Читать книгу: «Милли Водович»

Как маленькая девочка, все пыталась найти себе место, куда бы не вела ни одна улица¹.

Тони Моррисон, «Любовь»

«Что бы ни исчезло, наши воспоминания о помидорах и хижинах под дождем не потускнеют».

Д. В.

Nastasia Rugani

MILLY VODOVIĆ

Опубликовано при содействии литературного агентства Анастасии Лестер Lester Literary Agency & Associates

© Gallimard Jeunesse, 2022

© Тимофей Петухов, перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке. ООО «Издательский дом «Самокат», 2022

* * *

Настасья Ругани – французская писательница. В детстве мечтала стать неврологом, чтобы спасать людей от кошмаров. Но потом поняла, что с кошмарами можно жить, выкладывая их на бумагу. Среди номинаций и премий Ругани – Sésame (2016), Vendredi (2018, 2021) и Sorcières (2019).

«Мощный и светоносный текст, восхитительная трагедия корней».

Télérama

«Это юношеский роман редкой силы. Жестокая басня, в которой границы между реальностью и воображением искусно размываются, обнажая жестокость мира взрослых».

Отзыв читателя

1

Секунда, и Сван Купер чувствует, что он могущественнее, чем даже июньское убийственное солнце. Он выкидывает руку с револьвером вперед и выпускает две пули, они ложатся рядом с Алмазом. Грохот разносится по равнине над колосящимися полями и дикими маками. Будь он мечтателем, как его мать, он бы замер на миг, созерцая странную красоту кадра в сепии: лучи заходящего солнца освещают сквозь ветки плакучих ив неподвижную фигуру Алмаза, похожую на болотное пресмыкающееся среди водорослей и грязи. Но Сван Купер – пощечина этому миру, сжатый кулак, как его отец, и он не прогуливается по извилинам сердца. Слишком много там расщелин.

Дуглас схож со своим другом детства. Кости ждут ударов, кожа – вспухших ссадин, синяков и кровоподтеков в мраморных прожилках. Дуглас чувствует, как разогревается механизм, как шестерни боли привычно натягивают нервы. С этой минуты из него вырваны все, даже самые незначительные мысли. Тело теперь – лишь система органов и напряженных жил. Дуглас тушит сигарету двумя пальцами и сует ее за ухо. Он ждет момента, когда пустит в ход костяшки, привычно и нетерпеливо поигрывая серебряной зажигалкой. Он ничего не делает без знака лучшего друга.

Сван Купер вытирает вспотевшую шею, по-прежнему держа пистолет в руке. Он хотел бы навечно врастить его себе в ладонь, так упивается этим чувством: повелевать вселенной; он живее самой жизни. Сван клянется, что с этой минуты будет питаться страхом других. Будет черпать мощь в мякоти врагов. А когда городского отребья ему станет мало, отправится на поиски. Его горечь пересечет моря. Уничтожит все, до самого края света. Нет ничего проще ненависти: ненавидеть самому, вызывать ненависть других. Прощайте, мечты о поварском деле, о ресторанах с мишленовской звездой. Его отец был прав, хоть Свану трудно это признать, даже про себя. Когда скроен для битв, ничто не сравнится с пулей – квинтэссенцией власти. Уйти солдатом, вернуться героем – вот его будущее.

Сван прячет отцовский ствол в задний карман джинсов, но страх Алмаза снова пробуждает в нем хищную дрожь. Свану хочется раздавить его. Но ему хватило бы и мольбы на коленях, или – еще лучше – слез. Представив влагу на щеках жертвы, он расстегивает ширинку и мочится на рюкзак врага, брошенный на краю канавы. Дуглас хохочет и присоединяется к надругательству.

Спрятавшись за дубом, Тарек и Милли следят за всем с отвращением. Шестнадцатилетний Тарек представляет, как Алмаз достает чистыми руками мокрые вещи, объясняет дома, почему все воняет мочой и водорослями. Невообразимый стыд. От одной только мысли жить не хочется.

Но Милли не собирается жалеть старшего брата.

– Зачем быть умным, если позволяешь обращаться с собой как с собакой? – шепчет она сквозь зубы.

Тареку слишком страшно, и он молчит. Но он видит, что взгляд его двоюродной сестренки на Свана Купера сродни приношению кумиру. И тот, стоя гордо и твердо на скользких камнях, годится на эту роль. Милли не раз видела его победоносно белую рубаху на улицах Бёрдтауна. Однако взгляд ее всегда задерживался на Дугласе Адамсе, пришитом к боку Свана парне из костей и сигаретного дыма. Он напоминал ей ведьму Хоне из любимой манги Алмаза; истории о мрачной мстительнице, которая топит врагов в клубах тумана, кишащих ненасытными скелетами. Но сегодня дымный туман вокруг Дугласа не такой плотный, и Милли остро чувствует присутствие Свана Купера.

У Свана лицо отличника, но в глазах дрожит опасный блеск, а тело под стать гладиатору. В нем столько исполинского, непокорного, что Милли вдруг хочется влезть в его кожу, как в доспех. Сван – пейзаж с буграми и ложбинами из мышц и позолоченной деспотичным небом плоти.

– Уж не реветь ли ты надумал? – бросает Сван, застегивая ширинку.

От этого металлического звука, от фанфар похабной победы, Милли невольно отстраняется от Тарека и выходит из укрытия. Одна.

– Ты спятила? Нас заметят, – шепчет, теряя от страха голову, двоюродный брат.

Может, Милли и правда сходит с ума. Честно говоря, она не знает, куда несут ее ноги. Сила проснулась в ней. Гнев решает за нее, а гнев не идет на попятную. Перчинка упрямо идет вперед на тощих и дрожащих девчоночьих ногах.

– Назад! Ну же! Ты все равно ничего не сможешь сделать, – увещевает Тарек.

«Ты ничего не сможешь сделать» – удар посильнее выходки Свана Купера и его приспешника. Потому что у этой фразы есть продолжение: «Ты ничего не сможешь сделать так же, как Алмаз». Ты не такая одаренная. Не такая вежливая. Не такая… Хватит с нее отрицаний, сравнений. Хватит значить меньше брата. Она оборачивается, проперченная злостью, и пригвождает Тарека самоуверенным взглядом.

– Могу! Я могу все! – выкрикивает она так, чтобы слышала вся планета.

Услышав хрипловатый голос сестры, Алмаз вскакивает на ноги, но замирает. Пускай ему тоже девятнадцать, против Свана Купера он не тянет. Однако Млика – бесстрашная, непредсказуемая. Все может плохо кончиться, тем более что противник вооружен.

Алмаз карабкается вверх по болотистому склону. Ни в какую! Острые края ракушек, притаившихся в грязи, режут пальцы. Кеды скользят. Кажется, что земля на вражеской стороне. Она отбрасывает каждое его движение в тщетной борьбе за остатки достоинства. Природа – не его стихия. Он это знает. Он не такой, как сестра. Ему не забраться в два счета по топкому склону канавы. Руки у Млики – цепкие лапы, ноги – палки, она своя в самой непроходимой чаще. В ней течет не кровь, а древесный сок. В его же венах – только кровь и страх. Алмаз дрожит, вырывает пучками траву, ища опоры. Представляет грязь под ногтями, черную отвратительную каемку, и ему мерзко от собственного поражения. «Я посмешище». Но Алмаз не сдается. Он отгоняет кружащихся вокруг него насекомых, несколько раз чуть не падает навзничь. Дуглас ухахатывается, глядя, до чего же он неуклюжий.

Милли плевать на костлявую ведьму, на братьев, родного и двоюродного. Гнев пожрал их. Он поглотил все, кроме Свана Купера. От его спокойного раскатистого смеха хочется кусать до крови. Сван стоит к ней спиной и аплодирует, любуясь зрелищем. Это уж слишком. Милли срывается не думая. Она бежит, будто Дуглас с братом гонятся за ней по пятам. И со звериным воем вдруг прыгает. Ноги отрываются от земли, тело со всей силы врезается в Свана Купера, и оба они летят вниз на мокрые, острые камни. Под Милли раздается хруст, она откатывается в сторону, замочив бок в илистом ручье. Но вот она уже на ногах, готовая ко всему.

Она смотрит на Свана, плашмя лежащего на гальке. Его розовеющий крепкий затылок похож на выкинутую на берег мертвую форель. Ноги расслаблены. Этот мирно лежащий доспех чужд пейзажу.

Тарек подходит к Алмазу и Дугласу, к грязной кромке канавы. Он мертв? – думают они про себя, но пока не готовы услышать ответ. Потому что никто из них еще не переживал такого кристально ясного мига, в такой чистейшей тишине, – похожего на то, каким они представляют конец, и все, что за ним. Призрачное «не-здесь». Мир как будто замер на кромке вопросительного знака. Время остановилось. Кресла-качалки не скрипят на верандах далеких утомленных домов. Смолк вой бродячих собак. Птичий писк. Даже простыни на веревках не зашуршат под жарким ветром. Правое запястье исполина так странно вывернуто, что тревожно, почему он не кричит от боли. Кровь на камне явно вытекла из него. Тишина длится, электризуется. Дуглас стряхивает чары и достает нож. Сталь лезвия дрожит. Вот она, кожа. Рука тянется.

Вдруг Сван Купер кашляет, потом хрипит. Шатаясь, он сперва поднимается на четвереньки, а затем умудряется сесть, держась онемевшими руками за голову. Пейзаж оживает. Природа выдохнула. Дуглас в один прыжок оказывается рядом с другом. Тот что-то говорит, возможно, рычит. Милли трудно сказать. Она слышит лишь, как лихорадочно бьется в горле ее растопыренное сердце. Адреналин всюду – в ней, вокруг. Она впервые в жизни осознает могущество своего тела, и это чудо. Она маленькая, худая, но ее инстинкты – целый лес. В ней раскинулись вековые деревья, вышли на охоту победоносные волки. Нужен лишь порыв. Подняв кулаки, Милли стоит и ждет ответного удара. Она готова к бою.

Однако враг сидит в замешательстве. Он удивлен, что нападавшим оказалась девчушка с мягким лицом, со щеками, как будто из ваты. Сван не смог бы объяснить, почему, несмотря на боль, проникшую всюду, вплоть до мочек ушей, в воздухе разлито что-то елейное. Он забывает про пистолет, который выпал у него из кармана и лежит невдалеке за камнями.

Вдруг, освобожденный от всего, Сван Купер улыбается девочке. Теплой полуулыбкой – такой деликатес он преподносит обычно одной лишь матери, в те дни, когда ей особенно плохо.

Мать… он не будет думать о ней. Он похоронит эти мысли под револьверными выстрелами, открытыми ранами.

– Ты мне руку сломала, – сообщает Сван медленно, из-за саднящей челюсти.

И сплевывает натекшую в рот кровь.

– И нос, – прибавляет Милли не думая.

Сван Купер смеется. Переливами, похожими на припев, который хочется подхватить. Несмотря на страх и горечь, Милли упивается этим деликатесом: держащимся за руки смехом.

Она ослабляет бдительность.

Дуглас подходит к ней. Он не понимает их дружеской беседы. С такими людьми не говорят: их опускают, толкают, запугивают, показывают, что им здесь не место. Это основа основ, извечная. «Иначе заржавеешь» – как сказал бы ему брат. И вот он держит перед собой нож, готовый ударить Милли, но Сван Купер вдруг поднимает здоровую безоружную руку. Дуглас замирает: приказ главного.

Сван Купер показывает пальцем на Алмаза с Тареком, привычно оцепеневших.

– Братья, родной и двоюродный, – отвечает Милли, избавляя его от вопроса.

Сван кивает, потом долго разглядывает необычное явление: ноги в больших резиновых сапогах; расцарапанные коленки; полосатые шорты едва выглядывают из-под длинной футболки в катышках, с гербом Бёрдтаунского лицея – как видно, наследство от брата; потом – шея не толще березовой ветки; густые прямые волосы неистовой черноты, коротко и криво остриженные, совсем как и у тех двоих трусов; и картонная корона на голове.

Странное маленькое существо лет двенадцати.

Все это время Милли старается скрыть свое счастье. Никто никогда не смотрел на нее так, будто она – целый неведомый мир. До этого парня-доспеха она была дочерью и сестрой. И даже если хотела быть целым миром, все равно застревала в рамке привычного взгляда родных. Но скоро привычные глаза, смотревшие на нее с самого детства, увидят, на что она способна. Да, она может быть всем; ирисом и баобабом; ниндзей; великим открытием; золотом и королевой; барабанщицей и кумиром; театром теней; шелком и бумагой; львом и приключением. Милли станет тысячей сокровищ. И будет изобретать себя бесконечно. Но чтобы не растерять проснувшиеся в ней благодаря Свану возможности, она накрывает их крышкой и молчит. «Бесконечность, она моя».

Сван Купер улыбается шире, видя, как порозовели у девчушки скулы. Ему нравится ее бархатистая кожа цвета корицы. На минуту он исчезает в ее карих глазах, лукавых и мягких, с каймой густых черных ресниц, как у его матери. У его матери. Черт, он же поклялся не думать о ней сегодня! О ее усталости, бледности, о поездках в больницу и назад. Но он уже видит ее под одеялами, как она дрожит от холода на раскаленной веранде. Только кровь, много крови, зальет эти белесые мысли. Сван кроет матом ясное небо, он вернулся к войне, подальше от стоящего перед ним явления. Дуглас присел рядом и осматривает сломанную руку.

– К врачу надо.

– Боль – в голове, – отвечает Сван Купер словами отца.

Сван пытается пошевелить пальцами, чтобы отогнать скомканные воспоминания. Катетер под желтоватой кожей. Таз у кровати. Он все гонит вон. Сосредотачивается на боли, колющей его нервы. Идет за ней до самого ее центра, где нет уже ни имен, ни лиц. Только тело, его собственное, разверстое. Но каждое движение цепляет за собой другие. Снова врывается мать. Ватными пальцами она борется с застежкой на джинсах. И рыдает всерьез, по-черному: «Докатилась. Сама одеться не могу. Добейте меня!» Сван Купер вздрагивает, но не сдается горю. Он выискивает слова надежды: одни зацепились за зеленые больничные стены, другие плывут в мерном скрипе кресла-качалки. «Девчонкой я валила лес. Я – топор, – говорит она под грушей в цвету, напрягая бицепсы. – Говорю тебе, я ничего не чувствую. Вот что значит быть вечной».

«Вранье», – бормочет он, шевеля сломанной рукой. Ему нужна битва, и немедленно: дробить черепа, чтобы забыть стоны и рвоту, настоящие страдания матери.

– Так вот как у вас, значит: маленькие девочки всю грязную работу делают? Хорошенький расклад! – глумится он, провоцируя.

Он теперь на ногах, и глаза тоже смотрят сверху вниз, с угрозой. Двоюродный брат, скукожившись, тут же прячется за спину Алмаза. Тот бросает на сестру братоубийственный взгляд и сует руки в карманы штанов. Милли знает, что он сжал их в кулаки. Их дед делает точно так же всякий раз, когда на его фургончике появляется оскорбительная надпись. Сколько их прячется под белыми перекрашенными боками? Сколько «грязных террористов» и «смерть Усаме»? И всегда одно и то же малодушие: счистить краску и забыть, а виновники тем временем смеются во сне. Милли проклинает дни, когда душишь в себе стыд, пытаясь сделать вид, что пятна краски на рукавах тебя веселят. Ей хочется рвать зубами, биться на мечах, но вместо этого – делишь с семьей вздохи и запах растворителя. Пальцы ныряют в перчатки. Новый слой краски ложится на остов их гордости. И все начинается сначала, и кулаки бессильно сжаты. Если б только они могли ударить что-то – скажем, чье-то лицо…

Сван Купер видит, что ошибся. Оба паренька стоят не шевелясь, как воткнутые в землю лопаты. За отсутствием соперника вся его злоба и жажда черепов оборачивается против него. Ведь не станет же он бить девчушку, тем более такую. Он подходит к ней.

– Ты королева чего? – спрашивает он.

Сван касается мятой короны и вдруг вдыхает знакомый запах летней пыли. Запах матери, которая стоит на коленях над растрескавшейся землей грядок и давит ногами клубнику и пауков. Он повторяет вопрос, громче и грубее, с досады на новый отголосок нежности.

Милли колеблется. Ей не нравится приказной тон. И потом, это личное, их с братом.

Первую корону Королевы приставал Алмаз подарил ей на десятилетие. В этот день он позвал ее вместе с местными мальчишками играть в бейсбол. Игра шла превосходно. Алмаз улыбался, Милли бегала быстрее парней. Она даже перехватила на лету мяч, пущенный одним надменно накачанным типом. Но стоило Долорес Гонзалес плюхнуться где-то вдали на садовый стул, Милли стала делать промах за промахом. Милли выбило из колеи то, как Долорес поглаживала позолоченную пластиковую корону, блестевшую у нее в волосах. Вещица совсем ее заворожила. И как только медовые пальцы Долорес прикасались к ней, Милли видела, как на той появляются белые кораллы, сверкают золотистые чешуйки раковин. Ей даже показалось, что перламутровый жемчуг нанизывается на ее волосы и сложные слова выходят изо рта. Новые дарования. Милли твердо решила заполучить корону с единственной целью: стать гениальнее Сая Янга². Во время девятого иннинга она ушла с поля прямо посреди атаки и села рядом с Долорес. Алмаз усмехнулся, когда та, не захотев расстаться с символом власти, бросилась бежать. Погоня длилась всего минуту: Долорес предпочла сломать свое сокровище, лишь бы не увидеть его на голове соперницы. Казалось, тут день рождения должен был кончиться, но это было только начало. Пока Милли представляла, как скормит Долорес острые пластмассовые обломки, Алмаз сказал ей: «Ты перехватила горячий мяч, и ты Королева приставал, тебе разве мало?» Алмаз совсем не шутил и весь остаток дня мастерил из картона корону, достойную Королевы бейсбола. Потому что понял важность короны. Чтобы Милли могла сказать Долорес Гонзалес то, что сам он мечтал прокричать братьям Адамс: «Вы ничуть не лучше меня, просто вам больше повезло!»

Когда наконец ближе к ужину Алмаз водрузил Милли на голову самодельную корону, не возникло ни жемчуга, ни новых талантов. Она просто почувствовала бурлящую силу той, кому десять лет и у кого есть старший брат. С тех пор она гордо носит ее на каникулах, и Алмаз тогда любит называть ее Верховной королевой зануд. Но Милли совсем не хочется рассказывать все это палачу. Уж точно не после выстрелов и мочи. Не надо было ей вообще с ним заговаривать. Только в неприятности их втянет. Надо было просто взять брата за руку и увести побыстрее. Сван Купер продолжает смотреть на нее с тем интересом, от которого все делается возможным и огромным.

– Если это секрет, можешь просто сказать, как тебя зовут, – предложил он.

Молчание.

– При такой силе у тебя должно быть имя.

– Милли, – произносит она наконец недоверчиво.

– Милли. «Королева Милли», как песня?

Она пожимает плечами. Сван Купер не объясняет. Несмотря на все старания, он не в силах заглушить любимый мамин мотив. Язык уже обвивают ее насвистывания. Ее каменистый голос напевает где-то здесь, у самой кромки памяти. Он снова видит ее волосы, похожие в свете молний на водоросли, один наушник ей, другой ему. CD-плеер между их смешливыми телами. «С тобой приходит дождь, со мною – дрожь», – поет она. Не сейчас! – приказывает Сван Купер. Ускользнуть – единственный выход. Он бросает последний взгляд на корону, криво улыбается и кивком велит Дугласу взять их вещи. Оба растворяются в поле, под косыми вечерними лучами.

Милли стоит не двигаясь, хотя готова поклясться: все-таки что-то движется. Что-то шевелится в закутках ее внутренностей. Переходный возраст, думает она с отвращением. В прошлом октябре, когда осень была еще зеленой, Алмаз попросил ее нарисовать, с чем он у нее ассоциируется, такое им дали в школе задание. «Только серьезно», – насупился он, когда увидел на бумаге осла. Милли вывела на том же листке прямой ствол без ветвей, с редкими короткими корнями. «Мертвое дерево», – проговорил он, пораженный безжизненным образом. «Нет! – возмутилась Милли. – Зимнее дерево». Алмаз не стал узнавать, в чем разница, и поспешил показать ей свой автопортрет: набросок змеиного гнезда. На вопрос Милли почему, он ответил: «Сама увидишь, быть подростком – оно так. Путано и мерзко, особенно поначалу». Сегодня слова брата раскрывают весь свой смысл – когда держишься обеими руками за неутихающий живот. Органы в нем ворочаются и говорят друг с другом.

Она не понимает их языка, но чувствует смятение. У нее не первый раз возникает это осеннее чувство. Подтверждение тому – плюшевые звери, которые с июня задыхаются в комоде в спальне. Брошенных друзей – как сухих листьев. Слишком просторными ночами она мечтает снова прижать их к груди. Но Тарек всем об этом разболтает. И так приходится жить с содранной корой, с новыми изгибами и складками, вроде двух бесполезных и зябких горок плоти у нее под майкой. Милли отчаянно сопротивляется. Она спит на животе, чтобы разгладить бугры на груди, избегает других девчонок. Она видит, что те пересели с качелей на скамейки и шепчутся о всякой бледной ерунде вместо того, чтобы орать до красных щек. Зачем? Нет, правда, зачем отучаться сосать палец в грозу или отворачиваться от грязи, которая так годится для лепки? Нащупав в кармане запыленный леденец, Милли кричит: «Незачем!» Алмаз с Тареком оборачиваются, лица у них одинаковые – недовольные. Скорчив рожу, Милли дует на синюю конфету и разгрызает ее, скрепляя договор с собой. Зеркала не заменят ни стеклянных глаз броненосца, ни дуплистых дубов. В карманах у нее по-прежнему будет полно травяных свистулек и прыгучих шариков. Лучше в зарослях кактусов валяться, чем натягивать этот змеиный костюм!

Милли медлит еще секунду, на сей раз глядя на блестящий между камней пистолет.

Никто больше его не заметил.

«Потом», – решает она, потому что Алмаз уже ушел вперед. Сгорбившись, опустив голову, он несет рюкзак на вытянутых руках, ему так стыдно, что даже Милли становится больно за него. Вонь, надо сказать, невыносимая.

– Могло быть и похуже, Мамаз. Представь, если бы этот кретин заглянул в забегаловку к Мексиканцу в конце улицы. До сих пор бы тебя из буррито выколупывали, – шутит Тарек.

Милли сдерживает смешок. Она не хочет еще раз унижать Алмаза, который несется вперед быстрее торопливых ласточек. Тощий, сгорбленный, он удаляется быстрым шагом. Тарек спешит за ним, его пухлое тело усердно колышется.

– Что мрачный такой? Предпочел бы, чтобы он задом сдал? Надавил тебе шоколадной пасты? Чтобы…

– Да отвали ты, – отмахивается Алмаз, прыская со смеху.

Оба теперь делают вид, что не видят Милли, и она идет за ними поодаль. Живот у нее болит как в тот раз, когда она потеряла бабушкино обручальное кольцо. Она проверяет карманы: идеально квадратный камень, пачка жвачки «Биг ред», мелочь. Все на месте. И только в самой середине кишок чего-то недостает. «Королева Милли», – передразнивает она, – о какой это песне говорил Сван?»

На подступах к проволочной сетке, которой обнесена маленькая ферма Водовичей, Алмаз снова мрачнеет. Он резко разворачивается и наклоняется так, чтобы их с Мликой лица оказались на одном уровне. Он впивается сухим взглядом в глаза сестры. Хочет, чтобы она поняла, насколько он серьезен.

– Ты мне больше не сестра, – говорит он с пугающим спокойствием. – И это последний раз, когда я с тобой говорю.

В вырвавшихся словах столько яда, что Милли пошатывается. Алмаз снимает корону с ее головы. Она надеется, что он еще что-то скажет, но теперь ранить намерены его пальцы. Резким движением он рвет картон, затем сует обрывки в карманы шортов. Не глядя больше на сестру, он поднимается по лестнице на веранду, идущую вокруг дома. Снимает кроссовки, делает глубокий вдох и бесшумно закрывает за собой дверь с противомоскитной сеткой. Тарек стоит как вкопанный.

– Я только что понял одну важнейшую вещь, – вдруг говорит он очень серьезно.

– Какую?

– Без короны ты просто уродина.

И Тарек исчезает следом, не давая двоюродной сестре ответить. А в доме драться запрещено.

Если подумать, так, может, ей нужно просить у Алмаза прощения за то, что она встала на его защиту? Может быть… Ну нет, еще чего? «Уж лучше в гнездо гремучих змей свалиться», – объявляет Милли громким голосом. Да и потом, какой ей толк иметь брата, если брат – тряпка?

2

Около часу ночи Милли сбрасывает простыню ногами к железным прутьям своей старой детской кроватки. Из-за занавески, тонкой, как крылышко насекомого, на нее веет покоем улицы. Даже деревья шелестят умиротворенно. Лучший антураж для ночной прогулки. Она нарочно легла одетой, так что осталось раздобыть обувку. Она замирает на секунду возле уютно урчащего вентилятора, на котором сушится рюкзак Алмаза, потом достает из-под подушки собственный. Осторожно перешагивает три половицы возле кровати Тарека, которые скрипят, как летучие мыши, и потихоньку открывает дверь. Ручка взвизгивает, будто крыса.

– Принеси мне молока, – вдруг бормочет Тарек.

– Мне не по пути.

Он бросает что-то, и оно приземляется на постель Алмаза. Пустую постель. Грязный разрыватель корон, где тебя носит?

В коридоре Милли прислушивается к каждому шороху. Что-то неразборчиво шепчет дед, уснувший на кресле в гостиной. Работает радио, которое мать, видимо, из-за усталости снова забыла выключить. Милли крадется на цыпочках и вдруг поскальзывается на чем-то густом и жидком. К счастью, она успевает схватиться за косяк кухонной двери. «Тарек!» – ворчит она сквозь зубы. Вечно он разливает свой чертов сладкий соус от чипсов. В темноте дохнуло ветром. Странно. Ноздри Милли улавливают запах разложения. Свет включить она не может, и потому принюхивается к темному пятну на полу, похожему на комок. Дохлая мышь? Вонь раздавленного животного. Она прикасается к липкой поверхности, и та вдруг раздувается и шевелится под ее пальцами, теперь тоже липкими. Милли отпрядывает на четвереньках, сердце у нее подпрыгивает. Она находит в рюкзаке фонарь и направляет луч на странный дряблый шарик, который словно вздыхает от усталости.

Луч выхватывает только цепочку муравьев, бегущих по плинтусу. Милли светит себе на ноги: они чистые и сухие. Если бы оно убежало, она бы почуяла. «Вы его видели?» – спрашивает она у муравьев. Ветер хлопнул задней дверью, едва державшейся на задвижке. В узкое окно Милли глядит на разбуженный сад и маленький открытый хлев. Курицы кудахчут, корова топчется на соломе. «Да что с вами? Здесь тоже была эта вонючка?» – спрашивает их Милли, воспользовавшаяся шумом, чтобы незаметно выйти. «Прекрасно, ведите себя так, будто меня и не было». Она быстро обегает веранду, держась рукой за перила и то и дело оглядываясь, – мало ли что. Но ни шарика, ни гнили. Когда она наконец добегает до главной двери, то видит Алмаза: он качается взад-вперед, как боксерская груша, висящая в гараже у соседей. К уху он завороженно прижимает маленькую книжку – так прижимают раковину, когда слушают эхо волн. Присутствия сестры Алмаз не замечает.

Он продолжает шептать:

– Обещаю… Я верю тебе, Поплина. Да, я пойду туда, обещаю.

– Ага! – вскрикивает Милли, наставляя на него пальцы как пистолет.

Алмаз ничего не замечает. Он молча поворачивается к ней спиной, прижав книгу теперь уже к сердцу.

– Попли принесет мне божьих коровок, – говорит он лицом к двери.

– Ты о чем?

– Попли принесет мне божьих коровок, мне пора уходить, – повторяет он, стоя у дверей.

– Да-,да иди, а ты случайно не видел чего-то странное в коридоре?

– Попли принесет мне божьих коровок, мне пора уходить, – повторяет Алмаз и входит в дом.

– Вот-вот, иди-ка обратно спать, – ворчит Милли, – я только проверю цыплят и вернусь.

«Лучше крысиную отраву есть, чем быть лунатиком», – думает она и прыскает со смеху.

Попли? Поплина. Имя ни о чем ей не говорит. Алмазу явно что-то приснилось. Он с девчонками не разговаривает. Не смеет даже взглянуть на них. Придурок. Пока он не сбреет эту жалкую бровь над губой, ни одна девчонка с таким именем с ним не заговорит.

Чтобы быстрее добраться до ручья, Милли решает срезать через звериное кладбище. Уже много лет здесь хоронят только больной скот и сбитых бродячих собак. Хотя в высокой траве полно жаб и ядовитых змей, это потрясающее место для игр. Нужно только топать как следует, чтобы они знали: ты идешь. Но Милли эти хитрости ни к чему: она может босиком ходить по болотам, и ни один водяной щитомордник ее не укусит. Она знает, где животные прячутся. Она может заметить паука-отшельника в самой чаще, никогда не проворонит броненосца и уж тем более – пересмешника. Только у Деды, ее дедушки, такие же способности: «полупсы, полулюди», называет он себя с внучкой. Но для Милли тут дело не только в удивительно остром обонянии: природа и звери – единственные, кто разделяет ее чувства. У них тоже чешутся когти и щетинятся колючки. Рядом с ними не нужно быть ни рассудительной, ни воспитанной. Достаточно быть собой, целиком и полностью. Шерсть и перья повинуются самой сущности зверей, их нутру. Им не нужны ни зеркала, ни соседи. Река – всегда река. Сердце у Милли того же рода, и животные чувствуют это по идущему от нее влажному резкому запаху. Так пахнут зори и бурные потоки.

Она – собственной породы.

Поздоровавшись с ланями и стрекозами, Милли опускается на колени в свежую росу и ищет револьвер Свана Купера. Там, где, как ей казалось, она его видела, теперь сидит недовольная жаба и не хочет никуда пересаживаться. «Но ты же не станешь отрицать, что это странно, – возражает Милли на ее кваканье. – Это была не змея, скорее орган какой-то, только живой!» Милли яростно переворачивает камни, все больше убеждаясь, что кто-то ее опередил. Ничегошеньки нет. Поднявшийся от ручья туман усложняет ей задачу, и без того нелегкую из-за густого ивняка. Наверное, ведьма Хоне готовится кому-то отомстить. Вдруг Алмазу! Милли включает фонарь и, ползая на коленях, спешно ощупывает каждую ямку между мокрых камней. Она улавливает запах металла где-то рядом, подползает ближе, и наконец-то пальцы нащупывают холодный ствол. Милли никогда не держала в руках огнестрельного оружия. Как будто тяпка, но тяпка с суперсилой.

Милли готова сунуть его в рюкзак, как вдруг совсем рядом, на поле, земля хрустит под чьими-то ногами. Сердце екает и колотится что есть силы; она одна в темноте среди бескрайних диких мест. «Одна, но с пистолетом», – пытается подбодрить себя Милли. И прячет его за спину. От запаха слез и человеческого пота все вокруг пропиталось чем-то гнетущим. Есть и другой душок, свежей крови, но только вдалеке. Кукурузные початки шевелятся, перешептываясь все громче. Жалуются. Милли дышит так часто и глубоко, будто у нее не два, а четыре легких. Вдруг появляется чернильный силуэт, лысый и оплывший. Страх липнет к Милли туманом. Она поднимает рывком фонарь и высвечивает обеспокоенное лицо. Узнает широкий лоб с набухшими жилами, принадлежащий так называемому дядюшке Фестеру³, он же мистер Адамс, отец Дугласа.

– Где Сердцежор? Ты его не видела? – спрашивает он в отчаянии.

– Сердцежор? Это кто? Пес?

Мистер Адамс в ответ молчит, и Милли внюхивается в туман. Никаким зверем не пахнет. Только смятением мистера Адамса, ищущего загадочного Сердцежора среди колосьев. Милли представляет его псом размером с дракона, вроде Фалькора из «Бесконечной истории». Она бы хотела, чтобы Сердцежор принес ей счастье и прокатил по небу. Но очень возможно, что ни того ни другого не существует. Ей известно, что говорят о мистере Адамсе – у него не все дома. Ему не впервой отдыхать в психбольнице. Однако сейчас, когда он стоит перед ней в клетчатом костюме-тройке со слезами на глазах и голос его дрожит, он больше похож на обычного, невероятно печального и одинокого человека. И расиста, напоминает она себе. Как и все в семье Адамс. Где-то в уголке ее сознания проплывают кадры из криминальной хроники в пересказе Алмаза. В частности, случай с теми двумя подростками-мусульманами, которых избивали и подвешивали за ноги пять дней, «в память» об одиннадцатом сентября. В отличие от брата и деда, Милли не идет молиться на рассвете. Рассвет – он чтобы сидеть на краю луга и смотреть, как завтракают мыши. В любом случае есть только один Бог, и зовут его Майкл Джексон. Но обитателей Бёрдтауна правда интересует не больше пустой пачки от сигарет. Если ты дочь боснийской иммигрантки и сестра мусульманина, ты уже опасна для общества; в тебе уже зреет террористка.

– А ту черную девушку, которая божьих коровок приносит, ты видела? – спрашивает вдруг мистер Адамс.

«Божьих коровок», – повторяет Милли, в которой любопытства теперь больше, чем тревоги. Алмаз тоже про них говорил. У лунатиков мысли сходятся.

– Ее, случайно, не Поплина зовут?

– В точку! Ты ее знаешь? Ты ее видела? Ты бы ее точно заметила, у нее походный рюкзак кровоточит.

Кровоточит рюкзак? Так бывает? Или что бы это значило? Как ни хочется Милли узнать больше, она мотает головой и незаметно прячет пистолет в свой собственный рюкзак.

– Я был на мосту Обреченных, но Поплина меня не захотела.

На этот раз Милли замирает. Самый высокий мост Бёрдтауна – не место для ночных прогулок, если только не решишь свести счеты с жизнью.

– Ох, девочка моя, я уж и не знаю, где очутился, – выдыхает с растерянным видом мистер Адамс.

– Я отведу вас домой.

Не сказав ни слова, он берет Милли за руку и ждет, что она поведет его. Хотя встреча странная, Милли почему-то подумалось, что, наверное, иметь отца – это вот так вот чувствовать влажную податливую руку, когда вы вдвоем вдали от мира.

Они доходят до края поля, и мистер Адамс замирает под звездным небом. Милли выключает фонарь и замечает его измазанные в грязи домашние шлепанцы. Ну и что? Просто он немного не в себе.

– Никогда не надо держать злобу. Нет, никогда, тем более на брата, – заявляет он ни с того ни с сего. – Это она мне сказала.

И он повторяет. Повторяет эти слова, пока Милли вежливо не соглашается. «Что за странная ночь» – говорит она вслух, продолжая путь.

Все бессмысленно, но все как будто связано.

Следующие полчаса мистер Адамс и Милли молча идут вдоль главного шоссе, погрузившись каждый в свои мысли. На подступах к жилым кварталам, где дома становятся выше и встречаются чаще, мистер Адамс забывает и Поплину, и мост Обреченных. В глазах его светится счастье, как у Милли в ярмарочные дни. Наверняка притворяется для соседей. В каждом районе, хоть богатом, хоть бедном, есть своя миссис Финч, из тех ехидных, страдающих бессонницей сплетниц, которые испытывают тайное удовольствие, когда портят вам жизнь, выдавая ваши ночные секреты.

Дом Адамсов первый на улице и самый заметный: облупившаяся краска, покосившаяся ограда. Он бы смотрелся куда уместнее на Красных Равнинах, где живет семья Милли. Не выпуская ее руки, мистер Адамс с трудом открывает подобие калитки из криво сбитых дощечек. Они вместе входят в широкий двор, где стоит куча собачьих мисок с протухшей водой. Мистер Адамс усердно отгоняет свободной рукой комаров. А вот пятна бензина на грязной земле перед открытым гаражом, где виднеются останки ржавого пикапа, никуда не отгонишь.

Как только из окна первого этажа перестает вылетать дымок, в нем зажигается свет. Мистер Адамс нехотя выпускает ладонь Милли.

– Благодарю тебя за прогулку, маленький Питер Пен, но, похоже, я снова стал взрослым и глупым.

Они обмениваются понимающими взглядами. Она ничего не расскажет об их приключении, и он сохранит в тайне свой ночной побег.

Внезапно входная дверь открывается: на пороге стоит Дуглас в одних трусах, с распухшими и красными глазами. Без кепки его блестящий в ярком свете прихожей бритый череп напоминает белесый живот маисового полоза. Сбитый с толку, он хватает за плечи отца и Милли и трясет их со всей силы.

– Черт подери, где ты был?

– В очень приятной компании.

Милли опускает глаза на истертый пол за порогом. Она вспоминает мать, которая всегда говорит, что быть бедным – еще не значит выглядеть как бедняк. По-видимому, с богатыми то же самое. Мистер Адамс пытается громко попрощаться с Милли, но Дуглас зажимает отцу рот ладонью. Видимо, о его побеге никто не должен узнать. Шериф, мать Дугласа, славится своей безжалостностью, особенно к собственной семье.

– Жди меня здесь, – велит Дуглас.

Милли думает послушаться приказа, но тут ноздри ей щекочет особенно любимый запах. Она идет вдоль наваленного у стен хлама, вспрыгивает на шаткие доски. Не останавливаясь, минует псарню, которой занимается старший брат Дугласа. Она знает, на что способен Арчи, поэтому благоразумно обходит стороной табличку «Злые собаки». Скользит вдоль садовых скамеек – в том же плачевном состоянии, что и дом. Ей больно смотреть на высохшую лужайку, и она ищет поблизости воду. Ни крана, ни шланга в этой выжженной пустыне. Ну и ладно, нюх уже тянет ее дальше, к низенькому домику, похожему на жилище сказочного гнома. Плющ, обвивший стены до самой остроконечной крыши, скрыл сделанное из коры и листьев убежище. Дверь приоткрыта. Когда глаза привыкают к темноте, Милли обнаруживает то, что учуяла: четырех мирно сопящих щенят, укутанных в цветастое одеяло. Четыре добермана всего нескольких недель от роду, еще пухлые и в пушке.

– Не знаю, что тебе наговорил отец, но лучше тебе помалкивать! – вдруг угрожает за спиной Дуглас.

И зажигает фонарик в траве, возле сарайчика. Он по-прежнему в трусах, нацепил только вьетнамки и рубашку-безрукавку, которую не стал трудиться застегивать. Туловище у него сильно длиннее ног и такое худое, что можно пересчитать ребра. Ведьма Хоне куда страшнее.

– Щенков будет растить твой брат?

– Кто ж еще?

Милли гладит шерсть нежнейшей пушистости. Будь у нее одна из этих маленьких теплых радостей, она бы никогда больше не была несчастна. Алмаз перестал бы рыться в ее вещах. Тарек съехал бы куда-нибудь. Ей не пришлось бы больше ходить в школу. Мать перестала бы наказывать. Майкл Джексон приехал бы за ней, чтобы сделать звездой. Словом, началась бы не жизнь, а карамель и счастье.

– Если дашь мне одного, я никому не скажу.

– Не пойдет. Арчи меня убьет.

– Да ладно, он же твой брат.

– Одно другому не мешает.

Милли долго думает над этой фразой. И повторяет ее столько раз, что Дуглас начинает крутить в руках зажигалку.

– Ладно, ты прав, слишком опасно, – признает она.

И улыбается Дугласу, а Дуглас вдруг чувствует, что теряет опору. Красивее она не стала, думает он тупо. Видок все такой же вшивый, да и кожа не побелела. И вообще, сколько ей лет? На три или на четыре года его младше. Бляха-муха, да у нее и груди еще нет! Вот только улыбка эта, хоть и не красивее других улыбок, она для него, для Дугласа, из-за слов, которые он сказал. Между ними пропасть, и все же эта Милли Водович знает, что спрятано в его коротких словах. В отличие от Свана, который их только слышит, Милли Водович ловит их и расправляет. «Она меня понимает». Хотя никто никогда не понимал бардака, который зовется его семьей. Воплощенная опасность. Отец, брат, мать – три головы цербера, запрещающего всякую радость, всякую свободу. Убежище и ловушка разом. То ли от наплыва чувств, то ли от растерянности, Дуглас, присев на корточки, касается губами ямочки возле губ Милли. Она ошеломленно распрямляется и, дрожа, выбирается из домишки.

– Это не из тех поцелуев, – бормочет Дуглас.

Он слышал эту фразу в одном черно-белом фильме, который смотрел как-то вечером от скуки.

Он хочет объяснить и еще. Что поцелуй был не про любовь. А просто, чтобы почувствовать, что ты в этом мире не один, – свободный и счастливый поцелуй, который на миг говорит: «мы». И от которого останется то же, что от мыльного пузыря. Вот только Милли смотрит на него так, как соседи смотрят на отца, когда он выходит голышом на улицу.

– Если возьмешь щенка, гуляй с ним до рассвета и только в свой дыре, – говорит он сурово. – Потому что, клянусь, если Арчи решит, что ты его украла, твои в морге тебя не опознают.

Лицо Милли расплывается в улыбке, пока Дуглас выбирает самого хилого щенка. Этот, может быть, все равно кончил бы в речке, думает он, кладя его на руки Милли. Она в таком восторге, что не может даже поблагодарить Дугласа.

– Мы квиты, – говорит он, закрывая дверь домика.

Уже уходя, Милли вспоминает слова Алмаза и мистера Адамса.

– Кстати, ты знаешь, кто такая Поплина?

– Без понятия. Думаешь, назвать так добермана-кобеля?

Милли смеется, а Дуглас сдерживается, потому что они уже не в саду, а перед оградой. Мать может заметить, как он тут братается с врагом. А если вдруг Арчи пойдет мимо… он предпочитает не думать, что тогда будет.

– Тебя зовут Бэд, – шепчет Милли щенку в ухо, – как песня.

Дуглас кусает себе щеки.

– Давай проваливай, пока я копов не вызвал, – говорит он злобно.

Он задвигает за ней доски калитки и какой-то миг смотрит на ее завороженное лицо. Она одаривает его обезоруживающей улыбкой и вприпрыжку бежит по улице назад. Ноги бьют асфальт от счастья, одна, другая. Милли уже забыла о поцелуе, ведь у нее на руках – щенок.

А Дуглас, он колеблется. Надо бы проводить мелкую Водович или хотя бы пройти следом пару метров, убедиться, что она не встретится с Арчи. Но его беспокоит доносящаяся из псарни возня. Покончить с сомнениями и замешательством помогают всплывшие в памяти кадры: иммигранты, набившиеся, как сельди в бочке, на крошечное суденышко не больше Форда Мустанга. Ни гордости, ни самоуважения.

«Одно слово – паразиты», – заключает он.

3

На следующее утро Милли будит хлопнувшая внизу дверь. Будильник не прозвенел. Бэд, наверное, перепугался, а выгуливать его уже поздно. Она одевается как можно скорее, думая бежать в хлев, но тут в комнату входит Деда.

– Мать ждет чудище на кухне.

– Что я сделала? – спрашивает Милли, насторожившись.

Дедушка не из тех, кто станет что-то объяснять. Его тяжелые шаркающие шаги звучат уже в коридоре. Напрягая слух, Милли ждет. Тишина. Только звякают ложки в чашках. Если они нашли Бэда, Милли придумает грустную историю, чтобы разжалобить мать. Она из тех, кто плачет под вечерние новости. Точно сработает. Милли одергивает футболку и идет по коридору как можно медленнее. Она разглядывает половицы: на них ни грязи, ни крови. Очень странно. Дверь приоткрыта, и она рассматривает в зазор свою мать, сидящую перед чашкой кофе. Ее вулканическая, бесподобная красота растворилась в общем пришибленном виде. Как будто акцент и форма уборщицы приучили ее склонять голову. Милли терпеть не может этой унизительной приниженности, этих свойственных Водовичам рабских манер. «Я не буду бояться привлекать чужие взгляды, – думает она, глядя на стершуюся красоту матери. – Я не стану такой, как они, я буду высоко держать голову, особенно на людях».

Но сейчас случилось что-то очень серьезное: Петра Водович никогда не пропускала работу. Никогда не опаздывала. С понедельника по пятницу она садится на первый автобус, потом на шестичасовой поезд, чтобы точно быть на посту раньше всех: безупречная работница. Однако на часах уже почти девять. Кажется, будто она задремала, но Деда трогает ее за плечо и указывает Млике на ее стул.

– Пей, пока горячее, – требует Деда.

Он льет молоко в прозрачную пиалу, и кухню наполняет запах сена и меда.

– Я забыла подоить Дженет? – тихонько спрашивает Милли.

Она прекрасно знает, что сегодня очередь Алмаза, потому что ему нужно с утра пораньше в библиотеку. Но иногда это удачная тактика. Предложить ложную оплошность вместо настоящей.

Петра так резко захлопывает веер, что Милли вздрагивает.

– Думаешь, я из-за коровы работу прогуливаю? – спрашивает она. – Ты хоть знаешь, кто такой Сван Купер?

Ее обычно мягкий и певучий голос сух и бесцветен. Только боснийский акцент и ошибки оживляют вопрос.

Милли мотает головой и, уткнувшись в пиалу с молоком, отпивает большой глоток. От второго ее мутит еще больше, потому что в нем привкус предательства. Кто из двоих стукач? Наверняка Алмаз, в отместку.

– Сван Купер – сын владельца нашей фермы и всех прочих домов в поселке. Смотри на меня, когда я говорю.

«Тупой папенькин сынок», – бормочет Милли, выдерживая карий и все такой же нарочито спокойный взгляд Петры.

– Ты обещала, что драка в школе будет последней. Ты не сдержала обещания. Хочешь, чтобы твою семью выслали, да? Чтобы нам пришлось вернуться туда?

На последнем слове у матери Млики перехватывает горло, и она прижимает ко рту раскрытый веер. Деда шепчет молитву: «Аллах све чуje, све види и све…»⁴

Милли не чувствует ни малейшего раскаяния или грусти. Она вся наэлектризована. Она усиленно пытается расшифровать их молчаливые взгляды, обращенные в прошлую боль, но у нее не выходит. Она родилась здесь, вдали от войны на Балканах, вдали от смертей. «Многих, многих смертей», как сказала ей библиотекарша, когда она спросила, скольких именно. Безымянные трупы, вероятное мужество, о котором молчат, – все это остается для нее загадкой. И отдаляет Милли от своих. Из-за того, что Водовичи отказались жалеть себя и приняли решение никогда не вспоминать пережитых трагедий, Милли кажется, что ей постоянно отказывают в какой-то части ее самой. Как может она понять, что такими воспоминаниями не делятся, если никто ей ни слова о них не шепнет? Как может она быть боснийкой, ни разу не видев Боснии? И пусть Деда считает, что она еще ни до чего не доросла, она все равно мечтает о родной земле Водовичей.

– Я решила поехать туда, – заявляет она.

– Ну, так езжай, – спокойно отвечает Деда.

Он достает из кармана штанов несколько банкнот и кладет перед внучкой.

– Почему ты еще сидишь здесь и пьешь наше молоко?

Милли не знает, как быть. Она думала, что на нее накричат или влепят пощечину.

– Я поеду одна?

– Ты же теперь со взрослыми парнями дерешься. Чего тебе бояться? – отвечает Петра.

Милли скрещивает на груди руки и думает. Конечно, она представляет, как встретится с тетками и дядями и будет упиваться их забавными и жестокими байками. Она даже знает кое-какие имена, почерпнутые в бессонные вечера из бесед с дедом: Йоза-хороший, клоун Милан, Щедрая Аника. Но без Деды и мамы рядом все эти имена мало что значат. Воспоминания о запахах, обо всем, что было, – она хочет прожить это вместе с семьей. Трогать следы от пуль на стенах, пока дедушка рассказывает о храбрости Алмаза. Есть фрукты с деревьев, которые видели, как рос ее отец, и держать за руку маму. Без тех, кого она любит, это «там» теряет свою яркость. И все же Босния сидит у нее внутри, как призрачный орган. Хоть с каждой ее выходкой и повисает этот дамоклов меч: семью вышлют, придется возвращаться в «ту кошмарную страну». Милли навела справки. Сегодняшняя Босния – уже не та Югославия, из которой бежала ее семья. Может, война даже сделала людей терпимее к другим. Она уже собирается привести доводы, но мать шумно вздыхает. На лице ее вдруг проступают тени всех перенесенных за жизнь бед.

– Будь твой отец жив, ты не была бы такой эгоисткой. Ты была бы благоразумной, как Алмаз, чтобы его не расстраивать.

Слова эти сказаны без злости, Петра никогда не имела умысла ранить. Однако подобраны они так, что метят в самое дорогое для Милли. Они бьют в то хрупкое место, где живет что-то безликое, бессловесное, но что Млика называет папой, где она говорит с ним, смешит его и, главное, старается всеми силами, чтобы он ею гордился. «Папа, ты приходишь иногда к Алмазу? Мама говорит, он унаследовал от тебя глаза праведника, а я – руки пройдохи. Я боюсь, что ты выберешь праведника. Хуже – что ты исчезнешь».

– Прости, мама. Я больше не буду.

Ей удается, вжав голову в плечи, скрыть подступившие слезы. Деда чувствует, что они все тяжелеют, и тогда кладет свою огромную, изуродованную коричневатую ладонь поверх Миллиной руки.

– Скажи Деде, у этого Свана Купера только рука сломана?

Милли мотает головой и касается пальцем носа. Деда показывает ей большой палец и подмигивает.

– Я думала, ты со мной заодно! – возмущается Петра.

– Да знаешь, я разное мороженое люблю, и ванильное, и шоколадное.

– Ага! Ну, тогда после того, как вы помоете посуду с ванилью, – распоряжается она, – оба оденетесь понаряднее, купите букет цветов на карманные деньги чудища…

– А меня-то за что примешали? – протестует Деда.

– Да знаешь, я люблю, когда ваниль вместе с клубникой. А ты, чудище, не забудешь извиниться перед Сваном Купером.

Милли вскакивает, не в силах сдерживать дикого и запутавшегося зверя, в которого превратилось ее тело. Стул с грохотом падает за ее спиной.

– Мама! Ты в курсе, что он сделал с Алмазом?!

Мать безучастно протягивает ей записку, которую Милли тут же рвет. Уж лучше пусть голову тупой пилой отрежут.

– Милли Ясмина Водович! – негодует Деда.

Второе имя предвещает такую мучительную кару, что Милли поднимает стул и тут же садится на место. И все-таки у виноватого прощения не просят.

– Я вернусь в семь, и ты мне все расскажешь, – подытоживает мать.

Милли щелкает языком. Деда хлопает кулаком по столу. Чашки дрожат.

– Да, мама, поняла.

Прежде чем она успевает стереть выплеснувшийся кофе, раздается скрип двери, появляется маленькое неуклюжее нечто и начинает слизывать капли с плиточного пола. Бэд.

Милли вылупляет глаза.

– Алмаз нашел щенка, он спал, уткнувшись в Дженет, – сообщает мать. – И говорит, тебе надо отдать его назад хозяину.

– Отдать?

Деда знаком показывает, что сейчас не лучший момент клянчить щенка.

– Ладно, хорошо.

Воздух на улице душит, будто смола, проникающая до костей. Каждое движение дается с трудом, так что невозможно разговаривать на ходу. Милли кажется, что пот въедается ей в кожу. Ее шерстяное клетчатое платье совсем не по погоде, но Деда не оставил ей выбора. Что до лакированных красных туфель, они жмут так, что она уже не чувствует пальцев. Про себя она представляет с поэтической точностью первую пытку: рой разгневанных ос в наволочке Алмаза. Но потом колеблется. Она ведь не спешит. Лето заточит ее злобу. Платье, лаковые туфли, извинения; тройные муки требуют тройной, хорошо продуманной мести. Пусть готовится страдать!

Прежде чем ехать в богатый район, где живет Сван Купер, Деда загружает в свой фургончик последние баллоны с инсектицидом. Милли любит ходить вместе с дедушкой по жалким чердакам, кишащим клопами и воспоминаниями. Когда деда не видит, она обычно садится на пыльный пол и вдыхает запах льняного масла и цветочных мацератов, идущий от окуривателей. Спасать взволнованных незнакомцев от нашествия доставляет ей такое же удовольствие, как первые ноты «Триллера». В уничтожении паразитов Деда примерно то же, что Майкл Джексон в музыке. Но сегодня «Мистер Паразит», как написано на дверце его фургона, действует в одиночку. В доказательство он не взял маленький защитный комбинезон Милли. И хотя он пообещал ей после обеда мороженое, она дуется, отвернувшись к полям пламенеющих под солнцем подсолнухов.

Он едва притормаживает, высаживая ее перед двойными коваными воротами Куперов.

– Будь осторожнее, тут полно богачей! – кричит он ей, медленно продолжая ехать.

Милли на тротуаре растеряна не меньше, чем ослеплена солнцем.

– Эй! Мама сказала, чтобы мы пошли вместе!

– Значит, тебе нужно просто выдать своего доброго Деду, который соорудил щенку тайное укрытие!

Он смеется, взглянув на Млику, которая стоит спиной к уносящемуся за поворот фургону.

Милли дергает за ворот в оборках, проклиная брата и Свана Купера. И, поскольку в звонок она еще не звонила, оглядывается по сторонам. Никого. Она засовывает букет между витыми прутьями ворот и разворачивается. Тут же раздается автомобильный гудок, и фургончик «Мистера Паразита» возвращается задним ходом. Деда опускает пассажирское стекло и высовывает голову.

– Ты меня за старого болвана держишь? – кричит он. – Звони давай.

Неизбежный возврат к унижению. Ворота открываются, и Деда, скорчив гримасу, последний раз машет ей. Милли тут же захватывает пьянящий запах магнолий и роз. Они растут по краям посыпанной гравием дорожки. Никогда в жизни она не видела ничего менее естественного. Листва их представляет собой одинаковые правильные шары, и каждый лепесток сияет свежестью. Только множество божьих коровок, усеявших безупречную лужайку, цепляет взгляд.

– Странно, как вас много, – замечает Милли, наклоняясь над этими кишащими жизнью скорлупками.

– Это ненадолго, – раздается накаченный высокомерием голос.

Милли поднимает голову и видит крупного мужчину в белом спортивном костюме и кепке с надписью «Добро пожаловать домой, Купер!». Сходство между отцом и сыном очевидно. Если не считать надменной отцовской челюсти, черты лица точь-в-точь одинаковые: правильные, приятные, почти мальчишеские. Но взгляд прямой и враждебный.

– Ты из Водовичей? Младшая?

– Да, мистер Купер.

– Где твоя мать?

– На работе, мистер Купер.

– Что-то не так с фермой?

– Нет, сэр.

Милли не успевает перевести дыхание.

– Хорошо. Так почему тогда ты отнимаешь мое время?

– Я ищу Свана, – кое-как выдавливает она.

При упоминании сына вид у старшего Купера становится еще враждебнее. Прямо куст крапивы.

– Чтобы подарить ему маргаритки?

Милли кивает, и в животе у нее все сжимается.

Сейчас она провалит экзамен, ясно как день. Одно лишнее слово, слишком слабый вдох, слишком длинное молчание, и белая властная громада воспользуется этим, чтобы… она не знает, что тогда будет. Только чувствует, как в теле что-то давит, будто злая, занимающая все нутро пружина.

К счастью, мистер Купер, похоже, не в курсе неудачного падения сына. Лучше оставить правду при себе.

– Ты влюбилась? – предполагает он, взглянув на часы.

Милли вскипает, выпуская когти.

– Да ни за что на свете, мистер Купер!

«Влюбилась». Как-то февральским утром она уже слышала это дурацкое слово, когда один придурок из класса подарил ей шоколадное сердце прямо посреди школьного двора. Она не взяла, ясное дело, потому что любовь, настоящая, это не сделанный из какао маленький орган, к которому все девчонки тянут завистливые руки. Нет, ее сердце так не разгрызть. Оно преображается, наливается сплошной и вольной силой. То засаживает себя вишнями и поет, играет в их тени, то бросается в жидкую нежность реки. Закутывается в мех скромной лисицы, которую встречает возле вьющейся фасоли. И даже зацветает среди ночи, услышав пищащих шепотом птиц. Любовь в нем не для мальчиков. И уж точно не для Свана Купера! Уж лучше стать камнем, чтобы тебя в стену замуровали.

Мистер Купер издает короткий резкий звук, но точно не смешок.

– Это правильно, – подтрунивает он. – Если тебе больше делать нечего, он этим летом живет у матери: единственный белый дом на Красных Равнинах.

– Наша ферма тоже белая, – удивляется Милли.

– Это спорно.

Не до конца уловив скрытый смысл его слов, Милли меняет тон. Ну ее, эту вежливость.

– Какой там адрес?

– О, так ты не как твой братец, я смотрю? Есть куда записать?

Милли стучит пальцем по лбу, улыбаясь, как фигурка из лего. От раздражения она еле сдерживается, чтобы не сказать: у меня есть мозг.

– Недалеко от нашей фермы! – восклицает она, узнав номер дома.

– Да уж, вот радость-то!

Не попрощавшись, мистер Купер разворачивается и пропадает в мраморном здании. Оно под стать ему: огромное и надменное. Лучше есть крыс, чем еще раз увидеть эти колонны и тысячи окон. Ей бы хотелось вывести божьих коровок через еще приоткрытые ворота, но Деда неподалеку. У него назначена травля блох в группе домов за площадью Сен-Бейтс.

Хотя Милли и мечтает о ледяной газировке, она не идет искать дедушку и его холодильник. Она только спускает верхнюю часть платья до пояса, открывая купальник. Хитрость от Тарека, который любит твердить, что «в этом городе белозадых у нас больше шансов оказаться в реке или без штанов, чем выбиться в люди».

Милли, взмокшая так, будто и правда искупалась, пытается охладиться, болтая руками. Но ничего не помогает. Зной пропекает до мозга костей. Она быстрым шагом идет в сторону Красных Равнин, подгоняемая нетерпением. Наверняка папа будет ею гордиться, если она добежит до Свана Купера бегом. К тому же без жалоб и по собственной воле; одно это уже заслуживает прощения.

Она снимает ужасные красные туфли, закидывает их в канаву подальше и продолжает путь в носках.