Читать книгу: «Третий звонок»

Пролог. Дневник Зои

Кафе «Три кита» существовало уже двенадцать лет. За это время здесь сменилось три владельца, два интерьера и бесчисленное количество официантов. Но Зоя осталась. Она пришла сюда девятнадцатилетней студенткой, которая искала подработку на лето, и как-то незаметно для себя превратилась в женщину тридцати одного года, которая знала всех постоянных посетителей по именам, по заказам и по тому, как они ссорятся.

Кафе было небольшим: кирпичные стены, деревянные столы, полки с книгами, которые никто не читал, но которые создавали уют. В дальнем углу стояло старое пианино — на нём иногда играл какой-то парень, который приходил раз в месяц и всегда заказывал только воду.

Бариста звали Марк, это был двадцатилетний парень с дредами и вечным наушником в ухе. Он варил лучший кофе в городе и никогда не записывал заказы, потому что запоминал всё.

Зоя вела дневник. Не потому, что хотела стать писательницей. А потому, что заметила однажды: люди приходят в кафе не только за кофе. Они приходят, чтобы поговорить. Признаться. Расстаться. Влюбиться. И иногда Зоя была единственным свидетелем этих маленьких драм. Она записывала их. Коротко. Без имён. Просто чтобы помнить.

В тот день — серый, дождливый, обычный — в кафе вошли двое. Мужчина был высоким, темноволосым, в мокрой куртке. Он отряхнулся у входа, и Зоя отметила, что он сделал это слишком резко — как человек, который привык всё контролировать. Женщина была ниже, в кожаной куртке и резиновых сапогах. Она хромала — чуть-чуть, но заметно. И смотрела на мужчину так, будто он был виноват во всех её бедах.

— Два кофе, — сказал мужчина, подходя к стойке. — Американо и капучино с корицей.

— С корицей? — переспросила Зоя, запоминая. — Хорошо.

— И, пожалуйста, что-нибудь к кофе. У неё был тяжёлый день.

Зоя улыбнулась.

— Я принесу.

Она поставила чашки на поднос. Американо — мужчине. Капучино с корицей — женщине. Кусок морковного торта — посередине.

— У нас акция, — соврала Зоя. — Второй десерт бесплатно. Но вы должны разделить его пополам.

— Мы не вместе, — сказала женщина.

Зоя посмотрела на них. Мужчина сидел, откинувшись на спинку стула, скрестив руки. Женщина — наклонившись вперед, готовая к атаке. Между ними было сорок сантиметров стола и тонна недосказанного.

— Разумеется, — сказала Зоя. — Как скажете.

— Спасибо, мы съедим, — сказал мужчина.

— Я не хочу, — возразила женщина.

— Ты хочешь. Я вижу.

— Ты ничего не видишь.

— Тогда я буду есть один.

— Нет. Мы разделим.

— Но ты же не хочешь.

— Я передумала.

Зоя отошла за стойку. Села на высокий табурет. Достала дневник. И записала: «Дождь. Пришли двое. Она сказала, что он наглый. Они спорили о чём-то. Я соврала про акцию. Они купились. Кажется, они ещё не знают, что влюбятся. Но я уверена».

Она закрыла блокнот. Посмотрела на них.

Мужчина наконец улыбнулся — впервые за всё время. Женщина — тоже. Они смотрели друг на друга. И между ними что-то было. Что-то, что не читается в дневниках. Что-то, что нельзя записать.

— Это будет хорошая история, — сказала Зоя вслух.

Марк вытащил наушник.

— Что?

— Ничего, — ответила Зоя. — Просто мысли вслух.

Она снова открыла дневник. И дописала:

«P.S. Надеюсь, они будут спорить всю жизнь. Это лучший способ любить».

Глава 1. Пробы, которые пошли не по сценарию

Театр «Пятый угол» располагался в подвале старого доходного дома в историческом центре. Когда-то здесь была прачечная, потом — склад, потом — подпольный клуб, а теперь — экспериментальная сцена, где ставили всё, что не влезало в рамки академических театров. Зал на сорок мест, сцена-помост, вместо кресел — разномастные стулья, собранные по барахолкам. Пахло пылью, деревом и немного — краской.

Вера Крылова, театральный режиссёр, стояла в центре сцены, скрестив руки на груди, и смотрела на пустой зал. Ей было тридцать, и она выглядела так, будто спала часа четыре — не больше. Джинсы, растянутый свитер, волосы собраны в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. На ногах — кеды, которые видели лучшие дни. Она не носила каблуки. Каблуки — это для тех, кто хочет казаться, а не быть. Молодая, дерзкая, только что поставила нашумевший спектакль и получила предложение возглавить экспериментальную сцену.

— Вера Андреевна, — раздался голос из-за кулис. — Он пришёл.

— Кто? — она обернулась.

— Березин. Артём.

Вера нахмурилась. Она листала его резюме вчера вечером и не впечатлилась. Сериалы, реклама, пара эпизодов в театре — и всё это десять лет назад. Потом — тишина. Ну, не совсем тишина: скандал, который она не стала гуглить, потому что сплетни её не интересовали. Ей нужен был актёр, а не биография.

— Пусть заходит, — сказала она.

Артём Березин вошёл в зал, и Вера сразу поняла две вещи. Первая: он был красивее, чем на старых записях. Не глянцевой, журнальной красотой, а какой-то усталой, мужской, с налетом прожитых лет. Вторая: он не хотел здесь быть.

Он шёл по проходу между стульями, засунув руки в карманы пальто, и смотрел по сторонам с выражением человека, который уже видел сотню таких подвалов и ни один из них не стал для него домом.

— Здравствуйте, — сказал он, останавливаясь у сцены. — Березин.

— Знаю, — ответила Вера. — Вера.

— Вера Андреевна?

— Просто Вера. Я не люблю отчества.

— Хорошо. Просто Вера. — Он усмехнулся. — А я — просто Артём. Можно без «Березин».

— Договорились.

Она спрыгнула со сцены и подошла к нему. Ростом она была ему по плечо, но смотрела так, будто была выше.

— Вы знаете, что мы ставим? — спросила она.

— Что-то про сломленного мужчину, который молчит и страдает, — ответил он. — Мне сказали, вы ищете кого-то, кто умеет молчать.

— Умеете?

— Я десять лет молчу. С тех пор, как перестал сниматься.

— Почему перестали?

— Долгая история.

— У меня короткая память. Расскажите в двух словах.

Артём посмотрел на неё. Внимательно. С интересом.

— Я влюбился в жену режиссёра, — сказал он. — А она — в меня. Режиссёр узнал. Меня перестали приглашать. Конец истории.

— А жена?

— Ушла к другому. Через полгода.

— И вы её не вернули?

— Зачем? Если человек уходит дважды, это не любовь. Это привычка.

Вера молчала секунду. Потом кивнула.

— Хорошо. Начнём.

Она протянула ему лист бумаги.

— Это монолог. Герой — бывший лётчик. Он потерял экипаж. Теперь сидит в баре, разговаривает с барной стойкой и не может напиться. Задача: сыграть так, чтобы я не уснула.

Артём взял лист. Пробежал глазами. Нахмурился.

— Вера, это не монолог. Это тост на поминках. «Слезы капали в стакан, а душа рвалась в небо». Вы это сами написали?

— Сама.

— Тогда вы гений, который прячется за графоманией. Давайте уберем «душу». И стойку.

Вера прищурилась. Она не любила выскочек. Но что-то в нём было. Что-то, что заставляло смотреть.

— Хорошо, — сказала она. — Импровизируйте. Представьте, что вы — он. Сломленный. Один. В баре. Ночь. Никого нет. Только вы и бутылка.

Он отложил лист. Отошел в центр сцены. Сел на стул. Ссутулился. Руки безвольно повисли. Он смотрел в пустоту, и в этой пустоте вдруг появилось что-то. Что-то тёмное, живое. Воздух в подвале изменился. Он стал плотным, тяжелым.

Артём смотрел не на Веру. Он смотрел на пустой стул рядом.

— Я не пью, — сказал он тихо. — Уже три года. Потому что если начну — не остановлюсь. А мне нельзя. Мне нужно жить. За них. За тех, кто не вернулся.

Вера замерла. Она смотрела на него и видела не актёра. Она видела человека. Настоящего. Сломленного. Но не сдавшегося.

Артём продолжал:

— Ты думаешь, я забыл, Командир? — спросил он тихо. Голос был хриплым, чужим. — Нет. Я просто не хочу, чтобы ты снова кричал.

Он провёл рукой по воздуху, будто пытался коснуться кого-то невидимого.

— Ты сказал: «Держись». Я держался. Я держал штурвал, пока они кричали. А потом стало тихо.

Он наклонился ближе к пустому стулу. В его глазах не было слез. Была абсолютная, звенящая пустота.

— Знаешь, что самое страшное? Не падение. Самое страшное — это звук, когда мотор замолкает. Это такой... хруст. Как будто у мира ломаются кости. И ты понимаешь, что ты больше не человек. Ты — гравитация.

Он поднял голову. Посмотрел прямо на Веру. В этом взгляде было столько боли, что Вере захотелось выйти из зала, уйти домой, запереться и не выходить никогда.

— Я выжил, — прошептал он. — Но иногда думаю... а зачем?

Тишина. Такая густая, что в ней тонули все звуки города наверху.

Вера не двигалась. Внутри у неё что-то сжалось и не хотело разжиматься. Она знала, что это игра. Но игра была слишком настоящей.

Она видела перед собой не актера. Она видела человека, который только что упал с высоты десяти тысяч футов и теперь пытался собрать себя по кусочкам прямо на сцене театра «Пятый угол».

— Хватит, — сказала Вера.

Голос её предательски дрогнул.

Артём моргнул. Пустота из глаз исчезла. Он снова стал собой — циничным, уставшим, с усмешкой на губах.

— Как? — спросил он буднично, будто только что спросил, который час.

— Вы приняты, — сказала Вера, глядя в пол, чтобы не встретиться с ним взглядом.

— Так быстро? А как же мои условия? Я не репетирую по понедельникам. И у меня аллергия на фанеру.

— У меня, кажется, аллергия на вас. Но я перетерплю. Репетиция завтра в десять. Не опаздывайте.

— Я никогда не опаздываю. Я просто заставляю других ждать, чтобы они ценили мое появление.

— Посмотрим.

Он встал. Подошел к ней вплотную. От него пахло табаком и чем-то еще — чем-то, от чего у Веры перехватило дыхание.

— И еще, — спросил он тихо, глядя ей в глаза. — Кто вы?

— Я сказала: Вера.

— Имя я запомнил.

— Режиссер. Этого достаточно.

— Нет. Не достаточно. Я работаю с людьми, а не с функциями. Кто вы, Вера? Почему вы смотрите на меня так, будто я только что украл у вас кошелек?

Она замерла. Никто и никогда не задавал ей таких вопросов на пробах. Обычно все боялись, что она скажет «спасибо, мы вам перезвоним».

— Я — человек, который дал вам шанс, — сказала она, наконец. — Не упустите его.

Она развернулась и пошла к выходу из зала.

— Вера! — окликнул он.

Она остановилась.

— Что?

— Спасибо. За то, что не стали жалеть.

Она не обернулась.

— Завтра, — сказала она. — В десять.

И вышла.

Артём остался стоять в зале. Он смотрел на закрытую дверь. И улыбался. Впервые за последние годы — не для камеры, не для зеркала, а просто так.

«Чёрт, — подумал он, засовывая руки в карманы. — Кажется, я влип. По-настоящему».

А Вера, поднимаясь по лестнице из подвала на улицу, где серое небо давило на плечи, пыталась унять дрожь в руках. Она достала телефон, хотела написать Тасе, чтобы та принесла ей валерьянку, но вместо этого набрала номер художника.

— Лёш, — сказала она, глядя на серый город. — Найди мне где-нибудь настоящий авиационный штурвал. Или сделай так, чтобы он выглядел настоящим.

— Вера Андреевна, до премьеры три недели, у нас нет бюджета на...

— Лёш. Мне нужен этот штурвал. Потому что если его не будет, мы все умрем.

Она сбросила звонок.

«Это просто работа, — сказала она себе, ускоряя шаг. — Просто хороший актер. Просто работа».

Она не поверила сама себе. И впервые за долгие годы ей было страшно не за спектакль. Ей было страшно за себя.