Читать книгу: «Максимы и мысли»

Былые впечатления, кои теснятся в моей памяти, все еще потрясают душу. Приложите же руку к моему сердцу, и вы услышите, как оно бьется.

Мемориал Святой Елены

Следовать за мыслями великого человека есть наука самая занимательная.

А. С. Пушкин

Серия «Эксклюзивная классика»

Перевод с французского С. Искюля

В оформлении обложки использован фрагмент картины О. Рекса «Наполеон на острове Святой Елены»

© Перевод. С. Искюль, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Предисловие

В 1830 году, когда Париж был охвачен революцией и королевский режим, казалось, едва удерживал власть, Стендаль, проживавший тогда на улице Ришелье, записывал свои впечатления от увиденного и услышанного на полях потрепанной книги. Этот не раз прочитанный им том он сделал со временем любимым чтением своего героя: Жюльен Сорель из романа «Красное и черное» весьма дорожил и никогда не расставался с книгой, которая называлась «Мемориал Святой Елены».

Впервые книга вышла в свет спустя семь лет после падения Наполеона, в 1823–1824 годы; она принадлежала перу добровольно последовавшего за Наполеоном в его изгнание на остров Св. Елены графа де Лас Каза ¹. Вслед за первым изданием последовали другие. Книга неоднократно переиздавалась и переиздается до настоящего времени, как на французском, так и в переводах на иностранные языки. Феноменален успех «Мемориала» – одного из «евангелий» ². Выражение «евангелие» применительно к запискам близких Наполеону людей на острове Св. Елены впервые было употреблено Г. Гейне в сочинении: «Ideen. Das Buch Le Grand», которое поэт написал в 1826 году и где он называет евангелиями книгу Лас Каза, а также воспоминания врачей Наполеона – ирландца О’Meara и корсиканца Antommarchi, составляющих библию приверженцев Наполеона и его почитателей. Это объясняется тем, что к началу 20-х годов XIX века негодование, которое вызывало в эпоху Реставрации одно лишь упоминание имени Наполеона, сменилось иными умственными настроениями и иными душевными чувствами. Одинокая смерть в удушливой атмосфере скалистого острова посреди Атлантического океана произвела сильное впечатление на общество и пробудила воспоминания о блеске былых побед и величии Первой империи.

В 1814 году, когда Империя внезапно пала, различные течения антинаполеоновской оппозиции (роялисты, республиканцы, либералы и пр.) объединились и поддержали Реставрацию Бурбонов, оправдав тем самым иноземное вторжение. Тогда, в 1814 году, казалось, сама необузданность страстей породила крайнее ожесточение и ненависть к поверженному режиму. Однако взрыв недовольства и негодования, вызванный военными поражениями, налоговым бременем, тяготами рекрутских наборов и следствиями континентальной блокады, вскоре утих; на смену ему пришло усталое безразличие, граничившее поначалу с полным забвением прошлого величия и славы. (Глубокий знаток наполеоновской эпопеи, А. Моруа писал о тлевших под внешним безразличием ностальгических чувствах, обуревавших молодых людей постнаполеоновского общества, и о «болезни века» – полосе самоубийств среди мыслящих людей, в какой-то момент узревших перед собой мир, лишенный былой притягательной силы и для многих лишенный надежды ³.) После Ста дней вряд ли кто мог предполагать, что через несколько лет развенчанный и втоптанный в грязь образ Императора вновь захватит умы.

Историки согласны с тем, что в возникновении и распространении во Франции наполеоновской легенды огромную роль сыграла книга Лас Каза «Мемориал Святой Елены», но при этом, как правило, оставляют без упоминания то, что этот успех в значительной мере был предопределен многочисленными публикациями различных сочинений, в той или иной степени посвященных пребыванию императора на острове Св. Елены ⁴. Многое из того, что связано с написанием и опубликованием «Мемориала» Лас Каза, известно, и, казалось бы, нет особой нужды вновь обрашаться к истории создания этого важнейшего памятника наполеоновской эпохи. Благодаря исследованиям французских историков, в первую очередь Ф. Гоннара, а вслед за ним и Ж. Тюлара, пристально занимавшихся источниками наполеоновской легенды, историей «Мемориала» и сочинениями других членов свиты Наполеона на острове Св. Елены, установлен не только максимально полный корпус наполеоновских сочинений, написанных в разные годы и разными людьми под диктовку императора, но и, что весьма важно, выявлены все те публикации, которыми пользовался Наполеон и члены его свиты, а также последовательность доставки Наполеону необходимых источников, пополнявших его библиотеку в Лонгвуде ⁵. (Первое упомянутое здесь исследование Ф. Гоннара послужило одним из основных источников для обобщающей статьи А. Собуля «Герой, легенда и история» ⁶.)

Историки изучали возникновение и развитие так называемой наполеоновской легенды во Франции после Первой реставрации Бурбонов, неизбежно касаясь при этом «Мемориала Святой Елены» Лас Каза ⁷, изучали влияние сочинения Лас Каза на литературу французского романтизма и европейскую литературу XIX века ⁸. Однако те, кто в той или иной степени обращался к истории создания «Мемориала», его тексту и источникам, а также к биографии автора, не останавливали своего внимания на книге, которая была выпущена в Париже за год до смерти Наполеона и которая имеет прямое отношение к «Мемориалу Святой Елены» и к самому Лас Казу. Речь идет о книге под названием «Максимы и мысли узника Святой Елены. Рукопись, найденная в бумагах Лас Каза. Перевод с английского» ⁹. В многочисленных переизданиях «Мемориала Св. Елены» комментаторы либо обходили полным молчанием эту книгу ¹⁰, либо безоговорочно называли ее «приписанной» Лас Казу ¹¹. Историки эпохи Второй реставрации Бурбонов во Франции, исследователи либерального движения и истоков оживления наполеоновской легенды также не обратили внимания на эту книгу. (Справедливости ради следует отметить, что Ф. Гоннар все же поместил указание на «Максимы и мысли» в своей книге, но в перечне изданий, подлинность которых вызывает сомнение. Однако историк ограничился только этим и в самом исследовании даже не упомянул об этой публикации ¹².)

Предположение о том, что французский издатель намеренно назвал «Максимы и мысли узника Св. Елены» переводом, дабы обезопасить себя от цензурных придирок и полицейского преследования, должно быть сразу же отвергнуто, т. к. и в самом деле книга является переводом с первого издания, вышедшего в Лондоне в том же 1820 году ¹³. Другое дело, что, собственно говоря, именно этот прецедент, видимо, и позволил французскому издателю опубликовать «Максимы и мысли», несмотря на жесткие цензурные препятствия взглядам на Наполеона, не совпадавшим с официальной точкой зрения. В прошлом на подобные сочинения налагался безусловный запрет, как, например, в случае с «Рукописью, присланной со Святой Елены…» ¹⁴, и, хотя в 1820 году ситуация была иной, имя Наполеона оставалось в известной степени одиозным, и не иначе как поэтому французский издатель везде заменил его нейтральным, но весьма «прозрачным псевдонимом "узник Святой Елены"» и перед текстом высказываний, где в английском оригинале стояло «Максимы Наполеона», поставил «Максимы и мысли узника Святой Елены». Заметим кстати, что в «Максимах и мыслях» некоторые имена зашифрованы отточиями либо криптонимами. Для современников скрытые имена были очевидны, но издатели знали, что раскрытие отдельных имен могло быть чревато неприятностями, ибо некоторые упоминаемые в книге лица к моменту ее издания еще занимали высокие государственные посты…

Обратимся теперь к биографии графа де Лас Каза, автора «Мемориала Святой Елены», чье имя значится и на титульном листе публикуемого сочинения.

Эмманюэль Огюст Дьедонне Мариус Жозеф маркиз де Лас Каз родился в 1766 году в фамильном замке Лас Казов близ Ревеля и Кастра в департаменте Верхняя Гаронна ¹⁵. Эмманюэль де Лас Каз принадлежал к древнему аристократическому роду, который, как гласит предание, вел свое начало от доблестного рыцаря, отличившегося в конце XI века в войне с маврами и осыпанного милостями своим сюзереном, графом Анри Бургундским. (По семейному преданию, этому рыцарю – знаменосцу графа Анри – были пожалованы todas las casas, т. е. все владения мавров, которые можно было обозреть с поля битвы ¹⁶.)

Поначалу Лас Каз, которому прочили карьеру военного, поступил в Вандомскую военную школу, затем, в 1780 году, – в Парижскую военную школу, куда четыре года спустя поступил и Наполеон. Став морским офицером, Лас Каз принял участие в англо-американской войне, в осаде Гибралтара в 1782–1783 годы, в крейсировании американского побережья и французских колониальных владений.

На острове Мартиника он познакомился с баронессой де Таше и ее племянницей виконтессой Жозефиной де Богарне, что в дальнейшем сыграло немаловажную роль в судьбе Лас Каза.

Пылкий роялист, Лас Каз встретил революцию враждебно. В 1791 году он эмигрировал и присоединился к армии принца де Конде. После поражения роялистов Лас Каз вынужден был бежать в Англию, где прожил несколько лет, перебиваясь случайными заработками. Годы нищеты и лишений были полны упорного труда. В 1799 году Лас Казу удалось издать «Исторический и географический атлас», над которым он долго работал и который имел большой успех ¹⁷.

В 1802 году Лас Каз вернулся во Францию, воспользовавшись существенным послаблением мер против эмигрантов. Он вел нелегкую жизнь, поселившись в антресолях дома номер 6 по улице Сен-Флорантэн в Париже. Оттуда, в надежде добиться благосклонного внимания со стороны императора французов, Лас Каз направил Наполеону свой «Атлас». Однако милости всемогущего императора заставляли себя ждать. Тем временем Лас Каз написал письмо императрице Жозефине – она вспомнила о встречах с молодым морским офицером на Мартинике и оказала ему протекцию. В 1806 году маркиз де Лас Каз был представлен ко двору. В 1808 году Лас Каз был пожалован в бароны Империи, а через год его прикомандировывали к штабу корпуса маршала Бернадотта, где он находился с сентября 1809 по январь 1810 года.

21 декабря 1810 года Лас Каз, благодаря поддержке Жозефины, был назначен камергером, а 27 апреля – докладчиком в Государственном совете. В день рождения Наполеона Лас Каз был пожалован в графы Империи. В 1810–1812 годы Лас Каз выполнял ряд важных дипломатических и военных поручений в Голландии, Иллирии и на западном побережье Империи.

В 1814 году Лас Каз отказался поставить свою подпись под актом Государственного совета, отрешавшим Наполеона от власти, и протестовал против помещения в одной из газет списка представителей дворянства, требовавших реставрации королевского режима (в этом списке значилась и фамилия Лас Каза). С возвращением Бурбонов Лас Каз оказался не у дел и уехал в Англию, но с воцарением Наполеона в 1815 году он вновь вернулся в Париж, стал камергером и был назначен государственным советником. После Ватерлоо, оставшись верным отрекшемуся императору, Лас Каз попросил у Наполеона разрешения сопровождать его в изгнании. «Если вы согласитесь выполнить мою просьбу, – сказал Лас Каз Наполеону, – мое самое горячее желание будет удовлетворено» ¹⁸. Оставив семью – жену и детей (кроме старшего сына, которого он взял с собой), – Лас Каз отправился с Наполеоном в Рошфор, где вместе с преданными Наполеону генералами Савари и Лаллеманом вел переговоры с командованием английских кораблей, стремясь получить разрешение на отъезд в Америку.

На острове Св. Елены, точнее, уже на пути к нему Лас Каз весьма быстро стал одним из самых доверенных лиц Наполеона. Он начал вести записи, названные им впоследствии «Мемориал Святой Елены».

То обстоятельство, что Лас Каз далеко не сразу стал пользоваться влиянием при дворе Наполеона, не был честолюбив и оставался чужд придворных интриг, а также не принадлежал к политическим партиям, придает труду мемуариста изрядную долю объективности. В пользу Лас Каза говорит и то, что его отличало подробное знание императорского двора и, когда Наполеон называл ему то или иное лицо, говорил о том или ином событии, для Лас Каза слова императора тотчас же облекались во вполне конкретные и ясные понятия. Но Лас Каз не просто переписывал разговоры Наполеона с его людьми; одни слова и суждения он передавал в изложении, другие цитировал дословно, выхватывая то, что, по его мнению, имело особую историческую значимость. Надо было обладать цепкой памятью и большой работоспособностью, чтобы после часовых бесед с императором в уединении воспроизвести речь собеседника, не искажая ее. Лас Каз не только записывал мысли и суждения императора, он писал под диктовку отдельные фрагменты его мемуаров, например изложение Итальянской кампании 1796 года. Для этого Лас Казу пришлось изобрести род стенографического письма – Наполеон, как известно, диктовал быстро, не заботясь, поспевают ли за ним секретари. Отредактированные листы записей, разговоров с императором и расшифрованные диктовки Наполеона Лас Каз отдавал вечером своему сыну или лакею Наполеона Али, которые переписывали их набело. Утром следующего дня Лас Каз передавал переписанное Наполеону, который просматривал их, редактировал, вносил в тексты уточнения¹⁹.

Насколько был точен мемуарист, когда он передавал разговоры Наполеона, мимоходом оброненные им фразы или монологи, прямой политический расчет которых порою весьма очевиден? Этот вопрос всегда волновал историков, в особенности тогда, когда еще не вышли в свет «Повествование об изгнании» Монтолона ²⁰, «Дневник» Гурго ²¹ и «Памятные записки» Бертрана ²². Теперь уже невозможно сомневаться в подлинности слов, приписываемых Лас Казом Наполеону, ибо беседы возобновлялись, те же мысли возникали вновь и получали дальнейшее развитие на страницах записок других членов свиты Наполеона на острове Св. Елены.

Лас Каз пробыл на острове сравнительно недолго. В конце 1816 года, 30 декабря, он был выслан за попытку возобновить секретную переписку с рядом лиц в Европе, в частности с принцем Люсьеном Бонапартом ²³. Речь шла о том, чтобы сделать достоянием европейского общественного мнения не только реальные обстоятельства, побудившие Наполеона пойти на очевидный риск и вынудившие его отдать себя в руки англичан, но и многочисленные факты нарушения английскими властями собственных обязательств в отношении содержания Наполеона на острове: условия эти, как известно, в конечном счете способствовали ухудшению его здоровья. «Европа ничего не знает об истинном нашем положении. – К такому выводу Лас Каз приходил при чтении английских и французских газет. – Вот и надобно сделать так, чтобы она узнала об этом. Ведь не проходит и дня, чтобы газеты не помещали всевозможные домыслы о нашем пребывании здесь, в этой тюрьме, бессовестные и несусветные выдумки, затрагивавшие честь близких нам людей, а посему именно нам надлежит прилагать усилия к тому, чтобы истина стала известна обществу, в таком случае она дошла бы и до государей, которым обо всем этом, быть может, ничего не известно, и до народов, симпатии коих были бы нашей опорой…» ²⁴ Услуги, оказываемые Лас Казом Наполеону, заботы, которыми он его окружал, мемуары, над которыми трудился, письма, в которых писал о Наполеоне в выражениях, задевавших самолюбие британского губернатора на острове, – все это привело к тому, что Гудзон Лоу уведомил Лас Каза, что если тот и дальше будет писать в своих письмах о «генерале Бонапарте» в прежних выражениях и тоне, то будет удален с острова, и он выполнил свою угрозу, когда то ли в результате измены слуги Лас Каза, то ли по иному стечению обстоятельств в руки губернатора попали вышеупомянутые письма. 25 ноября 1816 года двери комнат, где жил Лас Каз, были взломаны, все бумаги захвачены, а сам он заключен под стражу и вскоре выслан на мыс Доброй Надежды. В официальном уведомлении Лоу о депортации Лас Каза ему разрешалось взять с собой только те бумаги, которые не имели отношения к Наполеону, и ту часть корреспонденции, которая была просмотрена чиновниками английской администрации ²⁵. Несмотря на горячие просьбы Лас Каза, бумаги, по распоряжению губернатора, были опечатаны до особого распоряжения британского правительства. Однако, как сообщает Лас Каз в «Мемориале», некоторые бумаги ему все же удалось сохранить, спрятав их на себе и среди вещей.

В течение восьми месяцев (до 20 июля 1817 года) Лас Каз находился на мысе Доброй Надежды под надзором англичан. Затем тяжелобольным он был доставлен на английском судне, где с ним обращались как с пленником, в Лондон. Более трех месяцев длилось это путешествие. Наконец, 15 ноября 1817 года, Лас Каз прибыл к берегам Темзы, но, когда он сошел на берег, полиция конфисковала все бумаги, даже не дав ему возможности составить их опись ²⁶. (Историки не обратили внимания на то обстоятельство, что в «Мемориале Святой Елены» не сообщается, когда Лас Каз получил обратно свои бумаги с острова Св. Елены. Следует предположить, что бумаги были возвращены Лас Казу на мысе Доброй Надежды, поскольку по пути в Англию корабль с Лас Казом на борту на остров Св. Елены не заходил.)

Беспокоясь о судьбе своих бумаг, Лас Каз дважды писал государственному секретарю Великобритании по делам колоний лорду Батусту; оба письма Лас Каза остались без ответа. В надежде, что ему будет наконец позволено составить опись своих бумаг, Лас Каз написал министру внутренних дел лорду Сидмуту, в чьем ведении и подчинении находилась полиция ²⁷, но и это письмо осталось без ответа.

Из Англии Лас Каз был выслан на континент, в Остенде. Во Францию ему путь был закрыт, и, изгоняемый отовсюду, Лас Каз наконец смог найти себе убежище во Франкфурте (декабрь 1817 года), где ему, после обращения Лас Каза к австрийскому императору, разрешили поселиться имперские власти. 1817–1821 годы он провел сначала во Франкфурте, затем в других городах Германии и Бельгии. В эти годы, оставаясь доверенным лицом Наполеона, Лас Каз был занят пересылкой на остров Св. Елены денег, а также книг, необходимых Наполеону для работы над воспоминаниями. В эти годы Лас Каз неоднократно писал в европейские столицы, в том числе Александру I, и крупнейшим дипломатам, заседавшим на Аахенском и Лайбахском конгрессах, обращая их внимание на то положение, в котором сказался Наполеон на Св. Елене под чрезмерной опекой британских властей ²⁸. Лас Каз обращался с письмами и к Марии-Луизе, сохранившей за собой титул императрицы, пытаясь получить от нее поддержку и добиться смягчения положения ее мужа.

Все эти годы Лас Каз не забывал о своих бумагах и пытался получить их обратно. Однако его письма, в том числе и большое письмо к лорду Батусту и обращение к британскому парламенту ²⁹, остались без ответа.

Кончина Наполеона вновь открыла Лас Казу дорогу во Францию. Вскоре благодаря посредничеству одного из британских пэров, ему удалось получить назад свои бумаги и среди них рукопись, над которой он трудился на протяжении восемнадцати месяцев пребывания на острове Св. Елены. В 1823 году Лас Каз начинает публиковать свой «Мемориал Святой Елены»³⁰.

Что же касается рукописи, названной в английском ее издании «Максимы Наполеона», то с большой долей уверенности можно судить о том, что перед нами обладающий известной степенью достоверности источник, хотя и дошедший до нас в переводе на другой язык. Оставшаяся без пояснений фраза в предисловии издателя («Впоследствии мы имели случай удостовериться, что рукопись действительно принадлежала перу этого верного слуги») позволяет сделать вывод о том, что у самого издателя были сомнения в авторстве этого сочинения, но затем, по прошествии некоторого времени, были получены дополнительные сведения насчет подлинности рукописи и всякие сомнения относительно принадлежности ее перу Лас Каза отпали.

«Максимы и мысли» представляют собой сборник, содержащий 469 высказываний, касающихся политической истории и современности, литературы, философии и т. д. Высказывания не систематизированы, и определенная последовательность в их череде обнаруживается крайне редко, лишь иногда заметна связь между двумя рядом стоящими максимами, не более. Но это скорее исключение, нежели правило. Какой-либо хронологической последовательности в изложении событий, которые упоминает в своих высказываниях «узник Св. Елены», мы также не найдем, перед нами свободное течение мысли, не стесненное заранее обусловленной формой повествования и системой изложения. Вероятно, эти высказывания записывались день за днем по мере того, как появлялись, и в этом смысле близость между «Максимами и мыслями» и «Мемориалом Святой Елены» кажется более чем правдоподобной, ибо, как известно, и в «Мемориале» высказывания Наполеона, который, естественно, был всегда свободен в выборе предмета беседы, записывались Лас Казом по мере их появления за завтраком, на прогулке, во время отдыха и т. д. Ограничившись этими самыми общими наблюдениями, обратимся к содержанию книги и приведем некоторые из наполеоновских высказываний, сравнив их с теми, что помещены в «Мемориале Святой Елены».

«Фридрих (Фридрих Великий. – С. И.) взял на себя труд опровергать Макиавелли еще до того, как стал королем; полагаю, он сделал бы лучше, если б оправдывал его после своего воцарения. Этот Макиавелли писал разве что для мелодраматических тиранов» (CDVII). Обратившись к основному произведению Лас Каза, мы не найдем в нем ни одного высказывания Наполеона, касающегося знаменитого флорентийского гуманиста, тогда как в «Максимах и мыслях» их наберется еще пять. Но здесь весьма возможно предположение о том, что у Наполеона – редактора «Мемориала» – были свои причины избегать упоминаний о Макиавелли: и роялисты, и либералы не раз обвиняли его в политическом макиавеллизме.

«Мир – это великая комедия, где на одного Мольера приходится с десяток Тартюфов» (CCIX). В «Мемориале Святой Елены» Наполеон неоднократно высказывается о Мольере, причем Лас Каз сообщает, что Наполеон не раз читал «Тартюфа» после обеда в присутствии придворных и однажды выразился об этой пьесе как о неподражаемом произведении великого писателя, но в то же время сказал, что не поколебался бы запретить постановку этой пьесы, если бы она была написана в начале XIX века, ибо некоторые сцены, по мнению Наполеона, весьма грешат против нравственности.

Обратимся к другим высказываниям Наполеона о древней и современной ему литературе.

В «Мемориале» зафиксированы слова Наполеона о Гомере. Это не удивительно, ибо на протяжении всей своей жизни он не раз перечитывал гомеровский эпос и даже брал его с собой в походы, а когда у Наполеона возникла идея создания походной библиотеки, то в списке книг, составленном лично императором для своего библиотекаря Барбье, значились поэмы легендарного слепого певца. «B своих творениях, – записывал Лас Каз слова Наполеона, – он был поэтом, оратором, историком, законодателем, географом и теологом; воистину, это – энциклопедист своей эпохи» ³¹. В «Максимах и мыслях» Наполеону приписывается такой пассаж: «Если бы “Илиада” была написана нашим современником, никто не оценил бы ее» (XVIII), или такое высказывание: «Почему Гомеру отдавали предпочтение все народы Азии? Потому что он описывал приснопамятную войну первейшего народа Европы против самого процветающего народа. Его поэма – едва ли не единственный памятник той далекой эпохи» (CCCXCII). Едва ли приведенные высказывания противоречат одно другому, скорее наоборот – они взаимно дополняют друг друга.

10 ноября 1815 года Лас Каз записал в «Мемориале», что Наполеон беседовал с жительницей острова мадам Стюарт о ее родине Шотландии и «много говорил об Оссиане». У Лас Каза больше нет упоминаний легендарного шотландского поэта, волновавшего воображение и молодого Бонапарта, и императора Наполеона, а в «Максимах и мыслях» Наполеону приписывается такое высказывание: «Я люблю Оссиана, там много мысли, исполненной силы, энергии, глубины. Это – северный Гомер; поэт в полном смысле слова, поелику трогает душу и потрясает ее» (СССХСVII). Такое высказывание, хотя и не находит эквивалента в «Мемориале», вполне укладывается в череду литературных пристрастий Наполеона: известно, что том Оссиана был с Наполеоном на пути в Египет.

В записи от 1 июня 1816 года «Мемориала» уделено много места суждениям Наполеона о Шатобриане, его отношении к религии и политических убеждениях знаменитого французского писателя. «Во время катастрофы 1814 г. господин де Ш… прославился памфлетами, столь пылко-страстными, столь злобными и полными бесстыдной клеветы, что, надо полагать, теперь он сожалеет о них, и такой прекрасный талант уже не станет опускаться до того, чтобы делать сию клевету достоянием гласности». В «Максимах и мыслях» мы обнаруживаем следующее: «Г-н де Шатобриан почтил меня красноречивой, но отнюдь не справедливой филиппикой. Он много сделал для торжества королевского дела. Воистину, это – гениальный человек» (CCCXVIII). В последней фразе угадывается каламбур: Шатобриан в то время был известен в первую очередь как автор сочинения «Гений христианства».

Говоря о том, что «высокая трагедия <…> была школой великих людей», о том, что «трагедия воспламеняет душу, возвышает сердце, может и должна творить героев», Наполеон под пером Лас Каза в «Мемориале» высказывается о Корнеле: «В этом отношении Франция обязана Корнелю…; да, господа, если б он жил средь нас, я дал бы ему княжеский титул». В «Максимах и мыслях» мы находим: «Если бы Корнель дожил до моего времени, я сделал бы его министром» (LII). Это уже не просто сходство, но весомый аргумент в пользу подлинности высказываний Наполеона, помещенных в «Максимах и мыслях».

Многие приписываемые Наполеону высказывания из «Максим и мыслей» касаются событий истории Франции и Европы периода Консульства и Империи, событий 1814 года, эпохи Ста дней, политических последствий поражения в кампании 1815 года.

«Я нашел в Потсдаме шпагу великого Фридриха и его орденскую ленту; трофеи сии значили для меня куда больше, нежели те сто миллионов, которые Пруссия выплатила мне» (XI). Нечто сходное с приведенным высказыванием, касающимся событий 1806–1807 годов, мы обнаруживаем в «Мемориале»: «…Большие часы, нечто вроде будильника сего государя (Фридриха Великого. – С. И.), увезенные нa Святую Елену и поставленные на камин императора, поспешность, с которой Наполеон бросился в Потсдаме к шпаге великого Фридриха, восклицая: “Пустъ другие берут иную добычу: для меня же вот что дороже всех миллионов…”, доказывают, как высоко ставил император сего государя».

К кампании 1806–1807 годов относится и другое высказывание из «Максим и мыслей»: «Говорили, будто я оскорбил королеву Пруссии, вовсе нет. Я только сказал ей: “Женщина, возвращайся к своей прялке и хозяйству”. Мне не в чем себя упрекнуть. Она сама признала свою ошибку. Я велел освободить ее фаворита Хатцфельда, а не то его бы расстреляли» (VII). Подобной фразы в «Мемориале» мы не найдем, а факт освобождения прусского сановника из-под стражи представлен вне какой-либо связи с королевой Луизой Прусской, как великодушный жест императора в ответ на слезы отчаявшейся жены Хатцфельда. Однако подробности встреч Наполеона с прусской королевой во время тильзитских переговоров (в передаче Наполеона), его стремление постоянно держать дистанцию перед лицом унизительных, почти навязчивых ходатайств прусской королевы позволяют допустить возможность приведенного высказывания.

В «Максимах и мыслях» имеется суждение Наполеона, касающееся одного из важнейших учреждений Империи – Почетного легиона: «Учреждая Почетный легион, я объединил единым интересом все сословия наций. Установление сие, наделенное жизненной силой, надолго переживет мою систему» (СХI). В «Мемориале Святой Елены» Лас Каз приводит такие слова Наполеона: «…Разнообразие рыцарских орденов и самое посвящение в рыцари было характерным для замкнутого сословного общества, тогда как единственное в своем роде пожалование в кавалеры ордена Почетного легиона с его универсальностью, напротив, являло собою подлинное равенство. Одно поддерживало отчуждение среди различных сословий общества, тогда как другое должно было привести к сплочению граждан; и его влияние, его следствия <…> могли быть неисчислимыми: то был единый центр, всеобщая движущая сила самых различных честолюбивых устремлений…»

Можно, вероятно, привести и многие другие высказывания из «Максим и мыслей», сопоставив их с соответствующими местами «Мемориала». К примеру, «Случай – вот единственный законный повелитель во всей вселенной» (LXXXI) и «Случай правит миром» (CXCIV) имеют прямую аналогию в «Мемориале»: «Случай, который правит миром». Однако и так очевидно, что между двумя сличаемыми источниками обнаруживается вполне отчетливое сходство. Кроме того, фактическая сторона «Максим и мыслей» уже отчасти говорит в пользу подлинности помещенных в этой книге высказываний императора. Разумеется, если бы обнаружилось возможно большее число текстуальных аналогий в обоих сочинениях, то это явилось бы самым весомым подтверждением версии о том, что французский оригинал рукописи, опубликованной в 1820 году на английском, принадлежал перу Лас Каза. Но и так, вероятно, решительные сомнения в подлинности высказываний Наполеона едва ли могут возникнуть, ведь в противном случае высказывания «узника Св. Елены» должны были быть непременно весьма разоблачительными для Наполеона, как то не раз бывало в большинстве публикаций эпохи Реставрации.

Возникает вопрос, почему Лас Каз после британского «карантина» так и не вспомнил о «Максимах и мыслях» и в 1823–1824 годы, издавая свой «Мемориал», не издал вместе с ним помещенные там высказывания Наполеона. Лас Каз, вероятно, знал как об английском, так и о французском изданиях книги, но рукопись ее ему возвращена не была. Следует поэтому предположить, что у Лас Каза не возникло желания опубликовать в дополнение к своему «Мемориалу» высказывания Наполеона по парижскому изданию (двойной перевод) или в новом переводе на французский язык по первому английскому изданию. Вполне возможно, что Лас Каз не захотел воспользоваться изданием «Максим и мыслей», ибо понимал, и сами переводчики не скрывали этого, что перевод 1820 года не может быть признан безупречным. Если бы он вознамерился издавать новый перевод по английскому изданию, то и в этом случае перевод не намного приблизился бы к оригиналу, как всякий двойной перевод. В этой связи возникает лишь один вопрос: почему Лас Каз ни в предисловии, ни в заключительных частях «Мемориала» так и не упомянул о существовании своей рукописи и о том, как поступили с нею англичане? В мемуарной записке, опубликованной в 1818 году, Лас Каз перечислил все принадлежавшие его перу сочинения, особо указав на систематически писавшийся им дневник, куда вошло все, что говорил Наполеон публично или приватно Лас Казу на Святой Елене. «Этот дневник еще находится в руках английских властей», – указывал Лас Каз, но он ни словом не обмолвился о том, что спустя два года появилось под названием «Рукопись, найденная в портфеле Лас Каза».

Совершенно естественно, что до тех пор, пока подлинник рукописи графа де Лас Каза, опубликованной в Лондоне, а затем в Париже, еще остается неизвестным исследователям, всякое обращение к этим высказываниям Наполеона должно сопровождаться известными оговорками. Вместе с тем очевидным является также и то, что историк, основательно знакомый с «Мемориалом Святой Елены» и другими сочинениями наполеоновских «евангелистов», едва ли сможет найти в «Максимах и мыслях» хотя бы одно высказывание Наполеона, которое могло бы породить сомнения. Более того, обращение к «Максимам и мыслям» и изучение всех обстоятельств, связанных с этой книгой, позволило бы существенно дополнить историю создания «Мемориала Святой Елены», а может быть, и добавить к нему высказывания Наполеона из «Максим и мыслей».

В издании 1820 года в комментариях не было особой надобности, ибо многое из того, что говорил и подразумевал Наполеон, было понятно тогдашнему читателю. Ныне же, спустя немало лет, комментарии в большинстве случаев необходимы как дополнение к высказываниям императора и ради более точного представления об упоминаемых лицах и событиях. Отсылаем читателей к этим примечаниям.

Текст высказываний Наполеона переведен с французского и сверен с английским изданием. При написании статьи и при комментировании использованы не только справочники и литература, хранящиеся в отечественных Российской национальной библиотеке, Библиотеке Академии наук и библиотеке Санкт-Петербургского Института истории РАН, но и в академической библиотеке Института (Bibliothèque Thiers), а также в библиотеке Института славянских исследований (Париж) и в собрании Наполеоновского фонда (Париж).

Сокращения имен, допущенные во французском издании, раскрываются при переводе в квадратных скобках.

В примечании публикуются отдельные высказывания Наполеона, помещенные Лас Казом в «Мемориал Св. Елены».

В примечаниях помещены высказывания Наполеона из «Mémorial de Sainte-Hélène» графа де Лас Каза в переводе автора-составителя.

С. Н. Искюль

Рукопись, найденная в бумагах Лас Каза

Предуведомление переводчика

Вот уже несколько дней, как брошюра сия увидела свет в Англии, где с тех пор стала она изрядной редкостью. Поелику остается оная совершенно неизвестной на континенте и особливо во Франции, то и сочли мы за благо перевести ее, удовлетворяя тем самым любопытство публики. Мы решили перевести ее в точности, слово в слово, избегая, по примеру английского издателя, каких бы то ни было примечаний. Мы достаточно высокого мнения о нашем читателе, чтобы навязывать ему собственные суждения.

Предисловие английского издателя

Известно, что после жестокого обращения, коему подвергся господин де Лас Каз со стороны британского министерства и губернатора острова Св. Елены, значительная часть бумаг Лас Каза была захвачена в Лонгвуде перед его отправлением на мыс Доброй Надежды. Часть из тех, что избегла просмотра и привезена была им в Европу, оказалась незаконно задержанной чиновниками, причем господину де Лас Казу не удалось осмотреть свои бумаги или составить опись оным. После же того, как были бумаги упакованы, их отослали к Генри Эддингтону 1-му виконту Сидмуту, занимавшему пост министра внутренних дел, а Лас Каз был выслан из Англии в Голландию.

Мы имеем серьезное основание полагать, что рукопись, каковую ныне мы публикуем, нам удалось получить благодаря тому, что один из чиновников министерства оказался нечистым на руку. По нашим предположениям, из сего драгоценного собрания Лас Каза было похищено несколько документов и среди них рукопись, которую мы публикуем. Быть может у вора они, в свою очередь, похищены были другим мошенником, что вполне вероятно, ибо мы получили рукопись от особы, пожелавшей остаться неизвестной и коей мы за нее хорошо заплатили.

Почерк сего манускрипта весьма неудобочитаем, бумага нечистая и потрепанная: нам пришлось немало потрудиться, разбирая ее содержание, из-за помарок и многочисленных сокращений, коими буквально пестрит вся рукопись. Скорее всего, перед нами записная книжка, в которую на протяжении восемнадцати месяцев господин де Лас Каз без какой-либо системы и указания дат вносил разного рода сентенции, меткие замечания и высказывания из ежедневных своих разговоров с пленником, записывая их в точности как слышал во время близкого с ним общения на острове Св. Елены. Впоследствии мы имели случай удостовериться, что рукопись действительно принадлежала перу этого преданного слуги.

Мы публикуем рукопись в том виде, в каком оная оказалась у нас, а пред сим попала в руки английских властей, без каких-либо примечаний, поелику несет в себе порою столько силы, мощи, точности, что не нуждается в комментировании. Что же касается стиля, характера, тона высказываний, содержащихся в этой рукописи, то оные по самой природе своей таковы, что способны и самых недоверчивых убедить в том, что рукопись подлинна.

Maximes et pensées du Prisonier de Sainte-Hélène
Максимы и мысли узника Святой Елены

I

Когда народ в государстве развращен, законы почти бесполезны, ежели не управляется оно деспотически.

II

Пускаясь во всякого рода преувеличения, меня восхваляли, как и прочих монархов, коим дано было свершить нечто необыкновенное: но то, в чем истинная моя заслуга, известно лишь мне одному.

III

Монархи Европы создали собственные армии по образцу моих, что вполне естественно; но надобно же еще и уметь командовать ими.

IV

Меня мало задевают пересуды обо мне парижан: они сродни надоедливым мухам, которые только и делают, что жужжат: мнения их подобны тому, как ежели бы обезьяна взялась судить о метафизике.

V

Я не буду писать писем до тех пор, пока лондонские чиновники не перестанут вскрывать их.

VI

С того времени, как я стал во главе государства, я советовался только с самим собой, и это меня вполне устраивало: совершать ошибки я начал только тогда, когда стал прислушиваться к тому, что говорят советники.

VII

Говорили, будто я оскорбил королеву Пруссии, вовсе нет. Я только сказал ей: «Женщина, возвращайся к своей прялке и хозяйству». Мне не в чем себя упрекнуть. Она сама признала свою ошибку. Вдобавок я велел освободить ее фаворита Хатцфельда, а не то его бы расстреляли.

КОММЕНТАРИЙ

Имеется в виду Луиза (Августа Вильгельмина Амелия) (1776–1810), дочь Карла Людвига Фридриха герцога Мекленбург-Стрелитцкого и Фридерики Каролины Луизы Гессен-Дармштадтской, супруга Фридриха-Вильгельма наследного принца Прусского (1793), королева Пруссии (1797–1810). В 1805–1806 годы воинственный настрой королевы Луизы весьма способствовал развязыванию войны Пруссии против Франции. Наполеон встречался с королевой в 1807 году в Тильзите, куда она приехала в серьезном намерении попытаться смягчить условия франко-прусского мирного договора.

Хатцфельд, Франц Людвиг фон (1756–1827), курмайнцский тайный советник, генерал-лейтенант, на прусской службе с 1795 года. Когда в 1806 году прусские войска оставили Берлин, бургомистр и государственный министр граф Фридрих-Вильгельм фон Шуленбург-Кёнерт поручил Xатцфельду руководство городским управлением. За несколько часов до вступления в город французов 24 октября 1806 года он послал королю донесение о численности и направлении движения французской армии, которое было перехвачено и доставлено Наполеону. Xатцфельд был арестован 28 октября и заключен в тюрьму в ожидании военного суда. Его супруга Фридерика, урожденная графиня фон дер Шуленбург-Кёнерт, добилась аудиенции у Наполеона и пыталась убедить его в невиновности мужа. Наполеон уверил ее, что перехваченное донесение действительно служило веским доказательством вины Xатцфельда, но, разрешив ей тут же сжечь этот документ, приказал освободить арестованного.

VIII

Приходится согласиться с тем, что фортуна, играющая счастием людей, забавляется, по-своему устраивая дела мира сего.

IX

Людовик XIV взял Франш-Конте зимой, но он никогда не дал бы сражения под Москвой в ноябре.

КОММЕНТАРИЙ

Имеется в виду одно из центральных событий войны между Францией и Испанией, когда французский король Людовик XIV, давно вынашивавший планы присоединить к Франции Франш-Конте, в феврале 1663 года послал в эту провинцию войска во главе с маршалами Луи II принцем де Бурбон-Конде и Франсуа Анри де Монморанси герцогом Люксембургским, которые и завоевали большую часть Франш-Конте, после чего сам король прибыл туда, дабы своим присутствием увенчать это присоединение.

Х

Я все еще внушаю союзникам панический страх! Пусть же они не посягают на мое величие, ибо сие может им еще дорого стоить.

XI

Я нашел в Потсдаме шпагу великого Фридриха и его орденскую ленту; трофеи сии значили для меня куда больше, нежели те сто миллионов, которые Пруссия выплатила мне.

КОММЕНТАРИЙ

24 октября 1806 года, когда в поражении Пруссии уже не было сомнений и война ушла на восток, Наполеон со свитой остановился близ прусской столицы в Потсдаме, в замке Сан-Суси. Император не скрывал своего волнения, он преклонялся перед гением великого короля. Наполеон посетил комнаты Фридриха Великого, подержал в руках его подзорную трубу, перелистал несколько книг с пометами короля и не удержался от соблазна завладеть шпагой, орденскими лентами и портупеей Фридриха. «Для меня эти трофеи, – воскликнул он, – дороже всех сокровищ короля Вильгельма (короля Фридриха-Вильгельма III. – С.И.). Я пошлю их моим старым ганноверским солдатам, передам их коменданту Дома Инвалидов, который сохранит их как свидетельства побед Великой армии» ³². 26 октября Наполеон посетил гарнизонную церковь Потсдама и могилу Фридриха Великого. Отделившись от сопровождавшей его свиты, он несколько минут провел в молчании у могилы короля.

XII

Подчиненные по-настоящему помогают тогда только, когда чувствуют, что вы непреклонны.

XIII

Мне известны забавные истории обо всех европейских дворах, которые весьма поразвлекли бы современников, но мне чужда всякая сатира.

XIV

Я перечитываю Макиавелли ³³ всякий раз, когда позволяют мои болезни и занятия, и все более убеждаюсь, что он не что иное, как профан.

XV

Мой план десанта в Англию был грандиозным: надобно было построить порты и корабли. В этом предприятии Брюи оказался достойным помощником; в тщедушном теле он носил пламенную душу.

КОММЕНТАРИЙ

В начале августа 1805 года были закончены основные приготовления к высадке на Британские острова. Первые памятные медали о десанте в Англию уже были отчеканены. Водевильная труппа получила повеление приготовиться к переезду через Ла-Манш, чтобы дать в Лондоне представления из французского репертуара. Двадцать миллионов патронов в лагере, построенном в окрестностях Булони на берегах Ла-Манша, ожидали своего часа, когда их должны были распределить среди солдат так называемой Английской армии Наполеона. Численность армии вторжения составляла более двухсот тысяч солдат. Наполеон ожидал лишь мгновения, когда его морские силы окажутся в состоянии противостоять английскому флоту и расчистить путь к местам предполагаемой высадки.

Для успеха операции, по словам Наполеона, ему было достаточно трех дней: транспортных и других вспомогательных средств, построенных в Булони, у него было в достатке. Однако два важных обстоятельства помешали Наполеону осуществить это беспримерное в истории предприятие: из-за действий британского флота на Средиземноморье эскадра французских кораблей не смогла усилить французский флот в Ла-Манше, а вскоре и новая коалиция, финансировавшаяся Великобританией, замаячила на горизонте, вынудив Наполеона отложить на неопределенное время высадку десанта в Англии и обратиться всей своей мощью против Священной Римской империи и России. В организации Булонского лагеря и разработке десантной операции большое участие принимал морской министр Эсташ Брюи (1759–1805), знания и распорядительность которого император высоко ценил.

XVI

Европейские газеты довольно некстати сравнивают два террора – 1793 и 1815 годов: я не вижу тут ни малейшей аналогии. С одной стороны, все поражает воображение, внушает ужас и возвышенные чувства: с другой – все мелочно, жестокосердно и пошло. В 1793 году головы составителей проскрипционных списков довольно часто падали вослед за головами жертв; в 1815 году трусы и подлецы, которые пили кровь из одного лишь удовольствия, убивали побежденных, не подвергаясь при этом опасности. Режим 1793 года пожирал своих предводителей, режим 1815 года своим собственным оставлял жизнь. Не могу понять, чего добиваются подобным сравнением.

КОММЕНТАРИЙ

Действительно, два террора, 1793 и 1815 годов, сравнивать невозможно: первый из них – якобинско-санкюлотский – был направлен против дворянства (аристократии), священников, не присягнувших новой власти, и вообще так называемых «подозрительных»; второй – «белый», роялистский террор – направлялся под защитой иностранных штыков против республиканцев, «цареубийц» и сторонников Наполеона.

XVII

Для правительства нерешительность государей то же, что и паралич в членах тела.

XVIII

Если бы «Илиада» была написана нашим современником, никто не оценил бы ее.

КОММЕНТАРИЙ

«Илиаду» Наполеон впервые прочел еще в Бриеннской школе, затем не раз перечитывал и заботился о том, чтобы Гомер был представлен во всех императорских библиотеках. «“Илиада”, – говорил он, – так же как Книга Бытия и самая Библия, – знамение своего времени. Впечатление, которое эта поэма на меня производит, лишний раз подтверждает справедливость всеобщего признания. Что поражает меня в ней более всего, так это то, что тогдашняя грубость нравов соединяется в ней с истинным совершенством мысли» ³⁴.

XIX

Не солдаты меня покинули, но я покинул моих солдат.

КОММЕНТАРИЙ

Эту фразу можно было бы вообще оставить без комментария, но, вероятно, нелишним будет подчеркнуть, что армия Наполеона, включая, разумеется, и гвардию, всегда отличалась исключительной преданностью своему императору и ни разу не проявила неповиновения во время войны или нежелания поддерживать императорский режим. Исключение составляло весьма немногочисленное и не имевшее поддержки в войсках республикански настроенное офицерство, участвовавшее в заговорах, в том числе и на жизнь Первого консула Бонапарта.

XX

Те, кто ищет счастия в роскоши и расточительстве, подобны предпочитающим блеск свечей сиянию солнца.

XXI

Я уже довольно сделал для того, чтобы жить в памяти последующих поколений: я завещаю мою славу сыну и мои памятники – Европе.

XXII

Заурядный человек домогается общества вельмож не ради них самих, но ради их власти, а те принимают его из тщеславия или по мере надобности.

XXIII

Аббат де Прадт писал назидания, планы кампаний и исторические сочинения, это – превосходный сочинитель и более нежели странный архиепископ.

КОММЕНТАРИЙ

Доминик Жорж Фредерик де Риом де Пролиак де Фур де Прадт (1759–1837), аббат, депутат Генеральных штатов от второго сословия, эмигрировал в 1791 году и после 18 брюмера вернулся во Францию, стал епископом и духовником Наполеона, а после успешно выполненной миссии в Испании получил сан архиепископа Малинского.

В 1812 году Прадт был назначен послом Франции в Великом герцогстве Варшавском, в 1814 году вместе с Талейраном содействовал воцарению Бурбонов на французском престоле. Впоследствии выступил автором мемуаров о своем посольстве в Варшаву и нескольких исторических трудов по французской и европейской истории.

XXIV

Муниципальное правление имеет свои хорошие стороны. Его недостаток – в том, что оно не является монархическим. Подданные слишком удалены от власти; для древних галлов такое устройство было в порядке вещей. Цезарь, завоевав их, нашел такой образ правления совсем не плохим.

КОММЕНТАРИЙ

Мнение Цезаря о так называемом муниципальном правлении у галлов могло быть почерпнуто, разумеется, только из «Записок о Галльской войне», написанных самим римским полководцем. Римляне пришли в Галлию около IV века до н. э. и с тех пор вели там почти непрерывные войны. Они нашли в Галлии более 90 различных племен, составлявших так называемые государственные общины (civitates), связью между которыми служили всегалльские советы (concilia tothis Galiae), состоявшие из старейшин общин. Форма правления в галльских общинах была или монархической, или республиканской; царская власть не представляла собою наследственный институт, а в республиканских общинах военная власть обыкновенно была отделена от гражданской. Bo главе civitates стоял сенат, в котором заседали представители аристократии. Вообще само понятие муниципального правления для тогдашних времен весьма относительно и не может быть вполне применимо в современном значении этого слова.

XXV

Справедливость есть образ Бога на земле.

XXVI

Слабость происходит от лени или по недоверию к самому себе; несчастны те, кто слаб по сим двум причинам разом: если речь идет о частном лице, то это – ничтожный человек, если же о монархе, то он ничтожен вдвойне.

XXVII

Тот день в Сен-Клу был всего лишь балаганом, не более того: накипь времен революции и борьбы партий не могла бороться против меня и против Франции. Те, кто стремился вызвать возмущение, были в меньшинстве; оные приняли единственно правильное решение и обратились в бегство. Были там и те, которых сильно стесняло их положение, а тот, кто разыгрывал из себя Брута, был признателен мне за то, что через двадцать четыре часа его выбросили вон.

КОММЕНТАРИЙ

Имеются в виду события государственного переворота 18 брюмера VIII года Республики (9–10 ноября 1799 года), в результате которого на смену режиму Директории, не пользовавшемуся поддержкой и доверием, пришла новая форма правления – Консульство во главе с генералом Бонапартом. Опираясь на находившиеся под его командованием воинские части, Бонапарт 9 ноября 1799 года добился переноса заседаний Законодательного корпуса (Совет пятисот и Совет старейшин) в парижский пригород Сен-Клу, а 10 ноября с помощью своего брата Люсьена, председателя Совета пятисот, разогнал депутатов Законодательного корпуса.

Брут Марк Юний (85–42 до н. э.) – римский политический деятель, один из убийц Цезаря. Разыгрывать из себя Брута, согласно литературной традиции и представлениям общества конца XVIII – начала XIX веков, значит поступать в полном соответствии с принципами республиканских добродетелей.

XXVIII

Дурак имеет великое преимущество перед человеком образованным: он всегда доволен собой.

XXIX

Вы хотите узнать, надежны ли ваши друзья? Для сего надобно хоть раз оказаться в несчастии.

XXX

До Ватерлоо я думал, что Веллингтон обладает дарованием полководца. Сведущие в военном деле бывалые военные были повергнуты в изумление, когда заметили, что он завладел Мон-Сен-Жаном: после этой глупой ошибки от меня не ускользнул бы ни один англичанин. Своим успехом Веллингтон обязан, прежде всего, собственному своему счастию, ну а затем – пруссакам.

КОММЕНТАРИЙ

Мон-Сен-Жан – местечко, расположенное южнее Ватерлоо. В 1815 году и позднее французы предпочитали называть битву при Ватерлоо сражением у Мон-Сен-Жана, и это правильно, т. к. именно перед Мон-Сен-Жаном и на плоской вершине этой возвышенности располагались позиции армии Веллингтона. Впоследствии возобладала английская версия названия сражения.

XXXI

В Древней Греции насчитывалось до семи мудрецов: в Европе же сейчас не видно ни одного.

КОММЕНТАРИЙ

Речь идет о древнегреческих философах, кого предание и традиция называли величайшими мудрецами Эллады: Клеобул Линдский (Родосский), Солон Афинский, Питтак Митиленский, Фалес Милетский, Хилон из Спарты, Периандр Коринфский и Биант Приенский, жившие в VII–VI веках до н. э.

XXXII

От ума до здравого смысла дальше, чем думают.

XXXIII

В Европе списывают мои законы, подражают моим учреждениям, завершают мои начинания, следуют моей политике и так далее вплоть до того тона, который задавал мой двор: значит, мое правление было не так уж плохо и нелепо, как о том говорят?

XXXIV

Храбрость – это условная разменная монета: тот, кто дерзко ищет смерти в неприятельских рядах, трепещет перед мечом палача. Так же как и фальшивые жетоны, имеют хождение и ничего не стоящие храбрецы. Сказать по правде, храбрость – врожденное качество: она не приобретается.

XXXV

Старые, подновленные штукатуркой монархии существуют, доколе народ не почувствует в себе силы: в подобных сооружениях порча всегда идет от самого основания.

XXXVI

Те, кто добивается почестей, подобны влюбленным: ведь обладание ими снижает их цену.

XXXVII

За свою жизнь я сделал немало ошибок: самая непростительная заключается в том, что я отдал себя в руки англичан: я слишком верил в их приверженность законам.

КОММЕНТАРИЙ

После вторичного отречения от престола Наполеон в беседе с близкими ему людьми выразил желание «довериться гостеприимству английского народа», но оставил это намерение, вняв советам своей падчерицы королевы Гортензии (Богарне), министра иностранных дел Г. Маре герцога де Бассано и преданного ему генерала О.-Ш. Флао де Билландери.

Вскоре после того как Наполеон прибыл из Парижа в Мальмезон, где находились его родные и многие из преданных ему людей, он начал говорить о своем твердом решении покинуть Европу и отправиться в Америку. Об этом он поставил в известность и временное правительство в Париже, во главе которого стоял бывший министр полиции Ж. Фуше. 23–24 июня 1815 года Наполеон трижды обращался к морскому министру Д. Декре с просьбой предоставить ему ради этой цели военные корабли и разрешить отплыть из Рошфора для дальнейшего следования в США. 26 июня соответствующим декретом согласие правительства было дано, но Фуше позаботился о том, чтобы известить об этом намерении Наполеона англичан. Английские корабли стали на рейде Рошфора, и после недолгих колебаний Наполеон принял роковое для себя решение отдаться в руки англичан, не дожидаясь ответа на свое письмо к принцу-регенту Англии с просьбой об убежище (см. CXLIX («Когда я писал принцу-регенту…»)).

XXXVIII

Франция – неисчерпаема: я нашел тому доказательство после войны в России и в 1815 году. Ударьте по земле, и из нее появятся и деньги, и армии. Францию никогда не постигнет судьба порабощенной и разделенной страны.

XXXIX

Самое верное средство остаться бедным – быть честным человеком.

XL

Десяток говорунов производит больше шума, нежели десять тысяч, которые молчат: в этом заключается средство к достижению успеха тех, кто лает с трибун.

XLI

Короли и обманутые мужья всегда последними догадываются о том, почему над ними смеются.

XLII

Будучи смелым, можно решиться на что угодно, но невозможно решительно все довести до конца.

XLIII

Я победил королей во имя державной власти: короли же победили меня, заявляя во всеуслышание, что действуют во благо народов; они совершили большую ошибку, лишив меня трона. Подождем же, чем все это кончится.

XLIV

Я предпочитаю силу вывода красоте стиля: деяния всегда стоят больше, нежели слова.

XLV

В революциях мы сталкиваемся с людьми двух сортов: теми, кто их совершает, и с теми, кто использует оные в своих целях.

XLVI

Я люблю величественное в искусстве. Для меня или возвышенное, или ничтожное: третьего не дано.

XLVII

Месть скверному человеку есть воздаяние добродетели.

XLVIII

Сэр Хадсон Лоу – не что иное как неучтивый тюремщик: такова его должность. Говорили, и не однажды, что обращается он со мною так потому, что чувствует мое превосходство.

КОММЕНТАРИЙ

Сэр Гудзон Лоу (в традиционном для русских переводов написании; на самом деле – Хадсон Лаув) (1769–1844) – английский генерал, который в 1815 году состоял генерал-квартирмейстером командующего английской армией в Голландии герцога Уэлсли Веллингтона. 1 августа 1815 года Лоу был назначен личным стражем Наполеона на острове Св. Елены, что повлекло за собой производство в генерал-лейтенанты и назначение на пост губернатора острова.

По свидетельству самого Веллингтона, Лоу не был наделен здравым смыслом и отличался невоспитанностью. Он в точности исполнял строжайшие и мелочные инструкции, окружив порученного ему пленника надзором, оскорблявшим достоинство такого человека, как Наполеон. Лоу приказал вырыть вокруг дома в Лонгвуде, где жил император, ров и лично следил, чтобы деревья, росшие поблизости, не протягивали надо рвом свои ветви. Вокруг Лонгвуда стояли цепи английских солдат, а близ острова постоянно крейсировали британские корабли. Лоу требовал, чтобы во время прогулок Наполеона сопровождали английские солдаты, и вменил себе в обязанность каждый день входить в его апартаменты, чтобы удостовериться в местонахождении узника.

Барри О'Мира, «последний хирург» Наполеона, поместил в своей книге ³⁵ такое высказывание императора: «Сэр Гудзон Лоу – это тюремщик, но в то же время и губернатор, и судья, и даже палач… Ремесло соглядатая ему подходит много более, нежели должность представителя великой нации…» После смерти Наполеона именно Лоу, не признававший за ним титула императора французов, воспрепятствовал тому, чтобы на надгробной плите было начертано «Наполеон», настаивая на другой надписи: «Генерал Бонапарт». После безуспешных ходатайств со стороны приближенных Наполеона надгробная плита осталась безымянной.

XLIX

Человек в слепом подражании всякий раз устремляется за первым встречным. Что до правительства, то здесь всегда потребны ловкие пройдохи, без которых ничто не может быть доведено до конца.

L

Сильные духом избегают наслаждений, как мореплаватели подводных камней.

LI

Привычка приводит нас ко многим безрассудствам: самое непростительное из них – сделаться ее рабом.

LII

Если бы Корнель ³⁶ дожил до моего времени, я сделал бы его министром.

КОММЕНТАРИЙ

Наполеон, будучи большим поклонником поэтического дара Корнеля и поощряя постановки его пьес, отмечал в нем и иные незаурядные способности. В разговоре со статс-дамой императрицы Жозефины госпожой Клер-Элизабет де Ремюза в 1804 году Наполеон сказал, что Корнель с его знанием политики мог быть выдающимся государственным деятелем. То же он говорил и в беседе с кардиналом Мори в 1810 году, назвав Корнеля гением, а в разговоре с братом Жозефом император сказал, что хотел бы, чтобы потомки узнали о его, Наполеона, деяниях, замыслах и чувствах из сочинений авторов, обладающих талантом Корнеля.

LIII

Роспуск моей армии история поставит в ряд самых опрометчивых политических ошибок королевского правления.

LIV

Просвещенной нацией не управляют полумерами: здесь нужна сила, последовательность и единство во всех деяниях.

LV

Тот, кто предпочитает богатство славе – расточитель, который берет у ростовщика и разоряется на процентах.

LVI

В моей жизни было три прекрасных дня: Маренго, Аустерлиц и Йена, если не считать еще и четвертого, когда я дал австрийскому императору аудиенцию во рву, на поле сражения.

КОММЕНТАРИЙ

Сражение при Маренго 14 июня 1800 года имело место в Северной Италии (в 5 км к юго-западу от Алессандрии), близ деревни, у которой сошлись имперская армия под начальством фельдмаршала М. Меласа и французская под командованием генерала Бонапарта. Численное превосходство имперских сил поначалу вынудило французов отступить, но подоспевшие свежие французские дивизии во главе с генералом Л. Дезе нанесли решающий удар по австрийской армии, и общее наступление французов довершило ее поражением (см. CLXXXV («Самые беспримерные капитуляции…»)).

Аустерлиц – город в Моравии, на реке Литтаве, в 20 км к востоку от Брюнна, близ которого 20 ноября (2 декабря) 1805 года разыгралось сражение между союзной российско-имперской армией (3-я антифранцузская коалиция) и французской армией. Диспозиция для армии союзников, разработанная генерал-квартирмейстером имперской армии Ф. Вейротером, была принята к исполнению. Главнокомандующий М. И. Кутузов не прочь был уклониться от сражения, но не настоял на этом перед Александром I. Несмотря на превосходство в силах, союзники, сделав ряд стратегически серьезных ошибок, потерпели сокрушительный разгром. 3 декабря, по инициативе императора Франца II, между ним и Наполеоном было подписано перемирие, одним из пунктов которого значился отвод русских сил с австрийской территории. Император Александр I не пожелал последовать примеру Франца II и остался в состоянии войны с Францией.

Йенское сражение (14 октября 1806 года) состоялось близ города Йена (герцогство Саксен-Веймарское) в 20 км к востоку от Веймара, на реке Заале, между французской и прусско-саксонской армиями после того, как французская армия под командованием Наполеона, в авангарде которой двигался корпус маршала Даву, преодолела дефиле Франкенвальда и через долину реки Заале вышла в тылы прусской армии. Сражение разыгралось на пространстве между городами Йена и Веймар и было выиграно французами: у них было более чем двойное превосходство в силах (девяносто тысяч солдат). Потери пруссаков составили двадцать семь тысяч убитыми и пленными, вся их артиллерия досталась французам (см. CXCIX («При Ватерлоо в моих линейных войсках…»)).

«Аудиенция во рву» имела место в долине Зиарошитц 4 декабря 1805 года, через день после Аустерлица, уже после того, как Наполеон принял принца Иоганна фон Лихтенштейна, просившего от имени своего государя о перемирии. В два часа пополудни Наполеон уже начинал терять терпение: побежденный при Аустерлице император Франц не кстати заставлял себя ждать, но так продолжалось недолго, и встреча в конце концов состоялась. Первые слова императора Франца были поразительно похожи на те, которые через два года скажет Александр I на свидании с Наполеоном: «Англичане – это торговцы пушечным мясом… Для меня нет никаких сомнений, в этой ссоре с Англией Франция оказалась права». Выразить недовольство союзниками – верное средство подавить собственное смущение и спасти лицо, а также отчасти переложить ответственность за свои поступки на других. Но Наполеон не настаивал на собственных оценках и был любезен с недавним противником. Беседа протекала вдали от свит, и, таким образом, на долю истории пришлось не так уж много услышанного. «Итак, Ваше Величество обещает мне не начинать более войны против меня?» – спросил Наполеон. «Обещаю вам и сдержу свое слово» – был ответ. Наполеон проводил собеседника до кареты, обнял его и, когда карета отъехала, вернулся к ожидавшей его свите. «Господа, мы возвращаемся в Париж. Мир заключен», – такими словами он подвел итог своей беседы с прошлым и будущим своим противником.

LVII

Не числом одерживают победы. Александр победил триста тысяч персов во главе двадцати тысяч македонян ³⁷. Дерзновенные предприятия и мне особенно удавались.

LVIII

Палата представителей, которую я создал, закончила свое поприще вместе со мною. Она могла спасти Францию от нашествия, дав мне неограниченную власть. Два десятка мятежников повредили себе сами: они сделали глупость, когда завели разговор о конституции в то время, когда Блюхер расположился лагерем в Севре. Мне показалось, что в их лице я вижу греков поздней Империи, кои узрели пред собою Магомета ³⁸.