сидел у стойки, но уже не один, бармен налил ему воды, и они о чём-то говорили, и Михаил смеялся. Я постояла, посмотрела, а потом пошла домой, и в ту ночь я впервые за долгое время спала без снов.

Но система работала не всегда. Однажды вечером я вернулась слишком поздно, и Илья сидел на кухне в темноте, а перед ним стояла чашка чая, остывшего, нетронутого.

— Ты не спал, — сказала я.

— Не спал.

— Почему?

— Потому что ты не вернулась вовремя. Потому что я не знал, где ты. Потому что я думал, что ты не вернёшься.

— Я всегда возвращаюсь.

— Пока.

Я села напротив, и между нами была чашка остывшего чая и два месяца лжи, которую мы называли системой.

— Ты хочешь, чтобы я перестала уходить, — сказала я.

— Я хочу, чтобы ты перестала уходить по ночам и возвращаться с чужими запахами.

— Это моя природа.

— Я знаю. — Он поднял голову. — Но я тоже человек. Я не могу сидеть в темноте и ждать, пока моя девушка вернётся с охоты. Я не могу не думать о том, кого ты встретила. Что ты с ним сделала. Жив ли он.

— Он жив. Обычно.

— Обычно?

Я молчала.

— Ева.

— Один раз нет, — сказала я. — В метро. Я тебе рассказывала.

— Я помню. — Он закрыл глаза. — Я помню.

Мы сидели в темноте, и я слышала, как тикают часы на стене, как он дышит, как во мне ревёт голод, тихо, сыто, довольно.

— Я не знаю, что делать, — сказала я.

— Я тоже, — сказал он. — Но я не хочу, чтобы ты уходила.

— Тогда что?

— Не знаю. — Он протянул руку через стол. — Просто... не уходи сегодня. И завтра. И послезавтра. А потом посмотрим.

Я взяла его за руку, и его пальцы были холодными, он замёрз, пока ждал меня в темноте, а я согрела их своим дыханием.

— Хорошо, — сказала я. — Не уйду.

Я не сдержала обещание, но он не сказал ни слова, когда я ушла на следующую ночь. Просто поцеловал меня в лоб и закрыл за мной дверь.

Однажды я спросила Илью:

— Ты не боишься?

— Чего?

— Меня. Того, что я могу сорваться.

Он подумал, а потом сказал:

— Боюсь. Но не за себя. За тебя. — Он посмотрел на меня. — Ты ведь не хочешь этого. Ты никогда не хотела. Ты просто... не умеешь иначе.

— А если я никогда не научусь?

— Тогда я буду держать тебя за руку, пока ты не научишься.

Я не знала, что на это ответить, и просто прижалась к нему и закрыла глаза.

Глава 9. Дочь

Однажды он показал мне коробку. Мы сидели на полу в его квартире, пили чай, вернее, он пил, а я делала вид, и он вдруг встал, ушёл в спальню и вернулся с картонной коробкой, обклеенной выцветшими наклейками.

— Что это? — спросила я.

— Рисунки Лизы.

Он открыл коробку, и внутри были детские рисунки: кривые домики, солнце с лучами в разные стороны, кошки с непропорциональными хвостами. И девочка. На каждом рисунке была девочка с тёмными волосами и улыбкой на пол-лица, иногда она держала за руку мужчину с усталыми глазами, иногда просто стояла и смотрела.

— Она рисовала меня, — сказал Илья. — Говорила, что я всегда грустный, поэтому она рисует меня с улыбкой. Чтобы я не забывал, как это делается.

Я взяла один рисунок. Девочка с собакой, собака была больше девочки, и у неё было четыре хвоста. Я улыбнулась.

— Она была талантливой.

— Она была счастливой, — сказал Илья. — До болезни. А потом... — Он замолчал. — Потом она перестала рисовать. Сказала, что больше не может, что руки не слушаются. Я пытался её заставить, приносил краски, бумагу, она отталкивала. А потом... — Он закрыл глаза. — Потом она попросила меня нарисовать её. Сказала: «Пап, я хочу остаться на бумаге, чтобы ты не забыл, как я выгляжу».

Я посмотрела на него, и в его глазах стояли слёзы, первые, которые я видела у него за всё время.

— Ты нарисовал?

— Нет, — сказал он. — Я не умею рисовать. Я просто держал её за руку. До конца. А потом... потом я не смог. Не смог взять кисть. Просто сидел рядом и смотрел, как она уходит.

Я отложила рисунок и взяла его за руку.

— Я могу нарисовать её, — сказала я. — Если хочешь.

Он посмотрел на меня.

— Ты сможешь?

— Я рисую четыреста лет. Я могу нарисовать всё, что ты помнишь.

На следующий день я принесла холст и краски, и мы сидели на полу в его гостиной, и он рассказывал мне о ней, как она смеялась, как морщила нос, когда ела лимон, как любила бегать по утрам в парке и собирать листья, как называла его «пап-пап», потому что в два года не выговаривала «папа». Я рисовала сначала просто силуэт, потом лицо, глаза, улыбку.

К вечеру на холсте была девочка. Восемь лет. Тёмные волосы, собранные в хвост. Улыбка, которая занимала пол-лица. И глаза… его глаза, усталые, но живые.

Илья смотрел на холст долго, а потом заплакал. Я сидела рядом и держала его за руку, и я не знала, что делать, потому что никогда не умела утешать, но он держал меня за руку в ответ, и этого было достаточно.

— Спасибо, — сказал он, когда смог говорить.

— Не за что.

— Нет, — сказал он. — Ты не понимаешь. Я три года не мог вспомнить её лицо. Оно стиралось. Я смотрел на фотографии, но видел просто... фотографии. А теперь... — Он посмотрел на холст. — Теперь я вижу её.

Он повернулся ко мне, и в его глазах было что-то, чего я не видела раньше, что-то, от чего у меня перехватило дыхание.

— Ева, — сказал он. — Я люблю тебя.

Я замерла.

— Не надо, — сказала я.

— Почему?

— Потому что я не могу ответить.

— Можешь.

— Я не умею.

— Тогда просто скажи, что чувствуешь.

Я посмотрела на него. На его усталое лицо, на его руки, которые держали мою, на его глаза, в которых было столько всего, что я не могла вместить.

— Я чувствую... — Я замолчала и подобрала слово. — Голод.

Он не отстранился.

— И что ещё?

— И... — Я закрыла глаза. — И тепло. Здесь. — Я положила руку на грудь. — Впервые за четыреста лет. Тепло.

Он улыбнулся, не устало, а по-настоящему.

— Это и есть любовь, — сказал он. — Или что-то очень похожее.

Глава 10. Охота

Крис пришёл через три дня, и на этот раз он не стоял на противоположной стороне улицы, а ждал меня у дверей мастерской. В руках у него ничего не было, он просто стоял и смотрел.

— Ты не остановилась, — сказал он.

— Нет.

— Тогда я остановлю тебя.

Он двинулся быстро, даже слишком быстро для человека, но он и не был человеком. Я успела отшатнуться, и его рука прошла в сантиметре от моего лица, и я почувствовала холод, не физический, а тот, что идёт изнутри. Он собирался забрать у меня не жизнь, а волю.

Я ударила первой. Кулаком, по-человечески, в челюсть и это было глупо, потому что он даже не покачнулся. Он перехватил моё запястье и вывернул руку так, что я вскрикнула. Настоящим голосом, вслух, впервые за восемьдесят лет. В переулке кто-то остановился, но Крис повёл плечом, и прохожий вдруг посмотрел на часы и пошёл дальше, как будто забыл, зачем сюда шёл.

— Не смей, — сказала я.

— Это для твоего же блага.

Он прижал меня к стене. Кирпич был холодный и шершавый, и я чувствовала, как изнутри поднимается то, чего я никогда не выпускала. Не голод. Что-то старше голода. Оно шло из глубины, из тех четырёхсот лет, которые я провела, учась брать и не отдавать, и теперь оно поднималось, как вода в затопленном подвале, — медленно, неотвратимо, с холодом.

Я закричала, но не вслух, а внутри, так, что воздух задрожал. Стёкла в окнах соседнего дома треснули, и из трещин посыпалась мелкая пыль, и Крис отшатнулся на секунду. Этого хватило.

Я ударила его силой, всем, что было во мне. Это было как выдохнуть после долгой задержки дыхания: я почувствовала, как что-то покидает меня, тёплое и тёмное, и в воздухе запахло грозой. Крис отлетел к противоположной стене, ударился спиной и сполз на асфальт. Штукатурка над ним пошла паутиной, и с потолка переулка, если у переулка есть потолок, посыпалась труха.

Я стояла, тяжело дыша, и с моих пальцев капало что-то тёмное. Кровь. Моя. Я не знала, что умею кровоточить.

— Ева, — сказал он, глядя на меня снизу. — Ты...

— Я не твоя, — сказала я. — Я никогда не была твоей. Ты ушёл. Ты бросил меня. Ты не имеешь права решать, как мне жить.

Он смотрел на меня, и в его пустых глазах было что-то новое — страх.

— Ты изменилась, — сказал он.

— Да, — сказала я. — Изменилась.

Я ушла, оставила его сидеть на асфальте в переулке, и он не пытался меня догнать. Но когда я обернулась на углу, его уже не было, и это было хуже, чем если бы он остался.

Через два дня он появился снова, и на этот раз не один. Я возвращалась домой от Ильи, было поздно, улица была пустой, и Крис стоял под фонарём, а рядом с ним была женщина. Молодая, лет двадцати пяти, с тёмными волосами и усталыми глазами, она смотрела в телефон и не замечала нас.

— Это она? — спросил Крис, кивнув на меня. — Та, из-за которой ты голодаешь?

Женщина подняла голову, посмотрела на меня, потом на Криса.

— Я не понимаю, — сказала она.

— Ева, — сказал Крис. — Познакомься. Это Вера. Она работает в музее, реставрирует картины, как и ты. — Он улыбнулся. — Она хорошая. У неё есть собака. И мать, которая её любит. И парень, который ждёт её дома.

— Что ты делаешь? — спросила я.

— Показываю тебе, что ты потеряешь, если не остановишься. — Он повернулся к Вере. — Иди домой, девочка. Всё хорошо.

Вера моргнула, посмотрела на нас недоумённо и испуганно, а потом развернулась и пошла, быстро, почти бегом. Крис смотрел ей вслед, а потом повернулся ко мне.

— Я мог бы её забрать, — сказал он. — Прямо сейчас. Ты бы даже не успела ничего сделать. Но я не буду. Пока. — Он шагнул ближе. — Это предупреждение, Ева. В следующий раз я не буду показывать. Я буду забирать. Ты меня поняла?

Я молчала, и голод ревел внутри меня, но не от голода, а от ярости.

— Поняла, — сказала я.

— Хорошо. — Он улыбнулся. — Спокойной ночи.

Он ушёл, а я стояла под фонарём и смотрела, как он растворяется в темноте.

А через два дня я нашла Веру сама. Она сидела на скамейке в парке, в том самом, где мы гуляли с Ильёй, в руках у неё был стакан кофе, который она не пила, и она смотрела в пустоту.

Я села рядом, и она вздрогнула, обернулась, узнала и отшатнулась.

— Не бойтесь, — сказала я. — Я не сделаю вам больно.

— Кто вы? — спросила она, и голос дрожал. — Тот мужчина... он сказал, что вы... что вы...

— Он сказал правду, — сказала я. — Я — то, что он сказал. Но я не собираюсь вам ничего делать. Я пришла извиниться.

Она смотрела на меня долго, а потом сказала:

— Я не понимаю, что произошло. Я шла домой, я помню, как шла домой, а потом, как будто провал. Как будто я спала и не могла проснуться. А потом я стою в переулке, и вы смотрите на меня, и он смотрит на меня, и я не знаю, как я там оказалась. — Она помолчала. — Я потом домой пришла. Долго не могла ключом в замок попасть, руки тряслись. А парень мой спал. Я не стала будить. Сидела на кухне до утра. Смотрела в стену.

— Он взял у вас немного, — сказала я. — Энергии. Жизненной силы. Вы восстановитесь. Через неделю будете как новенькая.

— А вы? Вы тоже так делаете?

Я помолчала.

— Да, — сказала я. — Но я стараюсь не делать.

— Почему?

— Потому что я не хочу быть тем, кто берёт без спроса.

Вера посмотрела на меня, и в её глазах был страх, но и что-то ещё, любопытство.

— Вы странная, — сказала она.

— Я знаю.

Она слабо улыбнулась.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что спасли.

— Я не спасла, — сказала я. — Я просто дала ему выбор. Он выбрал уйти.

— Всё равно, — сказала Вера. — Спасибо.

Я встала и пошла прочь, а на полпути обернулась.

— Вера.

Она подняла голову.

— Будьте осторожны, — сказала я. — В этом городе есть и другие. Не все такие... сговорчивые, как я.

Она кивнула медленно, как будто запоминала. Я ушла и впервые за долгое время почувствовала, что сделала что-то правильное.

Я торопилась к Илье.

Он ждал меня на кухне. Не спал. Свет был выключен, и в окне горел только фонарь, и в этом свете я увидела его злое лицо. Впервые.

Я пыталась рассказать о Вере, но он был слишком раздражен.

— Ты говорила с ней? — спросил он.

— Да.

— Зачем?

— Хотела извиниться .

— Извиниться. — Он произнёс это слово так, будто оно было на вкус, как пепел. — Ты извинилась перед женщиной, которую чуть не убил твой бывший. А передо мной ты не извинялась.

— Илья...

— Нет, подожди. — Он встал, и стул скрипнул по полу. — Я не прошу извинений. Я прошу, чтобы ты перестала делать вид, что это нормально. Что нормально уходить ночью, возвращаться, а потом сидеть со мной на кухне и говорить «это моя природа», как будто это всё объясняет. — Он выдохнул. — Я не хочу быть твоей совестью, Ева. Я не хочу быть тем, кто держит тебя за руку, пока ты решаешь, быть ли тебе монстром. Я хочу быть тем, с кем ты просто живёшь. А ты не даёшь мне этого.

Я молчала. Он был прав.

— Что ты хочешь от меня? — спросила я.

— Чтобы ты перестала прятаться за голодом. — Он сел обратно. — Я знаю, что ты не можешь не брать. Но ты можешь выбирать, кого брать и как. Ты уже это делаешь. С Верой делаешь. С Михаилом делаешь. Просто перестань делать вид, что это не выбор.

Он замолчал. Тишина была тяжёлой, и в ней я слышала, как во мне голод шевелится, недовольный, но притихший.

— Ты прав, — сказала я.

— Я знаю, что прав. — Он посмотрел на меня. — Я просто устал быть правым в одиночку.

Глава 11. Дом на окраине

Я нашла его через два дня. Не потому, что он прятался, он не прятался. Он ждал.

Я почувствовала его в старом доме на окраине, где давно никто не жил. Окна заколочены, но за одной доской теплился свет. Я вошла через чёрный ход. Лестница скрипела под ногами, и я знала, что он слышит каждый шаг, и всё равно шла.

Он сидел в комнате на втором этаже, в кресле, которое кто-то вынес на помойку и которое он зачем-то принёс сюда. Перед ним стояла открытая бутылка вина, но нетронутая.

— Ты пришла, — сказал он. — Я знал.

— Ты угрожал Вере.

— Я не трогал Веру.

— Ты собирался.

— Собирался. — Он поднял голову. — Но не тронул. Это разное, Ева.

Я шагнула к нему, и он встал. Мы стояли в двух шагах друг от друга, и я чувствовала его силу — тяжёлую, старую, как запах сырости в этом доме. Он был сильнее. Я знала это. Но я также знала, что если отступлю сейчас, то не отступлю никогда.

Он ударил первым, не рукой, а волей. Я почувствовала, как мои мысли мутнеют, как воспоминания об Илье тускнеют, как будто кто-то выкручивает лампу. Я сопротивлялась изо всех сил, до хруста в висках, и в какой-то момент поняла, что могу не только защищаться. Я могу отдавать. Не забирать, а отдавать то, чему он меня научил в Вене и о чём сам забыл.

Я отпустила себя. Всё, что я накопила за четыреста лет: страх, голод, одиночество, тепло, которое нашла в Илье. Я выплеснула это в него, как воду из ведра, и он пошатнулся. Впервые за триста лет он пошатнулся.

— Что ты... — начал он.

— Я не буду тебя убивать, — сказала я. — Но и ты меня не тронешь. Ни меня, ни Веру, ни Илью. Никого.

Он смотрел на меня, и в его пустых глазах было что-то, чего я не видела раньше. Растерянность.

— Ты изменилась, — сказал он.

— Да, — сказала я. — Изменилась.

Я вышла из дома и пошла обратно через ночной город. Руки дрожали, и я знала, что если он захочет, то догонит. Но он не догнал.

Глава 12. Цена

Я нашла Криса через неделю. Он ждал меня в том же переулке, где мы дрались, как будто знал, что я приду.

— Ты решилась, — сказал он.

— Да.

— И что ты выбрала?

Я стояла в двух шагах от него, и ветер нёс запах мокрого асфальта и старой бумаги, запах Ильи, который был где-то рядом и ждал.

— Я выбрала не тебя, — сказала я.

Крис грустно улыбнулся.

— Я знал.

— Тогда зачем всё это?

— Потому что я надеялся, что ты передумаешь.

Он шагнул ко мне.

— Ева, я люблю тебя. Я люблю тебя больше, чем ты можешь представить. Я ушёл, потому что боялся. Я вернулся, потому что понял, страх — это не причина, чтобы бросать того, кого любишь.

— Ты вернулся, чтобы убивать людей.

— Я вернулся, чтобы спасти тебя.

— Ты вернулся, чтобы сломать меня.

Я посмотрела на него.

— Ты не спасаешь. Ты контролируешь. Ты всегда контролировал. Даже когда уходил, ты уходил, чтобы я почувствовала, что потеряла. Чтобы я ждала. Чтобы я знала, что ты можешь вернуться.

Крис молчал.

— Я не буду тебя убивать, — сказала я. — Не потому, что не могу, а потому, что не хочу. Ты был частью моей жизни. Ты научил меня многому. Но ты не имеешь права решать за меня.

— А если я не остановлюсь?

— Тогда я тебя остановлю.

— Ты не сможешь. Я сильнее.

— Ты был сильнее. — Я шагнула к нему. — Теперь не знаю.

Крис смотрел на меня долго. Потом криво улыбнулся, будто улыбка стоила ему усилия.

— Я устал, — сказал он. — Я устал держать тебя. Держи себя сама.

Он развернулся и пошёл прочь, не растворился в толпе, не исчез, просто пошёл обычной походкой, как человек, который устал и хочет домой. И тогда я сделала то, чего не ожидала от себя.

— Крис, — сказала я.

Он обернулся.

— Спасибо, — сказала я. — За Вену. За то, что научил меня не только брать. За то, что ушёл. Если бы ты не ушёл, я бы никогда не научилась быть одна.

Он молча кивнул и сделал шаг в сторону, к выходу из переулка, а потом остановился. Я видела, как его плечи напряглись, как он стоит, не двигаясь, не оборачиваясь, и что-то решает. Ветер трепал его светлые волосы, и в этом свете, под фонарём, он вдруг показался мне не старше меня на триста лет, а таким же, как я, усталым, одиноким, тем, кто умеет только брать и не умеет иначе.

Он сделал полшага назад.

— Ева. — Голос был глухой, будто шёл через слой воды. — Если ты когда-нибудь... — Он замолчал. Я слышала, как он дышит. — Если поймёшь, что не можешь больше. Что голод сильнее. Что тебе будет всё равно, кого брать. — Пауза. — Приходи в Вену.

— Крис...

— Не сейчас, — сказал он. — Не отвечай сейчас. Просто запомни.

Он сделал ещё шаг и на этот раз не остановился. Пошёл прочь, не оборачиваясь, и через минуту его фигура растворилась в темноте.

Я стояла в переулке и смотрела ему вслед, а потом почувствовала, как сзади подошёл Илья и взял меня за руку.

— Всё? — спросил он.

— Не знаю, — сказала я. — Может быть.

— Ты в порядке?

— Нет. — Я повернулась к нему. — Я голодна. Я всегда голодна. И я только что отпустила человека, который мог бы меня убить, и не знаю, правильно ли я сделала.

Илья обнял меня крепко, так, что я почувствовала его сердце: тук, тук, тук.

— Ты сделала правильно, — сказал он.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты не убила. — Он отстранился и посмотрел на меня. — Ты могла. Он был перед тобой. Ты могла его забрать. Но ты не стала.

— Это не значит, что я не сорвусь завтра.

— Значит. — Он улыбнулся. — Это значит, что сегодня ты выбрала не быть монстром. А завтра будет завтра.

Я прижалась к нему и закрыла глаза, и голод ревел внутри меня тихо, терпеливо, как зверь, который знает, что добыча никуда не денется.

Я не сказала Илье про Вену, не потому, что хотела скрыть, а потому, что не знала, что это значит. Может быть, ничего. Может быть, всё. Но я знала одно, завтра я пойду в музей на Литейном, не за Верой, а за собой. Мне нужно было увидеть человека, которого я не тронула, убедиться, что он жив, что он пьёт свой кофе, что он попадает ключом в замок. Это было не прощение, это была проверка: я хотела знать, что могу стоять рядом с человеком и не брать.